завтрак аристократа

Наринэ Абгарян из книги "Всё о Манюне" - 11

Начало публикации см. https://zotych7.livejournal.com/3012806.html и далее в архиве






Глава 11. Манюня разочаровывается в любви, или Одинокая песнь электрика










     Вы только не подумайте, будто Олег был единственной Маниной детской любовью!

Потому что за долгие одиннадцать лет своей жизни Манюня влюблялась пять раз.

Первой Маниной любовью стал мальчик, который перевелся в их группу из другого садика. Мальчика звали Гариком, у него были круглые желтые глаза и рыжие кудри. Ритуальный полуденный сон Гарик упорно игнорировал. Он тихонечко лежал в своей кроватке, выдергивал из пододеяльника нитки и долго, вдумчиво их жевал.

«Какой глупенький», – решила Манька и тотчас в него влюбилась. В знак своей любви она выдернула нитку из пододеяльника, скатала ее в комочек и принялась жевать. Нитка на вкус оказалась совсем пресной. «Фу», – поморщилась Манька.

– Она же совсем невкусная! – шепнула она Гарику.

– А мне вкусно, – ответил Гарик и выдернул новую нитку.

«Я его отучу от этой плохой привычки», – решила Манька.

К сожалению, Гарик через неделю вернулся в свой прежний садик, потому что новый ему категорически не понравился. А может, в старом нитки были вкуснее. Маня погоревала-погоревала, но потом ей это надоело, и она решила найти себе другой предмет для воздыханий. Она перебрала в уме все возможные кандидатуры и остановила свой выбор на воспитательнице Эльвире Сергеевне. Почему-то.

У Эльвиры Сергеевны была длинная пушистая коса и родинка на изгибе локтя.

– Хочу себе такую же, – потребовала Манька.

– Через десять лет у тебя на руке появится точно такая родинка, – пообещала Эльвира Сергеевна. «Теперь я буду любить ее вечно», – решила Манюня и принялась выказывать Эльвире Сергеевне знаки внимания, как-то: ходила за ней хвостиком и периодически, как заправский рыцарь, преподносила своей даме сердца золотые украшения, которые тайком таскала из шкатулки Ба. Эльвира Сергеевна честно возвращала все украшения и просила не наказывать Маньку.







    В первый раз Ба великодушно простила внучку. Во второй раз она пригрозила оставить ее навсегда и на веки вечные без конфет. В третий раз терпение Ба лопнуло, и она таки наказала Маню – оглушила подзатыльником и поставила в угол. Пока Манюня, уткнувшись лицом в стену, восстанавливала рефлексы, Ба немилосердно шинковала капусту и рассказывала истории про детей, которые родились честными, но потом стали воришками.

– И за это государство посадило детей в темную и холодную тюрьму, – заключила она.

– Их хотя бы кормили там? – обернулась к ней Манюня.

– Манной кашей, с утра и до вечера каждый день! – рявкнула Ба.

– Буэ, – поежилась моя подруга.

Потом Манька пошла в первый класс и влюбилась в мальчика из параллельного «Г». Звали мальчика Араратом, и отчаянно грассирующая Манька из кожи вон лезла, чтобы правильно произнести его имя. Впрочем, тщетно. Два «р» подряд были непосильной для Манюни задачей – она начинала булькать и тормозить уже на первом слоге. Правда, сдаваться не собиралась.

– Агхагхат, – приперла как-то к стенке своего возлюбленного Манюня, – а как тебя по отчеству зовут?

– Размикович, – побледнел Арарат.

– Издеваешься надо мной, что ли? – рассердилась Манька и ударила его по голове портфелем.

Так как за последние два дня это был третий удар портфелем по Араратовой голове, то учительнице ничего не оставалось, как вызвать в школу Ба.

Ба молча выслушала все претензии, вернулась домой, выкрутила Маньке ухо до победного хруста и повела к Арарату – извиняться. Не выпуская Манькиного уха из руки. Такого унижения Манюня Арарату не простила и мигом его разлюбила.

«Никогда больше не стану влюбляться в мальчиков!» – твердо решила она. Мужская половина начальных классов Бердской средней школы № 3 вздохнула с облегчением.

Когда Маня училась в третьем классе, по телевизору показали фильм «Приключения Электроника». И моя подруга не придумала ничего лучше, чем влюбиться в Николая Караченцова, который играл гангстера Урри.

– У него такая красивая щель между передними зубами, – закатывала глаза Манюня. Караченцов был практически недосягаем для Маниного портфеля, так что Ба особенно не возражала против ее нового увлечения. Манька вырезала из журнала «Советский экран» портреты Караченцова и обвешивала ими стены своей комнаты. Ба ворчала, но терпела, потому что лучше портрет Караченцова в спальне, чем покалеченный одноклассник в школе.

Любовь сошла на нет внезапно – Караченцов, без всяких на то причин, приснился Мане в ночном кошмаре. Он преследовал ее по пятам, скалился и трясся в таком леденящем душу хохоте, что Маня от испуга описалась в постели. В свои десять, практически предпенсионных, лет!

Естественно, она не смогла простить Караченцову такого предательства.

А потом Манюня поехала с нами на дачу и влюбилась в Олега. И чуть не довела его своими ухаживаниями до нервного тика. Ну, эту трагическую историю вы уже знаете. Когда и эта любовь закончилась разочарованием, моя подруга поставила жирный крест на мужчинах.

– Никогда, – поклялась она, – никогда я больше не полюблю мужчин. Нарка, ты свидетель!

– Ну и правильно, – одобрила решение подруги я, – зачем они вообще тебе дались?

Я знала, что говорила. К тому моменту у меня за плечами была своя личная драма, и я, как никто другой, понимала Маню.

Моей первой и пока единственной любовью стал старший брат моей одноклассницы Дианы. Брата звали Аликом, и он отлично играл в футбол.

– Он в кого-то влюблен? – как бы между прочим поинтересовалась я у Дианы.

– Да вроде нет.

«Будет моим», – решила я. И стала терпеливо ждать, когда Алик в меня влюбится. Ждала аж целых три дня, но ситуация не менялась – Алик с утра до ночи гонял в мяч и не обращал на меня никакого внимания. Тогда я решила взять инициативу в свои руки и сочинила поэму о своей любви к нему. Потом выдрала из маминого блокнота голубенький листок и старательно переписала туда свое творение.

ПАЭМА


Алик, ты можит спросишь
Кто автар этих строк!!!
Но это ананим, и ты о ней не узнаешь
Ни-каг-да!
И ни-че-во!
Кроме тово, что я тебя люблу
И жыть биз тебя нима гу.
Наринэ Абгарян, 2 «А» класс Бердской ср. шк. № 2






    Запечатала поэму в конверт и вручила его Диане с просьбой передать Алику. Ответ не заставил себя долго ждать. На следующий день, пряча от меня глаза, Дианка со словами: «Нашла в кого влюбляться!» – вернула мне конверт. Я вытащила помятый голубенький листок. Это оказалась моя записка. На обратной стороне Алик написал очень лаконичную ответную поэму.

ДУРА


Я повертела в руках записку и убрала ее в кармашек школьного фартука. Кое-как досидела до конца уроков, вернулась домой и, не переодеваясь, прямо в школьной форме, со значком октябренка на груди, легла умирать.

Умирала я долго, целых двадцать минут, и практически уже была одной ногой на том свете, когда с работы вернулась мама. Она заглянула в спальню и увидела мой хладный полутруп.

– А что это ты в одежде легла в постель? – спросила она и пощупала мой лоб.

– Умирать легла, – буркнула я и, вытащив из кармана записку, отдала ей.

Мама прочла поэму. Закрыла лицо ладонями. И затряслась всем телом.

«Плачет», – удовлетворенно подумала я.

Потом мама отняла от лица ладони, и я увидела, что глаза у нее хоть и мокрые, но веселые.

– Мам, ты чего, смеялась? – обиделась я.

– Ну что ты, – ответила мама, – давай я тебе кое-что расскажу, ладно?

Она села на краешек кровати, взяла меня за руку и стала терпеливо объяснять, что мне пока рано влюбляться, что всё у меня впереди, и таких Аликов у меня в жизни будет еще много.

– Сколько много? – живо поинтересовалась я.

– О-го-го сколько, – ответила мама и поцеловала меня в лоб, – вставай.

– Нет! – Я твердо решила умереть.

– Ладно, как хочешь, – дернула мама плечом, – только я купила бисквит, твой любимый, с арахисом, и козинаки взяла.

– Сколько взяла? – приоткрыла я один глаз.

– Чего?

– Того и другого.

– Три килограмма бисквита и два килограмма козинаков.

– Ладно, – вздохнула я, – пойду поем, а потом вернусь обратно умирать.

Умереть мне в тот день так и не удалось, потому что сначала я ела бисквит, потом мы с Каринкой смотрели «Ну, погоди!», потом подрались, и мама выставила нас на балкон, чтобы мы подумали над своим поведением. Потом мы подрались на балконе, и мама затащила нас в квартиру и развела по разным комнатам, чтобы мы еще раз подумали над своим поведением.

Мы сразу же соскучились друг по другу и до передачи «Спокойной ночи, малыши» перестукивались через стенку и орали друг другу песни в розетку. А после передачи легли спать, и тут мне уже точно было не до умирания, потому что надо было успеть заснуть до того, как сестра начнет храпеть.

На том и закончилась моя первая любовь.

Потом я познакомилась с Манькой и мне стало как-то недосуг влюбляться. Сразу появилось много интересных дел. Мы с утра до ночи бегали по дворам, наедались до отвала алычи, купались в речке, воровали незрелый виноград, штурмом брали кинозалы для просмотра очередного шедевра индийского синематографа и доводили до белого каления Ба. О мальчиках не могло быть и речи, мальчики отошли на второй план и ничего, кроме жалостливого недоумения, у нас не вызывали.

Да и как можно было отвлекаться на любовь, когда жизнь в нашем городке била ключом, и одно удивительное событие сменяло другое?

Взять хотя бы историю, которая приключилась с нашим соседом по лестничной площадке дядей Арамом.

Дядя Арам был учителем черчения, но почему-то работал электриком. И, как водится в кругу уважающих себя электриков, полез в грозу чинить столб высоковольтных линий. За пять минут, в течение которых он находился наверху, в столб два раза ударила молния. Один раз – в его основание. «Молния не бьет два раза в одно место», – вспомнил народную мудрость дядя Арам и невозмутимо продолжил ковыряться в проводах. Но, видимо, в тот злополучный день вожжа попала молнии под хвост, потому что она, тщательно прицелившись, таки попала в дядю Арама. Аккурат в загривок, как потом сказала Ба.

Бедного электрика отшвырнуло чуть ли не в другой конец планеты, но сослуживцы быстро его нашли. Дядя Арам, почерневший от чудовищного заряда электричества, аккуратно лежал на земле, местами дымился и пах пережаренными котлетами.

И что самое удивительное – дышал.

В тот же день из Еревана прилетел вертолет, чтобы срочно перевезти его в лучшую клинику республики.

Дочка дяди Арама, Анжела, в одночасье стала девочкой номер один нашего двора.

– Ну как там папа, Анжелка? – выспрашивали мы.

– Дышит, – важно отвечала Анжела.

– А что еще делает?

– Говорят – пахнет шашлыком.

– Ого, – уважительно таращились мы, – а еще?

– Больше ничего пока не делает. И это, – замялась Анжела, – у него на теле все волосы выгорели – брови, ресницы. Даже на груди ничего не осталось.

– И на ногах?

– И на ногах, – вздохнула Анжела и вдруг расплакалась, – он лежит в отдельной палате, и к нему никого не пускают!

Нам стало жалко Анжелку. Мы обступили ее со всех сторон и стали гладить по волосам. Так как нас было много, а голова у Анжелки была одна, то мы чуть не передрались за право погладить ее.

На следующий день повторялась та же ситуация. Мы снова выспрашивали, как дела у дяди Арама, потом Анжела плакала, и мы ее гладили по волосам.

А однажды Анжела вышла на улицу крепко задумчивая, привычно подставила нам свою голову и шепотом сообщила:

– Папа очнулся!

– И чего? – вылупились мы.

– И стал говорить, что он больше не будет электриком работать.

– Это как это? – не поверили мы своим ушам.

– Сказал, что с него достаточно одной молнии. И что он не хочет больше Бога гневить.

– Аааааа, ооооооо, – застонали мы.

Слухи в нашем городе распространялись с какой-то молниеносной скоростью. Не успела Анжелка рассказать нам последние новости о своем отце, как на другом конце города люди уже уверяли друг друга, что у электрика Арама открылся третий глаз, что он этим глазом исцеляет любую хворь, видит будущее и ведет прямые переговоры с Богом на разные актуальные для мироздания темы.

Когда дядя Арам выписался из клиники и рейсовым автобусом вернулся домой, то встречать его на автовокзал пришла большая толпа.

– Арам, а правда, что молния бьет очень больно? – выкрикивали люди.

Дядя Арам боязливо выглядывал из-за спины водителя «Икаруса» и искал глазами в толпе жену.

– Арам, я здесь, – всхлипнула тоненько Рипсиме.

– Пропустите человека к жене! – рявкнул водитель автобуса и ринулся прокладывать грудью дорогу.

– Арам! – причитала Рипсиме.

– Рипсиме! – жаловался дядя Арам.







    Толпа терпеливо ждала, пока дядя Арам обнимет свою жену.

– Ну поцелуй ее, чего стесняешься? – подбадривали люди дядю Арама. – Мужик ты или не мужик?

Когда дядя Арам смущенно клюнул в щеку свою Рипсиме, толпа решила, что все церемонии соблюдены, и снова обступила дядю Арама.

– Мне бы домой, – шепнул дядя Арам.

– На нашем глазу [4],– заверили люди, подхватили его под руки и повели домой, не переставая сыпать вопросами. Спрашивали, есть ли на самом деле Бог, и если да, то что делать с партийными билетами, лечит ли теперь Арам педикулез и существует ли разум на других планетах.

Дядя Арам морщился, как от зубной боли, и молчал.

– Я здесь, Арам, – гладила его по руке Рипсиме.

Когда поздно ночью толпа, наконец, разошлась по домам, дядя Арам обнял одной рукой свою Рипсиме, другой прижал к себе Анжелку и сказал:

– Надо отсюда переезжать.

– Куда? – заплакала Рипсиме.

– Поедем во Владикавказ, к твоей сестре. А то я этого не вынесу.

Целый месяц, пока шла подготовка к переезду, в нашем подъезде дежурила очередь из впечатлительных женщин, угрюмых мужчин и словоохотливых старух.

Дядя Арам прятался по родственникам и не ночевал дома.

– Скажите Араму, – обрывали телефоны родственников люди, – тут приехал человек из города Капана. У него жена на третьем месяце беременности. Пусть Арам подскажет, кто родится: мальчик или девочка?

– Не знаю, – мотал головой дядя Арам.

– Он говорит, что с пятидесятипроцентной уверенностью будет мальчик, – передавали в трубку родственники.

– Мальчик родится! – раздавался на том конце провода вопль радости. – Спасибо, Арам, они его назовут в твою честь!

– Я этого не вынесу, – качал головой дядя Арам.

– Не волнуйся, я с тобой, – шептала ему верная Рипсиме.

Анжела ходила по двору насквозь заплаканная.

– Не хочу уезжать, – говорила она.

– Мы тебе будем писать, – гладили мы ее по голове.

Потом они переехали. В день отъезда дядя Арам пробился через толпу провожающих к нам домой, пожал папе руку.

– Юра, отправь летом Надю в санаторий, она скоро будет желудком маяться, – сказал он папе на прощание, – и не переживай, будет у тебя сын. На твое сорокалетие.

– Да ну тебя, – махнул рукой отец, – о сыне я уже не мечтаю.

– Ну-ну, – улыбнулся дядя Арам, – а Надю обязательно отправляй на лечение, ладно?

– Ладно, – обещал папа.

– И, это, я тебя умоляю, не называй сына в мою честь! – засмеялся напоследок дядя Арам.









http://flibusta.is/b/421430/read#t18
завтрак аристократа

Н.А.Синдаловский «Дщерь Петрова» — императрица Елизавета

Январь 1725 года оказался для России трагическим: умирал первый российский император, «отец Отечества» Петр Великий. Но этот же месяц стал еще и драматическим для страны на весь оставшийся XVIII век: Петр не оставил завещания. То ли не успел, то ли не смог найти достойного продолжателя своего дела. Мучительные раздумья о наследнике не давали покоя давно. Передать власть своему старшему сыну от первого брака царевичу Алексею он категорически не желал, не без оснований полагая, что тот вновь развернет Россию на Восток, погубив все, что удалось сделать ему за годы царствования. Надежды на второго сына, рожденного от Екатерины, маленького Петра Петровича не оправдались. В четырехлетнем возрасте тот неожиданно умирает. Сохранилась легенда, как во время его отпевания в Троицком соборе среди гробовой тишины вдруг кто-то крикнул: «Петр, твоя свеча погасла!» И это было похоже на правду. Надеяться больше было не на кого. Вот почему, если верить фольклору, перед самой кончиной Петр слабым голосом потребовал аспидную доску и непослушной рукой нацарапал на ней два слова: «Отдайте все…» Дальше рука не повиновалась. Не было сил. А может быть, дело было вовсе не в силах, и могущественный монарх в последнюю минуту жизни вдруг понял, что «отдать все» некому?

Так Петр и умер, не оставив наследника и не определив общие законы престолонаследия. В России это немедленно отозвалось чередой дворцовых переворотов, закончившихся только в 1801 году после убийства Павла I. Была вовлечена в этот способ передела власти и дочь Петра I от Екатерины Алексеевны — Елизавета. Она не стала императрицей ни после смерти своего отца, ни после смерти матери — императрицы Екатерины I, ни после смерти Петра II. Верховный тайный совет каждый раз решал, что она недостойна короны только потому, что родилась в незаконном браке. Напомним, что Елизавета появилась на свет в 1709 году, тогда как официальный брак Петра I и Екатерины состоялся только в 1712-м. В 1725 году императрицей была объявлена супруга Петра I Екатерина I, в 1727-м — сын царевича Алексея — Петр II, в 1730-м на царство была призвана дочь царя Иоанна V, некоторое время правившего на Руси вместе с Петром I, — Анна Иоанновна.

