?

Log in

No account? Create an account

Князь П. А. Вяземский Старая записная книжка Записи 97-128
завтрак аристократа
zotych7
97*

Александр Пушкин был во многих отношениях внимательный и почтительный сын. Он готов был даже на некоторые самопожертвования для родителей своих; но не в его натуре было быть хорошим семьянином: домашний очаг не привлекал и не удерживал его. Он во время разлуки редко писал к родителям, редко и бывал у них, когда живал с ними в одном городе. «Давно ли видел ты отца?» — спросил его однажды NN. «Недавно». — «Да как ты понимаешь это? Может быть, ты недавно видел его во сне?» Пушкин был очень доволен этою уверткою и, смеясь, сказал, что для успокоения совести усвоит ее себе.
Отец его, Сергей Львович, был также в своем роде нежный отец, но нежность его черствела в виду выдачи денег. Вообще был он очень скуп и на себя и на всех домашних. Сын его Лев, за обедом у него, разбил рюмку. Отец вспылил и целый обед проворчал. «Можно ли, — сказал Лев, — так долго сетовать о рюмке, которая стоит 20 копеек?» — «Извините, сударь, — с чувством возразил отец, — не двадцать, а тридцать пять копеек!»

98*

Дуэт, пропетый великим князем Павлом Петровичем и австрийским императором, напоминает мне другой дуэт, еще более оригинальный и который отклонил от России войну против Англии. Следующий рассказ передается со слов Растопчина, лично слышанных. Император Павел очень прогневался однажды на английское министерство. В первую минуту гнева посылает он за графом Растопчиным, который заведовал в то время внешними делами. Он приказывает ему немедленно изготовить манифест о войне с Англиею. Растопчин, пораженный как громом такою неожиданностью, начинает, со свойственной ему откровенностью и смелостью в отношениях к государю, излагать перед ним всю несвоевременность подобной войны, все невыгоды и бедствия, которым может она подвергнуть Россию. Государь выслушивает возражения, но на них не соглашается и им не уступает. Растопчин умоляет императора по крайней мере несколько обождать, дать обстоятельствам возможность и время принять другой, более благоприятный, оборот. Все попытки, все усилия министра напрасны: Павел, отпуская его, приказывает ему поднести на другой день утром манифест к подписанию. С сокрушением и скрепя сердце Растопчин вместе с секретарями своими принимается за работу. На другой день отправляется он во дворец с докладом. Приехав, спрашивает он у приближенных, в каком духе государь. «Не в хорошем», — отвечают ему. Входит он в кабинет государя. При дворе хотя тайны по-видимому и хранятся герметически закупоренными, но все же частичками они выдыхаются, разносятся по воздуху и след свой в нем оставляют. Все приближенные к государю лица, находившиеся в приемной пред кабинетом комнате, ожидали с взволнованным любопытством и трепетом исхода этого доклада. Он начался. По прочтении некоторых бумаг государь спрашивает: «А где же манифест?» — «Здесь», — отвечает Растопчин (он уложил его на дно портфеля, чтобы дать себе время осмотреться и, как говорят, ошупать почву). Дошла очередь и до манифеста. Государь очень доволен редакцией. Растопчин опять пытается отклонить царскую волю от меры, которую признает пагубной; но красноречие его так же безуспешно, как и накануне. Император берет перо и готовится подписать манифест. Тут блеснул луч надежды зоркому и хорошо изучившему государя глазу Растопчина. Обыкновенно Павел скоро и как-то порывисто подписывал имя свое. Тут он подписывает медленно, как бы рисует каждую букву. Затем говорит он Растопчину. «А тебе очень не нравится эта бумага?» — «Не умею и выразить как не нравится». — «Что готов ты сделать, чтобы я ее уничтожил»? — «А все, что будет угодно вашему величеству, например пропеть арию из итальянской оперы» (тут он называет арию, особенно любимую государем, из оперы, имя которой не упомню). — «Ну так пой», — говорит Павел Петрович. И Растопчин затягивает арию с разными фиоритурами и коленцами. Император подтягивает ему. После пения он раздирает манифест и отдает лоскутки Растопчину. Можно предстанить себе изумление тех, которые в соседней комнате ожидали с тоскливым нетерпением, чем разразится этот доклад.

99*

В одном маленьком французском журнале рассказываются два следующие анекдота из царствования Павла.
Паж Копьев бился об заклад с товарищами, что он тряхнет косу императора за обедом. Однажды, будучи при нем дежурным за столом, схватил он государеву косу и дернул ее так сильно, что государь почувствовал боль и гневно спросил, кто это сделал. Все в испуге. Один паж не смутился и спокойно сказал: «Коса вашего величества криво лежала, я позволил себе выпрямить ее». — «Хорошо сделал, — сказал государь, — но все же мог бы сделать это поосторожнее». Тем все и кончилось.
На другой день Копьев бился об заклад, что он понюхает табаку из табакерки, которая была украшена бриллиантами и всегда находилась при государе. Однажды утром подходит он к столу возле кровати императора, почивающего на ней, берет табакерку, с шумом открывает ее и, взяв шепотку табаку, с усиленным фырканьем сует в нос. «Что ты делаешь, пострел?» — с гневом говорит проснувшийся государь. — «Нюхаю табак, — отвечает Копьев. — Вот восемь часов что дежурю; сон начинал меня одолевать. Я надеялся, что это меня освежит, и подумал лучше провиниться перед этикетом, чем перед служебною обязанностью». — «Ты совершенно прав, — говорит Павел, — но как эта табакерка мала для двух, то возьми ее себе».
Анекдот о косе известен в России; но, кажется, смелую шалость эту приписывали князю Александру Николаевичу Голицыну. Другой анекдот не очень правдоподобен, но, вероятно, и он перешел к французам из России. Не ими же выдуман он. Откуда им знать Копьева? Копьев был большой проказник, это известно. Что он не сробел бы выкинуть такую штуку, и это не подлежит сомнению; но был ли он в подобном положении, чтобы подобная проказа была доступна ему? Вот вопрос. И ответ, кажется, должен быть отрицательный. Сколько нам известно, Копьев никогда не был камерпажом и по службе своей не находился вблизи ко двору.
Копьев был столько же известен в Петербурге своими остротами и проказами, сколько и худобой своей крепостной и малокормленой четверни. Однажды ехал он по Невскому проспекту, а Сергей Львович Пушкин (отец поэта) шел пешком по тому же направлению. Копьев предлагает довезти его. «Благодарю, — отвечал тот, — но не могу: я спешу».

100*

Уваров (Федор Петрович) иногда удачно поражал французов на поле сражения, но еще удачнее и убийственнее поражал французский язык в разговоре. Охота была смертная, а участь горькая. Известен ответ его Наполеону, когда тот спросил его, кто командовал русской конницей в блестящей атаке в каком-то сражении: — je, sire.
Граф Головкин, родившийся и воспитавшийся за границей, плохо говорил по-русски, но любил иногда щеголять своим отечественным языковедением. Когда собирался он ехать послом в Китай, кто-то подслушал разговор двух этих личностей:
Уваров: «Je vous en prie, mon neveu a la Kitay». Граф   Головкин:   — «Непременно, непременно приму его на Хину».

101

Нелединский не был исключителен в оценке человеческих побуждений и в разрешении психических задач. Однажды говорили о лихоимстве и взятках. Разумеется, никто их не защищал; но вот что сказал Нелединский: «Мне часто бывает совестно, когда, допрашивая себя, приговариваю к законному наказанию подсудимого взяточника. Я имею твердое и сознательное убеждение, что миллионами рублей не подкупить ни в каком деле голоса моего в Сенате; но приди ко мне красавица и умоляй она меня со слезами подать голос в пользу ее по делу, подлежащему рассмотрению Сената, я не уверен, что могу всегда устоять против сердечного обольщения. А такое обольщение не та же ли уступка совести и посягательство на правосудие?»

102*

В царствование императора Павла, вследствие какого-то беспорядка при разъезде карет, граф Кутайсов требовал, чтобы кучер Неелова был немедленно отправлен в полицию. «Помилуйте, ваше сиятельство, — возразил Неелов, — дайте мне хотя домой доехать; а после отдам кучера в полное ваше распоряжение: — можете, пожалуй, ему и лоб забрить».

103*

Говорили в Москве (в начале 20-х годов) о полицмейстере, и кто-то заметил, что он не знает французского языка. «Как не знает, знает очень хорошо, — сказал Неелов: — Каждое утро, когда соберутся у него полицейские чиновники и дает он им приказания свои, он всегда оканчивает французским романсом и поет им:
Vous me quittez pour aller a la gloire. Mon tendre coeur suivra partout vos pas. Al!ez, volez au temple de memoire, Allez, volez, mais ne m'oubliez pas[1].
Неелов — основатель стихотворческой школы, последователями коей были Мятлев и Соболевский; только вообще он был скромнее того и другого. В течение едва ли не полувека малейшее житейское событие в Москве имело в нем присяжного песнопевца. Шуточные и сатирические стихи его были почти всегда неправильны, но зато всегда забавны, остры и метки. В обществе, в Английском клубе, на балах, он по горячим следам импровизировал свои четверостишья. Жаль, что многие, лучшие из них не укладываются в печатный станок. Попробуем выручить у своевольной музы его хоть что-нибудь, чтобы дать не знавшим ее понятие о том, чем забавляла она современников. Вот что писал он родственнице, у которой намеревался остановиться по приезде своем в Москву:

Племянница моя, княгиня Горчакова,
Которая была всегда страх бестолкова,
Пожалуйста, пойми меня ты в первый раз
И на стихи мои ты вытаращи глаз.
Приеду я один, без моего семейства,
Квартира мне нужна не как адмиралтейство;
Но комната одна, аршина в три длины.
Где б мог я ночью спать, не корчивши спины.
А вот и любовные его стихи:
Если Леля взглянет.
Из жилета тянет
Мое сердце вон.

Солнцев был представлен Юсуповым в камергеры. В Петербурге нашли, что по чину его достаточно ему и звания камер-юнкера. Но Солнцев, кроме того, что уже был в степенных летах, пользовался еще вдоль и поперек таким объемистым туловищем, что юношеское звание камер-юнкерства никак не подходило ни к лицу его, ни к росту. NN говорил, что он не только сановит, но и слоновит. Князь Юсупов сделал новое представление на основании физических уважений, которое и было утверждено: Солнцев наконец пожалован ключом. Вся эта проделка не могла ускользнуть от летописца, подобного Неелову. Он записал в свой Московский Временник следующее четверостишие:

Чрез дядю, брата или друга
Иной по службе даст скачок;
Другого вывезет сестра или супруга,
Но он стал камергер чрез собственный пупок.

104*

В старых комедиях французских встречаются благотворительные дяди из Америки, которые неожиданно падают золотым дождем на бедных родственников и тем дают им возможность соединяться браками с предметами их любви. В старой Москве являлись подобные благодетельные дяди: неизвестные дотоле помещики, которые как снег на голову падали из какой-нибудь дальней губернии. Они поселялись в Москве и угощали ее своим хлебосольством, увеселениями и праздниками. Один из последних таковых дядей был Позняков. Он приехал в первопрестольную столицу потешать ее своими рублями и крепостным театром. Он купил дом на Никитской (ныне принадлежащий князю Юсупову), устроил в нем зимний сад, театральную залу с ложами и зажил, что называется, домом и барином: пошли обеды, балы, спектакли, маскарады. Спектакли были очень недурны, потому что в доморощенной труппе находились актеры и певцы не без дарований. Часто смеялись и смеются и ныне над этими полубарскими затеями. Они имели и свою хорошую сторону. Уж если есть законное крепостное состояние, то устройство из дворни своей певческих хоров, инструментальных оркестров и актеров не есть еще худшее самовластительное злоупотребление помещичьего права. Эти затеи прививали дворне некоторое просвещение, по крайней мере грамотность; если не любовь к искусствам, то по крайней мере ознакомление с ними.
Это все-таки развивало в простолюдинах человеческие понятия и чувства, смягчало нравы и выводило дворовых людей на Божий свет; они затверживали наизусть слова и мысли Фон-Визина и Коцебу, сливались хоть на минуту с лицами из другой среды, на минуту воплощали в себя лица, так сказать, другого мира. От этого скоморошества должны были неминуемо западать в них некоторые благие семена, которые в иных оставались не произрастительными, а в других, хотя и редко, отзывались впоследствии плодоносною жатвою. Эти полубарские затеи могли иметь и на помещиков благодетельное влияние: музыка, театральное представление отвлекали их отчасти от псовой охоты, карт и попоек. Но пора возвратиться к Познякову. Нечего и говорить, что на балах его, спектаклях и маскарадах не было недостатка в посетителях: вся Москва так и рвалась и называлась на приглашения его.
Да и кому в Москве не зажимали рты
Обеды, ужины и танцы?
говорит Чацкий. Только напрасно сваливает он это исключительно на голову Москвы.

Таков, Фелица, я развратен,
Но на меня весь свет похож,

сказал Державин, которого взгляд на свет и на людей был беспристрастнее и рассудительнее взгляда Чацкого. Как бы то ни было. Позняков самодовольно угощал Москву в своих покоях и важно на маскарадах своих расхаживал, наряженный не то персианином, не то китайцем. Нет сомнения, что о нем говорится в « Горе от ума»:

На лбу написано: театр и маскарад.

Не забыл Грибоедов и бородача, который во время бала в тени померанцевых деревьев щелкал соловьем:

Певец зимой погоды летней.

Все это очень забавно, но что же тут худого?
Если кому Бог даровал способность свистать и щелкать соловьем, почему же ему не пользоваться этим даром, как певцу голосом своим, скрипачу смычком? Но вот что ускользнуло от эпиграммы и злоречия Чацкого, а в этом есть высоко комическая черта. К московскому хлебосолу и увеселителю добровольно прикомандировал себя некто г-н Лунин (не из фамилии известных Луниных). Он был при нем вроде гофмаршала или камергера: хозяйничал при дворе его, приглашал на празднества и пр. В Москву ожидали турецкого или персидского посла. Разумеется, Позняков не мог пропустить эту верную оказию и занялся приготовлениями к великолепному празднику в честь именитого восточного гостя. К сожалению, смерть застала его в приготовлениях к этой .тысяче и одной ночи. Посол приезжает в Москву, и Лунин к нему является. Он докладывает о предполагаемом празднике и о том, что Позняков извиняется перед послом: за приключившеюся смертью его праздник состояться не может.

