А.Эппель о женской красоте
завтрак аристократа
zotych7
Уточню: здесь о женской красоте рассуждает не автор, Асар Эппель, а персонаж всё того же его рассказа "Шампиньон моей жизни" -



"...поверь хотя бы этому!
Он подтаскивает штанину. В другой руке - тяжкий футляр с аккордеоном, который никуда не поставить - вокруг вверх ногами сверкает жидкая глина. Из-под брючины является нога в носке. Кальсоны не угадываются - уже совсем тепло. Под коленкой ногу обхватывает носочная резинка. Он ее, изловчившись, отстегивает. На белой коже розовый отпечаток резиночного устройства.
- Вот как они, между прочим, выглядели, раздетые барышни...
- Как ваша нога?
- При чем нога? Ты помнишь лошадь? Так на барышне разных шлеек и пуговиц гораздо больше. Не говоря уже - корсеты, лифы и пояс с резинками. Плюс туго натянуто. И когда, бывало, они всё снимают - я говорю "бывало", сейчас ты поймешь почему, - оставались сплошные вмятины - такие красные и розовые ямки от пряжек и шлеек, и они не сходили с их красивого тела, и не допускали его быть красивым. Оно же красивое, потому что это сплошная красота и остальное ни при чем!

"До чего верно!" - думаю я.

- Ты не веришь? Тогда скажи, почему им до Октябрьской революции все сходило с рук? И с рук, и с живота, и с верхних ног - зачем говорить откуда, мы же культурные люди! Почему те, кто их обожал или с кем они соглашались лежать на оттоманке, не замечали этого?
- Почему?
- От темноты. Всегда же было темно. И даже если кто-то говорил: "Дай я погляжу, как она выглядит", и лез зажигать огонь, так это была свечка, или керосиновая лампа, или пусть даже факел в замке Потоцких! Ну и что - факел? Он же на стене, а они ставили свои роскошные кровати, где темно. Даже выдумывали б а л д а х и м ы с портьерами...
К чему это он?
- Я говорю это потому, что имею ч т о сказать. Не хочешь, не верь. Но они проиграли и отказались даже от корсетов! А от них они ни за что бы не отказались. Там же китовый ус! Почему они отказались? Потому что человечество провело электричество - и теперь любой паршивец, который умирал от счастья, когда с ней ложился, мог зажечь огонь и увидеть, что она вся в рубчик и полоску, а от корсета, как от ботинка, напечатались шнурки, и возле, извиняюсь, пупка можно даже прочитать фирму, но задом наперед: "Штейнбах и сыновья в Екатеринославе". Они еще долго придумывали разные штучки - делали в спальне красные абажуры, но скоро и от этого отказались.
- Почему?
- Все же стало ясно! Их красота получалась с печатью. А красота не мандат... У нас тут еще хорошо! Она вывернет пробки и скажет, что нет света. Но если свет есть, ты такое увидишь! Ты даже не увидишь "Штейнбах и сыновья", ты увидишь "Парижская коммуна" или я знаю что?!
Деликатнейший и растерянный человек, он пытается мне довести, что единственное счастье не следует оскорблять пошлостью, лучше вовремя принять его горем, пусть в опрокидывающих мир, зато сверкающих и неутолимых слезах.
- А поцелуй? Печать на красоте. Ваши слова.
- Мало ли что я скажу!.. Но, по-моему, я говорил "единственная легальная печать"...

Утешил ли он меня? Исцелил ли от злосчастной моей любви?"

http://flibusta.is/b/15246/read

А.Эппель о родимой нашей грязи и не только
завтрак аристократа
zotych7
Из рассказа "Шампиньон моей жизни" -




"...там всегда была свалка. Причем весенняя и необходимая мне снова. Там - двое смешных чудаков, не чаявших от нее избавиться.

..................................................



Огромная и всхолмленная, изобильная такой непролазной грязью, таким множеством небес в лужах, такими отблесками солнца в растекшейся блистающей глине, таким вороньем, такими галками и прогалинками, такими уже кочками, которым вскоре высохнуть и стать убитой почвой лета, а сейчас они пока сыроваты, хотя на кое-каких можно уже и стоять.

.....................................................

...свалочные косогоры - вдобавок к солнцу в лужах - сверкают несметным битым стеклом, так что солнца и его подобий (а это - высочайшая степень восхвалительных уподоблений!) - целые мириады, и каждая стекляшка получается Падишах, и каждая лужица - Людовик Солнце, и водомоина - Рамзес, и стоят друг против друга оба два - мы с ним, а свалочные взгорья, даже если где и не сияют дробленым светилом, - необычны и необычайны. Сейчас таких нету. Там не было зловония, мутной полиэтиленовой плевы, алюминиевой перхоти, железин в ржавой сукровице. Ничего скользкого и склизкого. Все свозимое быстро бурело, правильно засорялось почвой, приобретало землистость и тихонько пованивало.
Видом и вкусом свалочное вещество напоминало макароны по-флотски, хотя тропинки сразу становились земляными, влажными и равномерно гнедыми. Еще можно сказать, что свалка пахла нищим стариком, но запах, как все нищие, по сторонам не пускала, а держала при себе, и окрестность наша за мусорным рубежом дышала воздухом без цвета, запаха и вкуса.