Императрица Анна Иоанновна скончалась в октябре 1740 года. За три месяца до кончины она объявила своим наследником Иоанна Антоновича Брауншвейгского — только что родившегося сына своей племянницы Анны Леопольдовны, а буквально за день до своей кончины подписала завещание о регентстве Бирона до исполнения Иоанну 17-летнего возраста. В высших придворных кругах сразу же началось движение против Бирона. Буквально через несколько дней Бирон был арестован, а правительницей при малолетнем императоре была провозглашена мать Иоанна — Анна Леопольдовна.

На фоне всех этих стремительно сменявших друг друга событий, казалось, все позабыли о дочери Петра I Елизавете. Однако этого нельзя сказать о самой героине нашего очерка. Все годы вынужденного ожидания своего часа Елизавета провела в полной уверенности в неотъемлемых и бесспорных правах на русский престол. Она была дочерью императора и императрицы и с тем, что в свое время ей было отказано в престоле только на том основании, что она родилась до вступления супругов в официальный брак, согласиться не могла. При этом Елизавета пребывала в полной уверенности в поддержке, которую окажет ей народ и гвардия. Она знала, что в людях жила легенда о том, что, умирая, Петр держал в руках древнюю родовую икону дома Романовых — образ Знамения Божьей Матери — и благословил ею именно ее, свою дочь. С тех пор цесаревна особенно чтила эту икону и, говорят, в ночь государственного переворота молилась перед нею.

Опасность, которую представляла собой Елизавета, хорошо понимали и царствовавшая императрица Анна Иоанновна, и правившая затем Анна Леопольдовна. Жила цесаревна вдали от двора, в Смольном доме. Никто вроде бы не препятствовал ее свободе, но все понимали, что фактически она находилась под домашним арестом. Существует предание, что сам всесильный герцог Бирон, «переодевшись в платье простого немецкого ремесленника», следил за Елизаветой. А ведь Анна Иоанновна была тоже дочерью царя — Ивана V. Что же говорить об Анне Леопольдовне, которая была только правительницей при малолетнем Иоанне Антоновиче. Она, как никто другой, боялась Елизаветы. Говорят, накануне переворота при встрече с Елизаветой Анна Леопольдовна неожиданно оступилась и «на глазах присутствовавших упала перед ней на колени». Для нее это было скверным предзнаменованием.

Между тем Елизавета хорошо понимала опасность, которая могла подстерегать ее. Надо было действовать. Если верить фольклору, масло в огонь подлил лейб-медик Елизаветы Петровны Иоганн Германн Лесток. Согласно легендам, ночью накануне переворота он молча вошел в покои Елизаветы, взял лист бумаги и, ни слова не говоря, набросал два рисунка. На одном была изображена Елизавета, сидящая на троне, на другом — она же, лежащая на плахе с отрубленной головой. Только тогда Лесток тихо заговорил. Показав на первый рисунок, он произнес: «Если сегодня не это, то завтра будет это», — и указал на второй рисунок.

По другой версии той же легенды, хитроумный лекарь разложил перед Елизаветой колоду карт, затем вытащил двух королей и одного из них при помощи куска угля превратил в монахиню, тем самым намекнув на то, что будет с ней, если она не попытается взять судьбу в собственные руки.

Так или иначе, но думала Елизавета недолго. В восемь часов утра она надела Андреевскую ленту и объявила себя полковником трех гвардейских полков. Затем в сопровождении верного Лестока направилась в один из них — Преображенский.

Есть две легенды, связанные с этим событием. По одной из них, Аничков дворец был выстроен архитектором М. Г. Земцовым по повелению Елизаветы Петровны, в память об историческом событии, которое произошло в ночь на 25 ноября 1741 года. Будто бы именно отсюда она с небольшой группой заговорщиков явилась в Преображенский полк, квартировавший вблизи Аничкова моста, заручилась его поддержкой и «начала свой поход» по Невскому проспекту к Зимнему дворцу, возведший ее на «отцовский престол».

По другой легенде, своеобразным памятником восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны следует считать также и Спасо-Преображенский собор в Литейной части. Не тот, построенный архитектором В. П. Стасовым в другое время и по другому случаю, который мы знаем. А тот, что прежде стоял на этом месте и был выстроен, если верить одной из легенд, по повелению Елизаветы Петровны в благодарность преображенцам, якобы первыми присягнувшими на верность новой императрице в ночь на 25 ноября 1741 года.

Здесь, вблизи Литейного двора, чуть ли не с петровских времен действительно квартировал старейший в России лейб-гвардии Преображенский полк, и собор был заложен на месте полкового дома, или съезжей избы, куда будто бы и прибыла Елизавета за «своими лейб-компанцами».

Первоначальный собор строился по проекту архитектора Михаила Земцова в стиле русского барокко. Изображений этого последнего произведения замечательного зодчего, к сожалению, нет. Известно только, что завершался он пятиглавием. Летом 1743 года архитектор скончался, и собор достроили без него. В 1825 году, простояв более 70 лет, он сгорел. Проект восстановления был поручен одному из крупнейших представителей классицизма в России Василию Петровичу Стасову. Через четыре года восстановленный храм освятили. Но, как мы уже говорили, это было другое время, и новый храм был посвящен уже не внутренним событиям русской истории, но внешнеполитическим. Он стал памятником победоносному окончанию русско-турецкой войны. Об этом напоминают стволы трофейных пушек в ограде собора, опущенных жерлами в землю.

Преображенский полк был сформирован в 1690-х годах из так называемой «потешной команды», размещавшейся в подмосковном селе Преображенское. Другая такая «команда» была в селе Семеновском. Это были две знаменитые «Петровские бригады», как их называли в народе. Оба полка — Преображенский и Семеновский — прославились в Северной войне. Согласно легенде, за мужество, проявленное во время битвы под Нарвой, солдатам обоих полков было велено носить красные чулки в память о том, что они «отражали атаки врага, стоя по колено в крови».

В 1687 году «Потешные команды» Петра I стали называться полками. Во всяком случае, когда в 1697 году в Европу выехало так называемое Великое посольство, царь Петр числился в нем «Преображенского полка урядником Петром Михайловым». В 1723 году оба полка были переведены в Петербург. Для строительства полковой слободы им был отведен участок в Литейной части между современными Литейным и Суворовским проспектами. Квартал за домом № 32 по Суворовскому проспекту, где некогда находился полковой плац, и сегодня в народе иногда называют «Преображенским полем». Как и Марсово поле, оно было вытоптано солдатскими сапогами и в летнюю сухую погоду — нестерпимо пыльным. Местные жители называли его «Петербургской Сахарой».

В начале 1740-х годов императрица Елизавета Петровна сформировала из верных ей преображенцев личную гренадерскую роту, которую в Петербурге прозвали «Триста каналий». По свидетельству мемуаристов, преображенских солдат в Петербурге недолюбливали. Их прозвищами были «Железные Носы» или «Самохвалы». В преображенцы набирали дюжих брюнетов, темных шатенов или, наоборот, светло-русых и рыжих. На привлекательность никакого внимания не обращали. Главным был рост и богатырское сложение. «Солдаты Преображенского полка достают головой до потолка», — говорили о преображенцах в известной поговорке. В начале XIX века их мундиры были белого цвета, за что их дразнили «Мельниками». В сборнике гвардейского юмора «Журавле» о преображенцах говорилось: «А кто чешется по-женски — это полк Преображенский».

При императрице Елизавете Петровне за преображенцами закрепилось еще одно имя. Их называли «Захарами». О происхождении такого необычного прозвища сохранилась легенда. Известно, что тезоименитство императрицы приходилось на день поминовения святых Захария и Елизаветы. В один из таких дней императрица прибыла к своим любимым «лейб-компанцам» в Преображенскую слободу. По этому случаю в полку было устроено богатое застолье. Преображенцы радостно приветствовали и поздравляли императрицу. Тогда-то, в разгар веселья, и спросила Елизавета Петровна: «А среди вас есть именинники, носящие имя Захар?» И подвыпившие преображенцы все как один дружно ответили: «Мы все сегодня именинники, раз наша благодетельница делит с нами нашу трапезу». Елизавета Петровна рассмеялась: «Так вы, выходит, все Захары». С того времени будто бы и повелось называть преображенцев «Захарами».

Как отмечали иностранные путешественники и дипломаты, при дворе красивой и расточительной Елизаветы «царили истинно русские великолепие и роскошь». Говорят, однажды в холодную зимнюю ночь она приказала распахнуть все окна и двери и залить все дворцовые залы водой. Приглашенные были предупреждены заранее. Они должны были прибыть с коньками, чтобы кататься по длинным галереям дворца.

Однако среди петербургских обывателей Елизавета Петровна слыла христолюбивой и богобоязненной. Говорят, перед попыткой занять царский трон Елизавета долго и истово молилась перед иконой Божией Матери и будто бы тогда же дала обет отменить на Руси смертную казнь, «если опасная попытка увенчается успехом».

О благочестии императрицы рассказывают и многие церковноприходские легенды. Так в ораниенбаумской православной церкви во имя святого Пантелеймона хранилась икона Казанской Богоматери, которой, по преданию, Анна Иоанновна благословила цесаревну Елизавету. А в церкви святых и праведных Захария и Елизаветы при Патриотическом женском институте на 10-й линии Васильевского острова бережно хранилась икона Благовещения Пресвятой Богородицы, написанная якобы собственноручно императрицей.

Вместе с тем Елизавету считали женщиной скуповатой. В Зеленецком Свято-Троицком монастыре монахи охотно рассказывали предание о посещении их обители государыней. Осмотрев великолепные храмы, Елизавета забыла что-либо пожертвовать монастырю, за что и была примерно наказана. Едва отъехав от ворот, царские кони встали как вкопанные. Опомнившись, Елизавета послала монахам сто рублей и велела молиться за ее здоровье. Как только в храме началась служба, кони пошли, но затем снова остановились. Пришлось раскошелиться. Елизавета послала в монастырь еще тысячу рублей и только после этого смогла благополучно добраться до столицы.

Своеобразным памятником взаимоотношений Елизаветы с Богом можно считать Смольный собор. Собор возведен на месте старинного русского села Спасского, в котором еще в XVII веке шведы соорудили укрепление — форт Сабина, прозванный русскими «Спасский шанец». Затем, уже при Петре I, здесь был основан так называемый Смольный двор, на котором производилась и хранилась смола для нужд Адмиралтейства. Непосредственно на месте будущего Смольного собора стоял небольшой дворец, или Смольный дом, как его называли в XVIII веке, где, как мы уже знаем, в годы царствования Анны Иоанновны, под неусыпным надзором герцога Бирона, чуть ли не в заточении, жила цесаревна Елизавета.

Появление Смольного собора именно на этом месте связано с легендой, согласно которой еще в день восшествия на престол Елизавета якобы дала обет: «Если буду императрицей, заложу на том месте монастырь».

На четвертом году своего царствования набожная императрица будто бы вспомнила о данном обете. Она решила отречься от престола и удалиться в монастырь. Но все православные женские монастыри находились далеко от Петербурга, а расстаться со столицей — творением своего великого отца — ей, верной дочери Петра I, не хотелось. Поэтому будто бы и возникла идея возведения монастыря на берегу Невы, рядом с Петербургом, на месте старого Смольного дома. В центре монастыря должен был возвышаться величественный собор.

Смольный собор был заложен в 1748 году и строился с небывалым размахом. Тысячи солдат были согнаны для забивки свай под фундамент и тысячи мастеровых — для возведения стен. Финансирование из казны было на удивление щедрым и регулярным. Но когда через несколько лет величественный храм был возведен и оставалось только завершить внутреннее убранство, русские войска перешли границу Пруссии, и Россия ввязалась в Семилетнюю войну. Денег стало катастрофически недоставать. Строительство собора прекратилось. Да к тому времени и мечты государыни о монашестве постепенно прошли. В результате почти готовый храм был закрыт. Со временем сложилась и зажила в народе легенда, будто службу в храме нельзя совершать целых 100 лет. Из-за того, что давно, еще тогда, когда кипели строительные работы и со всего Петербурга сходились и съезжались любоваться на строящийся храм толпы горожан — от самой императрицы до последнего нищего с паперти Троицкой церкви, — здесь, в Смольном, в его алтарной части, кто-то — из помощников архитектора или строитель — наложил на себя руки. Место осквернил. И собор будто бы пришлось закрыть.

Легенда о таинственном самоубийстве со временем трансформировалась в ходячий сюжет о замурованной монахине, которая в пору бытования там Смольного института благородных девиц многие годы по ночам пугала юных и доверчивых обитательниц монастыря. Известна и легенда о неком провизоре, владельце аптеки поблизости от Смольного монастыря. Много лет он ежедневно поднимался на звонницу собора и охотился за голубями, во множестве гнездившимися там. Их кровь шла на приготовление некоторых лекарств. Но однажды случилось несчастье. Бросившись за случайно залетевшей птицей, аптекарь оступился, потерял равновесие, упал с огромной высоты вниз и разбился.

Так это или нет, сказать трудно. Но Смольный собор, заложенный в 1748 году, был окончательно достроен архитектором В. П. Стасовым только в 1835 году.

Официально собор считался главным храмом Смольного монастыря и назывался собор во имя Воскресения Христова Всех учебных заведений. До строительства специального здания в помещениях монастыря находилось Воспитательное общество благородных девиц, или Смольный институт. В народе даже бытовало название «Девичий монастырь». Воскресенский собор в XVIII веке тоже имел фольклорное имя. Его называли «Смольным». Только много позже это народное название собора вошло в официальные документы.

В Смольном монастыре было несколько церквей, в том числе церковь во имя святых покровителей императрицы Захария и Елизаветы, которая размещалась на третьем этаже так называемого Вдовьего дома. Церковь была известна в Петербурге реликвией, по преданию, пожертвованной императрицей Елизаветой Петровной. Это был полотняный походный иконостас, якобы принадлежавший ее отцу, императору Петру I.

Елизавета родилась в подмосковном селе Коломенском, под радостный барабанный бой и веселую маршевую музыку. Ее рождение выпало на день, когда русские войска во главе с Петром I возвращались в Москву после Полтавской битвы. Древняя столица праздновала победу над казавшимися непобедимыми шведами. Трудно сказать, отразилось ли это обстоятельство на характере Елизаветы, но известно, что она отличалась веселым нравом, необычным жизнелюбием и свободой в личном поведении. Известно и то, что в свете сурово осуждались ее «увеселительные встречи в пригородных резиденциях». Однако городской фольклор к ее поведению относился более чем снисходительно и никого, кроме Алексея Разумовского и Ивана Шувалова, в ее личную жизнь не впускал.

Появление Алексея Разумовского в Петербурге относится к 1731 году. Некий полковник Ф. С. Вишневский, проезжая мимо деревни Лемехи на Украине, посетил местную церковь. Там он был поражен удивительным голосом, раздававшимся из церковного хора. Обладателем его был молодой парень Алешка Разум. Деревенские жители рассказывали, что такое прозвище дали еще его отцу, беспробудному пьянице, который после каждой выпивки имел обыкновение бить себя по голове и приговаривать: «Что за голова, что за разум!» Вишневский привез свою находку в Петербург и сдал в Певческую капеллу. Однако очень скоро Алексей Разум голос потерял, но остался в капелле бандуристом. Правда, это произошло уже после того, как красавец с мощным басом приглянулся цесаревне Елизавете Петровне.

С восшествием ее на престол Алексей Разумовский стал фаворитом императрицы. Новые обязанности оказались ему к лицу. Сохранилось предание о том, как однажды, оказавшись у сына в Петербурге, мать Алексея Григорьевича, Наталья Демьяновна, категорически отказалась признать своего сына в блестящем царедворце, встретившем ее. Рассказывают, что он вынужден был раздеться, чтобы по родимым пятнам мать убедилась, что перед нею ее собственный сын. Есть и другая легенда о роскоши, с которой столкнулась «бедная Разумиха» в гостях у сына. Говорят, когда ее нарядили для встречи с императрицей в роскошное платье и надели парик, то она, увидев свое отражение в зеркале, упала на колени, решив, что перед нею императрица.

Иначе как «Ночным Императором» Алексея Григорьевича не называли. В государственные дела он старался не вмешиваться, глаза придворным не мозолил. Только и видели его — вечером входящим в покои императрицы и утром выходящим оттуда. И даже в Аничковом дворце, подаренном ему Елизаветой Петровной, жить отказался. Так и следовал за императрицей из Петербурга в Царское Село и обратно. Был там, где была она. Именно тогда, согласно фольклору, в пустующем Аничковом дворце завелся призрак — некая «прозрачная, бесшумная, одетая в белый балахон» дама, с которой сталкивались все царствующие представители дома Романовых вплоть до Николая II.

Считается, что Алексей Григорьевич был морганатическим мужем Елизаветы Петровны. Если верить фольклору, обвенчались они тайно от всех, в Москве. Но есть и другая легенда. Будто бы это таинственное венчание произошло в городе Козельске, в местной церкви, во время путешествия Елизаветы Петровны по России. Есть и косвенное доказательство этому легендарному факту. В память о венчании Елизавета якобы подарила козельской церкви иконостас, предназначенный для какого-то столичного собора. Ради этого необычного, итальянской работы иконостаса, сообразуясь с его размерами, на месте старой козельской церкви построили новый собор, до сих пор удивляющий жителей маленького городка своими столичными габаритами.

От этого брака будто бы родилась дочь — легендарная княжна Тараканова. До сих пор неизвестно, так это или нет, но то, что кашу, круто заваренную появлением на свет маленькой принцессы, пришлось расхлебывать уже другой императрице — Екатерине II, историкам хорошо известно.

Алексей Григорьевич Разумовский слыл человеком скромным и никогда не пользовался своим положением при дворе. Говорят, Екатерина II, желая сочетаться браком с Григорием Орловым, в поисках прецедента отправила делегацию к Алексею Разумовскому. Она надеялась, что Алексей Григорьевич передаст ей документы, подтверждающие его бракосочетание с Елизаветой Петровной. Однако тот, поняв, чего от него хотят, на глазах делегации извлек какую-то драгоценную шкатулку и вместе со всем ее содержимым бросил в пылающее чрево камина. Есть, впрочем, и другой вариант этой интригующей легенды. Согласно ему, Разумовский, выслушав просьбу, показал Воронцову, возглавлявшему делегацию от Екатерины II, документы, подтверждающие его брак с императрицей, и только затем бросил их в камин, сказав при этом: «Я был только рабом государыни». До сих пор тайна этого легендарного венчания не дает покоя историкам.