105*

Когда перед 1812 годом был выстроен в Москве большой театр, граф Растопчин говорил, что это хорошо, но недостаточно: нужно купить еще 2000 душ, приписать их к театру и завести между ними род подушной повинности, так чтобы по очереди высылать по вечерам народ в театральную залу: на одну публику надеяться нельзя. Страсть к театру развилась в публике позднее; но и тогда уже были театралы и страстные сторонники то русских актеров, то французских. В числе первых был некто Гусятников, человек зрелых лет и вообще очень скромный. Он вышел из купеческого звания, но мало-помалу приписался к лучшему московскому обществу и получил в нем оседлость. Он был большой поклонник певицы Сандуновой. Она тогда допевала в Москве арии, петые ею еще при Екатерине II, и увлекала сердца, как во время оно она заколдовала сердце старика графа Безбородки, так что даже вынуждена была во время придворного спектакля жаловаться императрице на любовные преследования седого волокиты. Гусятников был обожатель более скромный и менее взыскательный. В то время, о котором говорим, приехала из Петербурга в Москву на несколько представлений известная Филис-Андриё. Русская театральная партия взволновалась от этого иноплеменного нашествия и вооружилась для защиты родного очага. Поклонник Сандуновой, Гусятников, стал, разумеется, во главе оборонительного отряда. Однажды приезжает он во французский спектакль, садится в первый ряд кресел, и только что начинает Филис рулады свои, он всенародно затыкает себе уши, встает с кресел с заткнутыми ушами, торжественно проходит всю залу, кидая направо и налево взгляды презрения и негодования на недостойных французолюбцев (как нас тогда называли с легкой руки Сергея Глинки, доброго и пламенного издателя Русского Вестника).

106

Муж Сандуновой был тоже актер, публикою любимый. Одновременно брат его был известный обер-секретарь. Братья были дружны между собою, что не мешало им подтрунивать друг над другом. «Что это давно не видать тебя?» — говорит актер брату своему. «Да меня видеть трудно, — отвечал тот, — утром сижу в Сенате, вечером дома за бумагами; вот тебя — дело другое: каждый, когда захочет, может увидеть тебя за полтинник». — «Разумеется, — говорит актер, — к вашему высокородию с полтинником не сунешься».

107

Кто-то говорил, что он желает умереть не в надежде, что будет лучше, а что по крайней мере будет иначе. Молодой стихотворец приносит к опытному критику два стихотворения свои с просьбою сказать ему. которое из них можно напечатать. По выслушании первого стихотворения, критик не обинуясь говорит стихотворцу: «Печатайте второе!»



http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Vyazemsky/Vyazemsky-4.htm

Из "Записок" Ф.Ф.Вигеля Царская чета в Одессе. — Стемпковский.
завтрак аристократа
zotych7

По предварительному предложению моего доброго мурзы, Мегмет-Крымтаева, чрез Забелина, остановился я опять у него. Помещение было для меня удобное, но летом оно не отличалось благовонием. Мне хотелось было взглянуть на Южный берег, который я не видал и о котором так много слышал; но потребовалось бы на то довольно времени, а я его и так уже много истратил, и я довольствовался двумя поездками поблизости к Симферополю.

Первую делал я за 15 верст, по дороге в Чатырдагу и морю, в имение моего хозяина мурзы, называемое Магмуд-Султан, где находится источник Салгира. Надобно было сперва карабкаться верхом по высокой и крутой горе, а с вершины её пешком спускаться потом в каменную воронку, цепляясь за бока её. На дне её бьет с чрезвычайной быстротой природный водомет, пробивается сквозь камни и, выходя из ущелья, образует речку. Немного тяжела показалась мне эта поездка, за то зрелище увидел я любопытное.

Другую поездку сделал я за 30 верст, в Бахчисарай, с которым в целой обширной России всех познакомили стихи Пушкина. В лощине лежит город, то есть одна улица, длиною более версты; на ней всё жарится и варится, всё шьется и прядется, но она своей азиатской физиономией не могла меня поразить после Карасу-Базара и старой части Акмечети. На самом конце улицы, из которой нет выезда, находится нечто в виде наших древних Московских монастырей; каменная ограда, широкие ворота, а над ними башня и несколько келий, наружу выходящих; это знаменитый ханский дворец. Он один привлекает сюда внимание путешественников и заслуживает его. Благодаря стараниям Воронцова, забытый сей дворец исправлен был заново; позолота, живопись были подновлены, даже покрыты тканями, нарочно заказанными в Царьграде по образчикам прежних изорванных кусков, и я могу сказать, что нашел его в том виде, в котором оставили его ханы.

На всё это достаточно мне было трех дней. В Симферополе я почти ни с кем не виделся; летом обыкновенно этот город пустеет: зажиточные жители и некоторая часть из служащих переселяются в прекрасные, садами наполненные долины Альмы, Качи и Бельбека. Тогда начинали уже жить и на Южном берегу, и между прочими там находился губернатор Нарышкин с семейством.

Вечером, 12 мая, поскакал я опять, но нигде не останавливаясь на сей избитой уже мною дороге, ни в Перекопе, ни в Бериславе; поутру 14-го поспел я в Херсон. Дорога была сухая и гладкая; начинались и жары, однако же еще весьма сносные. На один час остановился я, чтобы в дорожном платье увидеть вновь определенного и вновь прибывшего Херсонского вице-губернатора, родного брата Дашкова, Андрея Васильевича.

От него узнал я много важных вестей, по большому отдалению до нас в Крым еще не дошедших. В самый день начатия военных действий и отъезда Государя из столицы, 25 апреля, последовали великие перемены в министерствах: все старики были уволены. Еще в сентябре, нетерпеливый, бешеный князь Лобанов, при товарище находя положение свое стесненным, бросил Министерство Юстиции; на его место назначен управляющим министерством товарищ его, князь Долгоруков. Графа Татищева, кажется, понудили подать в отставку: на его место определен военным министром известный своим фанфаронством Чернышов; ему же на время отсутствия Дибича в армию поручено и начальство над главным штабом. Старцы, Ланской и Шишков, из коих первый был еще довольно бодр, получили тайное приглашение также просить об увольнении от должностей. На место первого сделан министром внутренних дел, с сохранением прежней должности, Финляндский генерал-губернатор, генерал-адъютант Закревской, о котором много говорено в начале сей части Записок. На место последнего, бывший долго в отставке, генерал-лейтенант князь Карл Андреевич Ливен, попечитель Дерптского университета. О действиях сих господ придется, может быть, мне много говорить.

Приятным образом изумило меня и вместе с тем несколько смутило назначение статс-секретаря Блудова в должность главноуправляющего духовными делами иностранных исповеданий, с оставлением его товарищем министра просвещения. Ливен был протестант и самый усердный, а только православный мог заведовать делами иноверцев, дабы не давать предпочтения одной религии перед другой. Для того эта часть, в виде особого министерства, опять отделена была от Народного Просвещения, как было то сначала при Голицыне. Но зачем было при этом случае не произвесть Блудова в тайные советники? Это и сделано несколькими месяцами позже. Когда где-нибудь установится какой-нибудь порядок и несколько поколений привыкнут к нему, то зачем без всякой нужды нарушать его? Все увидели в том совершенное изменение всего существовавшего со времен Петра Великого: разрыв чинов с местами. И мало ли что после увидели![80].

На несколько часов для отдохновения остановился я в Николаеве, у моих добрых сестер-хозяев, которые мне обрадовались и меня успокоили. Город был совершенно пуст; флотские все были на море, а из чиновников и жителей, кто только мог, поскакал в Одессу, чтобы взглянуть на царскую чету. Даже сама Юлия Михайловна и полицеймейстер Федоров были в отлучке.

Ни одного человеческого лица не встретил я на одесских улицах, когда 15 мая, в четыре часа по полудни, чрез Херсонскую заставу въехал я в этот город. Между тем вдали слышан был звон колоколов и вслед за тем пушечная пальба. Всё народонаселение хлынуло к противоположной Тираспольской заставе, чтобы встретить Государя. Их Величества, проехав сквозь шумные толпы, остановились во вновь богато и прихотливо отделанном доме графа Воронцова, над самым морем. Лишь только Императрица вышла на балкон, Воронцов махнул платком, и по этому сигналу началась ужасная трескотня со всех военных и купеческих судов, стоящих на рейде, равно как и с батарей, окружающих карантин. В сию минуту подъезжал я к отелю Сикара, в котором взяли с меня за комнаты не так дорого, как я ожидал; ибо приезжих не было столь много, как сказывали. Как резок показался мне переход от пустоты и молчания к шуму и суете народной! Удивительным могло показаться и то, что в этой части летом ужасно пыльной Одессы не было ни пылинки: казалось, что хотели исчерпать море, чтобы увлажить улицы, чрез кои Царю надлежало проезжать.

Только и речей было тогда, что о царском путешествии да о первых военных действиях. Неизлишним считаю повторить здесь мною слышанное. Государь, как сказал я выше, выехал из Петербурга 25 апреля и отправился прямо к армии в Бессарабию; в тот же день выехала Императрица и путешествовала медленнее до Бендер, где могла ожидать новых распоряжений. Тут случилось нечто забавное. Около этого времени управлял областью Бессарабской вице-губернатор Фирсов, мой преемник; но вследствие не грозного, а язвительного письма от Воронцова заболел и внезапно умер. Тогда должность губернаторская перешла в руки преждереченного председателя Уголовного Суда Курика, человека самолюбивого, бестолкового, суетливого, которому представился случай выказать себя. Он узнал, что Государь намерен из Измаила отправиться в Бендеры, дабы неожиданным приездом обрадовать Императрицу. Ему из усердия захотелось предупредить Её Величество; для того послал он особого чиновника курьером с донесением о том, и когда Царь прибыл, то нашел, что его уже ожидали. Можно представить себе его гнев, как он был раздражен такою глупою смелостью! После этого, разумеется, Курик не мог долго остаться на месте[81]. Пробыв менее суток в Бендерах, Государь вместе с супругою 15 мая имел въезд в Одессу.

Известия о малочисленном дворе, тогда в Одессе находившемся, имел я почти ежедневно от Анны Петровны Юшковой, родственницы и приятельницы Жуковского, вышедшей за англо-американца Зонтага, который был тогда капитаном над Одесским портом. По рекомендации Жуковского, Государыня поручила ей преподавание иностранных языков, равно как и русского, маленькой еще дочери своей Марии Николаевне, ее сопровождавшей. Дитя не очень приневоливали учиться; но г-жа Зонтаг своею ластительностью умела как-то привлекать ее к учению, что, кажется, очень понравилось.

Военные действия ограничивались пока переходом войск через Дунай у Сатунова, да по сю сторону Дуная осадой Браилова. Михаил Павлович тут с гвардией блистательным образом хотел начать свое военное поприще. Россия дорого заплатила за первый его знаменитый подвиг. Наскучив продолжительной осадой, в следующем месяце взял он штурмом эту крепость. Говорят, он плакал при виде великого множества убитых, изувеченных молодцов-гвардейцев, как ребенок, у которого переломали его игрушки, солдатиков его.

Более всего, конечно, занимало меня мое собственное дело. Дня три-четыре Воронцов был неуловим для меня: он как тень следовал за Государем; наконец, мне удалось его найти. Он встретил меня ласками и проводил обещаниями, настоящего же толку я никак не мог добиться.

К неописанной радости моей, приехал в Одессу Дашков. В звании статс-секретаря сопровождал он Государя, а по совершенному знанию дел Востока, во время этой кампании, был ему чрезвычайно полезен своими сведениями. В продолжении немногих дней, что он тут оставался, каждый день раза по два виделся я с ним. От него узнал я, что Воронцов будто по воле Государя, препроводил просьбу мою в Комитет Министров, где, как дело неважное, при множестве других, оно залежалось. По сделанной однако справке накануне отъезда его, Комитет положил причислить меня в герольдии, с производством трех тысяч рублей ассигнациями ежегодного содержания, впредь до определения меня к другой должности; это бы меня совершенно удовлетворило, и более я требовать не мог. Но, дабы кончить тут же скучный рассказ о деле моего увольнения, прибавлю, что положение Комитета, отправленное в армию, в июле месяце получило всемилостивейше утверждение, с тою только разницею, что вместо трех тысяч содержания велено мне выдать их единовременно, в виде пособия. Со мною всё делалось не по-людски.

Нашел я и Стемковского, который, по уверениям его, дожидался меня. Много беседовали мы с сим беспристрастным и благонамеренным человеком. Я сообщил ему всё что знал о Керченских делах. Они отчасти и ему были известны; хорошо знал он и Скасси, и очень хорошо понимал его. Хотя он дотоле находился с ним в хороших отношениях, не менее того, приготовляясь в оборонительной войне, при мне отправился он во вверенный ему град.

Кажется, давно ли оставил я Одессу, а как много из зимних моих знакомых не нашел я в ней! Ланжерон как-то приплелся к армии, где и без него было так много главных начальников и полных генералов. Пален отправился на председательство в Бухарест я имел неосторожность правителем дел взять с собою алчного земляка Брунова, в чём после много должен был раскаиваться. Перед отъездом сделал он другой промах: пал к ногам Ольги Нарышкиной, умоляя ее развестись с мужем и выдти за него; она расхохоталась и указала ему двери. Собаньская старалась казаться веселою, любезною; но из самых насмешек её мог я заметить глубокую досаду, видя, что, по праву чина, шутиха её, действительная статская советница Кирико́ с дочерьми представлялась Императрице, а ей к тому и следа не было. Вот всё что на этот раз могу сказать я об Одессе, в которой сам не знаю зачем, без всякой для себя пользы, прожил я две недели.

Расставаясь с Новороссийским краем надолго, может быть навсегда, на прощании мне желательно в последний раз о выгодах его для России объяснить мнение мое, плод пятилетних наблюдений, иногда ошибочных, но впоследствии исправленное более зрелыми размышлениями.

От Иртыша и Амура до Китайской стены, от реки Урала до Хивы, Заволжье до Каспийского моря, Донские равнины до Азовского моря и Кавказа, всё это одна неизмеримая степь, огромное кочевье, чрез кое — густыми толпами неоднократно протекал человеческий род. Иногда он останавливался, живал и живет и поныне; но нельзя сказать, чтобы он когда либо населял сию пустыню, ибо никогда и нигде прочных жилищ в ней не основывал. Не одна страсть к подвижной жизни, а более естественные причины тому препятствовали. Новороссийскими губерниями до впадения Прута в Дунай дополняется и заключается сия цепь пустошей. Великое пространство от Тихого океана вплоть до Черного моря можно почитать пределом, разделяющим две части света, долженствующим навсегда отделять Россию от настоящей Азии.

Но еще в отдаленные от нас времена, приблизясь к сему рубежу, русские с оружием в руках далеко проходили за него, когда в сей Западной степи властвовали попеременно печенеги, хазары и половцы. Рано или поздно суждено ей было сделаться их достоянием. Гораздо после, по завоевании уже Сибири, приблизились они и к Восточной, более расширенной части степей, но до настоящего времени вооруженной рукой не пытались в нее проникнуть.

Неподалеку от Украины, за степями, был прекрасный уголок, очень известный еще древним. Просвещенные греки, после них промышленные генуэзцы построили в нём города, завели в нём торговлю, обогатили и украсили его. Геологи полагают, что Крымские степи некогда были покрыты морем; соляные озера, солончаки и самые роды растений подкрепляют сию догадку. Вследствие какого-нибудь сильного переворота на земном шаре вода вероятно утекла в Азовское море, прорвала цепь Кавказских гор, где ныне Керченский пролив, и соединила его с Черным морем. Оторванный от Кавказа лоскут гор всей стране дал название Тавриды, ибо Тавр значит гора. Сею страною овладели, наконец, татары и превратили ее в логовище, откуда сии хищные звери устремлялись на добычу. Екатерина задумала сие природой облаготворенное место вырвать из варварских рук и подарить им Россию; смелый искусный, дальновидный Потемкин помог ей в том. Оба были уверены, что прелести южного Крыма заманят большое население, привлекут и большие капиталы, коих сами не щадили. В сих приятных мечтах умер Потемкин, а она успеха еще увидеть, что ожидания её были тщетны.

