завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 16

Часть вторая
Подрывные вещи


Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2173417.html


Как погибла телогрейка



Нет ничего более бессмысленного, чем попытки понять судьбу – человека, народа, вещи.

Почему один счастливо женился, нарожал хороших детей, прожил полтора века и помер тихо, «непостыдно», как и просил в молитве, и безболезненно – а другой сам мучился, вокруг всех измучил и конца дожидался в отчаянии? Нет ответа ни в воспитании, ни в генах, ни в обстоятельствах. Почему к одним от Гольфстрима идет теплый ветер, цветы сияют под добрым снегом и реки текут в нужную сторону, а у других засуха прекращается только на время наводнения? В учебниках истории вразумительного объяснения не найдете. Почему рабочие штаны из линючего брезента носит весь мир, а удобнейшая стеганая куртка, пригодная для любой погоды, стала символом тюрьмы и нищеты? Только не рассказывайте ни про особый путь, ни про западных врагов.

Пусть умники ищут сложные ответы, ничего не объясняющие уже в тот момент, когда их находят. «Почему?» – если повторять этот вопрос, на третий, или пятый, или сотый раз обязательно упрешься в стену. Нет сложного ответа, есть простой и единственный:

так Бог судил.

И на все воля Его.

А телогрейка – гениальная одежда.

Начиная с материалов: только хлопок, ткань и вата, да еще деревяшки вместо пуговиц. Пожалуй, только упомянутые американские штаны (про них будет, будет отдельная песня!) так же экологически безупречны, хотя заклепки, молнии и пуговицы у них-то металлические, то есть рождены индустриальным разрушительным веком. Но где они – и где наш ватник? Остался только в оскорбительном прозвище, которое одна половина братского народа дала другой.

Телогрейка – символ естественного минимализма.

Аутентичные модели не имели даже воротника – а зачем? От настоящего холода он не укроет, а если тепло, то и тем более не нужен.

Никаких попыток обозначить талию – а зачем? Не в талии красота.

Карманы не утеплены, не простеганы – а зачем? Руками надо работать, а не в карманах их держать.

А больше и сказать нечего. Слой толстой хлопчатобумажной ткани, слой ваты, еще слой ткани – и строчка. Зигзагом, чтобы вата не сбивалась, хотя на несведущий взгляд вроде бы для красоты.

Прелесть же телогрейки как раз в том, что в ней нет ничего для красоты.

В мороз градусов до двадцати, если не сидеть, дожидаясь крика вертухая, а делать норму, телогрейки вполне хватает – не совсем рваной, конечно.

В жару градусов до тридцати, если на голое тело – нормально, вроде короткого варианта среднеазиатского халата. Тоже проверено.

Под ливнем, конечно, промокает, но не сразу, пока вату пробьет… Сохнет, конечно, потом долго, ну, так для того и печь…

К телогрейке прилагались – если повезет – ватные же брюки, как бы дополнительная телогрейка для задницы. Но это уже в экстремальных условиях. А так просто, в обычной жизни – ватничек на исподнюю рубаху, вышеописанный кепарик на бровь, штанцы какие-никакие да прахаря, сапоги кирзовые (заметьте, никакой живодерской кожи, загадочный материал «кирза», в честь которого называли еще и армейскую перловую кашу)…

Почему мир не принял телогрейку, которую беззаветно пробивал в моду наш самый знаменитый дизайнер З.? Почему не ее именем, а всякими английскими словами называются разнообразные нынешние синтетические стеганки? Вот sputnik и babushka пошли в большую международную жизнь, а telogreyka – увы. ГУЛАГовское прошлое не пускает? Ох, да какого только прошлого нет на вещах, проживших долгую историческую жизнь! Сколько крови пролито на расшитые узорами остроносые сапоги и простроченные штаны с заклепками – и вроде не портит она их происхождение… А ведь ватник – он жертвам полагался, а не палачам, на нем вины нету.

…Несколько лет фотограф и литератор Р. носил телогрейку с джинсами и кроссовками. Получалось прекрасно! Я надеялся, что это привьется, что через пяток-десяток лет джинсовый бум станет джинсово-ватниковым, что мирное сосуществование закрепится после конца Варшавского договора этим сочетанием национальных одежд…

Не вышло.

Чем кончилось мирное сосуществование и последовавшие попытки – известно.

Р. некоторое время походил в телогрейках, за которыми ездил во все более захолустные сельские магазины, и постепенно вернулся к обычным общеупотребительным курткам.

Телогрейка умерла.