Однажды Алексея Разумовского в алькове императрицы сменил молодой, 22-летний красавец Иван Шувалов. Императрице в то время уже исполнилось сорок, однако связь их продлилась долго, вплоть до последнего часа Елизаветы Петровны.

Происхождение Шувалова окутано тайной. По одной из легенд, он был сыном императрицы Анны Иоанновны от ее знаменитого фаворита герцога Бирона. Шувалов будто бы родился еще в митавский период их жизни. Сразу после рождения внебрачный ребенок был отдан в «приличную бездетную семью» одного из Шуваловых, занимавшего при дворце видное положение.

Очень скоро Иван Иванович Шувалов превратился в известного государственного деятеля и генерал-адъютанта. Он был одним из образованнейших людей своего времени. Не говоря о такой мелочи, как введение в повседневную жизнь великосветской молодежи французских нарядов, чему, как утверждает М. И. Пыляев, Россия была обязана именно Шувалову, благодаря Шувалову в Москве в 1755 году был открыт первый российский университет, и Иван Иванович был назначен его куратором.

Именно благодаря Шувалову и обстоятельствам, связанным с открытием университета, в России появился ежегодный студенческий праздник Татьянин день. Если верить легенде, Елизавета Петровна сознательно тянула время, чтобы приурочить подписание давно подготовленного Шуваловым высочайшего указа о создании Московского университета к 12 января (25-е по н. ст.) — дню Татьяны Крещенской. Таким нехитрым образом она будто бы решила доказать бабью преданность своему фавориту. 12 января мать Ивана Ивановича, Татьяна Петровна, справляла именины. Она была названа в честь святой христианской мученицы времен Римской империи Татианы.

Через два года после открытия Московского университета, в 1757 году, по проекту Шувалова в Петербурге была основана Академия художеств, и он сам стал ее первым президентом. Первоначально, до окончания строительства специального здания и сама академия располагалась во дворце Шувалова на Итальянской улице.

О личной жизни Ивана Ивановича фольклору известно немного. Есть, правда, старинная легенда о чертике с рожками, подаренном будто бы графу Шувалову во время его пребывания в Швейцарии. Очень скоро чертик превратился в «докучливого жильца», который постоянно «корчил графу изрядно потешные мины». Все попытки избавиться от чертика ни к чему не приводили. Граф был в отчаянии. Он даже отправился к монахам Троице-Сергиевой пустыни с мольбой избавить его от черта. Те спасли-таки графа, посоветовав «обзавестись черным котом — мол, два нечистых не уживутся под одним кровом». И русский кот, утверждает фольклор, одолел-таки иноземную нечисть. Не тот ли это Кот Елисей, которому на фасаде Елисеевского магазина на углу Невского и Малой Садовой в конце 1990-х годов был поставлен миниатюрный бронзовый памятник?

Но вернемся к хронологии нашего повествования. Всю жизнь суеверная императрица Елизавета Петровна боялась смертного часа и старалась всячески отодвинуть его. Из ее обихода старательно изгонялось все, что могло так или иначе навести на мысль о смерти. Помня о том, что все дворцовые перевороты на Руси, в том числе и тот, что привел к власти ее, совершались ночью, она боялась этого времени суток, и ночь во дворце искусственно превращалась в день. Дворец освещался множеством свечей. Все придворные должны были бодрствовать. При дворе нельзя было появляться в темных платьях. Мимо Зимнего дворца категорически запрещалось провозить покойников. Вид кладбища, а тем более запах мертвечины вызывал у государыни искреннее негодование. К примеру, одно из старинных преданий утверждает, что кладбище в Ораниенбауме, расположенное вблизи любимого царского аттракциона Катальной горки и находившееся недалеко от дороги, по которой часто ездила Елизавета, по ее указанию было перенесено на другое место, ближе к морскому берегу. По другому преданию, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины, так как могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. Если верить преданию, в тот же день Елизавета подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских.

Елизавета Петровна умерла в день Рождества Христова, 25 декабря 1761 года. Согласно преданию, смерть ее за несколько дней до того предсказала Ксения Блаженная. Не обошлось и без предположений самого невероятного характера. Говорили, что императрица была отравлена немецкими шпионами по приказу прусского короля, «поставленного победоносными русскими войсками в ходе Семилетней войны в безвыходное положение».

Смерть императрицы Елизаветы Петровны и последовавшее за этим через полгода убийство императора Петра III породили в народе фантастические легенды о их общей посмертной жизни. Но прежде чем перейти к изложению этих легенд, сделаем небольшое отступление.

В конце XVIII века в России возникла религиозная секта скопцов, в основе вероучения которых лежало утверждение, что единственным условием спасения души является борьба с плотью путем оскопления (кастрации). Первые сведения о скопцах появились в 1772 году. Основателем секты был Кондратий Селиванов, фантастическая биография которого восходит к легенде об императоре Петре III, который еще мальчиком был якобы оскоплен в Голштинии. За это его будто бы и возненавидела супруга — Екатерина II, и именно поэтому, если верить фольклору, она свергла его с престола и даже собиралась убить.

Из легенд о Петре III мы знаем, что во время заточения в Ропшинском дворце ему будто бы удалось избежать смерти. Он сумел поменяться платьем с караульным солдатом, таким же скопцом, как он, и убежать из-под охраны. Скрываясь в Орловской губернии, он якобы создал секту своих последователей и назвался Кондратием Селивановым. Смысл его учения многим казался одновременно и удивительно простым, и понятным. На фоне демонстративного, вызывающего разврата господствующего класса екатерининской эпохи единственным путем восстановления «мировой справедливости» Селиванов видел «всеобщее оскопление». Только «наличие пола», говорил он, мешало равенству граждан и всеобщему благоденствию народа.

Селиванову в его самозванстве оказала большую услугу действовавшая в то время в Петербурге скопческая община. Петербургским скопцам удалось обратить в свою веру некоего Кобелева, бывшего лакея Петра III. Кобелев будто бы стал подтверждать, что Селиванов действительно свергнутый император и что он его сразу узнал. Тогда, как рассказывает предание, известная среди скопцов Акулина Ивановна, по прозвищу Богородица, признала Селиванова своим сыном, «рожденным от святого духа», после чего ее стали называть «императрицей Елизаветой Петровной».

Это-то последнее обстоятельство и породило легенду о том, что императрица Елизавета Петровна не стала ждать четырехлетнего срока, чтобы уйти в монастырь, а уже через два года после восшествия на престол «отдала правление любимой фрейлине, похожей на нее, сменила царское одеяние на нищенские одежды и ушла из Петербурга». В Орловской губернии она «познала истинную веру» и осталась жить с «божьими людьми» под именем Акулины Ивановны.

Деятельность Селиванова вступала в явное противоречие с законом. В конце концов он был арестован и приговорен к ссылке в Сибирь. Формальным поводом для ареста послужила полулегендарная история, якобы случившаяся с двоюродным племянником генерал-губернатора Петербурга, поручиком гвардейского полка Алексеем Милорадовичем, изложенная писательницей А. Радловой в известной «Повести о Татариновой». Согласно Радловой, поручик Милорадович регулярно посещал скопческий корабль Селиванова и в конце концов дал согласие на оскопление. Об этом узнал его могущественный дядя, который и добился высылки Селиванова из столицы. После возвращения из ссылки Селиванов поселился в Москве, где с маниакальной настойчивостью продолжал называть себя «чудом спасшимся императором Петром III».

И последнее. В Петербурге есть место, которое сохраняет своеобразную фольклорную память о скопцах и тем самым, пусть косвенно, о мифических основателях этого учения — Кондратии Селиванове и его «матери» Акулине Ивановне. В 1961 году на улице Чапыгина возводится первая очередь Ленинградского телецентра. Сразу после его торжественного открытия по городу распространилась молва о темной и дурной славе того места, на котором возведен комплекс зданий Телецентра. Будто бы в далекие екатерининские времена это место на глухой окраине Петербурга выбрала известная секта скопцов для ритуального посвящения юношей-неофитов. В тайную церемонию входил обязательный обряд оскопления молодых сектантов. В связи с этим современные зубоскалы извлекли из общечеловеческой памяти древнее поверье о том, что на том месте, где мужчин лишают их мужского достоинства, никогда ничего хорошего прорасти не может.

Понятно, что к этой легенде «дщерь Петрова», императрица Елизавета Петровна никакого отношения не имеет.



Журнал "Нева" 2009 г. № 8

https://magazines.gorky.media/neva/2009/8/dshher-petrova-8212-imperatricza-elizaveta.html

завтрак аристократа

М.И.Семевский из книги "Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс" - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3009739.html и далее в архиве



IV. Камер-юнкер Виллим Монс
(1716–1723 годы) - продолжение


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/3022292.html



Переберем ворох писем к Виллиму Ивановичу за эти годы, и мы в шумихе льстивых заверений в дружбе, любви и уважении к Монсу – не только со стороны «птенчиков», но уже со стороны крупных «птенцов» Петра – найдем несомненное доказательство, что все эти заверения, обещания, наконец, взятки не могли расточаться обыкновенному любимцу: то был уже настоящий фаворит, владевший не только сердцем, но и волей своей обожательницы.

Общий характер почти двух с половиною сотен писем, полученных Монсом за три года (1721–1723) и дошедших до нас, – это необыкновенное пред ним унижение просителей. Унижение слышно в тоне просьбы, видно в подписи, в обращениях: истопники, дворцовые конюхи, лакеи, посадские люди, торговые гости, иноземцы, фабриканты, помещики, помещицы, люди служилые, чиновники, дьяки, армии и гвардии офицеры, священники, архимандриты, архиереи, губернаторы, резиденты и полномочные русские послы при разных дворах, наконец, высшие государственные чины и представители знатнейших русских княжеских фамилий – все эти лица столь различных степеней по происхождению, богатству и образованию не стыдились (платя дань своему времени) льстить и принижаться предлюбимцем.

Какие разнообразные эпитеты и громкие титулы прилагались к имени Монса – от слов «высокоблагородный патрон» до «ваше премилосердное высочество»! Так, Монса называют его клиенты и имевшие в нем нужду «его превосходительством», обещают «за него Бога молить», признают в нем «единого в свете милостивца», с ним едва «дерзают говорить», слух его утруждают «просьбишкой», простолюдины бьют челом с обычными эпитетами «отец ты наш батюшка, Виллим Иванович!» или «премилостивый государь, сотвори ты над нами наиудивительную милость», «не дай, батюшка-свет, вконец раззориться». Помещики да чиновники ставили в оголовках длиннейшее обращение: «благородному, высокопочтенному господину, господину капитану, милостивому моему отцу и государю Виллиму Ивановичу»; высшие сановники писали проще: «добрый приятель», «сердечный, наивернейший друг и брат Виллим Иванович»; наконец, «высокографским сиятельством» и «премилосердым высочеством» именовали его некоторые из голодных иноземцев, приезжавших на разживу в гостеприимную Московию, только что возведенную на «превысочайшую степень» империи Российской.

В чем состояли эти письма? Тут были простые напамятования о себе и обещаниях Монса похлопотать по разным делам; тут были сообщения различных политических новостей для сообщения при случае государыне; затем большая часть писем состояла из прошений родителей за своих детей, поступавших на службу, причем пишущий считал нужным сказать: «Ежели Бог очи ваши сподобит государя моего видеть, то почтусь, по своей возможности, вам, государю моему, отслужить!»

Множество было прошений о месте, чине, награде, отпуске, увольнении от смотра, от службы, освобождении от повинностей, из-под ареста, о перевершении судного дела в той или другой коллегии, о заступничестве от кредиторов, об отставке в исполнении приговора, просьба о большом займе из сумм государыни на основание фабрики, просьбы об исходатайствовании прощения ссыльных или возвращения описанных имений родственникам, просьбы об исходатайствовании губернаторства или нескольких сотен крестьянских дворов со всеми угодьями, просьбы о заступничестве пред какими-нибудь сильными мира тогдашнего, например, пред Никитой Ивановичем Репниным, Ив. Ив. Бутурлиным, Петром Андреевичем Толстым, Дмитрием Мамоновым, Брюсом, Нарышкиными, Андреем Артамоновичем Матвеевым: «Они для вашей просьбы все могут сделать; не оставь своей милостью, за что вам, государю моему, рабски служить готов вам»; просьба закреплялась иногда такого рода подписью: «тягловой ваш крестьянин подполковник Козлов пад до лица земли, премного челом бью».

Просьбы по делам особенно важным и щекотливым высказывал словесно податель письма; так обыкновенно делали знатнейшие как «мужския, так и женския персоны», просьбы которых нередко относились до дел семейных. Нередко также письмо состояло из незначительных фраз, но тут же прикладывалась цидулка без подписи; в ней вкратце излагалась просьба и назывался подарок за ее исполнение.

Последние цидулки с изложением подарков были особенно дороги Виллиму Ивановичу; подарки подогревали его ходатайство и редкое прошение, подкрепленное не только настоящим презентом, но даже простым обещанием взятки, оставляемо было им без внимания. Монс, как увидим, брался хлопотать, в уважение подарков, по делам весьма важным и трудным: так, он хлопотал, и не безуспешно, за освобождение разных сосланных аристократов по делу царевича Алексея; он выхлопатывал жалованные грамоты на торговлю; он ставил даже – трудно поверить, а это было так – вице-президентов, и т. п.! И все то за «превеликие презенты».

Но обратимся к письмам и остановим внимание наших читателей на грамотках более интересных.

«Прошу я у тебя, высокопочтенный государь мой Виллим Иванович, – пишет камер-паж Павлов, молодой человек, беспутный, но богатый, даривший Монса разными подарками, как-то: золотыми часами и проч., и потому терпимый на службе при государыне, – прошу я тебя, пожалуй, не оставь меня в своей милости, как ты, мой государь, начал меня по своему милосердию жаловать; и больше ни о чем не прошу, только пожалуй, мой государь, Виллим Иванович, не оставь меня в своей милости».

«…Не оставьте меня в великой моей нужде, – вопиет ювелир Рокентин, угодивший впоследствии, как увидим, под кнут, – ибо я не знаю, как отделаться от притесняющих меня кредиторов. Будьте милосерды и помогите мне, Бог за это вас наградит!»

«И господин полковник соизволил сказать, – молит армии поручик, – чтоб я о ранге моем покорно, слезно просил бы вас, премилосердого моего государя, и я рабски, всенижайше, покорно, слезно прошу вашего милосердия, покажите надо мною свою высокую милость».

«Ваше превосходительство всюду приобрели славу великодушия, – так писали Монсу заезжие немцы, искавшие теплого местечка на Руси, – слава вещает о том великодушии, с каким вы являете помощь всем нуждающимся. Поэтому ваше превосходительство не осудите меня, если я дерзаю сказать, что вот уже семнадцать месяцев, как я живу в Петербурге, не имею средств к пропитанию» и проч. «Не оставьте! Бог да возблагодарит вас за высокое великодушие ваше» и проч.

С этими же мольбами представляется в передней у Монса депутация из города Риги; но кроме небесной награды она обнадеживает его в ближайшей, земной их благодарности. Депутация просит ходатайствовать по делу компании Черных голов…

«И так как вы, – пишут они в челобитье к Монсу, – вероятно, обременены важнейшими делами, то мы, опасаясь, чтоб наше дело не было бы предано забвению, осмеливаемся всепокорнейше повторить нашу просьбу о представлении всего дела его (!) императорскому величеству, ибо без всемилостивейшего покровительства государя наше учреждение, существовавшее столько веков, должно рушиться. В надежде, что по вашему ходатайству наша компания удостоится… и проч. мы имеем честь уверить вас, что обещанная нами благодарность будет в точности исполнена».

Подобная благодарность заявлялась Виллиму Ивановичу в самых разнообразных формах; так, например, некто Иван Никитич Хитрово, видя, что тяжба его с каким-то Дашковым о наследстве по духовному завещанию одной из царевен вершается в Юстиц-коллегии в пользу его противника, поспешил обратиться к Монсу; дал ему расписку в пятистах рублях, будто бы у него занятых; следствием подобного займа было то, что дело перенесено сначала в Преображенский приказ к доброжелательному к Монсу Ромодановскому, а потом в кабинет его царского величества, в распоряжение благоприятеля Монса, Алексея Васильевича Макарова; нечего и говорить, что тяжба перевершена, как того нужно было заимодавцу.

Богатый негоциант из города Риги несколько раз был требуем в Петербург для предъявления в Берг-коллегию состоявшей на нем и его товарище недоимки; требования были настойчивы. Негоциант слезно восплакался пред камер-юнкером и в одном из своих писем довольно искренно объявил: «И когда старанием вашим избавлен буду от своей напасти, то прошу покорно вложенную цидулку принять и к кому изволите оную прислать, готов исполнить; токмо и паки прошу вас со слезами, чтоб (прошения моего) не забыть» и проч.

Цидулка не сохранилась, но, без сомнения, то была расписка вроде предыдущей или какой-нибудь перевод денег на другого негоцианта.

Между тем умирает богатый помещик Мартемьянов; он последний в роду, имение его выморочное,[10] он завещает его дальнему родственнику, школьнику Камынину.

Провинциал-фискал протестует, московский надворный суд препровождает дело с неблагоприятным для Камынина заключением в Сенат; по указам деревни покойника никак не попадут наследнику: они поступят в казну. К кому обратиться, чтоб направить дело к желанному исходу? Разумеется, к Монсу.

И вот пишут мать и отец школьника – просят, чтоб переименовали их сына хотя в Мартемьянова, только чтоб имение то ему досталось; предлагают ходатаю разные гостинцы: кошельки, колпак вышитый, тканый камзол и даже тысячу рублей; «пожалуй, мой батька, что мы обещали, того изволь с нас хотя вдвое (взять)», только «невозможно ль, батюшка Виллим Иванович, сына нашего взять из школы к дому царицы-государыни, и я к тебе б вручила его за служителя; и прошу милости, чтоб дело (его о наследстве) взять в свой кабинет, секлетарю».