И неудивительно ли, когда жители Севера, и особенно из них просвещенный класс, чувствуют столь сильное влечение к Югу? Англичане, когда всеобщий мир то дозволяет, так и стремятся в Италию, немцы едва ли еще не более их; первые за наслаждениями, другие за наслаждениями и прибылью in das schöne Land wo die Citronen blühn, прибавляя: dahin, dachin wo die goldenen Münzen glühn. В Италии искусства вместе с приятностями жизни и роскошной природой. Вслед за другими и мы повадились туда ездить. А что могли мы найти во вновь приобретенном нами полуденном крае? Надобно бы было жертвовать годами, чтобы чем-нибудь там завестись. Между тем он славился у нас, и самое отдаление украшало его в глазах наших.

Были путешественники, в то время почитавшие себя туристами, которые предпринимали трудную поездку в сию как бы новообретенную землю и описания свои об ней отдавали в печать, как например Сумароков, Измайлов и Муравьев-Апостол.

Вскоре после присоединения Западных губерний не стало Екатерины; при ней не успели еще хорошо разглядеться насчет их выгод. При Александре сильно возчувствовали потребность, необходимость сбыта земных продуктов, даром в них пропадающих, начали искать места на Черном море между Бугом и Днестром, — и родилась Одесса. Вдруг оживились губернии Херсонская, Полтавская, Киевская, Волынская, Подольская (Бессарабия тогда еще нам не принадлежала). Раздались громкие, весьма заслуженные похвалы новорожденному городу и основателю его Ришельё.

После двадцатилетних, беспрерывных, быстрых, неимоверных успехов этого города увидел я его в первый раз. Зачем повторять здесь сказанное мною при описании его в 1823 году? Всё показалось мне в нём строящемся, недоконченным, недостроенным, хотя в широком размере: абрис или эбош, как угодно, огромной картины. Пять лет едва прошло, и я нашел в нём все приятности общежития. Приписать ли это присутствию или отсутствию нового тогда, ныне давнего начальника Воронцова? Я по опыту знаю великое мастерство его привлекать людей; он употребил его для пользы не целого края, а двух местностей, Одессы и Южного берега Крыма. На сии два предмета было постоянно обращено всё нежное, попечительное его внимание. Удачные предприятия Воронцова не доказывают ли однако, что русские совсем не чуждаются собственного полуденного неба, несмотря на ужасное отдаление его от обеих столиц, от центра всей русской жизни и деятельности, на все неудобства сообщений по нескончаемому пути, на все мучения и лишения, не раз мною описанные?

Рассматривая карту Черноморских берегов, можно подивиться, что от Днепровского лимана до устья Кубани на столь великом протяжении находишь только один известный портовый город, тогда как берега пролива Ламанш ими усеяны. Конечно есть и Феодосия; но у неё нет по соседству больших судоходных рек, каковы Днестр, Буг, Ингул и Днепр, нет небольшой степи, которую на волах в пять дней можно проезжать. Бесконечная степь отделяет ее от плодородных внутренних наших областей, которые для отправки могли бы снабжать ее пшеницей; привоз из Азии прекратился, благодаря успехам нашей русской промышленности, как объяснил я при описании сего города. Отдаленный Таганрог был всегда ее соперником, а тут вдруг по соседству явилась и Керчь. Увидев онемение, оцепенение Феодосии, я сказал ей вечную память, а малому муравейнику моему, где всё копошилось, предсказывал славную будущность. Это всё находится в записке моей о Керчи, которую в Одессе я представил Воронцову. Увы! Не хвастаюсь тем, а каюсь в том: кажется, она сильно на него подействовала.



http://flibustahezeous3.onion/b/550574/read#t22


С.Г.Боровиков В русском жанре – 42 - II
завтрак аристократа
zotych7
Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1374854.html

Когда Валентин Катаев в “Траве забвения” пишет: “Надо было знать манеру Маяковского покупать! Можно было подумать, что он совсем не знает дробей, а только самую начальную арифметику, да и то всего лишь два действия — сложение и умножение”, я в это верю: Маяковский был щедр и расточителен. Но когда далее следует плотоядное перечисление Маяковским приказчику гастрономического ассортимента колбас, вин, шоколада, балыка и пр., моя вера испаряется: это не Маяковский, а Катаев сладострастно обожал прейскуранты.

* * *

Случайно ли, что Катаев в романе “За власть Советов” (после переработки “Катакомбы”) взял одной из сюжетных линий создание комиссионного магазина как места для явки подпольщиков?

Во-первых, здесь была возможность немало строк уделить различным товарам. Во-вторых, правоверный писатель хотел на этой истории показать всю пропасть между торговлей советской и торговлей несоветской. Колесничуку, которому поручили быть хозяином магазина, “очень трудно было примириться со своей презренной профессией “частного” торговца. <…> Он с детства ненавидел и презирал лавочников, самый факт, что он сделался лавочником, все время раздражал его. Невозможно было успешно торговать и наживать барыши, не обманывая и не прибегая к мелкому, ежедневному мошенничеству, а на это он не был способен”.

Но представленная картинка лопается, подобно тому, как лопнула коммерция Колесничука, который не ведал, как следует обращаться с векселями — понятия о векселях не имел! — и его надули.

Картинка на советский взгляд и смешная и как бы поучительная, только в нее не верится. Колесничук вырос и сформировался в огромном торговом городе еще до революции, а в главное, служил там бухгалтером в Чаеуправлении до угара нэпа, во время и после угара, и не мог ничего не ведать о векселях. Это, конечно, сказка для советских школьников.

* * *

Герои повести В. Катаева “Растратчики” (1928) бухгалтер Филипп Степанович и кассир Ванечка одержимы пьяной мыслью непременно “обследовать” в Ленинграде бывших графинь и бывших княгинь. И Ванечка наконец встречает “княжну”.

Она “сидела вся закутанная в персидскую шаль, положив ногу на ногу, курила папироску и смотрела на него слегка прищуренными черкесскими глазами…”. “А княжна, скрестив на груди под шалью ручки и вытянув вперед тесно сжатые длинные ноги в нежнейших шелковых чулках и лаковых туфельках, держала в слегка усатом ротике папироску и щурилась сквозь дым черкесскими многообещающими глазами”.

Добавим, что “княжна” Ирен то и дело декламирует стихи: трижды Блока, трижды Северянина, забытый нынче романс “Отдай мне эту ночь… Забудь, что завтра день”, кричит водителю: “Шофер, на острова! Шофер, на Елагин остров”…

Что же это у нас получается?..

Да ничего, это я так.

Есть еще в “Растратчиках” и эпизодический колченогий человек по фамилии Кашкадамов, у которого одна рука и одна нога — искусственные, уполномоченный с удостоверением загадочного Цекомпома, аферист, с легкостью наведший страх на московских кутил.

* * *

Как-то так кажется, что Иван Пырьев и Михаил Ромм успели замолить грехи “Братьями Карамазовыми” и “Обыкновенным фашизмом”.

Почему именно Пырьев и Ромм? Я уж однажды вышел на эту естественно сложившуюся в нашем кино “парность”: Иван Пырьев (1901—1968) был удостоен Сталинской премии шесть раз. Много. Его одногодок Михаил Ильич Ромм (1901—1971), в нашем либеральном сознании, разумеется, находится по другую сторону. Однако Сталинских премий сколько? Целых пять премий у Ромма. У Довженко две, так же, как у Александрова, Эйзенштейна. У Пудовкина три. Впрочем, и у Райзмана шесть, из них две за удачные оперативные документальные ленты и одна за постыдного “Кавалера Золотой Звезды”, до чего Пырьев и Ромм не опускались.

Зачем я об этих премиях, которые, как известно, без личного участия их учредителя не присуждались? Затем, что говорим об их времени, в данном случае времени Пырьева и Ромма. Еще? Сравнивая их послужной список, можно заметить, что именно они по части поощрений шли почти “ноздря в ноздрю” с небольшим опережением у Пырьева. У него три ордена Ленина, у Ромма — два, народным СССР Пырьев стал в 1948 году, Ромм в 1950-м. И т.д. Ну, и в соответствии с личными наклонностями, Пырьев получил пост гендиректора “Мосфильма”, а Ромм профессорскую кафедру. То, что учеником Пырьева был Эльдар Рязанов, а Ромма — Тарковский и Шукшин, говорит о том, что оба были мастерами не только на съемочной площадке. Между прочим, оба мечтали экранизировать “Войну и мир”.

Правда, отличия есть. Во-первых, как ни покажется на первый взгляд странным, но у Пырьева конкретных “культовских” грехов несопоставимо меньше, чем у Ромма. Ни в одном своем фильме, даже и там, где поют “Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин”, он не отступил от изображения — как, это другое дело — но все же народной, а не политкремлевской жизни, и не вывел на экраны ни Ленина—Сталина, ни мерзких ренегатов в гнусных пенсне с козлиными бородками.

Во-вторых, вся “лакировка действительности” в его картинах была все-таки, и я в том убежден, своеобразно искренним художественным манифестом.

Тогда как снявший классическую “Пышку” Михаил Ильич никак не по зову сердца делал — я имею в виду не “Ленин в Октябре” и “Ленин в 1918 году”, а снятые после великой “Мечты” откровенно конъюнктурные “Русский вопрос”, “Секретная миссия” и какую-то серую (хотя и в цвете), но словно и не им снятую, костюмную дилогию про адмирала Ушакова.

Но сейчас я о другом, о постсталинском движении сталинских любимцев. Доживи Алексей Толстой до “оттепели”, было бы ему в 1956 году всего лишь 73 года, и ох, чего бы он только не успел сочинить плохого про Сталина! Ведь и Шолохов вписал антикультовские страницы в “Они сражались за Родину”.

Евтушенко когда-то написал: “Могу представить все, но Маяковского в тридцать седьмом представить не могу”.

Красиво. Почему именно его? Потому что он верил в идеалы революции, а тут товарищ Ежов.

А Пастернак? Не в счет, потому что не верил в идеалы революции и ему не в чем было разочаровываться? Нет, не то. Даже Ильф дожил до 37-го, а Петров так и жил далее. Не то.

В недавно вышедшем тысячестраничном томе “Между молотом и наковальней. Союза писателей ССП. Документы и комментарии”, — песни песней для того, кто пытается понять, что такое были советские писатели — из самых неожиданных для меня оказалось сказанное Михаилом Пришвиным. “Из спецсообщений секретно-политического отдела ГУГБ СССР “О ходе Всесоюзного съезда советских писателей”: “М.М. Пришвин: Все думаю, как бы поскорее уехать, — скука невыносимая, но отъезд осложняется: становлюсь на виду — дали портрет в “Вечерке”, берут интервью, находятся десятки поклонников — Динамов, Ставский. Ставский даже настойчиво просил выступить: “Надо, — говорит — Мих. Мих., немножко встряхнуть съезд”. Я ему ответил на это: “Надо-то надо, да обидно вот, что в числе 52 писателей для меня не нашлось все-таки места в президиуме”. Все время чувствую от этого какую-то нехорошую горечь”.

Это Пришвин-то? Отшельник, схимник и — думы о портрете в “Вечерке” и месте в президиуме…

* * *

Перечитывал “Поднятую целину”. Конечно, это не бездарная поделка, как нынче в запале кое-кто утверждает. Соцзаказ — несомненно. На 100%. Но и в 1-ой, еще крепко написанной книге я все ждал, когда же проклюнется автор “Тихого Дона”? Но нет даже слабого отблеска красок, хотя бы отзвука интонации из “Тихого Дона”, словно бы разная рука писала эти романы.

* * *

Скачал видеоролик с песней из кинофильма “Ночь над Белградом” в исполнении Татьяны Окуневской. Видел ее фильмы, читал и даже рецензировал ее мемуары “Татьянин день”, словом, сколько помню, всегда ценил ее талант и красоту. Здесь же что-то особенное. Поглядев и послушав, понимаешь, почему Тито от нее с ума сошел: “Небо Хорватии милое…” — голос с какой-то невероятной смесью военного “славянского” патриотизма и сексуальности. А глаза, рот, жесты! Чем же, я спрашиваю, наша Окуневская была плоше Марлен Дитрих?

Только спросить некого — разве что на могилку к Кремлевской стене сходить.

Тогда крупные драматические актрисы и актеры прекрасно пели, при этом не выставляя себя певцами. Андровская, Мартинсон, Александр Борисов, Чирков. И сейчас, конечно, поют. Только — это, видимо, у меня уже возрастное отношение — не так поют. В больших залах с цельными концертами выступают, с гастролями ездят. Красавцы — Гусева, Дятлов и другие. Многие другие. И романсы, и Окуджаву, и которые песни о главном. Скучно, пресно, псевдо. Тут как-то Валентин Гафт со слезами вспомнил песню из кинофильма “Иван Никулин русский матрос”, да и как удержаться от слез, едва задребезжит тенорок Бориса Чиркова: “На ветвях израненного тополя…”.

В тексте песни “Ночь над Белградом” (сл. Бориса Ласкина) со временем почему-то строку “Небо Хорватии милое” изменили на “Небо Белграда милое”, а еще я наткнулся на исполнение песни Эдитой Пьехой. Лучше бы не натыкался.

* * *

Не знаю, насколько типична в советском театре пара: муж — главреж, жена — драматург. Во всяком случае, Елизавета Максимовна Бондарева — бывшая провинциальная актриса Елизавета Циммерман, сделавшись женою главного режиссера, открыла в себе талант драматурга.

Актер Юрий Каюров вспоминал: “Соперницы”, “Хрустальный ключ”, “Чайки над морем”, “Друзья мои” — вот пьесы, ею написанные, Бондаревым поставленные, нами сыгранные по сто и больше раз каждая. А что? Публика ходила и ходила в наш театр, никто силой не загонял”.

Силой не силой, но каждый сознательный саратовец хоть по разочку, но их видел. А уж “Чайки над морем”, если не путаю, и триста представлений выдержали, о чем сообщали афиши. Так было как-то распределено в провинциальных театрах в известных пропорциях: русская классика, советская классика, зарубежная классика, и — что-то оригинальное, местное.

До приезда супругов Бондаревых Саратовский драмтеатр в этом отношении бедствовал: на весь город был один-единственный драматург Смирнов-Ульяновский. Псевдоним его курьезен: до 1924 года провинциальный журналист Смирнов подписывался Смирнов-Симбирский. Основным событием его жизни стало то, что он был делегатом третьего съезда комсомола, где слышал историческую речь Ленина “О задачах Союзов молодежи”. Валентин Александрович в печати и на встречах с читателями часто и охотно рассказывал прежде всего об этом, а не о созданных им пьесах, которых было всего две: “Сын Отечества” (о Радищеве) и “Великий демократ” (о Чернышевском). Но, несмотря на всю их идеологическую выдержанность, не только работникам театра, но даже и обкомовцам желалось увидеть на саратовской сцене что-нибудь такое, поближе, поживее, повеселее. А Елизавета Максимовна могла написать обо всем — колхозниках, пограничниках, военных моряках.