И вот мы на кочках друг против друга в щегольской своей одеже. Я возвращаюсь, он - отлучается. На мне - кепка-восьмиклинка, на нем тушинский аэродром. На мне - френч командира Красной Армии, но редчайшего образца (все говорят: трофейный, хотя он советский, командирский, и однажды один знаток радостно подтвердил: "Это же форма ношения, которая была с такого-то по такое-то!"). На нем - двубортный нездешний пиджак, а двубортные у нас не носят. Рубашки на нем и на мне сшиты по блату из крученого трикотажа на Колхозной площади. Они цветные, что по тем временам дерзновенней, чем, скажем, сейчас хождение милиции в муфтах и вуали. Все уже забыли, но отвага пользоваться цветными рубашками в белую полоску не менее этапна в моей жизни, чем изобретение колеса в вашей. Брюки на мне - со вспученными коленями, на нем - глаженные под матрацем. И на нем и на мне подвернутые. Мои выглядят вполне терпимо, потому что подвернутые мятые нормально, а подвернутые глаженые - нелепость. Ниже брюк идут носки. И у меня и у него они на носочных резинках (иначе тогда не держалось), но на нем подозреваются еще и кальсоны - верха носков вспухли. Обувь наша малопонятна, ибо дорога (а мы до кочек двигались друг другу навстречу) шла по грязи, хотя и блистающей, но глубокой и липкой, а значит, обутки не видать. Вся она плюс носочные щиколотки обложена затворенным на холодной воде блинным тестом весны.
Он, правда, в галошах, а я галоши ни за что не надену.
Галошные кромочки его четко обозначаются жидкой грязью, отчего видно, что галоши - с языками, а это - вообще срамота.
Придя домой, я останусь в чем пришел; грязь высохнет и отвалится. Он, придя куда шел, галоши снимет, и обнаружатся начищенные, как он говорит, "щиблеты". Однако верха "щиблет" тоже будут сперва в тяжелой сырой, а потом в подсохшей и неотлипшей глине.
- Ты заметил, - говорит он, - сплошная грязь! И как долго! Давай считать: март, апрель. - Он загибает суетливые пальцы. - До середины мая. Потом летняя, после дождей - еще полтора месяца. Потом сентябрь, октябрь, ноябрь. Ноябрь - до середины. А оттепели? Клади еще две недели. Получается семь месяцев в году! Почему же в библиотечных книгах не пишут про эту грязь, через которую даже глубокие галоши не спасают?

Он прав.
Я вынужден обвинить прекрасную литературу нашу в неоправданном предпочтении. Она пренебрегла с е м ь ю ради п я т и. Отсиделась в усадьбе. Опрятной, благолепной, милой, иногда заросшей, запущенной, но не утонувшей в грязи. А грязь непроходима и вездесуща, и кроме на дровнях обновляемого пути, проселочным путем скакания в телеге, кроме осени первоначальной - сплошь грязь. Не на песке же все стояло!

Как можно ограничиться лаптой с барышнями-крестьянками, бузинными дворянскими гнездами, беседочными недоразумениями приятнейших людей, если грязи, какую натаскивали вздыхать в беседки, отдавая визиты соседям, садясь в брички (дно брички становилось черт знает каким!), подсаживая после дождя барынь в тарантасы, если грязи, повторяю, борзому по щипец?
Как стаскивали заляпанные сапоги? Куда ставили? Где счищали с них воронежский чернозем? Прямо у крыльца? По вестибюлю на задний двор несли? Но она же отваливается, пока несешь! Страшно подумать, даже княгиня Лиговская могла наследить у кузины в диванной.

И во что, во что переобувались?

Невозможная была грязища. Все было ей обречено. Вся Россия.
Не фигуральная, конечно, не подноготная - подножная, она загустевала в крови, налипала в навыки, и компенсацией, заклятьем, своего рода алыми изнутри глубокими галошами - следует почесть утра туманные, колокольчики мои, Днепр при тихой погоде и остальное прочее. Этим искупалось лопуховое неустройство улиц, убийственные проселки, слякоть и морось, и только лето красное вкупе со слюдяной зимой обладали чистым цветом и снежным блеском. Тютчев приплюсовал сюда первоначальную осень. Господи, такое под ногами - и ни полслова!

Миргородская лужа не в счет.

Она не есть знак всесветной этой распутицы, она - символ, литературный прием насчет обитателей, но не обиталища.