Устарел и одряхлел на службе при дворе один из служителей Екатерины Алексеевны, Отяев; захотелось ему вырваться в отставку; добыл он медицинское свидетельство, что-де «армейскую и гварнизонную службу служить ему трудно», но отставки нет. Хлопочет он о ней, шлет ряд писем к Монсу и наконец вкладывает в одно из них цидулку без подписи: «О котором деле до вас, моего милостиваго государя, покорное прошение мое было, и ныне чрез сие паки прошу: сотвори со мною милость, изволь доложить прошение не умедля, за что обещаю в презенте сто червонных; во уверенье же сего» и т. д.

Лев Измайлов, один из «птенцов» Великого, послан был по указу за границу китайскую; пред отъездом в дальнюю командировку Измайлову нужно было обделать кой-какие дела и, между прочим, добиться указа на деревни, сначала отнятые, потом возвращенные Петру Измайлову, одному из его братьев.

«Надеяся быть скоро отправлен, – пишет посол к нашему герою, – со слезами вас прошу напомнить милостивое ваше мне обещание, чтоб мне вечно не остаться безо всего в моем бедном несчастии. Прошу, батюшка, сотворить милость, дать указы на деревни… а что вам обещал (брат) тысячу рублев, у меня готова и моя тысяча вместе; пожалуй, отец наш, не оставь нас бедных, за что весьма останемся рабами».

И крупная цифра повторяется в трех письмах того же Измайлова, обещание презента повторяется с тою же наивностью, весьма характеристичною относительно своего времени и общества.

Монс не затруднялся мешаться даже в дела духовенства и являлся усердным ходатаем за тех пастырей и архипастырей, которых постигало какое-либо бедствие, вроде неожиданного, например, знакомства с Тайной канцелярией и т. п.; подобное заступничество немца, нечего и говорить, было далеко не бескорыстное.

Так, в апреле 1722 года встряхнулась беда над архимандритом Троицко-Сергиевой обители Тихоном Писаревым.

«Был он в прошлых годах в доме суздальского архиерея казначеем, – так доносил келейник архимандричий, – и в ту свою бытность Писарев ходил в Покровский девичь монастырь с подносами кланяться неоднократно к бывшей царице Евдокии. Называл ее Писарев царицею, писал письма к бывшему ростовскому епископу Досифею, что разстрига Демид, и он разстрига, к нему, Писареву, письма от себя писывал же».

Словом, обвинение по тому времени было весьма серьезное; дело отзывалось пыткой, ссылкой, быть может, рваньем ноздрей и каторгой; все это, казалось, тем скорее должно было быть, что отец архимандрит не возмог вполне опровергнуть своего келейника. Дело затянулось с год; в это время как члены Синода, судившие первоначально Писарева, так затем и «инквизиторы» Тайной канцелярии передопросили разных лиц, замешанных по суздальскому розыску 1718–1722 годов, и составили о них выписку. Почти все они дорого поплатились за свое преступление; казалось, пречестный архимандрит не будет исключением; он и сам сознался: «В Покровском девичьем монастыре у бывшей царицы монахини Елены был дважды: руку ея целовал, видел ее в мирском платье, царицей признавал и в священнослужении, и в обществе, где имя благоверных цариц воспоминалося, – тут и ея, бывшей царицы, имя, по мнению моему, заключалось; а то мнение держал я не от вымыслу, но с простоты… Я же для почтения послал к ней свежих щук да судаков пять рыб чрез ключара Федора Пустыннага; да по присылке от нея послал к ней два ушата карасей, наловя их в архиерейских прудах».

И при всем том столь неумолимые судьи-«инквизиторы», какими мы знаем Петра Андреевича Толстого да Андрея Ивановича Ушакова, нашли: отец-де архимандрит истязанию не подлежит, и учинить его из-под караула свободным, понеже он невинен!

Заглянем за кулисы, за канцелярские отношения и протоколы, и мы увидим, ради чего спина отца архимандрита не обагрилась кровью; ради чего не довелось ему изведать каторги или, по меньшей мере, «теснаго нужнаго заточения» в Соловках.

Отец архимандрит имел достаточек и кой-какие связи; благодаря тому и другому он ударил челом Виллиму Ивановичу Монсу 1000 рублями, взятыми, впрочем, из монастырской казны и по его, вероятно, совету написал слезное моление о защите к Василию Петровичу Поспелову.

Это был любимейший денщик государя; он мог бы и ходатайствовать по разным делам, «улуча добрый час», мог бы и брать за это немалые «посулы», но он этого не делал. Причинами подобного бездействия в то время, когда все и вся кругом брало и обманывало, был личный характер Поспелова: это был не столько честный, сколько беззаботнейший, простодушный малый, записной охотник, весельчак и великий пьяница; он был счастлив любовью к нему государя и редко совался к нему с разными ходатайствами.

Зато он и не мешал другим ходатаям. За кружками пива и чарками водки, за своими собаками, с которыми любил на досуге возиться, Поспелов не видел разных своекорыстных происков Монса; так и в деле об архимандрите Писареве, не столько радением Поспелова, сколько ловкостью Виллима Ивановича, оживленного громадным, по тому времени, презентом, приговор состоялся совершенно милостивый. Любопытно, что камер-юнкеру не довелось воспользоваться архимандричьим подносом. Деньги были взяты отцом Тихоном из монастырской казны; там скоро хватились их, и перепуганный Балк, сведав о том, писал Виллиму Ивановичу: «Объявляю вам, что троицкий (архимандрит) у меня был; вы знаете кто, и хочет, чтоб ему назад было отдано, для того, что большие у него того спрашивают, куды он то спрятал, ибо он из той суммы взял. Он зело боится и, может быть, что он скажет, и просит на две недели сроку, а вас просит для бога, чтоб скорее ему отдали, понеже ежели старики сведают, то они тотчас царю скажут. И для того и я вас прошу. Доношу вам, что у него все взято, что он имеет (за) душею и телом, и он вас просит, что ежели вы можете ему вспомощи, то вспомогите».

Тот не торопился вспомогать: жаль было расстаться с деньгами, а между тем «старцы наибольшие» сильно поприжали отца Тихона запросами недостающих денег. Положение и давшего взятку, и принявших было щекотливое: дело могло получить огласку, дойдет до государя… и в страхе при одной мысли о подобном несчастии Петр Федорович Балк вновь пишет к дядюшке:

«Я вас для бога прошу, отпишите о деньгах, где мне их взять? А матушка (Матрена Балк) уже деньги отдала, только не знает, где на вас занять, понеже я слышал, что они уже ищут, куды он деньги спрятал, и как он так в милость пришел, что вы за него стоите? И они нечто догадываются и хотят прямо ведать, и хотят прямо объявить. Вы ведаете, что сие зело худо. Еще есть время, ежели вы ко мне указ пришлете, где мне деньги взять? Я вас прошу для бога, не мешкайте и сделайте поскорее, понеже он сам мне говорил, что ежели-де я вскоре не получу, то я и не знаю, как мне ответствовать. И он говорит, что они его будут столько мучить, что он принужден будет правду сказать. И то не добро будет. Того ради сделайте поскорее для бога. Не имеет ли Шепелев здесь денег от императрицы, то вы пришлите указ… Прошу не оставьте своим письмом… как то дело происходит? Вы, дядюшка, можете разуметь, о чем я с вами говорил».

Дядюшка действительно выразумел, что дело зело не к добру, и деньги были возвращены; отец архимандрит обещал возвратить их через две недели с 500 руб. прибавки. Выполнил ли он обещание – не знаем.

Известно же то, что Монс, обще с сестрой и племянником, брались перевершать и вершить дела такие, какие не решался даже чинить Сенат, «понеже учинило бы то в городе конфузию».

Ходатайства государыниного фаворита до такой степени вызывали доверие к его силе со стороны многих персон высокого сана, что ростовский архиерей, член Святейшего Синода Юрий Дашков, по смерти Стефана Яворского, решился обратиться к Монсу со следующею, в высшей степени оригинальною, просьбою; она написана была в виде письма, но без подписи, и дошла до нас не вполне.

«Милостивой мой благотворитель, – писал преосвященный Георгий, – Виллим Иванович! Понеже я вашим снисхождением обнадежен, того ради покорне прошу, не оставьте нашего прошения в забвении: первое, чтоб в Синоде быть вице-президентом; аще вам сие сделать возможно, зело бы надобно нам сей ваш труд! Ежели сего вам невозможно, то на Крутицкую эпархию митрополитом, и то бы не трудно сделать, понеже ныне туда кому быть на Крутицах ищут. Того ради, извольте воспомянуть, чтоб кого иного не послали, понеже сими часы оное дело… наноситца… (а) мне в сем самая нужда, чтоб из двух их: или в Синоде, или на Крутицы весьма надобно. А что вас так трудую, и в том не зазрите, понеже сими числы готовят в доклад; а как вы не изволите упередить, то впредь трудно будет делать, ежели кому иному сделают. Пожалуйста, потрудитесь сими часы…»

Письмо отослано на двух дорогих чалых лошадках, которые и оставлены, в виде дружеского презента, на конюшне Монса.

После подобного архипастырского принижения пред немцем «подлой породы» было бы странно удивляться молодым придворным, взросшим уже в тлетворном воздухе полуевропейского, полуазиатского двора; было бы странно, говорим мы, удивляться их «забежкам» и «заискиваниям» в Монсе. «Ранги», «жалованные деревни» и разные «вальготности» были слишком большим соблазном для «птенцов»; устоять против него было трудно людям, усвоившим с пороками отцов всю «нечисть», занесенную немцами-проходимцами…

Вот пред нами несколько подобных сподвижников.

Князь Андрей Черкасский, вопреки указам, отвиливает от службы, хочется ему побарствовать в своих вотчинах, и он «молит милостивого патрона подать ему руку помощи». А чтоб рука протянулась охотнее, заказывает для Монса дорогую бахраму (вероятно, для кафтанов), отыскивает и шлет в подарок прекрасного иноходца со своими запасами и проч.

Михаил Головкин, будущий кабинет-министр, в настоящее же время, 1720-е годы, резидент в Берлине, делает для Монса разные закупки, высылает ему парики и т. п. вещи.

Князь Никита Юрьевич Трубецкой, молодой человек в то время, нижайше просит Виллима Ивановича показать к нему свою милость – испросить у ее величества, «чтобы пожаловать меня… в обер-офицеры в Преображенский полк… за что я со всею нашею фамилиею вам, государю моему, служить до смерти обещаюся».[11]

Князь Михайло Белосельский, моряк, «не восчувствовал даже себя с радости», когда узнал из письма Монса о своем производстве в новый чин. «И то признаваю, – отвечал он „батюшке“ Виллиму Ивановичу, – в эвтом моем повышении ваше одно милостивое ко мне старание явилось, без которого бы ни в два года пожалован не был бы».

С просьбами о чине обращается к Монсу Владимир Шереметев: он обижен тем, что товарищи не хотят признать за ним ранг генерал-майора без баллотировки, почему и просит, «дабы через вас внушено было государыне о моей обиде, и чтоб ея величество» и проч.

У того же величества просит похлопотать опытный интриган Петр Михайлович Бестужев-Рюмин: ему хочется «титул тайного советника», «за которую вашу, моего государя, милость, – пишет он Монсу, – доколе жив, служить во всем к вашему удовольствию буду».

Просьба честолюбивого гофмаршала митавского двора повторяется в четырех сряду письмах! С петровского времени Табель о рангах явилась привлекательной лестницей, на которую с горячностью, заслуживающею лучшей цели, поползло все служилое на Руси сословие.

Кормит и холит лошадей общего «патрона» князь Андрей Вяземский, с тою целью, разумеется, чтобы патрон «охранил, по своей милости, от всякого на него проноса пред ее величеством, так как у него, князя Вяземского, надеяния более нет, как на его милость, Виллима Ивановича». (Вяземский ведал одним из имений государыни.)




http://flibusta.is/b/168289/read#t2

завтрак аристократа

В.Нордвик Шаварш Карапетян: Вода, огонь и медные трубы 2016 г. (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3024408.html


- После больницы и реабилитации вы попытались в 1977-м вернуться в спорт?

- Да, но легкие были уже не те. В них накапливалась мокрота, и автоматически она не выбрасывалась, приходилось сплевывать, а как это сделать, если ты под водой с аквалангом? Если каждый раз вынимать изо рта загубник, потеряешь уйму времени, упустишь соперников и больше не догонишь.

Правда, еще один мировой рекорд я установил. На запасах организма и, как говорится, морально-волевых. Зубы сцепил и поплыл. Соревнования получились очень любопытные. Этот был чемпионат СССР в Баку. В первом заплыве Серьгин обновил мировое достижение на четырехсотметровке, во втором Карзаев улучшил результат, потом еще кто-то побил... Меня поставили последним. Ну, думаю, соберись, Шаварш, покажи, чего стоишь. Первую сотню прошел со спринтерской скоростью, силы не экономил, понимал, что на всю дистанцию дыхалки не хватит. Действительно, в конце заплыва еле тянул, но созданного запаса для рекорда оказалось достаточно. Последние метры шел на автомате, насиловал организм. Из-за мышечной боли ноги свело судорогами, сам выйти из бассейна я не мог, попросил брата, чтобы аккуратно, не привлекая внимания, отвел меня прямо к врачу. Камо так и сделал.

Это был мой последний рекорд мира.

- Те, с кем вы соревновались, знали, что случилось годом ранее на Ереванском озере?

- Откуда? Президент республиканской федерации подводного плавания Пушкин Серопян, работавший помощником прокурора, написал статью в газету "Физкультурник Армении", хотел рассказать об участии спортсменов в спасении людей, но ему не дали опубликовать. Наш ЦК партии опять вмешался...

- А почему же Лескову позволили напечатать историю?

- Это же "Комсомольская правда", Москва, а не Армения. Местная власть всесильна в границах региона. Кроме того, прошло шесть лет, боль утрат слегка утихла.

- Публикация имела резонанс?

- Люди узнали, что я, оказывается, не только бывший спортсмен. Меня даже наградили орденом "Знак Почета".

Люди понимают: я недополучил от власти, и еще лучше ко мне относятся, словно пытаясь компенсировать все теплым отношением. У нас любят обиженных...



Но настоящая всенародная слава пришла, когда написал Геннадий Бочаров из "Литературной газеты". Град писем со всей страны - мешками носили! Бочаров - классик, великий философ и мой друг. Одно время он хотел, чтобы мне присвоили звание Героя Советского Союза. Бился, доказывал, писал на имя высокого начальства. Глава советского правительства Алексей Косыгин, к которому обратились, сказал: "Так ведь армяне просили "Знак Почета". Мы и дали. Два раза за одно не награждают".

- Сильно расстроились?

- Наоборот. С удостоверением Героя мне без очереди продавали бы билеты на поезд и самолет, но вряд ли я приобрел бы ту народную любовь, в которой купаюсь по сей день. Поверьте, это намного дороже. Люди понимают: я недополучил от власти, и еще лучше ко мне относятся, словно пытаясь компенсировать все теплым отношением. У нас любят обиженных...

В этом году 19 мая, на свой день рождения, я летал в Челябинск по приглашению студента местного педагогического университета Ильи Санникова. Подумал: почему бы и нет? Кто сказал, что звать могут только главы регионов и прочие губернаторы? Меня встречали в аэропорту чуть ли не с транспарантами, на выступление пришло много ребят, мы прекрасно провели время, поговорили на разные темы. Спрашивали, что делать, когда ничего не получается. Пробовал объяснить, опираясь на свой опыт... Это был лучший день рождения в моей жизни. Все шло от души. Университет на ушах стоял!


Простой выбор



- Селфи с вами студенты делали?

- Обязательно. Это неизменный атрибут в любой молодежной аудитории. Раньше - автограф, теперь - фото на память.

- А вам не кажется, что в критический момент многие из этих ребят могут рефлекторно потянуться за смартфонами, чтобы снять видео и первым выложить в какой-нибудь "Инстаграм" или YouTube вместо того, чтобы без раздумий броситься на помощь, как вы сорок лет назад?

- Не надо обижать молодых. Они разные, но... хорошие.

- И вас не смущает подмена понятий, происходящая сегодня? Не те ценности в ходу, не на тех равнение держат, пример берут...

- У меня с молодежью нет идеологических разногласий. Это же дети, лучшее, что есть на свете! Надо уметь жить рядом с ними, учиться говорить на одном языке и понимать друг друга. В конце концов, мой сын Тигран учится на 3-м курсе!

Что касается помощи в трудную минуту, мы не знаем заранее, кто и на что способен. Не стоит проверять и мерить людей по поведению в экстремальных ситуациях, это особая история. Ведь и тогда на дамбе я первым полез в воду не потому, что такой смелый и ничего не боюсь. Нет, было страшно! Однако я оказался самым подготовленным среди всех. Лучший спортсмен-подводник мира! Кто, если не я?

- Через девять лет, в феврале 85-го, вы первым в огонь шагнули, хотя точно не пожарный!

- Так вышло... Загорелся СКК - спортивно-концертный комплекс в Ереване, одно из самых красивых зданий в городе. Жемчужина!

Да, в огне мне было намного сложнее, чем в воде. Неизмеримо! Мы ведь отправлялись на смерть. Чистую, без всяких шансов и примесей. Там ведь что получилось? Мое рабочее место находилось рядом. Я зашел в приемную, а секретарша говорит: горит СКК. Я как был в пиджаке и белой рубашке, так и побежал.

Сначала стоял в толпе и смотрел. Но пожарные тоже ничего не делали и смотрели. Словно ждали, пока все сгорит к чертовой матери! Вход в комплекс перекрывала стена пламени, температура - градусов двести или выше. Но я обошел здание по периметру и отыскал вариант, как пробраться внутрь, куда огонь еще не проник, горело пока по бокам. Мне нужен был помощник, чтобы придерживать рукав брандспойта. Вода подавалась из реки под сильным давлением, в одиночку я не справился бы, выронил бы и погиб. Обратился к одному офицеру, к другому... Они отмахивались, как от сумасшедшего. Тогда попросил дать огнеупорное снаряжение - куртку, шлем, противогаз. Равнодушно кивнули: хочешь - иди.

Со мной пошел молоденький мальчик-пожарный. По долгу службы. Я таким тоном сказал, что он не посмел отказаться. А может, не до конца понимал, в какое пекло лезем... Паренек - молодец, не струсил. Мы по-пластунски проползли в центр и начали там тушить. Сначала залили водой потолок, чтобы арматура не перегрелась, затем стали работать по очагу. Тем самым проложили дорогу остальным. В какой-то момент с грохотом рухнула двухтонная осветительная система - прожекторы, лампы, кронштейны... Конструкция упала в полуметре от моего напарника. Если бы еще чуть в сторону, накрыло бы обоих.