Саратов был не первым и не последним городом четы Бондаревых. Курск—Чкалов—Бузулук—Ташкент—Владивосток—Куйбышев.

Видимо, наступал день, когда на 301-е представление “Чаек над морем” уже невозможно было продать ни одного билета, и тогда паковались чемоданы. Такая вот страница истории советского театра.

* * *

Когда я ежедневно вижу в телевизоре, как две молодые девки с бессовестными глазами, объявив, что нет на свете ничего важнее мужской силы, дают слово пожилому господину в кресле, со сладкой улыбкою вещающему о том, что и в 70 лет сексуальная жизнь мужчины должна быть полноценной, и нельзя “предпочитать Достоевского сексу даже и в 74 года”, при этом девки и старичок с особым вкусом то и дело произносят слова “потенция” и “эрекция” (передача затеяна, разумеется, для впаривания каких-то снадобий), я вспоминаю больничную палату, где пожилой дядя Коля, услышав, как кто-то из однопалатников в беседе срифмовал — “так — кутак”, сказал:

— И-и, милый — какой там кутак! Мы с бабушкой в него играем: на чью сторону упадет, тому и за хлебом идти.


Из книги Ф.Чуева "Молотов. Полудержавный властелин" (извлечения) - 39
завтрак аристократа
zotych7
ОТ АВТОРА

...В пять лет я выучился читать. В доме были только политические книги да газета «Правда». Интерес к политике, а потом к истории возник рано и сохранился надолго. Может быть, поэтому жизнь и подарила мне встречи со многими видными политическими, государственными, военными деятелями, учеными, героями. Память и дневниковые записи высвечивают яркие личности маршалов А. Е. Голованова и Г. К. Жукова, адмирала Н. Г. Кузнецова, государственного деятеля К. Т. Мазурова, академиков А. А. Микулина, С. К. Туманского, А. М. Люльки, авиаконструкторов А. С. Яковлева, А. А. Архангельского, летчиков М. М. Громова, М. В. Водопьянова, А. И. Покрышкина и многих, многих других — о каждом книгу можно написать.

Вячеслав Михайлович Молотов стоит особо в этом ряду. Я встречался с ним регулярно последние семнадцать лет его жизни — с 1969 по 1986 год. Сто сорок подробнейше записанных бесед, каждая по четыре-пять часов. Как бы ни относились люди к Молотову, мнение его авторитетно, жизнь его не оторвать от истории государства. Он работал с Лениным, был членом Военно-революционного комитета по подготовке Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны в Великую Отечественную войну, занимал высокие посты в партии и правительстве, вел нашу внешнюю политику, встречался едва ли не со всеми крупными деятелями XX века.

Суждения его субъективны, во многом идут вразрез с тем, что сейчас публикуется как истина, но за семнадцать лет постоянного общения я имел возможность в какой-то мере изучить этого человека, с юности отдавшего себя служению идее. Безусловно, многое из того, что он рассказал, знал только он, и сейчас это трудно уточнить и проверить. Поэтому я буду приводить его высказывания, стараясь не комментировать их. Темы бесед с Молотовым были разнообразны, они касались самых напряженных моментов послеоктябрьской истории нашей страны. Это краткий конспект встреч с Молотовым, дневниковые записи наших бесед. Здесь небольшая часть моего «молотовского дневника», составляющего свыше пяти тысяч страниц на машинке. Да, все эти годы я постоянно вел отдельный дневник, детально записывая каждую беседу, каждое высказывание, а в последующие встречи переспрашивая, уточняя…

То, что вошло в эту книгу, не мемуары Молотова, а живой разговор. Молотов рассказывал, а не надиктовывал. Многие суждения «вытащить» из него было весьма непросто, особенно в первый период нашего знакомства. Некоторые эпизоды Молотов с первого раза не раскрывал, и приходилось возвращаться к ним через пять, десять, пятнадцать лет…

Его видение событий оставалось неизменным. Он был сам себе цензурой. Менялся угол вопроса, но степень ответа оставалась прежней. Поэтому под одним отрывком в книге нередко стоят несколько дат.

Ленин пишет Молотову



— В сочинениях Ленина много его писем в ваш адрес… Даже больше, чем писем к Сталину.

— Ну конечно, я же целый год был в положении Первого секретаря ЦК партии, старшего секретаря, так чего же… Другого не было, Сталин потом стал Генеральным.

16.08.1977

— Ночами мы работали, но это больше при Сталине. Иногда и в воскресенье, конечно. Иногда и всю ночь сидели, что-то дорабатывали. Чай подавали нам. Ленин ночами, по-моему, не заседал.

Сижу вечером в своем кабинете как Секретарь ЦК. Приема нет. Занимаюсь текущими делами, какими-то бумагами, неожиданно вдруг получаю записку от Ленина. По-моему, в это время было какое-то заседание Совнаркома. Я эту записку опубликовал в своей книге «О ленинском призыве».

Ленин пишет: «т. Молотов, изучаются ли у нас в ЦК мнения отдельных групп партии, в частности, изучается ли мнение людей, которые не работают ни в каком учреждении нашего говеного аппарата? Если не изучается, как вы думаете, нельзя ли поставить изучение этого вопроса?»

Там слово «говеный» я выпустил, поставил многоточие. Видимо, так ему это все опротивело. Я себе вообразил, как он мне писал эту записку. Он чувствовал влияние всего этого бюрократического аппарата, который мешает людям многое понимать. Их настолько засасывает ведомственная точка зрения, потом всякие личные интересы, которые никто не изучает. Я ему ответил своей запиской.

50.06.1976


Отходили от Ленина



— В 1922 году Полина Семеновна лечилась в Чехословакии, я там был у нее, решил воспользоваться тем, что попал за границу, а поехал в Италию. Мне хотелось посмотреть зарождающийся фашизм. Трудно было предсказать. Но буржуазия всегда ищет такие формы. Гитлер формально не был фашистом. Он был национал-социалистом, хотя по сути это одно и то же.

В это время внутри ЦК завязалась дискуссия. Ленин в 1922 году, в Октябрьскую годовщину, сказал, что Россия из нэповской превратится в Россию социалистическую. А Каменев в Доме союзов на каком-то рабочем собрании или профсоюзном, на каком, уже не помню, выступил с такой речью, что Россия из нэпмановской превратится в Россию социалистическую. Ленин говорил: из нэповской, а этот — из нэпмановской. Нэпмановская — это буржуазная, а нэповская — совсем другое. Нэп охватывает и положительное и отрицательное, тут и диктатура пролетариата, но еще сохраняется буржуазия.

Сталин против него решительно выступил. И начался спор в Политбюро. Зиновьев и Каменев объединились, два члена Политбюро. Зиновьев — председатель Петроградского Совета и Коминтерна, а Каменев — председатель Московского Совета и заместитель Председателя Совнаркома. Они говорят: у нас не диктатура пролетариата, а диктатура партии. Так меньшевики считали: вы партия хорошо организованная, захватили власть. Что мы — оторваны от народа… А Ленин говорит: «Нет, диктатура класса, диктатура пролетариата, возглавляемого коммунистами. Мы не оторваны от народа, от рабочего класса, а часть, ведущая, руководящая, направляющая».

И вот пошла драка. Я приезжаю как раз в это время. Сталин тут начал наворачивать очень правильно, я считаю, блестяще.

Рыков болтался, Бухарин — тоже он такой. Я детали уже не помню, кто как держался. Я заметил, что Микоян Зиновьева поддержал. Микоян себя подло вел! Зиновьева поддержал в таком коренном вопросе. Спор идет. Коренные разногласия.

Я говорю: «Я целиком не согласен. Надо защищать диктатуру пролетариата — то, что Ленин говорил, то, что Сталин очень хорошо разъяснял».

У капиталистов буржуазия руководит. Так что либо диктатура буржуазии, либо диктатура рабочего класса, когда империализм с социализмом вот так находятся в борьбе.

18.08.1976, 29.07.1981

— Был такой замнаркома финансов Альтский. Многие картины из частных коллекций уплывали тогда за границу через этого человека. У него был брат в Польше, владелец антикварного магазина.

Ленин учил: делать коммунизм приходилось с теми людьми, которые были, а не с теми, которых хотелось иметь.

16.08.1978

— Зиновьев после 1925 года отошел от Ленина. Крупская тоже пошла в сторону от Ленина, правда, в большую политику она не вмешивалась.

Вот Ленин жил в таком окружении. А ведь это был человек, который прорубал любой лед. Насколько он вел себя непримиримо в отношении правых и левых! Наиболее близки к нему были Бухарин и Зиновьев, но он и их критиковал, особенно под конец.

Я в 1921 году участвовал в сговоре Ленина против Троцкого.

Ленин не знал, как быть. В какую сторону ударить, может повернуться не туда, и вправо нельзя сильно ударять, и влево.

У Сталина было тогда очень сложное положение. Возможно, Ленин был бы не таким суровым, как Сталин, но у него был огромный авторитет!

Говорят, Ленин коллективизацию не с такими бы жертвами провел. А как ее иначе провести? Я ни от чего не отказываюсь: проводили довольно жестко, но проводили абсолютно правильно.

04.03.1978


«Не знаешь, как хлеб растет»



На даче у Молотова, на небольшом огородике стоит очень смешное пугало из разрезанных газет.

— А говорят, что я не разбираюсь в сельском хозяйстве! — смеется Молотов. — Крупская говорила Ленину: «Ты ведь не знаешь, как хлеб растет, ты видишь, как он булками на стол поступает, и думаешь, что он таким и родится!»

16.07.1978

— В журнале «Юность» есть публикация о том, как Ленин выдвигал работников по крестьянской линии. Нужно было назначить наркомзема. Украинская фамилия… Ленин его нашел.

— Яковенко. Я подготовлял. Он из Западной Сибири. Потом оказался правым. Я подбирал. Это моя обязанность была как Секретаря ЦК.

Мы рассчитывали на него. Он партизан, боролся против Колчака. Вот против Колчака мог сражаться, а за социализм — его уже не было. На коллективизацию он уже не пошел. Чисто крестьянский, довольно-таки способный человек, но без кругозора.

— Его репрессировали?

— Не помню. Мало ли… Разве можно запомнить?

26.08.1979


Блистал Луначарский



— Луначарский — очень талантливый, да. Легко писал, легко выступал. Знал несколько языков. Во всяком случае, знал немецкий, французский, видимо, английский, итальянский знал…

09.10.1975

— Не особенно был научный, но очень культурный, грамотный. Жена его Розенель, артистка. У мужчин пользовалась успехом.

В дореволюционное время Луначарский очень помогал Ленину — в издании заграничной литературы. Я не знаю, насколько он участвовал в «Искре», но в более поздних изданиях большевиков, в период 1906–1908 годов, в «Пролетарии», во «Вперед» печатался. Он отходил от партии, примыкал к межрайонной организации так называемой. Троцкий там был, Мануильский…

Пьесы Луначарского читать вообще-то тяжело. Но некоторые нельзя не прочитать. Речи его интересные. Талантливый оратор. Но иногда слово им владеет, а не он. Щегольство чувствовалось — в этом смысле он очень блистал. На любые темы мог свободно выступать. Ленин его ценил. Таких мало было.

09.10.1975, 07.12.1976, 19.05.1980


Кому штаны, кому ботинки…



— Вячеслав Михайлович, а Ленин дал всем, кого ни возьмешь, такие убийственные характеристики!

— Безусловно. Нет, он очень меткие характеристики дал. Он не мог обывательские выводы делать. Ленин не случайно выделил двух — Сталина и Троцкого как главных. Два человека, которые выделяются как самые талантливые.

— Но в завещании он всех критикует, даже тех, кого выделил.

— Да, всех. Видно, он сознавал, что у него не осталось времени для того, чтобы поправлять. А что-то надо сказать, чтобы люди догадывались, в каком направлении идти. В 1921 году Зиновьев еще поддерживал Ленина и Каменев еще поддерживал, но в ЦК было немало колеблющихся. Перед этим ведь был X съезд — начало нэпа. У Ленина сложился секретариат, три секретаря, и все трое — троцкисты! Это черт знает что — все трое: Крестинский, Серебряков, Преображенский. Они окружили Ленина плотным кольцом. Всех их вышибли на XI съезде. Я стал Ответственным секретарем и еще Ярославский и Михайлов стали секретарями. Михайлов был такой середнячок областного масштаба. Не выше, даже как областной работник. Правда, был председателем Московского Совета профсоюзов, но небольшого роста в политическом отношении.

Через некоторое время я прямо взмолился, попросился к Ленину на прием: «Мне надо с вами поговорить по некоторым вопросам». Согласился, назначил день. Ярославский — всякие просьбы, кому штаны надо, кому ботинки — мелочи. Правда, время было такое, люди нуждались во всем. Но надо же на главных вопросах сосредоточить внимание. А тут просьбы всякие — кому какие-нибудь продукты нужны, не могут достать, и вот мы сидим, обсуждаем, кому дать, кому не дать, ерундой занимаемся. Я говорю: «Невозможно работать, Владимир Ильич, время уходит на ерунду». Ленин помолчал, ничего определенного мне не сказал.

— А Ленина называли Владимир Ильич?

— Нет. Товарищ Ленин, — поправился Молотов. — Владимир Ильич — очень редко называли. Это только его близкие друзья по молодым годам, такие, как Кржижановский, называли его Владимир Ильич, а так все — Ленин, Ленин… Может быть, Цюрупа называл его Владимир Ильич.

— А потом и Сталин стал товарищ Сталин?

— Да. Это было принято: товарищ Ленин, товарищ Сталин. Имя-отчество не принято было в партийных кругах. Владимир Ильич, Иосиф Виссарионович — это им не соответствовало. Теперешним настроениям и правилам обращения соответствуют, а тогдашним правилам не соответствовало.

И вот в августе, на Пленуме, после доклада Ярославского, когда Пленум кончился, Ленин говорит: «У меня еще есть вопрос. — И вдруг заявляет:

— Я насчет товарища Ярославского. Я предлагаю его послать в Сибирь. Здесь мы найдем вместо него человека, члена ЦК, а в Сибири — там не хватает людей, надо подсобить. Кто против? Никого нет. Значит, решение принято».

После Пленума я пошел на работу, мы тогда были напротив нынешнего Военторга, иду в свой кабинет, вдруг за мной в кабинет влетает Ярославский и набрасывается на меня: «Вы карьерист! Это все ваших рук дело! Вы интриган!» И прочее. А куда мне деваться?

«Да что вы ругаетесь, — говорю. — Я просто хочу, чтоб вы работали где-нибудь в другом месте».

Он меня изругал, но уже поздно. Ленин сразу провел постановление. Пленум утвердил. Конечно, все это было мое дело, я и не жалею, что его в Сибирь отправили. Он там два-три года поработал.

А прошло больше двух месяцев после того моего разговора с Лениным.

Когда накануне войны, в мае 1941 года, на посту Председателя Совнаркома меня сменил Сталин, Ярославский решил, что меня сильно понизили, а это было совсем не так: перед войной надо было сконцентрировать руководство в одних руках. Он написал обо мне ругательную статью для «Правды». Но Сталин ее прочитал в гранках и сказал: «Это что ж, при Молотове у нас и Советской власти не было?»