Разве что Бунин свидетельствовал и преуспел в этом."

http://flibusta.is/b/15246/read

С.Г.Боровиков вспоминая Сталинскую империю...
завтрак аристократа
zotych7
"Сейчас вздыхают о прошлом пожилые наши сограждане в силу старого и естественного закона. Но наступает время тоски по прошлому и идеализации сталинской эпохи у тех, кто не жил тогда. В разгар брежневского благополучия усатые портреты прикрепляли к ветровым стёклам как протест против воровства и беспорядка. То была ностальгия политическая. Будет и эстетическая. Архитектура и песни, кинофильмы и поваренные книги, иллюстрированные журналы и полотна 30-50-х гг. с каждым годом будут приобретать всё большую манящую видимость золотого века.
Застав ужасы и мерзости "золотого века", я, тем не менее, ловлю себя на том, что нечто умиротворённое появляется в душе при кадрах кинофильиа, где плывут белоснежные лодки ро каналу Москва-Волга, звучит песня "и плыть легко, и жить легко", и девушки все в белоснежных платьях, и юноши в белых майках, а на берегу возвышается шпиль Химкинского вокзала, на просторной каменной веранде которого распивают доступное советское шампанское и нефальшиво смеются счастливые советские люди.
Имперская эстетика притягательна. Когда-то мы пошли с приятелем в "Зелёный зал" кинотеатра "Победа", где тогда показывали документальные фильмы. Это было ещё до "Обыкновенного фашизма", и мы впервые увидели столько кинохроники рейха. Особенно впечатляли кадры, снятые, чьего имени мы ещё не знали, Лени Рифеншталь: на словно бы скульптурно освещённых кадрах чередой прошли марширующие колонны, рейхсканцелярия, открытые лакированные дорогие авто, приятель схватил меня за руку и восхищённо прошипел:"Завтра опять пойду смотреть!". А между прочим, то было едва ли пятнадцать лет спустя после кровавой войны, на которой были ранены наши отцы, а мама приятеля всю войну провела на фронте хирургом, и мы много знали про ужасы войны, и воспитывали нас, как и всех, в ненависти к фашизму. А поди ж вот!"

* * *

"Байки, анекдоты, легенды и были о Сталине (на собирании и издании которых специализируется искусствовед Ю.Б.Борев) вызывабт, и думаю, не у меня одного, чувство, которого вроде бы и не должно быть. Люди мы передовые, либеральные, авторитеты не любим, картавенького презираем и всех остальных, чего уж там говорить. И лишь эти, с акцентом рассказываемые истории отчего-то вызывают словно бы приятное чувство причастности к человеку, которому было доступно всё, причастности к конечной инстанции.
А инстанция, в байках того же Булгакова, как бы оправдывает наши надежды. Они, надеждв, прямо скажем, подпитаны не самыми лучшими нашими чертами. Но подите ж - действует, и тот самый пресловутый имперский комплекс разве не оживает, когда слышишь истории вроде той, как на аргумент поляков, при обсуждении в Москве границ Польши, что Львов не входил в состав Российской империи, Сталин мгновенно отреагировал:"Львов не входил - Варшава входила". Или - по тому же поводу - перед переговорами с поляками, Сталин задумчиво спрашивает переводчика, как по-польски будет хлеб? - "Хлеб" - "А вода?" - "Вода!" - "А дом?" - спрашивает уже донельзя удивлённый Сталин - "Дом, товарищ Сталин!" - "Так... а жопа?" - "Дупа" - "Надо же, из-за одной жопы целую нацию придумали".
Это же настолько смешно, насколько оскорбительно для поляков. Но вот:"Я позавчера спрашиваю этого каналью доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький... Так вот, спрашиваю: как по-украински "кот"? Он отвечает "кит". Спрашиваю:"А как кит?". А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется." Это уже Алексей Турбин, Булгаков "Белая гвардия".
1994 г.

(С.Г.Боровиков "В русском жанре" М. "Время" 2015 г. стр.39-46)