- Успели испугаться?

- Вздрогнул. К счастью, обошлось. Потом мы стали подниматься по лестницам наверх, и вдруг откуда-то повалил едкий дым, проникавший даже сквозь противогаз. Это последнее, что помню в СКК.

Остальное знаю из рассказов других. Оказалось, загорелся сплав меди, которым легко отравиться. Я надышался и потерял сознание. Вместе со мной - еще несколько человек. Нас вытащили на улицу, уложили аккуратно на травке. Всех пожарных отвезли в ближайшую больницу. А я вроде как не их, посторонний. Кто-то сказал: "Да он и не дышит. В морг его". Но тут уже пришла моя очередь на чудесное спасение. Какой-то таксист решил проверить пульс. Нащупал, подхватил на руки, отнес в машину и помчался в госпиталь. Но не в тот, куда всех свозили, а в дальний, где не было очереди. Все врачи сразу ко мне побежали и откачали...

Потом ко мне в палату приходили Зорий Балаян, наш известный писатель, министр здравоохранения.

- Наградили вас за участие в спасении СКК?

- Наверное, могли бы присвоить звание заслуженного пожарного, но как-то не случилось... Знаете, что обидно? Недавно встретил тогдашнего ответственного за безопасность в СКК. Он стал в живописных подробностях рассказывать, как под его мудрым руководством победили в 85-м году огонь. И кому говорил это? Мне! Я даже онемел, не мог понять, чего тут больше - наглости или глупости?

В отличие от ситуации на дамбе, где людей спасали многие, СКК отстояли в первую очередь мы с пацаном. Если бы не полезли в пламя, остались бы от прекрасного комплекса рожки да ножки, обгоревшие руины...

- А стоило ли рисковать жизнью ради камней, Шаварш Владимирович?

- Хоть и сказал вам, что мы шли на смерть, но я все же не идиот. Перед тем как сунуться в ад, разведал маршрут, попросил о подстраховке. И что значит "ради камней"? СКК построили за год до пожара, на видном месте, на горе... Это было украшение нашей столицы. Стоять и, опустив руки, смотреть, как все гибнет? Не в моем характере!

Ирония судьбы еще в том, что СКК сейчас носит имя Карена Демирчяна, того самого, который "зажал" историю с троллейбусом...

- Зато вы доказали, что в воде не тонете и в огне не горите. Может, у вас, как у барона Мюнхгаузена, подвиги по расписанию? Например, с восьми до десяти утра.

- Знаете, сознательно я никогда не искал приключений. Так складывались обстоятельства. Однажды остановил автобус, из которого вышел водитель, а не поставленная на тормоз машина покатилась под горку, мы запросто могли свалиться в пропасть. До плавания я занимался гимнастикой и сумел сгруппироваться, пролез между прутьями решетки, отделявшей салон от водительской кабины. Вывернул руль и нажал на тормоз. Никто другой этого не сделал бы, в автобусе ехали обычные горцы, крестьяне.

Или другой пример. День рождения моего брата. Сидим, празднуем. Вдруг - стук в дверь. Открываем - на пороге соседка. Стоит секунду и вдруг падает в обморок. Мы сразу догадались: что-то случилось у нее дома. Бегом туда. Видим лежащего без сознания отца, а рядом задыхающегося малыша-эпилептика. Я сообразил: "Ребенок проглотил язык! Быстро деревянную ложку!" И начал силой раздвигать челюсти. Когда ротик приоткрылся, запустил пальцы, нащупал язык... Ребенок задышал, чернота стала отступать. Потом привели в чувство мать, похлопали слегка по щекам, водичкой побрызгали. А отцу, чтобы скорее очухался, я отвесил приличную затрещину, не удержался. Что ты за мужик, глава семейства, если в критический момент теряешь сознание, словно красна девица? Выяснилось, в схожей ситуации они уже потеряли одного сына, не спасли...

Еще случай. Я получил новую машину "Волга ГАЗ-24". Представляете, да? Мечта советского человека! Как-то в гараже приводил автомобиль в порядок, салон мыл. Тогда этих химчисток-мимчисток еще не было, все делали своими руками. Оглядываюсь и вижу соседского парнишку, у которого залиты кровью лицо, руки, грудь... Этот дурак решил поймать падавшее оконное стекло. Вместо того чтобы в сторону отпрыгнуть. Ему все порезало - вены, артерии...

Электрическим проводом я сразу перетянул порезанные руки, не стал терять время на поиск веревки. Посадил пацана в машину и помчался в больницу. Или в такой момент мне надо было думать, что кровью он навсегда перемажет светлый салон, вспоминать, сколько стоила эта "Волга"? Потом, конечно, я немного огорчился, увидев, во что превратилось авто, но не когда несся по городу быстрее любой "скорой помощи". Сам довез на каталке до операционного бокса, дальше не пошел, совсем наглеть не стал. Я был готов отдать этому шестнадцатилетнему ребенку свою кровь, лишь бы выжил. И он не умер!

- Знаете, мне кажется, есть люди поступка. Им дано больше, чем остальным.

- Нет, каждый из нас может повести себя как трус и подлец или как нормальный человек. Всегда! Мы рождаемся нулевыми, остальное приобретаем в процессе жизни. И плохое, и хорошее. Иногда вот думаю: если бы тогда, в 76-м, я не пошел в воду? Стал бы, допустим, двадцатикратным чемпионом мира. Или даже тридцатикратным. И, извините, первым говнюком для своего народа. Вот и весь выбор, собственно.

Я представил на секунду, что в салоне мои мать и отец, хотя знал, что их там нет. Так и надо относиться к любой ситуации. Любить людей. Себя тоже нужно, но обязательно, чтобы и на других сил хватало...



https://rg.ru/2016/07/19/rodina-karapetian.html

завтрак аристократа

В.Нордвик Шаварш Карапетян: Вода, огонь и медные трубы 2016 г.

Лукавит тот, кто говорит, что в жизни всегда есть место подвигу.




Последний этап спасательной операции. Людей в троллейбусе уже нет.



Лукавит тот, кто говорит, что в жизни всегда есть место подвигу.


















Героизм одних нередко служит прикрытием для преступлений других. Шаварш Карапетян знает об этом лучше многих. Он не раз рисковал жизнью, спасая людей, оказавшихся на краю гибели из-за чьих-то ошибок, халатности и головотяпства...


Удар по самолюбию

- Говорят, у кошки девять жизней. А у вас, Шаварш Владимирович?

- Я же не кошка. У меня одна. Но прожить ее надо так, чтобы даже кошки завидовали..

По-моему, ошибаетесь. У вас двадцать жизней. Как минимум.

- Прекрасно понимаю, куда клоните. К истории, приключившейся много лет назад в Ереване. Неужели опять об этом будем говорить? Четыре десятилетия прошло.

- Именно! 16 сентября 1976 года битком набитый троллейбус средь бела дня потерял управление и рухнул с дамбы в озеро. Вы первым бросились на помощь и спасли двадцать пассажиров из затонувшей машины.

- Нельзя говорить, что я спас. Там много народу было.

- Но с десятиметровой глубины да еще с задержкой дыхания людей могли вытащить только вы, профессиональный спортсмен-подводник.

- Послушайте, каждый в той ситуации играл свою роль, решал общую задачу. Я нырял, доставал из салона троллейбуса человека, поднимал к поверхности, где его подхватывал мой брат Камо и передавал по цепочке. Берег находился в двадцати пяти метрах, их надо было преодолеть. Там пострадавших старались привести в чувство, откачивали, их ждали кареты "скорой помощи", которые развозили всех по клиникам...

- Вы тоже провели в больнице сорок пять суток с двусторонней пневмонией и заражением крови. Кто-то из спасенных навещал вас в те дни?

- А откуда они знали, что я - это я? В воде они даже лица моего не видели, многие пришли в сознание на больничной койке. Люди не помнили обстоятельств ЧП и не догадывались о моем существовании. Благодарили врачей.

Поймите простую вещь. Долго ведь не было никакой информации о том, кто и как участвовал в спасении. Лишь спустя шесть лет журналист "Комсомольской правды" Сергей Лесков напечатал статью, в которой попытался восстановить события у Ереванского озера. В 1982 году в "Олимпийском" бассейне в Москве проходил чемпионат мира по подводному плаванию, и тренер сборной СССР между делом сказал Лескову, мол, жаль, что Карапетян подорвал здоровье после ЧП и рано ушел из спорта, а то мог бы помочь нашей команде. Сергей как настоящий профессионал уцепился за фразу и принялся копать, выяснять детали. Он прилетел в Армению, нашел меня, побеседовал... Так история выплыла наружу.

- Почему до этого все молчали?

- А кому было говорить? Не буду же я бегать, бить себя кулаком в грудь.

- Но теперь-то можно рассказать подробности? Многие и сегодня наверняка их не знают, а другие не помнят...

- Вообще-то 16 сентября 1976 года я должен был находиться за тысячи километров от Еревана и выступать за сборную СССР на чемпионате мира по плаванию, который открывался именно в этот день. К той осени я завоевал на первенствах планеты семнадцать золотых медалей, установил десять мировых рекордов. На турнире в немецком Ганновере собирался победить на всех дистанциях - в нырянии на пятьдесят метров (дистанцию проходят при задержке дыхания), в заплывах на сто, четыреста и восемьсот метров с аквалангом, в эстафете... На всех!

А мне не выдали выездные документы, не выпустили из страны...

- Кто?

- Такие люди обычно не представляются. Разве мало завистников? Я ведь выскочка, плавать начинал в самодельном бассейне, который соорудил отец у нас во дворе. Три метра на восемь. А уже в Ереване, куда мы переехали из Ванадзора, стал тренироваться в нормальном, спортивном. В 1969 году на Всесоюзной спартакиаде школьников показал лишь двадцать пятый результат, а уже в 70-м выиграл чемпионат Армении среди юношей в плавании на спине и вольным стилем. Но у меня не было своего тренера, я претендовал на чужое место в сборной, и меня отчислили... как неперспективного.

Для семнадцатилетнего парня это был сильный удар по самолюбию. Обида глубочайшая! По счастью, в день, когда меня "попросили" с базы в Цахкадзоре, я встретил Липарита Алмасакяна, тренера пловцов-подводников, и он предложил сменить специализацию, попробовать себя в другом виде спорта. Тем же вечером мы провели первую тренировку на... Ереванском озере.

И понеслось! Перед соревнованиями в Ганновере я был лидером сборной Союза и не скрывал, что еду в Германию за победами. Но другим ведь тоже хотелось получить медали и звания заслуженных мастеров спорта. Почему должен выигрывать лишь этот армянин? Даже легендарный летчик, маршал авиации, трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин, возглавлявший ЦК ДОСААФ, вопрошал с трибуны съезда добровольного общества: "Как в безводной Армении мог вырасти подводник?"

Я решил, что не оставлю соперникам ни шанса, всем докажу, что заслужил право называться лучшим в этом виде спорта. Такой амбициозный план. Вот и решили меня слегка притормозить, отодвинуть в сторонку, чтобы не зарывался. Что не еду в Ганновер, узнал в последний момент. Якобы не успели оформить загранпаспорт.

Помню, разозлился страшно! Ведь чувствовал себя отлично, буквально накануне на тренировке обновил мировой рекорд на четыреста метров... Конечно, мог бы психануть, устроить скандал, но сдержался, не сделал такой подарок недругам. Не дождутся, не сломаюсь! Тут же вылетел из Москвы в Ереван и через день вернулся к тренировкам, еще больше увеличив нагрузки.

Обычно мы занимались на берегу озера, бегали там кроссы по пересеченной местности. 16 сентября я прошел свою обычную дистанцию - семь кругов по три километра каждый. За плечами - рюкзак, в котором двадцать пять кило песка. Я привык, справлялся спокойно.

Занятие уже завершалось, мы группой выбежали на дамбу, оставалось совсем немного до финиша.

Вдруг - страшный грохот, столб пыли, всплеск. На наших глазах троллейбус 15-го маршрута насмерть сбивает рыбачившего на берегу паренька и ныряет в озеро. Под воду уходит моментально, снаружи остаются торчать только верхушки штанг.


Главный заплыв



- Первая мысль?

- Быстрее! Я же занимался скоростным плаванием, понимал: шанс спасти кого-то из пассажиров есть. Это не самолет, который рухнул из-за облаков, и все в мгновение погибли, тут все решал временной фактор. Некоторые люди сумели самостоятельно выбраться из салона, всплыли на поверхность, но в состоянии шока они могли растеряться, опять пойти на дно. К тому же большинство оставалось под водой.

Я ни о чем не раздумывал, нельзя было терять ни секунды, действовал на автомате. Подбежал к пролому в ограждении, на ходу сбросил рюкзак с песком, стянул тренировочный костюм, чтобы не сковывал движения.

- Вода была холодная?

- Градусов 13-14. Сначала этого не чувствуешь. Я ведь пробежал кросс, тело разогрел, но спустя полчаса, конечно, стало потихоньку пробирать до костей.

- Вы ведь оказались по мосту не один, а с командой?

- Сразу сказал ребятам, чтобы не вздумали прыгать за мной, тем более нырять. Толик, второй мой брат, в тот день сдавал экзамен в ГАИ и пропускал тренировку. Поэтому я лишь Камо разрешил войти в воду, чтобы наверху принимал у меня людей. Утопающие порой ведут себя неадекватно, цепляются за все живое и невольно тащат на дно спасателей. А у нас в команде были молоденькие девчонки, по сути, дети. В свои двадцать три года я чувствовал себя вожаком, который отвечает за других, поэтому велел, чтобы все вместе с тренером ждали на берегу.

Троллейбус клюнул "мордой" вперед, а задняя часть осталась приподнятой, и там образовался своего рода колокол, воздушный пузырь. Люди, которые сами не смогли найти выход, сбились в хвосте салона и дышали. Я занырнул в первый раз, оценил обстановку, всплыл и попросил лом или что-нибудь тяжелое. Ничего похожего ни у кого под рукой не оказалось, а время шло. Я решил, что попробую разбить окно сам. По счастью, в том троллейбусе сзади стояло не укрепленное стекло, которое используют в транспорте, и не плексиглас, а обычное оконное. Я высадил его с одного удара, но осколками сильно посек руки и особенно ноги. Сразу, правда, это не почувствовал.

- Под водой можно было что-то разглядеть?

- Ничего! Сплошная муть, поднятый со дна ил, грязь... В озеро сливали отходы жизнедеятельности Еревана, представляете, что там творилось? Но фраза "как рыба в воде" - не художественный образ для меня и не преувеличение. Я даже не пловец, а подводник. Это особая категория.

Да там и негде было плавать. Нырнул, зашел в салон, на ощупь схватил ближайшего человека так, чтобы не вырвался, сильный толчок ногами от корпуса троллейбуса и - наверх. На все - секунд 15-20, даже меньше. А я умел задерживать дыхание до шести минут.

- Передавали спасенного и тут же опять ныряли?

- Обязательно нужно восстановить дыхание, жизненно необходимо. Быстро делаешь четыре вдоха-выдоха, потом глубокий пятый и - вперед. Эта пятерка всегда должна быть. Иначе мозг может не выдержать, отключиться из-за недостатка кислорода. Один раз я поторопился, не продышался как следует, и под водой меня "накрыло", стало плохо, едва сознание не потерял. В итоге в полуобморочном состоянии вместо человека вытащил спинку сидения от троллейбуса. Увидел и осознал это уже наверху. До сих пор не могу простить себе ту ошибку. Мог еще одну жизнь спасти...

- А вы видели, кого доставали?

- Нет, конечно. Нащупывал, хватал и тащил... Там уже подхватывали.

То, что троллейбус встал под углом, упрощало задачу. Не надо было ползать по салону, искать людей, они сгрудились в одном месте. Цап того, кто под руку подвернулся, и - на волю.

- Вас послушать - все так легко и просто.

- А зачем мне приукрашивать? Набор элементарных действий, но для того, чтобы их четко выполнить, нужно было иметь определенную подготовку, это правда.

Потом много думал, почему так получилось, и понял: чемпионами могли стать и другие, а люди из троллейбуса ждали не великих рекордсменов. Им был нужен тот, кто придет и сделает все, чтобы они жили. Помните анекдот? Лодка подплывает к утопающему, а он говорит: "Нет, меня Бог должен спасти!" Увидев потом этого утопленника на небесах, Господь с удивлением спросил: "Ты как тут оказался? Я ведь лодку к тебе отправил!"

Вот я и был той лодкой. Наверное, судьба готовила меня именно для этого заплыва. Главного в жизни. В моей и не только...

Конечно, страшная трагедия, когда на твоих глазах умирают люди, а ты не можешь вытащить из воды всех. Точнее, мы вытащили до последнего, но некоторые, увы, захлебнулись... Через сорок пять минут не только пассажиры, но и троллейбус были на берегу. Случай по-своему уникальный.

Правда, последний этап операции я уже не видел, меня уложили на каталку, запихнули в карету "скорой помощи" и увезли в больницу.

У армян есть поговорка: деревня встанет - бревно поломает. Голыми руками! Главное - действовать сообща. Тогда мы всем миром навалились. Молва моментально разлетелась по городу, к озеру в считаные минуты сбежались несколько тысяч человек. Отец мой тоже был. Услышал о трагедии и приехал. Он же знал, что мы там тренируемся. Отец работал директором автобазы Минпромстроя, и именно его краны выволокли троллейбус из воды.

- Но тросы вы привязывали?

- Конечно. А кто? Закрепил два конца, и краны начали потихоньку тянуть...

- Сколько всего человек вы смогли поднять?

- Тогда было не до арифметических подсчетов, но потом прикидывал: тридцать пять или тридцать шесть пассажиров, увы, не все выжили. Я ведь и бесчувственные тела вытаскивал в надежде, что на берегу откачают. Нырял, пока не сказали: хватит, дальше бессмысленно, шансов нет. В салоне троллейбуса находились девяносто один пассажир плюс водитель. Спаслись сорок шесть человек, ровно половина. Двадцать из них откачали в больнице, вот их и могу условно записать на свой счет.