08.03.1974, 09.06.1976, 28.08.1981, 29.04.1982


Мировоззрение — интеллигенция, но…



Смотрим с Молотовым по телевизору документальный фильм о Ленине. Показывают Симбирск.

— Керенский тоже там родился, — говорю.

— Керенский — способный человек, хороший оратор. Доводилось много раз слушать его и тут же выступать против него. В тридцать пять лет он стал во главе русского государства. Отец его подписал аттестат зрелости Ленину. Наверняка были знакомы семьями, в одном городе жили — а город не такой большой.

— Вы мать Ленина помните?

— По-моему, я ее встречал. В 1916 году в Питере.

Я рассказал Молотову, что маршал Голованов — внук Николая Кибальчича, но об этом не принято было говорить, потому что друзья Кибальчича стали эсерами. Мелкобуржуазная партия…

— Мелкобуржуазная революционная — надо добавить, — замечает Молотов. — Революционная. Они были сторонники террора. Бомбами министров!.. Они за крестьянство стояли. Крестьянская партия, они и считались главной крестьянской партией. Но чем отличаются большевики от крестьянской партии социалистов-революционеров?

В 1917 году, в июне, наверно, в Петрограде был созван крестьянский съезд. Ленин выступал на нем, но подавляющее большинство съезда составляли эсеры, и они фактически руководили. На этом съезде крестьянские депутаты выработали наказ: передать землю крестьянам, создать на местах крестьянские комитеты. Эсеры помогали все это оформить. Резолюцию приняли. А землю-то не передают!

Крестьяне требуют выполнять наказ, а во главе дела стоит министр-эсер, их лидер Виктор Чернов: «Не время! Соберется Учредительное собрание, оно и решит». Откладывает до Учредительного собрания. А Ленин, как только Октябрьская революция победила, опубликовал Декрет о земле — этот наказ крестьянского съезда проводить в жизнь! Да, эсеровскую программу проводить в жизнь, немедленно брать землю! Тут же их использовал и объяснил: мы с этим, говорит, не согласны в ряде отношений, но, если крестьяне выработали, пусть они убедятся, что тут не все правильно, на практике начнут проводить и по нашему пути пойдут. Но надо начать проводить в жизнь декрет, начать громить помещиков, отнимать у них землю — в этой борьбе крестьяне найдут правильный путь.

Так и пошло. Смело и замечательно! Или возьмите нэп. Ведь это меньшевики требовали свободу торговли, дать возможность продавать и прочее. Ленин взял эту программу меньшевиков в 1921 году и стал проводить в жизнь, но под контролем рабочего государства. Мера вынужденная, но необходимая.

Есть такая моя статья «Ленин за годы революции». Я ее напечатал в «Молодой гвардии» после смерти Ленина. Там я доказываю такую вещь: Ленин обворовал эсеров. Я пишу, что они приняли на крестьянском съезде постановление о земле, не совсем правильное, но в основном против помещиков. Ленин взял его на свое вооружение. И победил этим в Октябрьской революции.

Дальше. Меньшевики все время доказывали, какие торговые отношения должны быть. Ленин критиковал их: вы контрреволюционеры, сволочи, враги рабочего класса, а потом ввел в 1921 году нэп. Опять обобрал меньшевиков.

Довольно большая статья.

Война мешала перейти на более нормальные методы работы, поэтому была так называемая продразверстка: ни с чем не считаясь, государство брало у крестьян то, что ему нужно. У тебя больше — берет больше, у этого очень мало — все забирает, у этого нет ничего — не берем. Другого выхода не было. И немножко этим увлеклись. И получилось так, что крестьяне терпели-терпели, а когда война кончилась, начались восстания… И не только на Тамбовщине — во многих местах было. Ленин уже в январе 1921 года, значит, за два месяца до нэпа, объявил «кризис партии» — статья была, кругом оппозиция, троцкисты, и «рабочая оппозиция», и демократический централизм, и националистические группировки. Он объявил «кризис партии» — теперь единством как-нибудь сохранить это дело, провести реформу нэпа, то есть дать уступки крестьянину, чтоб он мог торговать. У него забирало государство весь хлеб, потому что не на что армию содержать, рабочих кормить надо. Рабочих было немного еще. Армия была большая, без этого не могли существовать.

Ленин говорит: мы дошли до такого состояния с крестьянством, что, если мы не сделаем ему некоторые уступки, оно прогонит нас. Он нас в шею: давайте поправлять быстро! И начал быстро вводить нэп, — давайте некоторые уступки, но под контролем государства и партии. Да, определенные рамки. Потом он писал: мы уступили, но уступили в меру. Некоторые тогда говорили: вот, пошли к капитализму, все сдаем! За что боролись? Такие были настроения. Некоторые уходили из партии. Не понимали, думали: все пропало, уступили, пошли к капитализму, значит, ничего не вышло. А Ленин говорит: надо все это держать в своих руках. И тогда он писал, кстати сказать, на мое имя, о приеме в партию, перед XI съездом партии в марте 1922 года. Опубликовано письмо в Полном собрании сочинений. Ленин пишет, что сейчас направление нашей политики определяет не масса членов партии, а тончайший слой старой нашей партийной гвардии. Если там появится раскол, все погибнет. Поэтому надо беречь всеми силами единство этого слоя, который имеет громадный, безраздельный авторитет в народе. Этим авторитетом, говорит, определяется политика партии. Если начнется раскол, мы ничего не удержим. И поэтому он с такой горечью, с таким опасением писал в те годы, что только бы сохранить партию как единую под руководством этого тончайшего слоя.

14.08.1973, 14.01.1975, 11.03.1976

— Мировоззрение вносит интеллигенция, но победить может только рабочий класс. Я считаю, это самый важный завет Ленина.

14.01.1975

— Сила-то Ленина в том, что до него даже Марксом не было вскрыто. Он сумел ухватиться за крестьянина. Мы победили в крестьянской стране. А если бы мы, если бы рабочий класс не ухватился за крестьянина, все бы провалились. А вот так ухватиться за крестьянина, чтобы бить кулака, бить мелкого собственника…

08.03.1975




http://flibustahezeous3.onion/b/223505/read#t123


В. Романишина Пулеметчицы Анка, Мария, Лидия, Павлина 2017 г.
завтрак аристократа
zotych7
Наряду с Василием Ивановичем Чапаевым и Петькой, Анка-пулеметчица на долгие годы стала героиней советских анекдотов. Между тем многочисленным ее прототипам, как и многим женщинам, хлебнувшим Гражданской войны, выпала нелегкая судьба.
Варвара Мясникова в фильме "Чапаев" (режиссеры Георгий и Сергей Васильевы. Ленинградская фабрика "Ленфильм", 1934 год) в роли Анки-пулеметчицы.
Варвара Мясникова в фильме "Чапаев" (режиссеры Георгий и Сергей Васильевы. Ленинградская фабрика "Ленфильм", 1934 год) в роли Анки-пулеметчицы.

Прототип N 1: Мария Попова

Основным прототипом Анки многие годы считается Мария Андреевна Попова. Происхождение этой версии объясняется следующими обстоятельствами. И.В. Сталин посмотрел первую версию кинофильма режиссеров Васильевых "Чапаев", снятого по роману Д.А. Фурманова, и предложил обозначить "романтическую линию", добавив в канву сюжета женщину-бойца. В Музей Красной армии были приглашены участницы Гражданской войны, воспоминания которых записывали стенографистки. Из нескольких десятков фронтовых историй была отобрана биография М.А. Поповой.

Сценарий кинофильма был доработан, а его консультантом выступила А.Н. Стешенко, вдова писателя Д.А. Фурманова, умершего в 1926 г. В годы войны она была заведующей культпросветом политотдела 25й стрелковой дивизии. С наибольшей долей вероятности можно предположить, что именно поэтому пулеметчицу назвали Анной. После просмотра окончательной версии кинофильма "Чапаев" Сталин спросил у режиссеров о достоверности судьбы Анки-пулеметчицы и, узнав от них о Поповой, заметил: вот она-то и будет героиней1.

Сама Попова позже так отвечала на вопрос, почему именно она стала прообразом знаменитой пулеметчицы: "Наверное, потому, что при выходе фильма я оказалась на виду, попала "под руку" любознательным газетчикам. Сравнение с киногероем лестно любому, и для меня, не скрою, это приятно. Только абсолютного знака равенства ставить тут все-таки не следует. Художественные образы в кино ли, в иных ли видах искусства - всегда обобщение, плоды творческого видения авторов, а не просто ожившие фотографии. Это относится и к Анке-пулеметчице - ее "придумали" сценаристы и режиссеры Г.Н. и С.Д. Васильевы, хотя основывались они на том исторически верном факте, что женщины на самом деле служили в чапаевских рядах. Подсчитывать, сколько их было, перечислять всех поименно я не берусь. Пожалуй, в каждом полку имелись свои Анки - пусть не пулеметчицы, а санитарки, связисты, письмоводители. Чем бы ни занимались они, от каждой в военной обстановке требовались и выносливость, и смелость"2.

Мария Андреевна Попова. Боец 25-й Чапаевской дивизии. Санитарка, которой однажды в бою действительно пришлось стрелять из пулемета вместо раненого солдата.
Мария Андреевна Попова. Боец 25-й Чапаевской дивизии. Санитарка, которой однажды в бою действительно пришлось стрелять из пулемета вместо раненого солдата.


Как она оказалась у чапаевцев?

Судьба Поповой сложилась непросто. Подробный рассказ о фронтовой жизни был записан с ее слов в 1934 г., когда шла работа над фильмом3. Родилась она в 1896 г. в селе Вязовый Гай Самарской губернии в семье батраков и сама рано начала батрачить. В возрасте пятнадцати с половиной лет была выдана замуж, но ее супруг вскоре скончался. В 1914 г. Мария перебралась в Самару, где работала на сезонных работах, на трубочном заводе, а накануне Февральской революции - санитаркой. Избиралась в Самарскую городскую думу представительницей от рабочих, но после выступления на одном из митингов в поддержку большевиков попала в тюрьму. После освобождения была направлена в деревню для подпольной работы.

После Октября 1917 г. сестрой милосердия вступила в Самарский красногвардейский отряд. Весной 1918 г. под Самарой Мария заменила убитого в бою с чехословаками пулеметчика. Атака была отбита. Видимо, этот эпизод и послужил кинорежиссерам Васильевым основой для известной сцены фильма "Чапаев". Через несколько дней Попова получила тяжелое ранение, попала в плен к чехословакам, где около трех месяцев провела в "самарском поезде смерти". Однажды ночью ей и еще нескольким пленным удалось бежать. После чудесного спасения они оказались у чапаевцев.

В 7-м стрелковом полку Мария Андреевна была медсестрой, а затем - заместителем командира взвода 255-го Балаковского полка. На последнюю должность Попову назначил лично начдив после успешно проведенной ею военной операции, когда после ранения командира эскадрона Попова приняла на себя командование конницей и успешно атаковала противника. Мария Андреевна вспоминала, как легендарный начдив поблагодарил ее, наградив своими часами4, а также о том, как он пытался заставить ее учиться читать: "Чапаев приносит книжку - "Коммунисты и анархисты". ...И вот никак не могла постичь книжку. А в Уфе тов. Фрунзе дал мне книжку другую - политическую, тоже не могу одолеть. Стала читать после гибели Чапаева". Книгой, которая увлекла Марию Андреевну, стал роман В. Гюго "Собор Парижской богоматери". Она вспоминала, как, невзирая на ежедневные налеты казаков возле Уральска, с удовольствием читала роман "о божей матери" однополчанам5. После гибели начдива Мария Андреевна написала стихи, которые впоследствии были положены на музыку и стали популярной народной песней "Гулял по Уралу Чапаев-герой...".

И медсестра, и разведчица, и пулеметчица

Мария Андреевна отличалась смелостью, но на войне приходилось применять и жесткие меры. Однажды в очередном бою, когда в полку поднялась паника, Попова начала стрелять из пулемета по своим. Было убито два красноармейца, но порядок был восстановлен. М.А. Попова участвовала во всех походах 25-й стрелковой дивизии, воевала на Южном фронте, где семь раз переходила фронт. Позже была направлена на борьбу с бандитизмом на Украине6, а затем - на польский фронт, где семнадцать раз ходила в разведку, но снова попала в плен и была приговорена к смертной казни. После обмена военнопленными в 1921 г. смогла вернуться домой.

Фронтовая судьба Марии Андреевны была тяжелой, хоть и яркой. В самые сложные годы войны ей удалось совмещать несколько видов деятельности: быть медсестрой, помощником лекаря, разведчицей, пулеметчицей и даже дежурить на паровозе, чтобы воспрепятствовать бегству машинистов. Один раз ее взяли в штаб, но она выдержала там только два дня. За участие в боевых операциях и в ознаменование десятилетия Рабоче-Крестьянской Красной Армии в 1928 г. М.А. Попова была награждена орденом Красного Знамени.

В 1924 г., после работы в культпросвете, она была направлена лично М.В. Фрунзе на учебу на рабфак Харьковского медицинского института. Известно также, что она окончила факультет советского права МГУ и дипломатические курсы7.

В 1931 г. М.А. Попова была командирована в Берлин референтом юридического отдела торгового представительства. В ноябре 1935 г. привлекалась для работы в Разведывательном управлении РККА. В круг ее знакомых в Берлине входили не только высокопоставленные немецкие офицеры, дипломаты, аристократы, журналисты, но и высшее руководство НСДАП. Когда у Марии Андреевны в период пребывания в Германии родилась дочь Зинаида, появились слухи о том, что ее отцом был сам фюрер. Со своей дочерью вопрос отцовства она никогда не обсуждала8.

С мая 1936 по май 1937 г. Попова находилась в командировке в Стокгольме по линии "Интуриста", где работала под руководством А.М. Коллонтай, с которой у нее сложились дружеские отношения9. Но вскоре ее вызвали в Москву. Возвращалась Мария Андреевна с тяжелым сердцем, поскольку в столице начались аресты, в том числе бывших однополчан, однако ее опасения не оправдались. Возможно, свою роль сыграла ее известность как прототипа Анки-пулеметчицы. В 1942 г. М.А. Попову снова призвали на фронт в агитбригаду, с которой она ездила по фронтам.

Мария Андреевна Попова с мужем Иваном. / из семейного архива/kp.ru
Мария Андреевна Попова с мужем Иваном. Фото: из семейного архива/kp.ru


Главная защитница идей коммунизма

После войны, в период хрущевской "оттепели", Мария Андреевна, что несколько неожиданно, способствовала зарождению театра "Современник". С будущими создателями театра ее познакомила дочь, Зинаида Михайловна, к тому времени окончившая Институт международных отношений и дружившая со многими артистами МХАТа. В 1956 г. Мария Андреевна предоставила молодым мхатовцам для репетиций спектакля "Вечно живые" одну из комнат своей квартиры на улице Горького10.