С.Г.Боровиков о борьбе за внешний вид школьников
завтрак аристократа
zotych7
"Куда решительнее и беспощаднее, чем с курением, школа боролась тогда с нашей внешностью. Тема причёсок и рубашек была одной из главных в воспитательном процессе. Самое смешное и жалкое, что никаких таких рубашек, кроме поплиновых или сатиновых со стандартным воротничком, кармашком и манжетами, не было и быть не могло. Разным мог быть лишь цвет - с ним-то и боролись. Первая война была объявлена коричневому. Причины были настолько ясны и бесспорны, что коричневый цвет навсегда исчез у мальчиков. У девочек же он оставался: форменные платья были коричневыми. Затем началась более затяжная война с чёрными рубашками. Из вдруг стало модно носить, и матери перекрашивали нам голубые, белые, розовые рубашки. Ах, как это было здорово надеть утром впервые чёрную рубашку и, выпустив воротничок на пиджак, явиться в школу. В ответ на объявление войны чёрному попытались возражать уже родители, но были сражены убийственным аргументом: чёрные рубашки носили итальянские фашисты. Исчезнувши с мальчиков, чёрный цвет продолжал сопровождать девочек, так как форменный фартук был, как известно, чёрного цвета.
Но всё это было лёгким жанром в сравнении с многоактной античной трагедией под названием "Волосы". Борьба с причёсками была хатяжной и кровопролитной и велась с переменным успехом. Логики у атакующей стороны, естественно, не было. То от нас требовали чёлок, чубчиков и голых затылков "бокс", в крайнем случае "полубокс", и даже моя интеллигентская "полечка" преследовалась. То вдруг было велено отращивать волосы и зачёсывать назад, дабы они не свисали на лоб. Девочкам запрещались любые стрижки, допускались лишь косы, количество которых, впрочем, не регламентировалось. Но когда девочка попадала в инфекционную больницу, что случалось тогда нередко, и её там наголо остригали, то, воротившись в класс, она ходила этакой диссиденткой, стриженой курсисткой времён Александра II, только папироски и бомбы под фартуком не хватало. На этом девочки и в самом деле портились, привыкали поперечничать и, таким образом, в иной девичьей судьбе детская инфекционная больница, построенная в конце прошлого века купчихой Д.Поздеевой, играла роковую роль.
Помню особое собрание родителей с учениками, посвящённое причёскам. Поводом к нему послужила оттепельная популярность поэзии.
Вышла книга Евгения Евтушенко "Взмах руки" (1962 г. - я уточнил в Литературном словаре). Борька Эздрин, увидев в этой книге портрет поэта, потерял покой. Дураку Эздрину - хоть режь - надо было походить на поэта Евтушенко. С книжкой он пришёл в парикмахерскую, где попросил постричь его "так же". Это было невыполнимо: сравним всемирно известную евтушенковскую голову и Борькину, круглую как у кота, до век заросшую щёткообразным волосом, и вы поймёте. Но движимая алчностью (Борька посулил трёшку, что было по тем временам очень таровато), цирюльница согласилась!
Борька был ужасен. Жаль, что мы не сфотографировали его тогда, было бы чего послать сейчас в город Хайфу, чтобы благополучный анестезиолог, быть может, пролили бы слезу над безвозвратно ушедшим детством.
Самое ужасное - был не Борькин вид, который занимал нас не более пятнадцати минут, а то, что он сделал подарок педагогам. Увидев его, Евгения Валентиновна прямо-таки затряслась от возбуждения, и каждый из нашего 8"А" унёс домой дневник с объявленным под родительскую расписку совместным собранием. "О, моя юность! о моя свежесть!"
1994 г.

(С.Г.Бровиков "В русском жанре"
М. "Время" 2015 г. стр.36-38)

Светская беседа
завтрак аристократа
zotych7
Это отрывок из рассказа А.И.Эппеля "Дроблёный сатана". Окраина послевоенной Москвы, барачное, деревянное Останкино.

"Пока на дворе солнечное утро и сохнет от ночного дождика земля, и на просохшем бугорке мотает за мечущимся монахом головой с вытаращенными крыжовенными глазами кот, ей хочется побольше прочесть и пожечь страниц. А к ней - гости. В дверь постучали. Пришла молодая латышка Линда, перешивающая казакин. За работу Линде обещана этажерка, которую кот все равно дерет когтями.
Одичавшая в детдомовских скитаниях по свирепой России гостья сбивчиво, то ли слева-направо, то ли не поймешь как крестится на икону, потом, подумав, крестится как надо.

Линда ей симпатична и вообще, и потому, что тоже хромает. А сейчас принесла еще и ведерко воды. Пошла за водой, но сперва набрала ей, а потом на обратном пути - нальет себе.
От Линды в комнате сразу запахло молодой женщиной, а молодая женщина эта стала глядеть на разные старинные вещи и удивляться накидке, которой на постели накрыта главная подушка, вышитой переливающимся цветным бисером.

Тут же за Линдой постучалась Ревекка, с порога спросившая: "Вы топите печку? Я тоже! Из-за этих дождей такая сырость, что коржики, которые я вчера испекла на соде, сегодня уже заплесневели". Сказала она почему-то именно это, хотя собралась удивиться: "Вы держите иконы, разве вы такая отсталая?", что могло стать удобным для общения самоутверждением.
Сразу отметим: у Линды все вопросы простые, у Ревекки - нет. Кроме того Ревекка, которая шьет сама, Линдиного шитья не признает и, когда может, дает это понять.
От печки дымило. Все начали закашливаться и тереть глаза. "Пойдемте в сад", - сказала хозяйка, чтобы отвлечь разговор от дымившей печки, а значит, от уничтожения записей.