Вместе с удобствами исключительно во дворе,

с коммуналками на десять семей,

с куреньем, разрешенным всюду,

и с полагавшейся каждому дворовому пацану финкой с ПЛАСТИгласовой наборной рукояткой.



Телогрейка вымерла, как вымирает биологический вид, постепенно. Она еще существует в сельских лавках, но турецкие криво сшитые курточки теснят ее и там. Я знал коммуналку в километре от Кремля, еще недавно по историческим меркам сам жил в ней – на днях зашел: пусто, молдаване делают евроремонт со сносом несущих трехсотлетних стен… А вместо дворовых дощатых сортиров по городу расставили бронированные кубы, внешне и по степени электронной оснащенности напоминающие банкоматы… Какая уж тут телогрейка.

Почему ей не повезло стать мировым бестселлером, как стали некоторые изделия западной легкой промышленности, – не будем называть во избежание упреков в product placement?

Нет ответа, кроме того, который приводился выше.

Не надо бы к Нему приставать, но все же так и подмывает спросить – «За что? И почему?»

Но удовлетворимся тем, что повторим: на все воля Его, и все в руках Его.

А прочее оставим атеистам, пусть мучаются.

Что до телогрейки… Я понял, что она умерла, довольно давно, и событие, которое навело меня на эту мысль, вроде бы никакого, даже отдаленного отношения к русскому ватнику не имело. Но я что-то почувствовал…

Событие было вот какое: я впервые увидел, как женщина стирает пластиковый пакет. Это был обычный, довольно уродливый пластиковый пакет с напечатанной на нем жирной розой. Как раз перед этим я впервые побывал за границей, в Болгарии, конечно. И там как раз такие пакеты давали, когда ты делал покупку в любом варненском магазине.

А в Москве женщина аккуратно стирала такой пакет под краном.

Я не подумал о том, почему в стране, которая запускает космические корабли и что там еще, не хватает пластиковых пакетов. Эта мысль была бы слишком серьезной для меня, да к тому же мне тогда казалось, что я знаю почему. Подумал же я почему-то о телогрейке. Мне мгновенно стало очевидно, что телогрейка и стираный пакет несовместимы.

И победит пакет.



Комок



Наиболее эффективными центрами подрывной работы против советской власти в конце шестидесятых, в семидесятых и до самого ее бесславного финала были не ЦРУ, не радиостанция «Свобода», не эмигрантские организации вроде НТС и тому подобные гнезда идеологических врагов. Реальную опасность для СССР представляли два вполне советских учреждения торговли – московские комиссионные магазины «у планетария» и «на Новослободской».

Я убежден в этом, как убежден в том, что власть вещей над людьми в земной жизни гораздо сильнее власти идей. Этот мещанский материализм вовсе не мешает столь же твердому идеализму, когда речь заходит о человеческих душах. Иначе говоря, побеждают или оказываются побежденными предметы, а переживают победу или поражение души. Стреляют пушки, падают сраженными людские тела, а мечется и страждет над павшими дух. Это прекрасно знают генералы и священники – первые подсчитывают перевес свой или противника в танках, вторые принимают души, покинувшие тела в результате этого перевеса, или служат молебен, успокаивая души победителей.

Названные комиссионные магазины, сокращенно в быту именовавшиеся «комками», действовали прямо и эффективно. Любой, вполне советский по убеждениям человек, купивший что бы то ни было в одном из них, независимо от провозглашаемых и даже искренне исповедуемых им взглядов, объективно переходил на сторону империалистического лагеря.

Потому что все, что продавалось в этих комках, было чистейшей воды империалистического происхождения. И цены при этом там были в пять, а то и в десять раз выше, чем на аналогичные предметы социалистического, отечественного производства. Если аналогичные вообще существовали… Получалось, что материальный мир идейного врага наш человек ценил вдесятеро выше, чем созданный им самим. И нельзя сказать, что народ этого не понимал. Расхожая шутка тех времен: коммунизм – это магазин японский, а цены в рублях…

«На Новослободской» продавались фото– и кинотехника, часы, электробритвы, очень дорогие зажигалки. Чтобы не быть обвиненным в скрытой рекламе, названия фирм-изготовителей приводить не буду – несмотря даже на то, что многие из них с того времени просто исчезли.