Режиссер и художественный руководитель театра "Современник" Г.Б. Волчек в своих интервью неоднократно с благодарностью вспоминала Марию Андреевну, отмечая, что в дальнейшем им пришлось отказаться от репетиций в ее квартире, поскольку они превращались в бесконечные политические дебаты. Галина Борисовна отмечала: "Как несложно догадаться, Мария Андреевна была убежденной коммунисткой, она обожала спорить с Ефремовым, придерживавшимся более широких и прогрессивных взглядов. Дискуссии закипали жаркие - о ХХ съезде партии, культе личности и на прочие актуальные темы. Мы лишь слушали, разинув рты"11. Вспоминала она и о знаменитой истории про эффект плацебо, рассказанной Марией Андреевной. В годы Гражданской войны в одном небольшом городке в разгромленной аптеке чапаевцами были обнаружены два мешка с содой. Попова погрузила их на тачанку, привезла в дивизию и, нарезав полосками бумагу, насыпала "порошка", свернула, надписав "от головы", "от живота" и раздавала бойцам. Некоторым помогало, а Мария Андреевна стала помощником лекаря12.

В 1959 г. в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС на Попову поступил донос. Несколько старых чапаевцев сообщали, что она является дочерью кулака Новикова из села Вязовый Гай и что воевала на стороне белых, и только когда перевес в Гражданской войне оказался у красных, подделав партийный билет, пришла в дивизию. Было проведено расследование. Выяснилось, что среди зажиточных односельчан, у которых в юности батрачила Мария Андреевна, действительно была семья Новиковых, с которыми у нее сложились близкие отношения, не раз ее спасавшие. Так, попав в плен к белым в 1918 г., Попова выдала себя за родственницу Новиковых, а во время Великой Отечественной войны у них находилась ее дочь Зинаида. Мария Андреевна была оправдана13.

Прожила "главная" Анка-пулеметчица долгую жизнь и скончалась в ноябре 1981 г. в возрасте 85 лет. Хоронили ее с воинскими почестями как бойца 25-й стрелковой дивизии.

Кадр из фильма "Чапаев". Леонид Кмит в роли Петьки, Варвара Мясникова в роли Анны.Фото: РИА Новости

Прототипы N 2-3: Мария Рябинина и Лидия Челнокова

М.А. Попова, считая образ Анки собирательным, вспоминала о судьбах своих однополчан, среди которых Мария Рябинина, Александра Рагузина, Лидия Челнокова. Попова считала, что "собранные воедино биографии и судьбы, боевые подвиги и скромная служба чапаевок - вот благодатная основа, на которой родился и расцвел в кинофильме замечательный образ Анки-пулеметчицы"14.

О женщинах, упоминаемых М.А. Поповой, известно, что все они родом из Иваново-Вознесенска. Рябинина и Челнокова участвовали в походах 25-й дивизии в составе 220-го Иваново-Вознесенского полка.

Мария Петровна Рябинина в Октябрьские дни состояла в отряде Красной гвардии, а затем с отрядом особого назначения имени М.В. Фрунзе отправилась на фронт15. Попова, отмечая смелость и веселый характер Рябининой, вспоминала о ее последнем бое на берегу реки Ик, когда, оказывая помощь раненым, Мария погибла. Девушка была похоронена с воинскими почестями16.

Лидия Ивановна Челнокова родилась в рабочей семье. После окончания гимназического курса работала библиотекарем на фабрике и возглавляла первую комсомольскую ячейку. В 1918 г. была среди добровольцев, отправившихся на Восточный фронт и была зачислена политбойцом в 1-ю роту 220-го Иваново-Вознесенского полка. Однако наряду со всеми участвовала в боях, ходила в разведку, а когда было затишье - читала вслух газеты, помогала малограмотным писать письма, заботилась о питании солдат17. Ее однополчанин, член РВС М.А Жохов, вспоминал, как во время разведки под Красным Яром Лидия, столкнувшись с белым офицером, застрелила его, забрала планшет, шинель и коня18.

Об А.Т. Рагузиной известно в основном по воспоминаниям М.А. Поповой. Оставив четверых детей в приюте и повинуясь партийному долгу, она добровольно пошла на фронт. Занималась ведением хозяйства в полковом околодке19.


Прототипы N 4-5: Зинаида Патрикеева и Павлина Кузнецова

Среди прототипов Анки-пулеметчицы называют также Зинаиду Павловну Патрикееву, работницу Николаевской табачной фабрики. В годы Гражданской войны она воевала в должности лекарского помощника 65-го кавалерийского полка 11-й кавалерийской дивизии в составе Первой конной армии. В своих мемуарах С.М. Буденный вспоминал, как в бою у местечка Червонный Патрикеева доставила боеприпасы красноармейцам, окруженным противником, в результате чего они смогли перейти в наступление20. З.П. Патрикеева была трижды ранена, побывала в плену и продолжила свой боевой путь в Крыму. В 1923 г. за боевые заслуги была награждена орденом Красного Знамени21.

Еще одним прототипом знаменитой пулеметчицы можно считать донскую казачку Павлину Ивановну Кузнецову, воевавшую сначала санитаркой в 1-м Донском крестьянском социалистическом кавалерийском полку 1-й Донской конной бригады, а затем - наводчицей пулемета 35-го кавалерийского полка 6-й Чонгарской кавалерийской дивизии Первой конной армии на Южном фронте и в советско-польской войне. Отличилась в мае 1920 г. в бою у села Непадовка Киевской губернии, когда, находясь в разведке и столкнувшись с авангардом противника, первой открыла пулеметный огонь и благополучно вернулась в расположение полка. В 1923 г. Павлина Ивановна также была награждена орденом Красного Знамени22.


1. Косова Е. Подлинная история Анки-пулеметчицы. РИА Новости
2. Цит. по: Попова М.А. Прообразы Анки-пулеметчицы// Говорят чапаевцы. Документы, воспоминания. Уфа, 1982. С. 210.
3. РГВА. Ф. 28361. Оп. 1. Д. 316. Л. 1-13.
4. Там же. Л. 8.
5. Там же. Л. 10-11.
6. Там же. Л. 11.
7. Хлебников Н.М., Евлампиев П.С., Володихин Я.А. Легендарная чапаевская. М, 1968. С. 256.
8. Косова Е. Подлинная история Анки-пулеметчицы.
9. Чирков П.М. Женщины в Красной Армии в годы гражданской войны и империалистической интервенции (1918-1920) // История СССР. 1975. N 6. С.109.
10. Хлобустов О. Анка-пулеметчица и... творческий переворот в театральном искусстве /http://www.chekist.ru/
11. Современница // Итоги. N 14/773 от 04.04.2011.
12. Цит. по:
Галина Волчек о том, как "Современнику" помогла знаменитая Анка-пулеметчица. Режиссер рассказала о своем знакомстве с легендарной женщиной. "7дней"
13. Косова Е. Подлинная история Анки-пулеметчицы.
14. Попова М.А. Прообразы Анки-пулеметчицы.// Говорят чапаевцы. Документы, воспоминания. Уфа, 1982. С. 210.
15. Хлебников Н.М., Евлампиев П.С., Володихин Я.А. Легендарная чапаевская. М, 1968. С. 259.
16. Попова М.А. Прообразы Анки-пулеметчицы // Говорят чапаевцы. Документы, воспоминания. Уфа, 1982. С. 211.
17. Там же.
18. Жохов М.А. Десять июньских дней // Говорят чапаевцы. Документы, воспоминания. Изд. третье. Башкирское книжное издательство, Уфа, 1982. С. 154.
19. Попова М.А. Указ. соч. С. 211-212.
20. Будённый С.М. Пройдённый путь. М., 1965. Кн. 2. С. 350.
21. Музалевский М.В. Героини Гражданской войны. М., 2015. С. 40.
22. Ознобишин Д. 1-я Конная и ее герои //Пропагандист и агитатор РККА. 1919. N 21. С. 39.


https://rg.ru/2017/12/07/rodina-anka-mariia-lidiia-pavlina.html


И. Филиппов 100 лет со дня гибели: Чапаев по-прежнему с нами 5 сентября 2019
завтрак аристократа
zotych7

Убит и тайно похоронен, а может пленен, а затем расстрелян? Переплыл или нет реку Урал? И если переплыл, то добрался ли до Самары? Вопросы о гибели легендарного комдива Чапаева, даже спустя 100 лет, остаются открытыми. Во многом из-за его народного и киноимиджа — пышные усы, штабные карты в виде вареных картошек и шашка наголо. А ещё шутки и анекдоты, обессмертившие Василия Ивановича в фольклоре.

"Ты понимаешь, что я Чапаев?! А ты, ну хто ты такой?!", — кадр из одноименной ленты.

А "хто" он сам такой этот Чапаев, который уже 100 лет как погиб и в то же время 100 лет как жив в нашей памяти? Красный командир? Их было много. Герой фильма "Чапаев" 1934 года? Да, но на экране актер Борис Бабочкин.

"Да, это образ. Это такой кинематографический образ, который потом перекочевал и на памятники, где Чапаев сидит на коне с шашкой. Хотя он как раз жаловался на то, что из-за ранения он не может управлять конем и поскольку фронт дивизии был растянут, требовал мотоцикл с коляской или. легкой машины", — говорит Павел Аптекарь, историк, журналист.

Вот настоящий Чапаев. 1918 год, начало гражданской. Никаких коней. Воевать на них, полный кавалер "Георгия" после Первой мировой уже не мог. Хотя конечно на лошади ездить умел — вырос-то в деревне.

Жилой микрорайон города Балаково Саратовской области — сейчас вся улица Свердлова в таких девяти и двенадцатиэтажках. Именно здесь всю свою сознательную, "гражданскую" жизнь проводит Василий Иваныч Чапаев. Из его жилища сделан дом-музей. Правда, его сразу не найдешь — под этим центром связи с антеннами в зелени утопает дом Чапаева.

Сиротская Слобода. Бедная семья плотника, перебравшаяся с чувашских земель, пятеро детей. Дом после смерти родителей Василия Чапаева растащили, покуда он не прославился Чапаев.

"Когда сказали, что здесь будет музей, то у кого совесть была, стали вещи назад приносить. Кто инструмент принес, кто пилу, кто стул и таким образом создавалась экспозиция", — поясняет Ольга Круглова, старший научный сотрудник музея В.И.Чапаева.

Жена ушла к другому, оставив троих детей, сам Чапаев стал жить с женой погибшего друга, усыновив еще двоих. Один сын стал летчиком — погиб на испытаниях, другой — кадровым военным, пережил войну, дочь Чапаева — была главным историческим консультантом по всему, что связано было с Чапаевым.

Это частный сектор Балаково, улица Чернышевского, домишки разного возраста. Этому очевидно больше ста лет. Хозяева не могут ни обновить фасад, ни починить цоколь — как же, сам Чапаев строил этот дом! Правда не когда командовал дивизией, а когда с братом по округе строил дома, таких здесь много было.

А этот Чапаев взят из книги Фурманова режиссерами Васильевыми. Образ доработан самим Сталиным. А Бабочкин гениально справился с своей ролью.

"Картина не воспринималась зрителями 30-х годов как художественное произведение. Люди это воспринимали просто как какой-то кусок жизни, который каким-то чудом попал на экран", — говорит Ксения Орлова, внучка Бориса Бабочкина.

На фильм ходили как на митинг — с плакатами. Бравый Чапай был от народа. Актеры — почти герои.

"Мама даже говорила, что, если бы он был не Петькой, его бы, наверное, посадили в тюрьму. За всякие анекдоты, за всякое поведение", — рассказала Екатерина Кмит, внучка Леонида Кмита, сыгравшего Петьку.

Дети играли в чапаевцев, а если в шашки щелбанами — то в чапаева. А уж отдельный жанр — анекдоты про Чапаева — давно живет своей жизнью.

"Так создаётся мифология, мифотворчество. Самый первый анекдот, который мы сыграли — когда Петька и Василий Иванович читают историю римской империи. Петька читает вслух: "Патриции проводили время в оргиях с гетерами". Василий Иванович, что такое оргий? Пьянка, Петя. А кто такие гетеры? Бабы, Петька. А что такое патриции? А вот тут, опечатка — не патриции, а партийцы! Не ахти какой смешной анекдот, но почему-то народ в уста героя вкладывает всё то, что он обличает в своей жизни", — рассказал Юрий Стоянов, один из участников юмористической программы "Городок".

Это место называлось Лбищенск. Теперь — Чапаево. Его жители — чапаевцы. Граждане Казахстана. Время изменило и русло Урала, где погиб начдив. Версии его гибели — тоже меняются. В 1941 году для поддержки уходящих на фронт, было снято короткометражное альтернативное продолжение. Выплыл Чапаев и вдохновил Красную Армию на победу над фашистами. Назвали ленту "Чапаев с нами". Он и сейчас с нами.


https://www.vesti.ru/doc.html?id=3186131&cid=7


Алексей Алешковский Раздвоенное сознание интеллигенции 5 сентября 2019
завтрак аристократа
zotych7

В науке о сознании есть интересное и труднозапоминаемое понятие, пришедшее из генетики: компартментализация (раздельное мышление). Словари описывают его так:

«Раздельное мышление – это защитный механизм, позволяющий человеку умещать в себе логически несовместимые установки. Если по каким-то причинам человек нуждается в каждой из своих несовместимых установок, то осознание возникающего противоречия начинает занимать мысли попытками это противоречие разрешить (зачастую с помощью рационализаций). Чтобы этого не происходило, человек может начать «раздельно мыслить» – не осознавая противоречия между ними, придерживаться всех несовместимых установок сразу».

Со стороны это может казаться лицемерием, но сам человек в этом случае придерживается своих установок вполне искренне, хотя и использует в каждом конкретном случае только одну из них.

Вы, наверное, прекрасно знаете (хотя бы по социальным сетям) людей, для которых естественно проклинать русский национализм и горячо приветствовать украинский, вполне нормально правым глазом видеть слезинку одного ребенка, а левым – не замечать слезинку другого, и уж совсем обыкновенно, декларируя плюрализм, выступать за единственно верное учение.

Неудивительно, что слово «компартментализация» попахивает компартией. Нельзя сказать, что эти мыслители совсем не чувствуют интеллектуальных неудобств. Я довольно внимательно слежу за флуктуациями общественно-политического дискурса, и с удовольствием отметил, как они начали возмущаться повсеместным употреблением термина «когнитивный диссонанс».

Фото: Global Look Press

Надо сказать, этот тип мышления появился не сегодня. Полвека назад в своей статье «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» Владимир Кормер объяснял: «это такое состояние разума, для которого принципом стал двойственный взаимопротиворечивый, сочетающий взаимоисключающие начала этос, принципом стала опровергающая самое себя система оценок текущих событий, истории, социума… интеллигентская раздвоенность, хотя и доставляет неисчислимые страдания и ощутимо разрушает личность, все же, как правило, оставляет субъекта в пределах нормы, не считается клинической, что объясняется, безусловно, прежде всего тем, что двойное сознание характеризует целый социальный слой, является достоянием большой группы, а не есть исключительно индивидуальное сознание».

Один товарищ как-то сформулировал мне краеугольный камень своей политической философии: «Кремль – абсолютное зло». Хотя этот тезис очевидно глуп, он одновременно очень интересен. Когда читаешь комменты каких-нибудь мелких бесов про доктора Лизу или Нюту Федермессер, понимаешь: если Кремль – абсолютное зло, то все дозволено. Ведь чудовищные вещи пишут не дегенераты или психически больные люди, а нормальные социализированные граждане, обладатели ученых степеней, во многих случаях – пользующиеся общественным авторитетом. Феномен заключается в том, что этика становится инструментом политических манипуляций. Совершенно непонятно, почему этих людей возмущают Киселев и Соловьев.