У Линды, между тем, по причине ожидаемых подковырок, сквозь кофточку здорово заторчали соски. А уж это, чтобы уязвить, ничего удобней нет. И Ревекка переводит разговор на них, потому что от сосков всего шаг к большой груди, а от большой груди всего ничего перейти на выточки (через "о"), по поводу которых она Линду обязательно подъест...
- Как вы можете в такое время так не стесняться с грудью! - заявляет она, однако, обозначив нужную тему, сама же сбивается, злонравные намерения забывает и говорит:
- Когда я была девушкой, у моей подруги кружочки, которые у нас на грудях, выглядели точь-в-точь как пара глаз. А что вы хотите, это же была старинная грудь! Мы, девочки, когда хвастались одна перед другой нашим уже дамским телом, ей очень завидовали, но она умерла на чахотку...
- У нас тоже у барышень Стецких...
Похоже, начинается разговор не для наших ушей, так что не станем вслушиваться...

У кота безумные глаза. Он водит треугольным своим хайлом за треугольным же монахом, и глаза его сатанеют все больше. Им здорово мешает разлохмаченная бельевая веревка, специально повешенная невысоко, чтобы увечной хозяйке ловчей было сушить белье. Не стерпев, наконец, в своем охотничьем визире шевелящую нитяными лохмами помеху, кот на веревку прыгает и, повиснув на всех лапах вниз головой, как заводной колотит по ней задними ногами. Потом почему-то отвлекается, на весу обращает морду к женщинам у садового стола, шмякается, в ужасе взлетает на всех лапах и, наконец, - уже преспокойненько - трюхает по двору к Линде.
- Я выточек на казакине не стала делать! - говорит, чтобы хоть что-то сказать, Линда.
- Какие выточки?! Что вы балбечете? Это у вас шестая грудь, а у нее же все впалое!
Слава Богу появляется кот и прыгает к Линде на колени.
- А ко мне не идет! - говорит хозяйка.
- Я этого котика знаю, он у меня гостевает! - радуется Линда перемене разговора.
- Уж очень он странный. Вчера, знаете ли, сидел в белье, прямо в мыльной воде. Только уши торчали.
- Наверное, вы отоварились мраморным мылом, которое из вонючих кишок варят, - догадывается Ревекка.
Линда подхватывает кота под мышки, и, уставясь ему в треугольное с прижатыми ушами рыло, фыркает: "Пш-ш-шонки хошь?!". Кот что есть мочи мотает башкой, вырывается и убегает.
- Не хочет, паразитина!
- Я кошек не люблю! От них вши! - говорит Ревекка.
- А не глисты? - зачем-то сомневается Линда.
- Кошки, собаки, для чего они нужны? Особенно мопсики? - настаивает Ревекка, не снизойдя до Линдиной реплики. А Линда, не слишком хорошо освоившаяся в русском, вдруг выпаливает: "Мопса своего наша барыня на фольварке пездолизком звала...".
Все пропускают плохое слово мимо ушей, а Ревекка возвращается к прежней теме:
- Нет, вши! Зачем вы говорите, если не знаете! Что у меня не было вшей! У всех же в войну были. У вас были, Лампья?
- Были! - кивает хозяйка.
- И у мужа тоже? - но, поняв, что такого говорить не стоило, кричит за забор: - Больше не бегай! Брось этот монах! У тебя же сердце!
- А у меня после бани одна вошка в бретельке стала жить! - сообщает Линда.
- Это платяная! - победно констатирует Ревекка. - А еще бывают головные и подкожные! - (насчет подкожных ее собеседницы ничего не знают, как не знают, что в этот момент, весь натираясь серортутной мазью, с ними единоборствует перепуганный Фимка со Второго проезда).
Платяные, головные, подкожные... Ну разговор!

Уберечь бы от забвенья этот разговор, Господи! И серый садовый стол. И теплый солнечный свет. И монаха, застрявшего в проводах. И замоченное белье в бадейке у сарая...

А Линда о подкожных, похоже, вспомнила (девочки в детдоме, когда у них волоски выросли, таких бекасов от завхоза набирались), но, чтобы разговор не перекинулся на противную мазь, заговаривает об ожидаемом долгие годы газе:
- Чайник поставишь, и кипит!
- Когда можно пожить, не остается годов! - сетует Ревекка.
- Примус же такой капрызный! - вздыхает Линда.
- Я прымус не употребляю... - поджимая губы, показывает себя Ревекка.

Филологи! Умоляю, обратите внимание на неприкаянную нашу фонетику! Отразите ее в ваших трудах! Их же больше нет, этих собеседниц у серого от дождей дощатого стола, и никогда не будет! И нигде!.."