- А вас в каком состоянии госпитализировали?

- Даже не помню. Очень устал. И замерз. Но сознание не терял.

- Хотя бы глоток армянского коньяка сделали для согрева?

- Я же спортом занимался и вообще не употреблял спиртное. Может, и зря, надо было выпить...

Недавно положили в больницу на операцию, врач спрашивает: "Какой образ жизни ведете?" Отвечаю: "Правильный. За диетой слежу, не пью..." Он перебил: "Вот это напрасно". Вместе посмеялись...

- А что за операция?

- Должны были стентировать, шунтировать. И так далее. Я послушал медиков и... сбежал домой. Если пять профессоров говорят, что надо резать, а пять других сомневаются, значит, дело плохо. Это ведь жизнь, а не гадание на кофейной гуще. И жребий нельзя бросать - орел или решка. Ситуация серьезная. Всегда нужна уверенность в правильности совершаемого шага. Сказал врачам, что попробую сам полечиться. Заведующая отделением поддержала мое решение.

Но я не хочу долго говорить о болячках. Очень скучная тема...

- Вернемся в 76-й. Позже вы встречались с теми, кого вытаскивали из воды?

- С некоторыми. Помню Эдика Авакимяна, крановщика, Евдокию Курт, диспетчера аэропорта "Звартноц", ее мужа Ивана. Кажется, он слесарем работал. Рубен Малконян тогда был десятилетним мальчишкой... У Терезы Сагомонян, бухгалтера, врачи откачали полкилограмма ила из легких, спасли. Она в прошлом году умерла. В 2001 году, на двадцатипятилетие аварии, Первый канал сделал приятный сюрприз. Меня пригласили на запись передачи, пришел в телестудию, а там сидят те, кто ехал тогда в троллейбусе. Даже отца с братом Камо позвали. Вот это был подарок! К сожалению, сегодня лишь несколько человек осталось, почти все ушли в мир иной. Сорок лет - не шутка. Но каждый из выживших считал меня членом своей семьи. Это правда.


Народный герой



- По горячим следам удалось выяснить, почему случилась трагедия?

- А никто публичного расследования не проводил, историю постарались замолчать, скрыть.

По слухам, в салоне возник конфликт между водителем и пассажиром, потребовавшим выпустить его из троллейбуса в неположенном месте. На дамбе остановка транспорта запрещена. Водитель отказал в грубой форме. Армяне - люди горячие, слово за слово, оскорбленный пассажир схватил попавшийся под руку разводной ключ и со всей дури шарахнул им шофера по башке. Тот, видимо, потерял сознание, вывернул руль вправо, ну и... Оба погибли - и водитель, и нападавший.

По официальным каналам сообщили, что ЧП случилось из-за невнимательности. Якобы на высокой скорости машина зацепила колесом бордюр. И все, тему быстренько прикрыли.

- Но почему?

- В Советском Союзе самолеты не падали, поезда с рельс не сходили, вагоны метро не взрывались, троллейбусы в озерах не тонули... Если рассказывать о происшествии, в результате которого погибли десятки людей, пришлось бы говорить не только о тех, кто спасал, но и о допустивших преступление. С кого-то ведь надо было бы спросить о причинах трагедии, привлечь виновных к ответственности. Это сейчас век Интернета, информацию не утаишь, а тогда наложили табу - и, как говорится, концы в воду. В буквальном смысле...

В ходе разбирательства наверняка возникли бы неприятные вопросы. На берегу озера даже спасательная служба была. Правда, с пустыми кислородными баллонами. Это позже выяснилось... И технику безопасности движения на дамбе грубо нарушили. Вдоль дороги полагалось уложить бордюрный камень высотой в полметра, а сделали маленький порожек, через который троллейбус легко перепрыгнул. То ли сэкономили, то ли украли... Необходимое ограждение не поставили. Все против правил! В довершение ко всему вишенка на торте: за рулем сидел вышедший из тюрьмы уголовник. Представляете? В общественном транспорте! Может, из-за криминального прошлого водитель и нахамил пассажиру, видимо, по-другому не умел разговаривать с людьми. С этого все и началось...

Та авария - больная тема для власти, первый секретарь ЦК компартии Армении Демирчян, которого в 1999 году застрелили во время теракта в здании республиканского парламента, сделал все, чтобы спустить историю с троллейбусом на тормозах. Ему это удалось. Если бы инцидент обошелся без жертв или все ограничилось малой кровью, может, оргвыводы на низовом уровне последовали бы. А тут был риск, что вынесенный из избы сор привлечет внимание Кремля и в Ереване полетят головы больших людей, стрелочником и директором троллейбусного парка не отделаешься. Поэтому отчеты написали округлые, сдержанные. Вот так и получилось, что за сорок шесть смертей никто, по сути, не ответил. У всех, кто выжил, возникли проблемы со здоровьем. У меня в том числе.

- Слышал, с тех пор вы море не любите?

- Разлюбил. Но все равно не боюсь его. Как-то поссорился с женой и в пятибалльный шторм на спор пошел в воду...


https://rg.ru/2016/07/19/rodina-karapetian.html

завтрак аристократа

Последний рыцарь Германской империи: как Роммель был любимцем Гитлера, а потом тот

приказал ему отравиться





Алексей ФИЛИППОВ

17.11.2021

Последний рыцарь Германской империи: как Роммель был любимцем Гитлера, а потом тот приказал ему отравиться




Эрвин Роммель родился 15 ноября 1891-го, сто тридцать лет назад.



В 1941-м, выступая в Палате общин, Черчилль сказал: «Мы имеем перед собой весьма опытного и храброго противника и, должен признаться… великого полководца». В том же 1941-м о генерал-лейтенанте Роммеле, командовавшем Африканским корпусом, говорилось и в приказе британского главнокомандующего на Среднем Востоке:

«Существует реальная опасность, что наш друг Роммель станет для наших солдат колдуном или пугалом. О нем и так уже говорят слишком много. Он ни в коем случае не сверхчеловек… Даже если бы он был сверхчеловеком, было бы крайне нежелательно, чтобы наши солдаты уверовали в его сверхъестественную мощь».

В Африке англичане малыми силами разгромили огромную итальянскую армию, на одного убитого англичанина приходилось около 70 погибших или взятых в плен итальянцев. В феврале 1941-го в Триполи начал высаживаться африканский корпус Роммеля, и вскоре все изменилось. Англичане терпели поражения. Несмотря на неравенство сил, в июле 1942-го немецкие танки были в ста километрах от дельты Нила. Под угрозой был Суэцкий канал, а с ним и вся английская логистика. В апреле 1941-го войска Роммеля взяли в плен командующего британской армией «Нил» и еще четырех генералов – это напоминает о том, что в 1941-м происходило на советско-германском фронте.

Роммель оказался дерзким, предприимчивым, непредсказуемым военачальником, мастером маневренной войны. Танкисты и мотострелки из немецкого Африканского корпуса были превосходно обучены и высокомотивированы. Им противостояла не Красная армия, как считается, ослабленная репрессиями и плохо организованная, а сохранившая традиции Первой мировой и высококвалифицированный офицерский корпус, привыкшая побеждать, лучше вооруженная, превосходящая немцев числом английская. Результаты в 1941-м были такими же: Роммель бил англичан так, что те не успевали уворачиваться.

Возможно, главной причиной происходящих в 1941-м с РККА катастроф была не слабость советских войск, а исключительная сила немцев, соединившая интеллектуальные традиции старого германского генштаба, прусскую офицерскую выучку и фанатизм молодых солдат, веривших в Гитлера. Роммелю повезло: он смог проявить свой полководческий талант и продемонстрировать остроту имевшегося в его распоряжении оружия не замарав себя военными преступлениями. На советско-германском фронте ему бы это не удалось.

Там отличились зверствами не только убежденные нацисты, вроде генерал-фельдмаршала Вальтера Рейхенау. Военные преступления совершали и приличные люди, такие, как генерал-полковник Готхард Хейнрици. Он не вступил в НСДАП, терпеть не мог Гитлера, его жена была наполовину еврейкой. К тому же Хейнрици был глубоко религиозным человеком. Но – особенно в первой половине войны — его подчиненные жгли и вешали, и он принимал это как должное. Расчеловечиванию способствовали и резко снизившие предел допустимого зверства СС, и то, что немцы очутились в ином, чуждом им мире. К зверствам подталкивали и ожесточенное сопротивление Красной армии, и непонятный быт «туземцев», да и само пугающее, безбрежное, как море, русское пространство. К тому же захватчики не вполне адекватно воспринимали чужую реальность: в своих записках, позже изданных под названием «Заметки о войне на уничтожение» Хейнрици писал, что на зданиях русских городов повсюду видны желтые звезды Давида. Судя по всему, так он увидел пятиконечные красные звезды…

А Роммель мог вести войну в старом, рыцарском духе. В Африке айнзацкомандам СС делать было нечего, там эсесовцы не отметились зверствами. Нацисты считали англичан расово близким народом, воевать с ними Гитлер не хотел. У него были и личные причины относиться к англичанам с симпатией. Гитлер считал, что во время Первой мировой, двадцать восьмого сентября 1918-го, около французской деревни Маркуан, его пощадил английский солдат. Тот заметил ковылявшего к своим безоружного и раненого немца, и опустил винтовку. Перед тем, как уйти, ефрейтор Гитлер помахал англичанину рукой, в ответ тот кивнул. В том же 1918-м, в захваченных после атаки вражеских окопах, Гитлеру попалась английская газета: в одной из заметок говорилось, что рядовой Генри Тэнди награжден крестом Виктории. В газете была и фотография. Гитлер узнал своего спасителя, вырезал заметку, и много позже, в 1938-м, просил английского премьера Чемберлена передать Тэнди лучшие пожелания и благодарность.

«Этот человек был так близок к тому, чтобы меня убить! В ту минуту я подумал, что никогда больше не увижу Германию. Провидение спасло меня от дьявольски точного огня этих английских мальчиков!»

В 1940-м, когда Тэнди стоял у своего разбомбленного дома в Ковентри, к нему подошел журналист, и спросил, не жалеет ли он о своем давнишнем поступке. Тот развел руками: «Это случилось по божьему попущению. Если бы я только знал, кем он окажется!»

Роммелю никто не мешал побеждать на рыцарский манер. Он был любимцем Гитлера, стал генерал-фельдмаршалом. Тем не менее, четырнадцатого октября 1944-го Роммеля вынудили принять цианистый калий. Его объявили погибшим в автомобильной катастрофе и похоронили с воинскими почестями. Во время похорон был объявлен национальный траур.

Считается, что Гитлер не простил Роммелю причастность к покушавшимся на его жизнь заговорщикам. Двадцатого июля 1944 года полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг пришёл на совещание в ставку Гитлера «Вольфшанце» с портфелем, в котором была взрывчатка. В Африканском корпусе Роммеля фон Штауффенберг потерял левый глаз, кисть правой руки и два пальца на левой — и все же сумел активировать детонатор. Штауффенберг вышел из комнаты за пять минут до взрыва, после этого один из офицеров споткнулся о портфель, и отодвинул его в сторону. Гитлера спасло и это, и то, что совещание проходило не в подземном бункере, а в легком деревянном браке. Все же он получил сто осколков в ноги, у него была выдвинута рука, повреждены барабанные перегонки, рассечено лицо. Вскоре после этого заговор был разгромлен, начались аресты и казни. В тюрьме Плетцензее среди прочих повесили фельдмаршала (второй отравился, не став ждать ареста), девятнадцать генералов, двадцать шесть полковников, двух послов, одного министра, трех государственных секретарей, начальника полиции Берлина и шефа криминальной полиции Рейха.

О том, кто выдал Роммеля, и в какой степени он был связан с заговорщиками, историки спорят до сих пор. Возможно, военный трибунал не стал бы исключать его из вермахта, и Роммеля не предали бы народному суду — такой прецедент был. Возможно и то, что Гитлер не простил своему любимцу неверности . Тот предал, и должен был умереть, какова бы ни была его вина.

Гитлер никогда не доверял генералам. Они, конечно, хотел реванша за поражение в Первой мировой и унижение Версальского мира, но при этом были профессионалами, трезво оценивали перспективы будущей войны, и тоже не любили своего фюрера. Со стороны же немецкий генералитет казался самой реакционной силой Германии. В июле 1941 Сталин верил, что война может начаться после устроенной генералами вермахта провокации, а сам Гитлер ее не хочет — дезинформация немецкой разведки совпала с предрассудками вождя.

И перед тем, как Гитлер ввел войска в Рур, и во время Судетского кризиса, и перед вторжением в Польшу влиятельные военные были готовы совершить переворот: шла подготовка, налаживались контакты с Западом. Но Англия и Франция все время уступали, а у Гитлера все получалось. Он взял реванш за унижения Версальского мира, восстановил Рейха, объединил в одном государстве всех немцев. Он раздавил давнего врага, Францию, привел немецкие армии под Москву — его популярность в армии и стране была невероятна, выступление против него казалось самоубийством. Только оказавшись перед лицом поражения, военные решили выступить против Гитлера. Но их мало кто поддержал: одних расстреляли, других повесили, а генерал-фельдмаршалу Роммелю пришлось принять яд.

Войну в Африке вермахт проиграл — Роммель предлагал эвакуацию, в ответ Гитлер заменил его на другого генерала. Он воевал против союзников в Нормандии, и наверняка проиграл бы и там. Вместе с Германией Гитлера умерло то, что было много старше нее: пугавшие весь мир милитаристский прусский орднунг, воинский этос и беспокойный рыцарский дух. Такие люди, как Роммель, были воплощением этих качеств — они не только умели, но и любили воевать.

Война были их призванием. Благодаря их предшественникам возник Второй Рейх, Германская империя кайзеров, проникнутая милитаристским духом, готовая противостоять всему миру страна. ФРГ все это глубоко чуждо. Разные стороны германского духа испокон века воплощали поэт, философ, бюргер и воин — а сейчас бюргер остался один.

В результате наш мир стал менее интересным, но куда более спокойным местом.



https://portal-kultura.ru/articles/history/336681-posledniy-rytsar-germanskoy-imperii-kak-rommel-byl-lyubimtsem-gitlera-a-potom-tot-prikazal-emu-otrav/
завтрак аристократа

Е.В.Скородумова Нельзя писать на краешке стола… 13.11.2021

Писатель Константин Седых мог и утонуть, и сгореть в пожаре, и погибнуть от шальной партизанской пули






история, россия, ссср, гражданская война, казаки, забайкалье, кино, «даурия»
Константин Седых был автором романа «Даурия», по которому сняли знаменитый советский кинофильм. Кадр из фильма «Даурия» (1971)



Что вам известно о писателе Константине Седых? Уверена: почти ничего. Но его знаменитые романы «Даурия», «Отчий край», безусловно, читали и полюбили многие. И уж точно все видели экранизацию летописи жизни забайкальского казачества.

Книги были написаны в подцензурные времена, но они и сегодня трогают сердца читателей. А ведь их могло не быть. Долгие годы Константину Седых приходилось бороться с недугами, непониманием. Преодолевать себя. И кто знает, как сложилась бы его литературная судьба, если бы рядом не было верного помощника – жены Татьяны, тихой, скромной и невероятно стойкой…

Особое везение или промысел Божий?

Кажется, начиная с детства и юности, все было против него: слабое здоровье, череда опасных происшествий. В воспоминаниях Константина Седых, оставшихся незавершенными, есть удивительная запись: перечисление пережитых напастей и недугов, которые могли закончиться трагически. В этом списке их более 20!

Однажды на огромной скорости на мальчика налетела гулевая кобылица, которую гнали домой с выгона, и сильно помяла ребенка. В другой раз Костя пас быков и на них напали волки. Но быки чудом сумели отбить нападение хищников. Как-то на Масленицу конь подростка вдруг перестал слушаться поводьев, понес и влетел в открытую калитку. Всадник со всей мощью ударился грудью о перекладину над калиткой и рухнул без сознания на землю.

Константин мог утонуть, сгореть в пожаре, погибнуть от шальной партизанской пули, но… Всякий раз спасал счастливый случай. Или провидение – чтобы он смог создать свои главные произведения?

Родители Константина Седых меньше всего думали о том, что их сын имеет литературный талант. Большая патриархальная казачья семья жила в поселке Поперечный Зерентуй станицы Большезерентуйской Читинской области. Как вспоминал позже Константин, «предки мои по отцу и по матери – уральцы. Отцовская линия – это заводские крестьяне, переселенные в Забайкалье для работы на Нерчинских сереброплавильных заводах, а материнская – яицкие казаки, сосланные туда же на каторгу за участие в пугачевском восстании. Позже и те и другие были зачислены в забайкальские казаки». И главной их миссией стала охрана восточных рубежей Российской империи.

Казаки Забайкалья – народ особый, испокон веков живший по своим законам. Отец Константина, Федор Григорьевич, имел среди сородичей большой авторитет. Солдат двух войн – русско-японской и Первой мировой, обладатель Георгиевского креста был прямым человеком, честным, за что его дважды избирали поселковым атаманом. Труженик каких поискать, часто брал с собой Костю искать подходящие места для покоса или пашни. Они ходили на охоту. Отец с сыном прошли по просторам Забайкалья немало километров. Мама, Федосья Михайловна, знавала великое множество старинных легенд, поверий, сказок и песен. Все это помогло проникнуться казачьим духом, полюбить родные места. И первые поэтические строки о неповторимой забайкальской весне родились у Константина уже в 10 лет, когда он учился в поселковой школе

На сломе эпох

Начавшийся XX век, Первая мировая война, две революции, а следом Гражданская война полностью перевернули жизнь казаков. Станица переживала непростые времена, власть менялась беспрестанно и несколько раз переходила из рук в руки. Отряды славившегося жестокостью казачьего атамана Григория Семенова сменяли партизаны. И наоборот. Красные отчаянно дрались с разношерстной дивизией барона Романа Унгерна-Штернберга, мечтавшего о реставрации империи Чингисхана, потом с частями генерала Владимира Каппеля и с японцами. Ожесточенная эта борьба шла больше двух лет, и семья Седых вместе с другими соотечественниками едва успевала следить за стремительным ходом событий.