Помимо термина «когнитивный диссонанс» их раздражает и термин «окно Овертона», которым описывается концепция внедрения в сознание людей мысли о нормальности ранее неприемлемого.

Несложно понять, что такое внедрение должно происходить незаметно, само собой, а не вызывать дискуссии, которые могут отрицательно отразиться на процессе и результате промывания мозгов. Мы видим, как старательно внедряется в сознание прогрессивной общественности тезис о том, что Путин занимается ползучей реставрацией советской власти. Казалось бы, полнейший абсурд. Однако теперь изреченная ложь становится мыслью. А растиражированная – формирует картину мира. Вроде бы надо определиться: или уж советская власть, или кровавые гримасы антинародных реформ госкапитализма. Нет, и так сойдет. Пипл схавает.

Дальше – больше. С одной стороны, мы сейчас живем при самом либеральном и вегетарианском режиме в российской истории. Так уж случилось, даже если он вам не нравится. С другой – с таким настроением слоника не продашь. Соответственно, необходимо подчеркивать его кровавость. Каким образом? Разумеется, навесить на него груз коммунистических репрессий, да еще подчеркнуть преемственность. Путин открывает в центре Москвы мемориал памяти их жертв? Можно назвать это издевательством. Но вы только что говорили, что кровавый режим уничтожает память о жертвах?

И вот – новый поворот. «Как в свое время Николай Второй, Вы готовите в стране революцию», – пишут Путину Гозман, Орешкин и Улицкая. С познаниями в истории у этих мыслителей явная напряженка, но фразеология симптоматична. Хотя только в прошлом году Улицкая заявила, обескуражив прогрессивную общественность: «Мне кажется, что Россия никогда так хорошо не жила, как сейчас». Итак, кровавый реставратор советской власти, при котором Россия живет хорошо, как никогда, готовит революцию, как Николай Второй. Шизофрения? Нет, компартментализация. Нормально разоблачать ужасы советской власти и всем сердцем слушать музыку революции. Совершенно нормально и не удивляться этому.

«Партийный интеллигент знает, в какую сторону менять свои воспоминания; следовательно, осознает, что мошенничает с действительностью; однако при помощи двоемыслия он уверяет себя, что действительность осталась неприкосновенна. Этот процесс должен быть сознательным, иначе его не осуществишь аккуратно, но должен быть и бессознательным, иначе возникнет ощущение лжи, а значит, и вины. Двоемыслие – душа ангсоца, поскольку партия пользуется намеренным обманом, твердо держа курс к своей цели, а это требует полной честности. Говорить заведомую ложь и одновременно в нее верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобился, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь, – всё это абсолютно необходимо». Это уже Джордж Оруэлл.

Больше всего мне интересно, как эти люди представляют себе революцию. Ну ладно, уроки истории они не учили или предпочитают игнорировать. Но их угораздило родиться с умами и талантами в России, среди ватников и анчоусов, составляющих – по их же подсчетам – 86% населения «этой страны». Так и представляю честные выборы в прекрасной России будущего, на которых баллотируются Гозман и Милов. Когда на самых честных выборах 1993 года победил Жириновский, Юрий Карякин в сердцах возопил: «Россия, одумайся, ты одурела!» Но разве она одурела? Демократия хороша для прогрессивной интеллигенции только тогда, когда фиксирует искомые результаты, как в 1996 году, а не когда приводит к власти Гитлера или распинает Христа. «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа», – писал В.И. Ленин, который знал толк в байках для доверчивого электората. Чтобы открыть России глаза, требуется умыть ее кровью. Но закончится ли вечный день сурка?


https://vz.ru/opinions/2019/9/5/996007.html

С.Г.Боровиков В русском жанре – 42
завтрак аристократа
zotych7

Был у меня в 70-е годы знакомый литератор. Благодаря занимаемому посту в столичном издательстве он выпускал там свои книги, и настолько всерьез уверовал в их значимость, что однажды поразил меня, сообщив: “Роман заканчиваю, второй месяц из дома не выхожу!” — “Так прогулялся бы!” — “А вдруг под автобус попаду, роман не закончу!”.

* * *

“и растопырил руки, словно хотел поймать курицу” (М. Булгаков. “Записки покойника”.)

“руки растопырил, словно курицу поймать хочет” (М. Салтыков-Щедрин. “Благонамеренные речи”.)

* * *

У Чехова генералов, как у Достоевского князей, он что, хорошо знал их? Сам же сообщил Бунину: “Вас крестил генерал Сипягин, а вот меня купеческий брат Спиридон Титов. Слыхали такое звание?”. При этом в его, особенно ранних, рассказах генералов не отличить по поведению и речи от купеческих братьев.

И есть у него постоянная тема простолюдина, достигшего положения, но презираемого барами, в которой очень чувствуется лично пережитое. Удивительно, но этого нет у Горького.

* * *

Все помнят мальчика Паву из “Ионыча”, который по велению хозяина “А ну-ка, Пава, изобрази!” на потеху гостям восклицал трагическим тоном: “Умри, несчастная!”.

А вот глуповатенький Капитон из комедии Островского “В чуждом пиру похмелье”: “Представь что-нибудь нам… Капитон Титыч (трагически). Изумлю мир злодействами, и упокойники в гробах спасибо скажут, что умерли!”

* * *

Еще один постоянный мотив Чехова. Недоумение: “Чем этот человек мог так понравиться Зине?” (рассказ “Соседи” и мн. др.) Он так назойлив, этот мотив, что невозможно не думать, что вопрос исходит от самого Антона Павловича: почему мужчина нравится женщинам?

Это, конечно, присуще многим и многим мужчинам, а может быть, и большинству. На него ответила Ахматова: мы любим тех, кто нами интересуется.

Чехов был очень неуверен в любовных делах, впрочем, и без меня об этом много написали.

* * *

Лучшее, какое встречал в литературе, засыпание — у Чехова в рассказе “Сон репортера”: “Петр Семенович закрыл глаза и задумался. Множество мыслей, маленьких и больших, закопошилось в его голове. Но скоро все эти мысли покрылись каким-то приятным розовым туманом. Из всех щелей, дыр, окон медленно полезло во все стороны желе, полупрозрачное, мягкое… Потолок стал опускаться… забегали человечки, маленькие лошадки с утиными головками, замахало чье-то большое мягкое крыло, потекла река…”

* * *

Его отношение к сестре, словно к крепостному существу. Письма с бесконечными поручениями, чудовищными по объемам и тяжести для исполнения интеллигентной девушкой.

* * *

Вдруг подумал, что у Льва Толстого нет ни одного типа. Характеры — ярчайшие индивидуальности, исследованные до последней клеточки, а типа, соразмерного с гоголевскими, с Опискиным, Обломовым, Базаровым, у него нет.

* * *

Замечательный поэт и переводчик Михаил К. как-то рассказывал: начав читать в юные года тома дневников Льва Толстого и встретив там загадочное е.б.ж., стал в естественном направлении юношеских помыслов подставлять туда все подходящие неприличные слова, и именно на эти буквы их было так много, что юный филолог растерялся в фантазиях.

* * *

8 июня 2011 года. Областная научная библиотека. В небольшом читальном зале периодики кроме меня всего один читатель: пожилой, хромой и одноглазый. С отросшими сальными волосами, с клюшкой, прислоненной к бедру, он, время от времени, не отрывая взгляда от страницы, нащупывает засаленную болоньевую сумку. Достает оттуда кусок прессованной ветчины, отдирает кусок, сует в рот, жует, вытирая иногда пальцы кошмарным даже на вид носовым платком, потом из той же сумки тащит полторашку кваса, отпивает из горлышка, продолжая читать. Перед ним стопка иллюстрированных журналов, но не гламурных, а что-то вроде “Нового времени”.

А в зале тишина, бесшумно скользят и шепотом переговариваются библиотекарши.

* * *

Наши жилища не выносят требуемого обилия книг, между тем следует сохранять каждую прочитанную книгу.

Я несколько раз переезжал, разводился, делил книги свои и родительские, раздаривал, относил к букинистам и оставлял себе прежде всего классику, что было ошибкой. Классика и сейчас классика, бери не хочу, а вот какие-нибудь журналы “Мурзилка” 40-х годов или какая-нибудь там “Библиотечка советского воина”… А между тем все читанные тобою книги необходимы. Вот казалось бы: Михалков, что Михалков?

Но в детстве был у меня сборник его стихов, где было стихотворение “Пионерская посылка”. Имелось в виду — на фронт. И почему-то мне особенно нравилась там строфа:
И в надежной упаковке,

Чтобы выпить в добрый час,
Две московских поллитровки.
Вспоминайте, братцы, нас!

Купил я в 80-е годы очередное избранное поэта: “Пионерская посылка” там была, любимая строфа отсутствовала.

* * *

Вот еще в связи с Михалковым: не могу отделаться от полного созвучия строк:
Я видел: над трупом

Склонилась луна,
И мертвые губы
Шепнули: “Грена…”

Михаил Светлов, 192
Из пасти у зверя

Торчит голова.
До берега
ветер доносит слова:
— Непра…

Сергей Михалков, 1936

* * *

Справедливое негодование коллег некогда вызвали слова Михалкова в связи с делом Синявского и Даниэля: слава богу, что у нас есть КГБ! А ведь он по существу перепел за много лет до него сказанное Михаилом Гершензоном в “Вехах”: “Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ограждает нас от ярости народа”.

* * *

А Васисуалий Лоханкин — одна из иллюстраций к текстам “Вех”.

* * *

Он из тех русских интеллигентов, которые слово “еврей” произносят если и не шепотом, так оглянувшись.

* * *

Под окном умирающими голосами поют пьяные, заботливо поддерживая друг друга.

* * *

Вайда в интервью русским СМИ сказал, что современная литература не интересуется современностью. А меня это давно уже волнует, почему исчезли вкус и интерес к современности у настоящих писателей. Подумал: фабула “Мертвых душ” сейчас возможна разве что у Юлии Латыниной.


Журнал "Знамя" 2011 г. № 12

https://magazines.gorky.media/znamia/2011/12/v-russkom-zhanre-8211-42.html


В.А.Пьецух ПАУЧИХА
завтрак аристократа
zotych7

В большой деревне Столетово, на улице, которая почему-то называется Московская Горка, живет старушка Марья Ильинична Паукова, по прозвищу Паучиха, миниатюрное, согбенное существо с маленьким личиком и слезящимися глазами. Марья Ильинична старожил здешних мест и в некотором роде достопримечательность, поскольку ей, наверное, лет сто и она умеет порассказать. К тому же она еще и ругательная старушка, вечно наводящая критику на существующие порядки, что удивительно и вместе с тем неудивительно для пожившего человека, который к тому же сразу после войны был председателем колхоза «Памяти Ильича». Еще интересно то, что Паучиха до сих пор сама жнет, таскает воду, занимается в огороде, каждую субботу парится в баньке и не прочь выпить рюмочку за компанию. Про нее говорят: этой бабке износу нет.

Живет Марья Ильинична в большой и прочной избе с необычными резными наличниками, которые в конце сороковых годов наши стяжали у финнов по репарациям, перевезли во Ржевский район и таким образом отстроили несколько деревень. Изба Паучихи изнутри просторная, с высокими потолками, я как-то у нее был. Как войдешь в сени, так сразу в ноздри пахнёт тяжелым крестьянским духом, по составу довольно сложным: затхло-кисло воняет старостью, кирзовыми сапогами, подгоревшим хлебом, кошками, потом, угаром и мерзлым луком. В сенях висит на гвоздиках бросовая одежда, преимущественно ватники и прорезиненные плащи, а в правом углу свалена горкой мертвая обувь, отдаленно напоминающая полотно Верещагина «Апофеоз войны», только еще более мрачного колорита. [4 Как выяснилось потом, Паучиха пережила четырех мужей.] Далее следует кухонька, в которой стоит сломанный холодильник, забитый пустыми банками, кухонный стол, выкрашенный коричневой масляной краской, а на нем туесок с котятами, раскрытый мешок с картошкой и дымчатая от грязи газовая плита. Из кухоньки попадаешь в довольно большую горницу, оклеенную разными обоями; здесь вас встречают круглый стол, накрытый плюшевой скатертью, массивная металлическая кровать с обнаженными спальными принадлежностями, пара деревянных откидных кресел, неведомо как залетевших сюда из какого-то кинозала, телевизор «Рекорд», стоящий на табуретке, и по подоконникам в чугунках комнатные цветы, которые производят тяжелый запах; по стенам висят – отрывной календарь, дешевый коврик, большой фотографический портрет женщины с выпученными глазами и почетная грамота в красном углу, там, где полагается быть иконе. Из этой горницы имеется ход в друг ую, но она всегда заперта на висячий замок, и что там держит Марья Ильинична, неизвестно, может быть, ничего.

В тот раз, когда мне довелось быть гостем Паучихи, она усадила меня за стол, сама устроилась напротив в откидном кресле и сразу изобразила на лице настороженное внимание, какое обыкновенно появляется у председательствующего на каком-нибудь деловом собрании после того, как он спросит: «Вопросы есть?»

– Интересно, а сколько вам, Марья Ильинична, лет? – справился я у хозяйки, не думая ее обидеть таким вопросом.

– Да уж я и со счета сбилась, – уклончиво сказала она, и в этом ответе можно было при желании усмотреть некоторое кокетство.

– Ну, а все-таки?

– Я так скажу… Когда еще мой покойный батюшка платил двенадцать целковых подушной подати, а солдаты носили смешные картузы, вроде перевернутого горшочка, – с тех пор я себя и помню. У меня как раз старший брат в таком картузе вернулся с военной службы, так я и запомнила про него.

– В военной области я не специалист. Может быть, вы припомните еще какие-нибудь приметы…

– Ну, вот еще разве что… Когда я совсем маленькой девочкой была и меня только-только приставили нянькой к младшему брату Ваньке, у нас в деревне лужок делили, – вот тот, который сейчас находится сразу за магазином, – и при дележе случилась большая драка. У нас этот лужок каждый год на покос делили, а делалось это так… Собираются, значит, рано поутру всем миром, с бабами, детьми, стариками, и отправляются на лужок. Как придут, то сначала делятся на выти, то есть как бы на бригады по обоюдной симпатии, если по-современному говорить. Потом посылают стариков искать устья, такие отметины, которые остались от прошлогоднего дележа. Если найдут эти самые устья, то дело сладится просто, а если не найдут, то наши мужики разведут такую геометрию, что после водкой два дня отпиваются для поправления головы. Так вот первым делом режут лужок на еми, и не просто режут, а с толканием в грудки, с криками, с матерком, точно они клад по нечаянности нашли. Емей у нас всегда выходило четыре: две цветковых, самых лучших, одна болотная и одна – кусты. Потом шестами делят еми на половины, половины на четвертины, четвертины на косья и полукосья, а уж эти делятся по лаптям. Батюшка мой по мягкости характера все время попадал в завытные души, [5 Как выяснилось впоследствии у писателя Златовратского, в вытях всегда было одинаковое число душ, и если при образовании вытей какой-то хозяин выпадал в остаток, то он назывался завытным и доля нарезалась ему отдельно.] и ему нарезали покос особо: кустиков чуть, болотца чуть, чуть от цветковой еми да еще рубль-целковый от мира, за то, что у него такая ангельская душа.