Полностью -
http://flibusta.is/b/15232/read

А.Я.Сергеев об А.А.Ахматовой - 3
завтрак аристократа
zotych7
"Я впервые увидел Анну Андреевну в январе 1960. Давно хотел с ней познакомиться: естественное желание молодого стихотворца. Кто-то сказал, что она в Москве, у Ардовых. Позвонил, попросил её. Объяснил, кто я и зачем звоню. В ответ:
- Приезжайте!
- Когда?
- Сейчас.
Добродушно-иронически на цветы:
- Дары природы благосклонной...
Так звонили и приходили толпы. Она правда "всех принимала". И никто не уходил в досаде и разочаровании: Ахматова оказывалась, как представлялось заранее, но много проще. "Дворянское чувство равенства со всем живущим" (Пастернак)
И не требовалось любить то-то, то-то и не делать того-то. Она читала стихи - я слушал, хвалил, что понравилось. Не молчал, что больше всех люблю Пастернака. Что также люблю - как поэта - враждебного ей Заболоцкого и - как человека - ненужного ей Волошина. И конечно - непроизносимого Фроста."

* * *

"В руках тамиздатская книжечка:
- Они издали "Реквием" - ну, как вам это понравится? - с портретом Сорина! (в овале молоденькая, кокетливая). У "Реквиему" можно только это. - Она достала заношенный пропуск в Фонтанный дом.
В который раз тиснули там - "без ведома и согласия". Наполовину в сердцах, наполовину для микрофона в потолке (должен же быть!):
- Не желаю работать на босса!
Когда посадили Синявского и Даниэля, и пианистка ,дина сказала, что русская православная церковь не одобряет печатание за границей, Ахматова глянула тучей:
- Такого не было даже в тридцать седьмом году. Тогда говорили: наверное, он с заграницей переписывался...
Сюда же постоянная присказка из Лескова:
- На Руси христианство не было проповедано.""

* * *

"Ахматова напечаталась не в л и б е р а л ь н о й "Литературке" (не предложили), а в р е а к ц и о н н о й эрэсэфэсэровской газетке (позвали). Общественность упрекнула:
- Как вы могли?
Ахматова:
- Для меня это одна фирма.
О п р о г р е с с и в н о й "Литературной Москве" и её редакторе Казакевиче:
- В наше время редактор не занял бы большую часть алтманаха своим сочинением.
О п е р е д о в ы х эстрадных поэтах:
- Я всех пускаю. Только Евтушенку не пустила. Сказала, чтобы позвонил через две недели.
- Мальчик Андрюша! Всегда у Бориса в углу, как мебель..."

* * *

"В конце 1962 именинницей:
- Был Солженицын! Замечательный! И рассказывал замечательно. Я ему говорю: - Бойтесь поздней славы. Славу легко перенести в двадцать четыре года. В пятьдесят четыре - совсем не просто. Он смеётся, говорит: - Не боюсь. - А потом стал читать стихи... - (Пауза. Большие глаза) - Ужасные!.."

(А.Я.Сергеев "Omnibus" М. НЛО 2013 стр.377-381)

Ещё из книги "In Telega"
завтрак аристократа
zotych7
"ГЕРОДОТОВЫ АТАРАНТЫ

То и дело разные добрые люди, полагающие смыслом жизни озабочиваться остальными людьми, утыкаются в неотвратимого оппонента, и телеэкранный этот булыжник с ямочкой на подбородке сурово выговаривает им: мол, народу это не надо, народу вы чужды, народ даст вам от ворот поворот - говорит мордоворот, и руки у вас опускаются, и вместо небес в алмазах вы видите их в крупную клетку. Блок ложится лицом к стене, а Зощенко перестает писать.
И не обязательно из чувства страха. Тех, кто надеется быть "любезен народу", замечания мордатого все-таки озадачивают, хотя с ним можно бы и не церемониться. Подобное вышучивается подобным: "Английскому пиплу ваше творчество чуждо и непонятно", - должен бы заявить британский демагог. Идиотизм каменных слов в остраненном варианте комичен. Но от этого не легче, а все потому, что слово "народ" - емкий омоним. Куча смыслов и бессмысленностей.
У Пушкина, например, тот, который безмолвствует, - чернь, толпа, праздный люд, собравшийся на площади и ожидающий державных новостей.
Обстоятельный Даль, приводя многосмысленное слово, приводит и обширную фразеологию и даже подбивает этносоциальный итог: "Чудския племена у нас все русеют и сливаются в один, великорусский народ, а татары и жиды остаются отдельными народами".

Но что такое "народ" по мордатому оппоненту, от имени коего тот клеймит мою рукопись, ваш балет, ихний кинофильм или евонный натюрморт? Все, кроме меня или вас? Или все не интеллигенты? Или особи, занимающиеся физическим трудом? Или жители деревень? Или кто не имеет высшего образования? Или простонародье - те, кто не принадлежит к привилегированному цензу? Или вообще все население страны? К примеру, француз сказал свое слово, а британец - свое, вот вам и Столетняя война...
Булыжник с ямочкой в это не вникает, он стращает неконкретным. Его пугало - собирательный образ. Но булыжник - орудие пролетариата, а у нас с вами кроме Даля всего и есть что, допустим, Геродот, каковой сообщает: "...еще через десять дней пути опять находится соляной бугор, и вода, и люди вокруг, имя же им атаранты; они один из всех известных нам народов не имеют отдельных имен, сообща зовутся атарантами, а порознь безымянны. Сии атаранты, когда солнце стоит прямо над ними, проклинают его и поносят дурными словами..." (за отсутствием места цитату не продолжаю интересующиеся найдут).