Все это оставило в душе Константина неизгладимый след. Он видел белых офицеров, красногвардейцев и даже знаменитого командира сибирских партизан Павла Журавлева, погибшего в 1920 году. Всегда помнил первую встречу с победившими представителями новой власти: «... Мне было тогда одиннадцать лет. Но я хорошо помню, как в мае девятнадцатого года к нам в поселок впервые нагрянули красные партизаны. Случилось это под утро… О партизанах в то время пускались самые дикие слухи. Их считали беспощадными, на все способными головорезами… Скоро к нам властно и настойчиво постучали. Одна из теток, осенив себя крестным знамением, метнулась в сени, открыла дверь и в ужасе попятилась. В дверях появились партизаны. В полумгле их лица были едва различимы. Зато я отчетливо увидел заломленные набекрень солдатские папахи и выставленные вперед штыки…»

Закончилась Гражданская война, история сделала свой новый виток… В 1922 году Константин смог поступить в Нерчинско-Заводское высше-начальное училище. Но через два года пришлось возвратиться домой – из-за бедности семьи. Константин организовал в своем поселке комсомольскую ячейку, стал первым ее секретарем. И начал писать для читинских губернских газет «Забайкальский рабочий», «Забайкальский крестьянин». А в журнале «Забайкальская деревня» опубликовали его первые стихи.

Способного парня заметили: читинский губком партии и редакция «Забайкальского крестьянина» направили его на учебу в педагогический техникум Читы и даже назначили стипендию. В Чите Константин начал приходить на еженедельные собрания писателей и поэтов «Литературные воскресенья». Это была настоящая учеба!

А в конце 20-х годов переехал в Хабаровск, трудился в газете «Набат молодежи». Работал так много, что надорвал и без того некрепкое с детства здоровье. И снова вынужден был вернуться в родной Поперечный Зерентуй.

Встреча с Татьяной и новая жизнь

Шла весна 1931 года. Константин Седых решил написать повесть о том, как в его родном Забайкалье проходила коллективизация. Но в соседней деревне на вечерке (так назывались раньше сельские вечеринки) увидел Танечку Мигунову. Константин полюбил красивую девушку с первого взгляда. И ей видный молодой человек приглянулся. Мысли о повести были отложены в сторону…

Они встретились в непростое время: Татьяна выросла в крепкой, работящей крестьянской семье, которая попала в списки на раскулачивание. Ее родители, старший брат с женой и крохотными дочерьми были отправлены по этапу в Игарку. Младший брат смог сбежать через реку Аргунь на Маньчжурскую сторону, и больше близкие никогда о нем не слышали. Татьяне, к счастью, дали разрешение выйти замуж за комсомольского активиста.

Константина тогда же пригласили работать в Иркутск, и молодая семья переехала в незнакомый город. Жить было нелегко, своего жилья долго не имели, мотались с первенцем на руках по съемным углам, комнатушкам. И вдруг узнали, что освободились комнаты в ветхом бараке, продуваемом всеми ветрами. Из-за чего туда никто не хотел селиться. Седых не побоялись и стали обладателями трех комнат. А еще невиданного в те времена предмета квартирной роскоши – люфт-клозета.

Справили скромное новоселье, и тут же пришлось уплотняться: в один из дней на пороге квартиры появилась мама Константина Седых с четырьмя маленькими сыновьями и дочерьми. Отец Константина умер от голода, близким тоже грозила голодная гибель, и они приехали в Иркутск. Жена Константина только переболела тифом, в больнице лежал совсем еще маленький сын Велемир, но родных приняли в дом всем сердцем. И не на один год.

Не хватало самого элементарного, большой семье толком не во что было одеться, но все заботы Татьяна приняла на себя. Она считала, что обязана ограждать мужа от бытовых тягот: «Косте надо писать». И Константин Седых, работая в редакции газеты, успевал еще творить – один за другим вышли его поэтические сборники «Забайкалье» и «Сердце».

В начале 30-х годов в Иркутске творческая жизнь бурлила! Константин Седых познакомился с интересными литераторами, ведь в то время в городе жили и работали Иван Молчанов-Сибирский, Анатолий Ольхон и многие другие писатели.

В 1934 году семье пришлось пережить серьезные неприятности. Из Нерчинско-Заводского райкома комсомола в краевой комитет вдруг неожиданно пришел документ, который требовал «исключить Конст. Седых из комсомола как сына станичного атамана и белобандита (отец служил у Семенова), как сына кулака, сам Седых вместе со своим отцом во время восстановления советской власти эмигрировал за границу». Но опять повезло. Если бы такая бумага пришла тремя-четырьмя годами позже, когда карательная машина заработала в полную силу, уцелеть было бы сложнее…

От «Конных вихрей» к «Даурии»

Роман-эпопею о жизни забайкальского казачества Константин Седых начал писать ровно 85 лет назад – в 1936 году. Замысел родился двумя годами раньше. Тогда же 26-летний литератор приступил к сбору материалов – сидел часами в архивах, библиотеках, изучал документы, научные труды, книги по истории казачества Сибири, Дальнего Востока. И постоянно встречался с теми, кто участвовал в отгремевших не так давно событиях, – задавал бесчисленные вопросы очевидцам и записывал, записывал их бесценные рассказы.

Константин Седых хотел назвать свой роман «Конные вихри». Но потом изменил название на более лаконичное и лиричное. И в 1939 году в альманахе «Новая Сибирь» были опубликованы первые главы «Даурии».

Была такая история: после публикации первых глав Константин Федорович получил более или менее солидный гонорар. Такую сумму довелось держать в руках впервые. Положил деньги в папку, весь день занимался делами. А потом оказался с товарищами в кинотеатре. Заветную папочку положил за спину, дабы не мешала смотреть фильм. Сеанс закончился, и только дома писатель обнаружил, что напрочь забыл о папке! К счастью, кинотеатр еще не успели закрыть, а папка с деньгами благополучно лежала на кресле.

Первая книга романа была закончена буквально накануне Великой Отечественной войны – 21 июня 1941 года. Иркутские писатели – Иван Молчанов-Сибирский, Константин Седых, Георгий Марков, Иннокентий Луговской – были мобилизованы сразу же и стали сотрудниками военных газет на Восточном фронте. Константин Седых очень серьезно болел, мучился с язвой желудка. Из-за болезни его прикрепили к генеральскому распределителю. Профессор, лечивший писателя, удивлялся: пациенту стало лучше. И все же через год Константина Седых демобилизовали по состоянию здоровья. Он вернулся в Иркутск, где снова погрузился в роман: работал над второй частью «Даурии», сотрудничал с газетой «Восточно-Сибирская правда».

Осенью 1942 года иркутяне решили отправить землякам-фронтовикам эшелон с подарками. Константина Седых выбрали представителем от журналистов и писателей, и он возглавил делегацию, которая сопровождала эшелон. Литераторы полгода ездили по полям сражений, бывали на Ленинградском фронте. Седых написал об этой поездке серию очерков «Иркутяне на фронте».

Нужно было продолжать писать свою главную книгу, а сил не хватало. В архиве писателя сохранилась запись: «Недаром боялся я нынешней зимы. Сбылись мои самые худшие опасения. Я бедствую, и бедствую очень жестоко. Не знаю, доживу ли до новой травы. Чувствую себя исключительно скверно… Боюсь, что «Даурия» останется незаконченной. Над ней совершенно не могу работать. Всяческий интерес к ней пропал. Хочу все же надеяться, что силы вернутся ко мне. Вернется интерес к «Даурии» – моему любимому детищу, которому я отдал бездну труда, ибо романист я весьма привередливый, не ленящийся многие страницы переписывать по тридцать и более раз…»

И все же Константин Седых работал над романом, и очень много: он всегда говорил, что нельзя писать на краешке стола. Параллельно трудился ответственным секретарем Иркутского отделения Союза писателей и в редколлегии «Иркутских агит-окон» – создавал стихотворные подписи к рисункам художников.

Татьяна все время была рядом. Она часами стояла в очередях за продуктами, добывала самое необходимое. К тому времени в их семье было трое детей. И еще взяли к себе тетю писателя Соломониду, которая оказалась без дома. В один из своих приездов в Читу Константин Федорович пытался найти своих родственников. Узнал, что родная сестра его отца просит милостыню. Разыскал ее на улице и, конечно, привез Соломониду к себе домой. И она, окруженная любовью, жила в семье Седых пять лет. Жили небогато, но дружно и радостно. Дочь писателя Галина рассказывала мне, как в 1948 году ее маме впервые удалось купить так называемый коммерческий хлеб (не по карточкам) и графин молока. Это был праздник.

А «Даурию» опубликовали полностью в 1949 году. На автора эпопеи сразу же обрушилась лавина славы и всенародной любви. В Иркутск начали приходить восторженные письма читателей из разных городов страны – почтальон приносил благодарности огромными мешками.

Но не все приняли роман. Поначалу он вообще мог остаться неопубликованным. Сразу после публикации первых глав нашлись противники. У Константина Седых хранилась увесистая папка под названием «Погромные рецензии на «Даурию». В чем только не обвиняли автора – и в искажении правды, и в романтизации прошлого. Один критик сравнил «Даурию» со стоячим прудом, другой объявил «идейно несостоятельной, плохо продуманной». В 1947 году два издательства вернули рукопись автору. Тогда бывший командующий Восточно-Забайкальским фронтом Дмитрий Шилов выступил в защиту, назвал «Даурию» большим литературным событием. Бывшие бойцы, командиры Красной армии и партизанских отрядов Забайкалья тоже поддержали писателя, считали, что «Даурия» берет за душу именно своей искренностью и правдой. При жизни Константина Седых «Даурия» выдержала больше 100 изданий.

В 1957 году вышло в свет продолжение исторического полотна – «Отчий край». Писатель задумывал создать трилогию, но третью книгу – «Утреннее солнце» – дописать не успел. Он начал работать, но подступающая слепота и другие хвори не дали закончить труд. Константина Седых не стало в ноябре 1979 года. Ему шел 72-й год. А читатели еще долго присылали письма с вопросом, когда же выйдет продолжение.

Хранители памяти

Иркутск, улица Богдана Хмельницкого, дом 1. Здесь, в доме дореволюционной постройки, Константин Седых жил с семьей много лет. Мы, первокурсники Иркутского государственного университета, оказались в квартире писателя вскоре после его ухода из жизни. Нас, стайку студентов, пригласила к себе наша подруга Юля Кулыгина (в девичестве Баранова). Мы учились в одной группе. И тогда еще, конечно, не знали, что эта квартира, ее хозяева – Юля и бабушка, вдова писателя Татьяна Васильевна, станут для нас родными навсегда.

Мы только-только оказались в незнакомом городе, оторвались от своих близких, жили на съемных квадратных метрах, тяжело привыкали к университетскому бытию. И вдруг попали в мир необыкновенного душевного тепла. Татьяна Васильевна оставила нас ночевать, расположились мы в самой большой комнате – в зале, где стоял старинный, основательный письменный стол писателя, обитый зеленым сукном, а все стены уставлены большими книжными шкафами. Библиотека была богатейшая. И в ней имелись издания книг лауреата Государственной премии Константина Седых на разных языках мира. Стоит ли говорить о том трепете, который нас охватил. Как мы могли спать – без умолку говорили почти всю ночь, о чем-то спорили. А утром Татьяна Васильевна усадила нас завтракать, угостив своим фирменным пирогом с рыбой. Пирог нам показался божественным. А он и был таковым.

С того дня мы стали частыми гостями этого дома. И всякий раз Татьяна Васильевна угощала нам необыкновенными вкусностями, сотворенными своими руками, – только испеченными булочками или лимонным пирогом, который был вкуснее всех пирожных на свете. Мы усаживались на кухне, чаевничали, а Татьяна Васильевна сидела рядом, тихо улыбалась своей светлой улыбкой. И очень мало говорила. Но нам было спокойно и уютно в ее присутствии – как дома.

То ли в силу легкокрылого юного возраста, то ли в силу беспечности мы не задавались вопросом – удобно ли пожилому человеку принимать столько гостей? Да еще так часто? И с ночевками. И столько лет подряд.

На пятом курсе, вернувшись с преддипломной практики, мы, пять человек, не могли найти жилье. И Татьяна Васильевна с Юлией приютили нас всех. Мы жили у них не одну неделю, и хозяйка квартиры дала нам не только кров, но и чувство семьи. Все студенческие годы мы оккупировали не только жилище Седых, но и дачу. Сколько счастливых дней подарила нам Татьяна Васильевна – не счесть.

Мы получили дипломы, разъехались, но всю жизнь помнили и помним удивительную Татьяну Васильевну. А еще с годами поняли, какими глупыми были: Татьяна Васильевна могла столько рассказать, а мы занимались исключительно собой, своими делами. Ее не стало в августе 1991 года.

Сегодня в Иркутске живет дочь писателя Галина Константиновна. Ей 82 года, она совсем недавно переехала в места своего детства из Ростова-на-Дону, где прожила почти полвека, чтобы быть поближе к дочери Юлии. Галина Константиновна, Юлия Кулыгина со своей замечательной семьей, правнучка Алина с мужем – сегодня главные хранители памяти о писателе.

Галина Константиновна и Юлия рассказали еще одну семейную историю. Татьяна Васильевна узнала о своей семье только после Великой Отечественной войны. Когда однажды в дом к Седых пришла красивая девушка и сказала, что она Аня, племянница Татьяны Васильевны. Это было потрясение. Оказалось, что раскулаченная в Забайкалье семья родителей Тани Мигуновой оказалась на лесоповале. Отца и брата расстреляли сразу, но мама и жена брата с дочками смогли выжить в тех немыслимых условиях. И через много лет их определили на поселение под Тайшет. В Иркутске Аня смогла разыскать семью известного писателя…

А еще Галина Константиновна вспоминает, какая замечательная память была у Константина Федоровича, каким необыкновенным чувством юмора он обладал и какие писал остроумные эпиграммы. И всю жизнь работал, работа, работал. Нам всем есть чему у него поучиться...



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-11-17/12_1103_writer.html

завтрак аристократа

Е.Боброва Семен Альтов: Как и наша жизнь, юмор разогнался, сметая любые табу 13.11.2021

Петербургский писатель Семен Альтов пишет больше 40 лет, и шутит: "А что остается делать? Я не выпиливаю лобзиком, не собираю антиквариат, сижу и пишу. Говорят, у меня это получается". Нынешней осенью вышла книга Альтова "Классика жанра" - своего рода антология написанного за четыре десятилетия. Сверившись QR-кодами, мы встретились и поговорили о новой книге, об умирающих жанрах и современном юморе.

Семен Альтов: Юмор сегодня так разогнался, что на пути сметает все табу. Фото: photoxpressСемен Альтов: Юмор сегодня так разогнался, что на пути сметает все табу. Фото: photoxpress
Семен Альтов: Юмор сегодня так разогнался, что на пути сметает все табу. Фото: photoxpress



Семен Теодорович, вы редко выпускаете книги, разве что уже года три делаете своего рода "календари" с ироничными текстами на каждую неделю.

Обложка новой книги Семена Альтова. Фото: Предоставлено издательством



Семен Альтов: Да, это такая весточка, смотрите-ка, он еще пишет, а, значит, живой! Но настоящая книга последний раз была лет восемь назад. Ее оформлял известный петербургский художник Анатолий Белкин.

На этот раз книгу оформила моя внучка Катя, по образованию она театральный художник-сценограф. Не знаю ощущения Кати, у меня давно нет трепета при виде собственного текста, напечатанного в книге. Не то, что 40 лет назад, когда меня впервые опубликовали в тоненьком сборнике. Я носился тогда с этими шестью страничками и был счастлив так, будто получил "Оскара".






Я только и умею, что писать - больше 40 лет этим занимаюсь, и что остается делать? Я не выпиливаю лобзиком, не собираю антиквариат, сижу и пишу. Говорят, у меня это получается…

А как насчет мемуаров? Своего личного "амаркорда"?

Семен Альтов: Это было бы путешествие по провалам моей памяти. Ночами обрывки воспоминаний во сне сплетаются в лихие сюжеты, но просыпаешься и сновидения тают, как следы детского дыхания на окне. Иногда снится коммунальная квартира моего детства, угол в конце коридора, где налетел на соседку, несущую таз с мастикой для пола, и я мгновенно стал весь оранжевым. Помню старую радиоточку - черный диск, издававший скрипучие звуки. Не забуду, как в городе появились первые иномарки, на которых потрясенные горожане считали своим долгом нацарапать отзыв гвоздем… Но стабильной памяти нет. Лица мелькают, но опознать никого не могу. Обидно! Жалею, что, когда работал с Аркадием Райкиным над спектаклем "Мир дому твоему", ничего не записал из его рассказов. Он был в преклонном возрасте, после двух инфарктов, которыми его наградила страна. Я поддерживал его на вечерних прогулках в районе Тверской. Аркадий Исаакович своим тихим голосом что-то рассказывал. Был бы я не идиотом, вернувшись в гостиницу, конечно, записал бы услышанное. А сегодня силюсь что-то припомнить, и - тишина!

Меня не тянет в прошлое, в воспоминания. Я, в основном, выдумщик, и не случайно стал пьесы писать. Закачиваю четвертую… нет, скорей, пятую… Четвертую вот-вот начнут репетировать в Петербурге. Во-первых, мне самому интересен процесс. Во-вторых, я чему-то в драматургии учусь. И в-третьих, ничто так не молодит, как то, когда занимаешься не своим делом. Слава богу, еда дома есть, до сих приглашают на выступления. Не так часто, как раньше, тем более, в репертуаре повсюду ковид. Так что сижу и пишу, в том числе пьесы. И это необходимая трудотерапия, учитывая возраст и что ждет каждого впереди. То, чем не пользуешься, оно отмирает. Особенно у мужчин. Я имею в виду мозг.

Уже по названию новой книги "Классика жанра" понятно, что в нее вошло избранное…

Семен Альтов: Да, отбирал то, что мне нравится самому и что, как мне кажется, по прошествии времени достойно прочтения. Я далеко не все читал со сцены, - есть вещи, которые лучше воспринимаются глазами, а не ушами. Главное, что объединяет подборку, - осмысленный юмор, там все про "что-то". Когда я начинал писать, Илья Суслов, редактор 16 полосы "клуба 12 стульев" в "Литературной газете" требовал: "Должно быть смешно, но непременно про "что-то"!

Вам никто не говорил, что некоторые ваши ироничные истории похожи на то, что пишет Вуди Аллен?