– Ну и когда же происходил этот раздел? – настороженно спросил я.

– Давай, Алексеич, будем соображать… Значит, в тот раз у нас приключилась большая драка, чего раньше за нашей деревней никогда не водилось, и я думаю, что дело было сразу же после воли. Ну и побоище наши мужики устроили, целый день дрались, как все белены объелись! Подерутся-подерутся, устанут, перекусят – и опять драться!

Я сказал:

– Позвольте! Если вы говорите «сразу же после воли», то, стало быть, имеется в виду тысяча восемьсот шестьдесят второй год?! Это что же получается: что вам сейчас как минимум сто сорок лет, ибо вы уже нянчили младшего брата Ваню?!

– Очень может быть, – сказала Марья Ильинична и вся заметно подобралась, точно этот невероятный возраст ее как-нибудь уличал. – Я столько всего повидала в жизни, что очень может быть, что мне сейчас идет сто сорок первый год. И дядя мой родной мне серпом мизинец отчинил за мелкое воровство, и в коллективизацию мы всей деревней в землянках жили, потому что нам в назидание прислали на постой полк кавалерии, и после войны, прости Господи, кошек я ела, и вот этими самыми руками повывела в нашем колхозе яблоневые сады.

Я спросил:

– Яблони-то тут при чем?

– А вот как правительство ввело безобразный налог на яблони и на мелкий рогатый скот, то стали мы всей деревней резать коз и корчевать яблоневые сады.

– Да, – сказал я, – не сладкая у вас была жизнь, это, как говорится, факт.

– Ну что ты, Алексеич, – тускло улыбнувшись, возразила мне Паучиха, – да распрекрасная была жизнь! Я четырех мужей пережила, с восемнадцатого года по двадцать седьмой проживала в барской усадьбе, как княгиня какая-нибудь, целым колхозом командовала, старший сын у меня полковник авиации, да еще у нас на селе всегда был реальный социализм!

– То есть? – не понял я.

– Ну как же: мужики у нас деньги пропивали мирские, общие – это раз; земля всегда принадлежала миру и в то же время как бы была ничья – это два; в-третьих, сколько на моей памяти наши деревенские ни корячились, обыкновенно к весне садились на лебеду. И при царе так было, и при советской власти так было, и при немцах, и опять при советской власти – ну как же не реальный социализм?.. Особенно весело жилось в коллективизацию, это мне показалось, наверное, потому, что я первую конфетку скушала в тридцать втором году. А при немцах я, прости Господи, попривыкла и к шоколаду. Так при них все осталось по-прежнему – и колхоз, и бригады, и трудодни, и план по мясу, – только прибавился шоколад. А потом пришли наши, и меня как бывшую ударницу назначили председателем колхоза «Памяти Ильича».

– И долго вы, Марья Ильинична, председательствовали? – спросил я.

– Неполных четыре года. В сорок седьмом, в июне, меня посадили за колдовство.

– То есть? – не понял я.

– Правильнее будет сказать – за то, что я предсказала сухое лето. Гляжу, комарья повылазило тьма-тьмущая, ну я и говорю нашим бабам: жди засухи, – потому что на этот случай есть дедовская примета.

– Так вы и предсказывать можете, – сказал я, искренне удивившись, – вот это да!

– Предсказания – это что… Я, если хочешь знать, могу по-настоящему колдовать.

– Ну, наколдуйте чего-нибудь…

– Чего конкретно?

– Ну, я не знаю… пускай сегодня вечером, например, вырубится электричество!..

– Это можно.

– Я вот только не пойму: если вы умеете колдовать, то чего вы не наколдуете нормальную урожайность?

Паучиха подумала-подумала и сказала:

– Сама не знаю.

Я полагаю, что это она слукавила, видимо, жизнь как категория представлялась ей настолько отлаженной, совершенной, что она считала предосудительным вмешиваться в естественный ход вещей.

А электричество в тот вечер, действительно, вырубилось на всей территории колхоза «Луч», и его не было две недели.







Из сборника "Левая сторона"  - 





http://flibustahezeous3.onion/b/343873/read#t8




















А.Генис Блудень. Трудные книги 25 июня 2010 г.
завтрак аристократа
zotych7

Не всякая трудная книга заслуживает того, чтобы по ней убиваться. Я это понял на четвертом месяце. Первые три ушли на то, чтобы прочесть 11 страниц «Поминок по Финегану». У меня было пять комментариев, русский перевод и линейка с прорезью, чтобы строчки не путались. И все — без толку. В отчаянии я обратился за помощью к экспертам. Каждый вторник они собирались в задней комнате отеля на 42-й стрит и разбирали шедевр Джойса – уже 13 лет. Я пришел к ним на 126-й странице. Профессора постарше и не рассчитывали дожить до финала. Процедура толкования состояла в том, что собравшиеся читали вслух по 10 строчек (абзацев в тексте нет) и пытались рассказать друг другу, что они поняли. Меня приняли за акцент — русских у них еще не было.

— Поскольку, — объяснили мне, — никто не знает, на каком языке написана книга, каждое лыко в строку.

Хуже меня читала только девушка из Корка. Среди знатоков бытует легенда, что если Джойса читать вслух с безнадежным ирландским произношением, все будет как на ладони. Когда выяснилось, что и это неправда, пришла моя очередь. Читая гласные наугад, а согласные, как получится, я промямлил свой урок. Неожиданно сквозь семантический туман проступило полупонятное слово: «mandaboutwoman».

— Я поняла, что женщина, — уныло сказала девушка из Корка, — я не поняла — какая.

Зардевшись, я сказал — какая, но отложил книгу, решив, что сделал для нее все, что мог.

Это еще не значит, что всем трудным книгам туда и дорога. Трудные книги надо читать, когда они того стоят и потому, что не могли быть написаны иначе.

В сущности, все великие книги были вначале трудными и часто — неприличными. Даже «Руслан и Людмила», где современники находили больше вульгаризмов, чем мы — у Бродского. Более того, сложное со временем часто становится простым, как это случилось с «Андреем Рублевым», зато простое, вроде Чаплина, остается собой, что бы с ним ни делали. Счастье в том, что одно не отменяет другого.

Бывает, конечно, как показал мой опыт с Джойсом, что мера сложности превосходит порог терпения, но иногда, как показал мой опыт с Джойсом, упорство вознаграждает на всю читательскую жизнь.

Я всегда с уважением смотрел на тех, кто утверждал, что читал «Улисса». Сам я решился на это лишь тогда, когда в «Иностранной литературе» появился русский перевод. Ради него я на нее и подписался. На дворе стоял эйфорический 1989 год, и я каждый месяц получал свежий номер вместе с другими плодами гласности. От этого у меня все перепуталось, как в голове Леопольда Блума, и мне казалась, что одиссея этого дублинского еврея продолжается в Восточной Европе, которая быстро становилась Западной, или хотя бы – Центральной. От книги шел жар свободы, как от газет, и я уже не мог жить без ежемесячной инъекции Джойса. Поэтому, когда в 12-м номере все кончилось, я решил, что теперь буду читать «Улисса» всегда. Так, в сущности, и вышло. Но по-настоящему я вернулся к Джойсу, когда, устав от газет, история вошла в рамки, а я захотел из них выйти — в Эгейское море.

На пароход «Одиссей» я взял с собой не только «Улисса» (на этот раз – оригинал), но и поэму Гомера — чтобы сравнить на месте. Неделю спустя я обнаружил, что одна книга не имеет отношения к другой. Знаменитые параллели между приключениями двух героев — костыли и мистификация Джойса. Гомер для его романа — лишь леса для стройки. Все, что нужно знать читателю про Одиссея, у Джойса сводится к тому, что нам рассказал Платон. После смерти, пишет он в конце «Государства», все души выбирают себе тело, чтобы вновь вернуться на землю. Душа Одиссея «помнила прежние тяготы и, отбросив всякое честолюбие, долго бродила, разыскивая жизнь обыкновенного человека». Вот об этой — второй — жизни Одиссея и рассказывает «Улисс».

Впервые читать эту книгу можно только пунктиром. Прерываясь на каждой строке, чтобы влезть в комментарий, ты узнаешь много необходимого и еще больше лишнего. Без помощи нельзя понять, что написано, а с ней непонятно — как. Комментарий описывает кусочки смальты, но чтобы оглядеть мозаику романа, надо подняться над ним, откинуть подробности, увернуться от стиля, забыть об исторических намеках и литературных аллюзиях и увидеть, как со спутника, географию книги.

Два человека бредут по городу. Один обуреваем тщеславием, второй — ревностью. Первого не признают, второму изменяют. Обоим плохо, но по-разному. У Стивена Дедала все впереди: ему еще предстоит написать «Улисса». Леопольд Блум безнадежно застрял во времени. Он бродит по городу с тикающей бомбой, настроенной на час измены. Внутренний монолог Блума — попытка забыть о ней. Стараясь не думать «о белом медведе», он объезжает по кривой больное, и мысли его, захватывая целый мир, очерчивают черную дыру. В ней прячется столь страшный факт, что роман служит от него укрытием.

Отношения Дедала со словесностью проще тех, что связывают Блума с женой. Про литературу Джойс знал больше, чем про женщин. Делая из них загадку, Джойс и нам не открывает секрет изображенной четы. Мы не знаем, почему Блум 10 лет не спит с женой, но это — центральная условность сюжета. Больше в нем, в сущности, ничего и нет. Именно это делает «Улисса» книгой века, которому Джойс открыл свежую истину:

«Про необычное пишут журналисты, — сказал он, — писатели рассказывают о заурядном».

Решая задачу, Джойс взялся перечислить жизнь. Считается, что он открыл видоискатель — и свой, и Блума, но это, конечно, не так. Никто не может описать реальность, потому что она всегда и сзади. Джойс просто пошел дальше Толстого, в основном — ниже пояса. Такое интересно читать однажды. Исчерпав прием, Джойс сосредоточился на инструменте, рассчитывая, что объект сам просочится в книгу. И ведь правда: кривое зеркало вмещает больше, витраж подсвечивает мир, обиняками лучше скажешь.

Тем не менее Блум не стал, как обещал автор, самым полным человеком в мировой литературе. Мы его даже не можем себе представить, как не видим себя со стороны. Разве скажешь, что Блум (ростом с ирландского полицейского) – самый высокий персонаж в романе? За ходом его мысли неправдоподобно интересно следить. Да и во всей книге нет ни хаоса, ни случайности. Скорее роман, как согласился считать автор, — чрезмерное изобилие готического собора, который можно осматривать хоть каждый день.

Но и это — лишь часть замысла. Он состоял в том, что «Улисс» предложил читателю жизнь вместо книги. В этом не фундаментальная, а субстанциальная трудность романа: мы можем его понять в той же мере, что и жизнь — меньше, чем хотелось бы, больше, чем надеялись. И это значит, что многие куски текста, как значительная часть прожитого дня, остаются нерасшифрованными. Следя за героями, которые знают больше нас о себе и окружающем, мы вынуждены догадываться о целом по обрубкам слов и окуркам мыслей. Джойс нас погружает в подслушанный и подсмотренный мир. И этим он не отличается от того, что достался нам, — без инструкций и объяснений. Симулируя реальность, Джойс ставит нас в положение, к которому мы привыкли как люди, но не читатели. Собственно, из-за того мы и читаем книги, что они разительно отличаются от жизни. У них есть цель и умысел, что позволяет последнему атеисту испытать благодать, которую другие зарабатывают пламенной верой. Но в «Улиссе» Джойс отвернулся от читателя, бросив его на произвол судьбы, роль которой играет автор. У нас нет выбора: эту книгу следует принимать непрожеванной. Темнота и бессвязность — часть испытания.

Иногда, в полусне, мне кажется, что я вижу, как Джойс писал, валя все в кучу. В молодости мы называли это «поливом»: что ни скажешь, все — смешно и в струю. Так возникла поэма «Москва—Петушки», живо напоминающая первую и самую обаятельную главу «Улисса». Чем дальше, впрочем, тем сложнее, но принцип — один: пойдет в дело всякое всплывшее слово. Заражая собой текст, оно инфицирует окружающие абзацы, пока не иссякнет вирулентная энергия. Педанты давно проследили за эстафетой семантических микробов, но от этого читать «Улисса» не стало проще. Не спасет ни ссылка на куплет и цитату, ни диаграмма, ни хроника. Все это поможет насладиться «Улиссом», но не понять его, ибо этой книге нельзя задать главного вопроса: о чем она? И уж этим роман Джойса точно не отличается от жизни.

Нельзя сказать, что в «Улиссе» нет идей, их сколько угодно. Из такой толстой книги можно набрать множество. Например, поэтических: «Пирс, — говорит Стивен Дедал, — несбывшийся мост». Или — парадоксальных: «Офелия, — приходит в голову Блума бредовая мысль, — покончила с собой, потому что Гамлет был женщиной». Наконец — практичных: «Столбовые дороги скучны, но они-то и ведут в город». В иерархии романа, однако, вся эта мудрость равноправна слову «gurrhr», которое в книге произносит кошка. Как пейзаж и портрет, идеи в романе — предмет изображения. Нам нет нужды в них разбираться, к чему мы привыкли, читая великие философские романы классиков. Но ведь не всегда большие идеи делают и книги большими. Чехов — не Достоевский, Есенин — не Бродский, Высоцкий — не Окуджава, и одно не хуже другого. Гегель считал, что внутри всякого художественного произведения прячется идея — как зерно, сердце или семя. Но готовая книга напоминает идею не больше, чем человек — сперматозоида. И трудными книги делают не идеи, идеи, напротив, упрощают текст, потому что их можно выпарить, как концепцию истории из «Войны и мира». Сложнее всего справиться с неупорядоченным хаосом той книги, что лишена авторской цели и умопостигаемого смысла. Джойс считал это смешным. Он пошутил над литературой, оставив «Улисса» пустым, но полным.

«Если Дублин сотрут с лица Земли, — хвастался автор, — город можно будет восстановить по «Улиссу».

К счастью, этого никто не пробовал, но миллионы читателей берут у Джойса напрокат один день, называя его «Bloomsday», или, как предложил один переводчик, — «Блудень». Начав его жареной почкой, продолжив бутербродом с горгонзолой и закончив в ирландском (где бы он ни стоял) пабе, мы участвуем в ритуале, претворяющем изящную литературу в обыкновенную, но постороннюю жизнь. Войдя в нее без оглядки, мы оказываемся внутри чужого мира, который с годами становится твоим. Привыкнув, я чувствую и Дублин родным, и горожан — родственниками, а ведь мне даже не довелось бывать в Ирландии.

Чтобы отмечать Блудень, теперь, когда появился комикс, даже не обязательно читать книгу. Но справиться с «Улиссом» — как научиться плавать: искусству обращения с трудными книгами тоже нельзя разучиться. После Джойса все книги кажутся простыми — и многоголосый Фолкнер, и многотомный Пруст, и многоумный Кафка, и многословный Манн, и молчаливый Беккет. Только Платонов труднее Джойса, но это потому, что он, как марсианин, писал не по-нашему.



http://flibustahezeous3.onion/b/323784/read