Ага! Нас пугают атарантами! Ну и ну! И всё же... Ведь мы же интеллигент и, понимая, что темные эти намеки - чушь, вину на себе отчего-то ощущаем и некую правоту за булыжником признаем. Мы съеживаемся, опасаясь, что на что-то и впрямь замахнулись, кому-то и вправду чужды. Но кому? Чему?
Вероятнее всего, - угадываем мы - укладу. В западных категориях традиции. В этом случае любое новшество (начинание, намерение, дерзание) обязательно вредоносно, ибо нарушает благолепие народной жизни, а судия наш готов стоять за нее насмерть. Это его бредовая идея. То есть - шаровары, гуни, чуни, плахты, порты, сморкание в горсть, плевание от ячменя в глаз, а также словцо "удаль", означающее оживленное состояние наших людей, коему они искренне изумляются, чем и чванятся.
Но это уже апология национального идиотизма, ибо выходит, что первый атарант, показавший односельчанам колесо, тоже был чужд "народу", по каковому случаю кто-то витийствовал, кто-то безмолвствовал, а кто-то бездействовал - ссылка на "народ" чревата ссылкой на каторжные работы...

А между тем дел в мире - не переделать. Голодному помоги. Несведущего просвети. Неумелого научи. Растерянного наставь. Отчаявшегося ободри. Любящего не морочь. Что же касается уклада, тут, похоже, только одни японцы и прорвутся в третье тысячелетие.
Увы, наш интеллигент ко всему этому никак не применится. Он - rara avis. Редкая птица.
Помесь пуганой вороны и стреляного воробья."

http://flibusta.is/b/15235/read

А.Эппель из книги "In Telega"
завтрак аристократа
zotych7
"...На третьем курсе строительного института, где в Эпоху Созидания я образовывался и где в учебниках ради борьбы с низкопоклонством стояло, что Готфрид Вильгельм Лейбниц на самом деле - Лубенец и полабский славянин, а кремлевские зубцы как архитектурный элемент объявлялись единственными в мире (что, конечно, брехня), мы выполняли незатейливые (в отличие от института архитектурного) курсовые проекты, получая на четвертушке синьки абрис пустого фасада для уснащения его членениями и деталями. Мне досталось разработать фасад ФЗУ, и консультантом моим оказался незаметный человек в выцветшем от поношенности и со вспухшими карманами пиджачке. У человека было безучастное лицо с несколько красноватым носом.
Я расположил по фасаду горизонтальные окна, переплеты коих изобразил в конструктивистских ритмах, а крышу снабдил огорожей из сваренных водопроводных труб (сейчас так выглядят тротуарные ограждения). Роскошествами, обязательными для тогдашней архитектурной мысли, я не воспользовался. Совершил же сказанную крамолу не без умысла и не без фрондерства.
- Откуда вы это знаете? - глянув на ФЗУ, тихо спросил преподаватель.
- Знаю, - самоуверенно сказал я, - а еще знаю, кто вы!
У консультанта покраснели веки, но ожили глаза, и, поправляя элегантным карандашом что-то в моем чертеже, он повел тихий невероятный разговор и позвал посетить переулочный его, знаменитый, но никому на курсе, кроме меня, не известный дом.
То ли проспав, то ли предпочтя какое-то дурацкое свидание, я к хозяину небывалого дома так и не пришел. А он, кого Эпоха Созидания допустила лишь во внештатные консультанты к третьекурсникам Строительного (не Архитектурного!) института, был великий Константин Мельников..."