Семен Альтов: Как ни странно, говорили. Действительно, что-то перекликается. Хотя я в отличие от него не играю на саксофоне. У меня на полке все его книги. Глядя на них, я подумываю: а почему не перевести меня к ним обратно? Как говорят сегодня: "дать симметричный ответ". Юмор у меня ситуационный, сюжеты интернациональные, непереводимых метафор нет. Я помню, как во время гастролей Райкина в Венгрии читал рассказ "Геракл" в советском посольстве в Будапеште на приеме для венгерской общественности. Казалось бы, читать по-русски перед венграми - могло закончится международным скандалом. Но меня уговорили - мол, замечательный переводчик. Я читал медленно, надеясь, что венграм так будет понятнее. Переводчик тут же переводил каждую фразу. Сначала смеялись наши, потом венгры. Это был тот редкий случай, когда один и тот же текст имел двойной успех. Так что я переводим. Как и Вуди Аллен.

На церемонии петербургской театральной премии "Золотой софит" вы пошутили: "Хорошо там, где нас нет. Последнее время складывается ощущение, что мы везде!". Я тогда подумала, что, пожалуй, большей язвительности от вас не дождешься. И в своих текстах вы никогда не стремились к социальной сатире.

Семен Альтов: Я пробовал. Оказалось, это не мое. В нашей жизни многое раздражает и злит, но кроме досады в художественной форме ничего выдать не могу.

Суть ваших же миниатюр сводится к одному: человек слаб, но простим его.

Семен Альтов: Да, так и есть. Появились кеды, мобильники, джинсы… но внутри человека - ничего нового. Те же первобытные схемы. Оказалось, грехи даются людям намного лучше, чем добродетели. Помню, когда мне было лет 13-14, нас, школьников, водили на какой-то завод. Там на складе мальчишки, и я в том числе, инстинктивно набили карманы блестящими шариками. Зачем?! Но глаз у всех горел от нежданной удачи! Вечная потребность: взять то, что плохо лежит. Даже если лежит хорошо, но никого рядом нету.

Но все-таки прощаете людей?

Семен Альтов: Армен Борисович Джигарханян рассказывал: когда ему кто-то сделал гадость, он сказал: "Простим его!" Мне это близко.

Такое благожелательное отношение к ближнему сегодня не в тренде, тем более в юморе.

Семен Альтов: Да, сейчас в юморе много крика, набухших на шее жил. Юмор стал бойчее, громче, местами пошлее. Как и наша жизнь, юмор разогнался, на пути сметая любые табу. Когда я написал известный рассказ "Взятка" с газетой "Советский спорт", он длился 18 минут. Меня с ним приглашали в зал "Россия" выступать между певицей и жонглером! Время шло, я понял, что 18 минут - это длинно. Сократил до 12 минут, потом до 10, до 8. В итоге перестал читать.

Жанр юмористического рассказа стал непозволительной роскошью, он попросту вымер.

Семен Альтов: И кстати, в книге "Классика жанра" чем дальше по хронологии, тем сюжеты короче - сегодня стараюсь ритмичными короткими текстами держать зал. Трудно танцевать танго, когда все танцуют рок-н-ролл.

Мне кажется, и анекдоты перестали "травить".

Семен Альтов: Раньше, рассказав анекдот соседу по купе и выслушав ответный, можно было понять, с кем имеешь дело и что лучше - продолжить общение или на ближайшей станции выйти.

Сейчас вместо анонимных анекдотов появились анонимные шутки, мемы, фотожабы в интернете. Бывают точные, остроумные вещи. К примеру, кому-то пришла в голову идея подсчитать: если сложить взятки хотя бы трех таких персонажей, как Захарченко, то это больше, чем потратил Илон Маск на запуск ракеты на Луну. А если сложить все наворованное за последнее время, на Луну можно отправить страну.

Но анонимность - это с одной стороны. А с другой стороны, юмор превратился в серьезный бизнес. Не "Газпром", конечно, не фармацевтическое производство, но все же бизнес-история. Тексты камедиклабовцам пишут целые коллективы авторов - кто-то отвечает за разработку сюжета, кто-то за репризы, за финал, за диалоги. Настоящая фабрика! Ребята, шутя зарабатывают нешуточные деньги! И у них часто очень смешные злободневные сценки.

Мне недавно сказали, как работает бизнес-формула успеха в юморе. Допустим, фраза "Ты где была вчера вечером?" сама по себе не смешная. Но если к ней довесить два-три матерных слова, фраза вызовет смех. Народ реагирует на обсценную лексику. Мат делает смешное доходчивым, а выступающего своим в доску. Сегодня с экрана непринужденно матерятся как юноши, так и девушки. Хотелось бы верить, что сохранится хоть какая-то разница между полами!

Переведя нецензурную лексику в обыденность, мы многое потеряли.

Семен Альтов: Конечно! Мат - гениальное изобретение для снятия напряжения в критических ситуациях: когда кирпич падает на ногу, жена ушла, жена пришла… А если мат стал обыденностью, то чем прикажете спасаться при стрессе? У меня, как у любого интеллигентного человека, на черный день припасено кое-что из российского мата, а у молодых на крайний случай ничего уже нет.

ем более зритель, прикормленный вседозволенностью, ждет, а что будет дальше? Сегодня ты снял на сцене штаны, а что для нас снимешь завтра?

Когда выхожу на сцену, говорю: "Я работаю по старинке, без мата. Что, конечно, сужает аудиторию. Читать буду медленно, с паузами. Чтобы вы сами могли вставлять, где надо то, что вам нужно….

И все равно помните, что жизнь - это чудо!

А жизнь в нашей стране - необыкновенное чудо!



https://rg.ru/2021/11/13/reg-szfo/semen-altov-kak-i-nasha-zhizn-iumor-razognalsia-smetaia-liubye-tabu.html

завтрак аристократа

Юрий Лепский Профессионал 1 ноября 2021 г.

Слово о коллеге, всегда отвечавшем за собственное имя


Я благодарен судьбе за то, что знаком с людьми, чьи жизнь и творчество стали высоким оправданием профессии журналиста
Всеволод Владимирович у себя дома. На стене портрет хозяина дома и жены Музы Павловны
Всеволод Владимирович у себя дома. На стене портрет хозяина дома и жены Музы Павловны

Речь о Всеволоде Владимировиче Овчинникове. В ноябре ему исполнилось бы девяносто пять лет.

Большую часть жизни он проработал в "Правде", но последние двадцать лет трудился в "Российской газете". Тут-то мы и познакомились с ним. Хотя я конечно же знал, кто такой Овчинников даже тогда, когда учился на факультете журналистики. Его "Ветка сакуры" и "Корни дуба" уже в те годы стояли на моей короткой в то время книжной полке.

То был редкий жанр в нашем газетном деле - не репортаж, не очерк, не статья... Овчинников написал великолепные эссе о японцах и англичанах. В "Ветке сакуры", по-моему, вы не встретите ни одной конкретной фамилии, ни одного персонажа с именем. Это эссеистика не о конкретных японцах, а о национальном характере жителей островов. Ни одного конкретного имени, но читается навылет, как захватывающий детектив. Так же прочитывались и "Корни дуба".

Почему?

Тогда, будучи студентом, я не думал об этом. Теперь думаю, потому что знаю больше и знаком с Овчинниковым. Так вот, его международная эссеистика написана очень просто и очень глубоко. Изумительно ясный, изящный, доступный русский язык. Поразительное знание мельчайших деталей быта, ментальности японцев и англичан. Полное отсутствие даже намека на какие-то пропагандистские клише. И это в ту пору, когда множество наших "журналистов-международников" захлебывались от счастья оболгать и унизить проклятый Запад и империалистический Восток публично на страницах центральных газет и на экранах не менее центрального телевидения.

В чем тут дело? Почему Овчинников был другим? Или спросим иначе - почему ему позволялось быть другим?

Теперь на эти вопросы у меня есть простой и даже лапидарный ответ. Мне кажется, желание и готовность быть пропагандистом у журналиста появляется тогда, когда обнаруживается дефицит конкретных знаний, основанных на этих знаниях реальных представлений о жизни, когда отсутствует естественная любознательность (какое замечательное слово!), неодолимое доброе желание понять жизнь другого народа. Этот вакуум и заполняют пропагандистские клише. Это значительно легче, чем досконально выучить чужой язык, прочитать все что можно о стране пребывания, суметь расположить к себе людей для откровенной и доброжелательной беседы, суметь задать точные вопросы и суметь услышать и понять ответы на них.

Я знаю достаточное количество моих коллег, которые умудрялись работать в разных странах без необходимого уровня знания языка, да и без многих других знаний. Это был способ журналистского туризма, позволявший привозить домой сувениры и впечатления, но не "Ветку сакуры" и не "Корни дуба".

Овчинников, как родной русский, знал китайский, японский и английский. Он был в высшей степени любознателен. Он не просто знал, он прекрасно понимал, чем и как живут люди в той стране, где он работал. Оттого-то ему трудно было возразить и невозможно было заставить написать то, в чем он лично не был уверен.

И еще одно обстоятельство. Всеволод Владимирович и в текстах, и в жизни всегда доброжелателен, спокоен и рассудителен. У него напрочь отсутствует ген скандальности, стремления унизить или раздавить оппонента. Это уже от мамы с папой. И что для меня принципиально важно: он никогда не позволял себе оскорблять профессию, которой занимался. Какими бы ни были времена на нашем дворе. Потому что сам был профессионалом без страха и упрека. Он отвечал за собственное имя - "Овчинников". А имя в ответ благодарно оберегало его от кислотной среды "доброжелательных коллег".

Однажды, в начале нынешнего века одно уважаемое издательство вознамерилось переиздать его книги. Овчинникову позвонил редактор и попросил его внимательно перечитать все тексты, предназначенные к републикации и убрать из них все советское. Через некоторое время Всеволод Владимирович позвонил этому редактору и сообщил, что он все внимательно перечитал и не нашел ничего специфически советского. Впоследствии редактор убедился в абсолютной правоте автора.

Несколько лет мы работали с ним буквально на одном этаже. Встречались в коридорах и кабинетах нашей редакции. Я, наблюдая за ним, убеждался вновь и вновь в справедливости простого правила: настоящий мастер всегда доступен, прост и доброжелателен в общении с кем бы то ни было. К нему мог подойти любой начинающий журналист, попросить о помощи и тут же получить ее. Никакой "звездности", никакой "элитности", никакой особой значимости при этом не наблюдалось. Хотя Овчинников был настоящей звездой - великим профессионалом, редким талантом, одним из очень немногих. Большинство нынешних "звезд" гаснут, как только вы выключите телевизор. Овчинников светит всегда, это perpetum mobile неподдельного таланта и трудолюбия.

Его можно было разбудить далеко за полночь и попросить срочно написать заметку на сайт. Он спрашивал в ответ: сколько строк и к какому времени. Не позволял себе ни единой лишней строки и ни минуты опоздания. Ну, что скажешь - профессионал.

Он прекрасно одевался: не шикарно, но всегда элегантно и со вкусом. Его одежда не была "говорящей" о достатке и месте приобретения. Потому что ему самому (не одежде) было что сказать человечеству.

Межиров как-то написал:

Да пребудут в целости

Хмуры и усталы

Делатели ценности

Профессионалы.

Делатели ценности - это про него.





ДОСЛОВНО

Огонек на острове Сикоку

Так начинается книга Всеволода Овчинникова "Ветка сакуры"

За тонкой раздвижной перегородкой послышались шаги. Мягко ступая босыми ногами по циновкам, в соседнюю комнату вошли несколько человек, судя по голосам - женщины. Рассаживаясь, они долго препирались из-за мест, уступая друг другу самое почетное; потом на минуту умолкли, пока служанка, звякая бутылками, откупоривала пиво и расставляла на столике закуски; и вновь заговорили все сразу, перебивая одна другую.

Речь шла о разделке рыбы, о заработках на промысле, о кознях приемщика, на которого им, вдовам, трудно найти управу.

Я лежал за бумажной стеной, жадно вслушиваясь в каждое слово. Ведь именно желание окунуться в жизнь японского захолустья занесло меня в этот поселок на дальней оконечности острова Сикоку. Завтра перед рассветом, что-то около трех утра, предстояло выйти с рыбаками на лов. Я затеял все это в надежде, что удастся пожить пару дней в рыбацкой семье. Но оказалось, что даже в такой глуши есть постоялый двор. Меня оставили в комнате одного и велели улечься пораньше, дабы не проспать.

Да разве заснешь при таком соседстве! Я ворочался на тюфяке, напрягал слух, но смысл беседы в соседней комнате то и дело ускользал от меня. Никто в моем присутствии не стал бы говорить о жизни с такой откровенностью, как эти женщины с промысла, собравшиеся отметить день получки. Но, пожалуй, именно в тот вечер я осознал, какой непроницаемой стеной еще скрыт от меня внутренний мир японцев. Много ли толку было понимать их язык - вернее, слова и фразы, если при этом я с горечью чувствовал, что сам строй их мыслей мне непостижим, что их душа для меня пока еще потемки.

Была, правда, минута, когда все вдруг стало понятным и близким, когда охмелевшие женские голоса стройно подхватили знакомую мелодию:

И пока за туманами

Видеть мог паренек,

На окошке на девичьем

Всё горел огонек...

Как дошла до них эта песня? То ли их мужья привезли ее из сибирского плена, прежде чем свирепый шторм порешил рыбацкие судьбы? То ли эти женщины овдовели еще с войны и от других услышали эту песню об одиночестве, ожидании и надежде, до краев наполнив ее своей неутолимой тоской?

Снова звякали за перегородкой пивные бутылки; то утихала, то оживлялась беседа. Но я уже безнадежно потерял ее нить и думал о своем.

Конечно, вдовы - везде вдовы. Но люди здесь не только иначе говорят; они по-иному чувствуют, у них свой подход к жизни, иные формы выражения забот и радостей.

Смогу ли я когда-нибудь разобраться во всем этом?





https://rg.ru/2021/11/17/17-noiabria-vsevolodu-ovchinnikovu-ispolnilos-by-95-let.html

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 49

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве



Ноябрь



28 ноября



Ну, что можно сказать об этом человеке, родившемся 28 ноября 1915 года? Невероятно противоречив. Скорее всего, это связано с его характером.

Сами подумайте: вас чуть ли не юношей замечает полновластный диктатор страны. Ему нравится, что вы молоды, что пишете поэмы на исключительно нужные темы – «Победитель» (1937) – о Николае Островском, «Павел Чёрный» (1938) – о героях-зека – строителях Беломорско-Балтийского канала, «Ледовое побоище» (1938), «Суворов» (1938) – о русских полководцах. Так что я не согласен с Алексеем Симоновым, что Сталин заметил Симонова только после того, как тот написал «Жди меня». Сталин заметил Симонова гораздо раньше.

Неслучайно тот был послан чуть ли не сразу после окончания института в качестве военного корреспондента на Халхин-Гол. Побывав в боях, Симонов заканчивает свою пьесу «Парень из нашего города», которая ставится на многих сценах, приносит Симонову первую сталинскую премию.

С первых же дней Великой Отечественной Симонов под Могилёвом сумел вместе с другими выбраться из окружения и стать военным корреспондентом «Красной звезды».

Разумеется, стихотворение «Жди меня» сделало поэта повсеместно известным, но и Сталин не шутил, когда сказал, что по-настоящему стихотворение нужно было издать в двух экземплярах – ему и ей. Сталин допустил повсеместную известность Симонова, потому что почувствовал, что тот будет служить ему верой и правдой, будет оформлять любые его, сталинские шаги, касающиеся внешней или внутренней политики.

Да и не об этом ли говорит направление Симонова на курсы военкоров при Военно-политической академии? Ведь окончив эти курсы, он получает высокое воинское звание для его возраста – интенданта второго ранга.

И уже в 1942-м он – старший батальонный комиссар, в 1943 – подполковник. В 1944-м – полковник.

Мне скажут: но ведь за дело же! За боевые заслуги!

А я отвечу, что Сталин держал Симонова на театре войны как на театральной авансцене.

Молодой полковник только в одном 1945 году получает два ордена Отечественной войны 1 степени.

Сразу же за «Парнем из нашего города» следует пьеса «Русские люди», которой Симонов гордиться в будущем не будет. Она получает сталинскую премию.

За ней сталинской премии удостаивается роман «Дни и ночи». За ним – новая сталинская за сервильную пьесу «Русский вопрос». Ещё одна книга и ещё одна сталинская премия. Ею удостоен сборник стихов «Друзья и враги», прославляющий холодную войну. Наконец, и вовсе позорище – пьеса «Чужая тень». Новая сталинская премия.

Это – 1950 год. Симонову всего 35 лет.

Есть какое-то сходство его пышного восхождения по наградным ступеням с молодыми военачальниками 1812 года. Но те продвигались за личную храбрость.

Однако и Симонов не был трусом, не так ли? Конечно. В воинской трусости он не замечен.

Ну, а в гражданской? Как можно было сперва одобрить и напечатать в своём «Новом мире» повесть Дудинцева. А потом топтать повесть и каяться: бес попутал!

Симонов много сделал хорошего и литературе и лично некоторым людям. Но Зощенко на его совести. А ведь не мог не понимать Константин Михайлович, какого масштаба писатель Михаил Михайлович Зощенко! Понимал, конечно!

«Глазами человека моего поколения» назвал свою мемуарную книгу Симонов. Но название лукаво. Я знаю людей поколения Симонова, которые и на Сталина, и на созданную им бесчеловечную систему смотрели совсем другими глазами.

31 августа 1973 года в «Правде» появляется письмо деятелей литературы и культуры против Сахарова и Солженицына. Ну что было бы Симонову, если б не подписал он это письмо? Скорее всего, не дали бы ему героя соцтруда – ни 24 сентября 1974, когда дали, ни 28 ноября 1975 – в день его рождения к шестидесятилетию.

Невольно вспоминается, как ответил Твардовский цековскому деятелю, пригрозившему, что не получит поэт героя к шестидесятилетию, если будет продолжать держаться своей гражданской позиции. «А я и не знал, – насмешливо сказал Твардовский, — что героя у нас дают за трусость!»

И умер бы Константин Михайлович 28 августа 1979 года при всех своих регалиях без одной – без этой геройской звезды, полученной за гражданскую трусость!




http://flibusta.is/b/460195/read#t61