В тесном зальчике магазина всегда толпился народ. Выделялись плохо одетые по сравнению с другими покупателями, людьми, естественно, небедными, профессиональные фотографы – они пришли не за роскошью, а принесли трудно заработанные деньги, чтобы купить рабочий инструмент. Они знали, что выбирают, – до этого годами работали советскими камерами, среди которых были и вполне приличные, туристы из соцстран скупали наши зеркалки. Но рядом с японскими и европейскими они выглядели и функционировали, как убогие самоделки…

Отдельную категорию потенциальных покупателей составляли те, кого теперь с неуклюжей политкорректностью называют «лицами кавказской национальности». Специфическая внешность и манера одеваться – нейлон, на который в столицах давно прошла мода, плащ-болонья, вышедший из моды еще раньше, и кепка-аэродром – не оставляли сомнений в том, откуда в Москву приехал этот гость. Покупали уроженцы солнечного – дальше название любого кавказского города – в основном вещи непрактичные: зажигалки и часы. При этом руководствовались своими особыми представлениями о прекрасном и престижном. Ввиду неизвестности слова «престижный» оно заменялось понятным словом «богатый», причем эта характеристика не всегда была связана с реальной ценой. Например, не пользовались у них спросом действительно дорогие швейцарские часы – классических форм, на ремешках из страусовой кожи, зато нарасхват шли среднего качества японские, по тогдашней недолгой моде огромные, тяжелые, на толстых стальных браслетах. Прозвище у этой «богатой» вещи было, разумеется, «подшипник»… Зажигалки ценились одной фирмы, хотя уже тогда их массированно подделывали, и все знали, что каждая вторая сделана в Польше. Но «богатая» марка плюс затейливая система извлечения огня все равно побеждали всех конкурентов. При этом фирма, ничуть не менее уважаемая в мире, пренебрежительно называлась «дамская», и ее изящные изделия приезжими совершенно не покупались… Электробритвы южан не интересовали в силу несоизмеримости любых мощностей с сопротивлением щетины.

Вообще электробритвы покупала весьма любопытная публика, которую я условно назвал бы «интеллигенция комка». Это были молодые мужчины, элегантно, но скромно одетые, с ухоженными лицами, что само по себе привлекало внимание тогда, в эпоху одеколонов «Шипр» и «В полет!», заменявших всю мужскую косметику и парфюмерию. Впрочем, иногда в парфюмерном магазине на проспекте Калинина (Новый Арбат) можно было налететь на французский One man show, что остроумные продавщицы переводили между собой как «Один мужик показал», – но цена в 15 рублей большинству казалась непозволительной. И то сказать: бутылка «Армянского три звезды» стоила всего 12 рублей 20 копеек. Тут и выбирать-то нечего…

Так вот, благоухающие мужчины с пониманием покупали именно швейцарские часы, немецкие бритвы, а уж если выбирали зажигалку, то какую-нибудь непопулярную – с именем большого дизайнерского дома, неизвестным «на Новослободской».

Кем мог быть такой покупатель в повседневности? Тогда я не мог догадаться, а теперь, кажется, догадываюсь. Осознанно и толково выбирали эти господа иной образ жизни, и выбрали-таки, когда пришло их время. За что я им очень по сей день благодарен.

Прочие толкавшиеся в комке были лишь фоном, мечтательно рассматривавшим товар. Обычная толпа предателей социалистического идеала. Судя по тому, что зал был полон каждый рабочий день с утра до вечера, предателей было много.

«Комок у планетария» отличался не только ассортиментом – здесь в основном шла звукозаписывающая и воспроизводящая, а также радиоаппаратура, – но и размахом. Огромный зал, разделенный на специализированные секции: магнитофоны ленточные и кассетные, проигрыватели и отдельные звукоснимающие панели и усилители, кассетные стереоблоки и – в особом помещении, ввиду громоздкости – колонки, наборы динамиков в резонирующих, как приличная рояльная дека, деревянных ящиках. Плюс мелочи вроде наушников, карманных приемников и совсем редко встречающихся – за отсутствием большого спроса – диктофонов… В зале стоял никогда не смолкавший музыкальный шум на фоне негромкого рокота разговоров, которые непрерывно вели покупатели и возможные покупатели, заполнявшие все пространство. Обсуждались сравнительные качества товаров, дискутировались цены, иногда заключались устные противозаконные сделки – то есть происходила уголовно наказуемая спекуляция. Участники преступных действий чаще всего удалялись в припаркованную где-нибудь не очень далеко жигулевскую «шестерку», а то и в шикарную «восьмерку», где предъявлялся товар в заветной коробке и обменивался на советские деньги – иногда примерно равные товару по весу… Толпа еще не сговорившихся спекулянтов и их клиентов заполняла весь тротуар перед магазином. Время от времени ее рассекал милиционер, в пространство обращавшийся с требованием не мешать проходу граждан. Весь базар обозначал движение с как бы готовностью не мешать проходу, но оставался на месте. Некоторые дружелюбно кивали представителю власти, так что становилось понятно, почему регулярные облавы на спекулянтов реальных результатов не дают и никогда не дадут…

Интересно, что «на Новослободской» милиционер появлялся чаще и был суровей. Результат был тоже невидим, но обстановка в тамошней толпе была более нервной. Видимо, прочность позиций директоров была разной.