http://flibusta.is/b/15235/read

С.Г.Боровиков о курении в школьные годы
завтрак аристократа
zotych7
"Чехов в каком-то рассказе с недоумением вспоминает борьбу, которую вели в гимназии с курением: достаточно было инспектору увидеть гимназиста с папироской, как собирался педсовет и виновного изгоняли. Когда я учился (50-60-е годы), таких репрессий не было, но и такого, как нынче, когда ученики у дверей школы курят под взглядами учителей, даже не снилось. И мне чего-то жалко. Сколько всякого сопровождало курение в школе... Добыть папиросу, спрятаться, но дать знать, что уже курящий, особенно девочкам. Ах, школьный сортир! Последнее прибежище прогульщика. Из женщин лишь завуч, полувходя туда, кричала:"Петрусенко, выходи, я знаю, что ты здесь!". Когда же отчаявшись, она делала попытку внедриться в помещение, то все там находившиеся срочно спускали штаны и, усаживаясь вдоль стены, всеми средствами имитировали активный акт дефекации и одновременно, с гневной стыдливостью, протестовали.
Но это тогда, когда в школе отсутствовал Пётр Григорьевич, преподаватель столярного дела, который специализировался на борьбе с курильщиками, будучи сам некурящим. Человек он был добродушный. В те годы мы крепко задружились с Кубой, и Остров Свободы стал поставлять в нашу страну свою табачную продукцию, из которой выделялись сигары. Каких только сигар, доступных в другой стране лишь богачам, не имел спмый занюханный киоск "Союзпечати". Среди "Правл" и "Мурзилок" обретались деревянные коробочки с открытыми крышками, на внутренней стороне которых, густо усыпанных золотыми гербами, располагались завлекательные колониальные сцены в манере Буше: пастухи, пастушки, козы, кони, кареты, облака, банты. Внутренность коробок была выложена хрустящей бумагой с гербами тож, а уже в ней, как в колыбельке, лежали матово-коричневые, съедобные на вид сигары с одним закруглённым, как бы зализанным концом. Ещё были маленькие сигарки, и самые дорогие сигары, каждая из которых имела собственное помещение в виде дюралевого цилиндра с завинчивающейся крышкой. Я украл у старшего брата одну сигару.
Курили мы её в течение трёх перемен и ещё оставался порядочный кусок. Утро началось с откусывания кончика и компетентного мнения, что за границей есть специальные щипчики, которыми этот кончик откусывают. Думаю, сведения были почерпнуты из романа А.Толстого "Гиперболоид инженера Гарина", где уж если миллиардер откусывает кончик сигары ножничками, то они непременно золотые; по поводу последнего свойства литературы, желающей угодить определённому читателю, как-то ехидно заметил Ф.М.Достоевский:"Положим граф Монте-Кристо богат , но зачем изумрудный флакончик для яду?"
Начинали курить с трудом, дым долго не шёл, сигара клёкла во ртах и выдавала дым неровными порциями, от иных пробирал озноб и кашель. По звонку её приходилось тушить, и она начинала оглушительно вонять, распространяясь и через две завёрнутые бумажки, так что Евгения Валентиновна повела носом и сказала:"Демидов с утра накурился", - а невинный Демидов обиженно загнусавил:"Чё Демидов? Чё опять Демидов..." В последнюю перемену я не стал делиться ни с кем оставшимся счастьем и под остолбенелыми взорами первоклассников, пользуясь приобретёнными за день навыками, ловко раскурил толстый и уже размахрённый окурок. Но счастье длилось недолго. В сортире возник Пётр Григорьевич. Его, конечно, удивил предмет моего наслаждения. Прищуря маленькие глазки, он быстро шагнул ко мне и, очень ловко выдернув изо рта сигару, сделал то, чего не делал с папиросками: наклонившись к очку, он осторожно ткнул туда сигарою, которая возмущённо зашипела, и, достав её оттуда, сделал вид, что тычет ею мне в рожу:"У. так бы и... - И подтолкнув в спину: - Иди отсюдова!".

(С.Г.Боровиков "В русском жанре" М. "Время" 2015 стр.34-36)

А.Я.Сергеев об А.А.Ахматовой - 2
завтрак аристократа
zotych7
"- Неуютно, когда не пишется...
- Маленькая поэзия существует тем, что отвоёвывает у большой прозы всё новые территории.
- Самый нужный мне поэт - Мандельштам.
- Гумилёв - до сих пор не прочитан. В нём такие тайны... Он только начал писать, когда его убили.
- Клюев, по-моему, гораздо интереснее Есенина."

* * *

" - С Борисом нас поссорил дурной человек.
- В молодости им владела стихия. Эьл было чудо. Теперь он сам владеет стихией. Скажите, кому сейчас нужны передвижнические пейзажи?
- Я навестила его, и он рассказал, как случился инфаркт. Потом читаю "В больнице". Теми же словами, что рассказывл. Это чудо.

- Когда я в последний раз была у Бориса, он возмущался: в Америке реклама "Принимайте эти пилюли, их прописывал доктор Живаго!". Говорил: если останусь жив, посвящу себя борьбе с пошлостью. Как будто с пошлостью можно бороться..."

* * *

"Из поэтов ценила - много раз слышал - шесть имён: Тарковский, Петровых, Липкин, Самойлов, Слуцкий, Корнилов.
На первом месте - Тарковский, и за стихи, и за красоту ("Увидела впервые - ахнула"). Липкин - "великий визирь", всех шестерых - под крыло:
- Я Слуцкому говорю, зачем он печатает плохие стихи. - А чтобы не забыли. - Но, по-моему, если печатать такое, как раз забудут."

(А.Я.Сергеев "Omnibus" М. НЛО 2013 г. стр.375-378)

?

Log in