Сколько народу голосовало таким образом против технологического уровня социалистической родины? За годы получались тысячи…

Но это были две, как принято выражаться, «верхушки айсберга». У комков слонялись только невыездные неудачники, сомнительная молодежь, нищие меломаны вроде меня, не имевшие ни денег, ни достойного социального положения. К кассам шли вообще единицы. А настоящие потребители западной и восточной электроники здесь если и бывали, то лишь в ролях так называемых сдатчиков – они обращали в наличность электронные богатства, ввезенные в СССР при возвращении из загранкомандировок, более или менее длительных. Это был способ весьма выгодного обмена валюты на дешевые, но иногда нужные на родине рубли. Обмен через покупку где-то там и продажу где-нибудь здесь скромного двухкассетника (помните, что это такое? ах, не застали…) приносил до тысячи процентов прибыли…

Где теперь она, вся эта серебристая или черная пластмасса, тонкий металл, воспроизводимые частоты 20 Гц – 20 кГц, 16-метровый диапазон есть, made in Japan? Давно сгнила на свалках или беззвучно томится в квартирах престарелых и обнищавших торговых атташе и специалистов по строительству плотин в странах, выбравших социалистический путь развития… На Новослободской вообще всё сломали. У планетария теперь, кажется, кафе из приличной сети, а некоторое время был магазин «Кабул»…

Только шепот, робкое дыханье и магнитофонные трели шуршат в воздухе – «шарп», «сони», «филлипс», «айва», «шарп»… Музыка, под которую начал расползаться, таять, растворяться великий фантом.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read

завтрак аристократа

Из книги Е.Ю.Варкан "Тайны драгоценных камней и украшений" - 17

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2132466.html и далее в архиве



Русские Джеймсы Бонды


В конце XIX – XX века на Москву накинулись русские меценаты, просто какое-то наблюдалось столпотворение русских меценатов в Москве. И всё купцы. Дворянское сословие, как в свое время боярское, к этому времени уже сильно помельчало. Пошло на убыль, так сказать. Купцы же, вышедшие часто из крепостных, в третьем-четвертом поколении уже люди весьма просвещенные и даже продвинутые. Увлеченные отечественной историей и культурой благотворители и собиратели. Свою коммерческую деятельность и получение немаленьких денег от нее рассматривали они только лишь как возможность жить жизнью возвышенной и духовной. Вот так и случился на рубеже веков в Москве расцвет наук и художеств.

Павел Михайлович Третьяков кладет начало Третьяковской галерее. Козьма Терентьевич Солдатёнков делает не менее грандиозное собрание русской живописи, которое в свое время тоже пополнит Третьяковку. Сергей Иванович Щукин создает великолепную галерею французских художников нового направления. Петр Иванович Щукин хранит бережно всю русскую старину. Михаил Васильевич Сабашников преуспевает в издании некоммерческой научной литературы. С именем Саввы Тимофеевича Морозова связано основание знаменитого Художественного театра. Савва Иванович Мамонтов организовывает Новую оперу. А если учесть, что Мамонтовых было несколько, как и Морозовых, но кроме того еще имелись Рябушинские, Носовы, Гиршманы, Харитоненко… И куда это все девать, скажите, пожалуйста? В общем, и впрямь бум какой-то.

И в первых рядах всеобщего культурного смятения купцы Бахрушины. Алексей Петрович собрал крупнейшую историческую библиотеку. А его двоюродный брат, Алексей Александрович, организовал знаменитый литературно-театральный музей. Как вспоминают, с юности он отличался некоторой эксцентричностью. Во всем, и в малом даже, желал он быть оригинальным – котелок носил чуть меньшего размера, чем другие, трость же – чуть потолще.

Любопытно, что начало крупнейшему театральному собранию Бахрушина положил весьма курьезный факт. Поспорил как-то Алексей Александрович с братом о смысле собирательства и заявил, что в коллекциях не могут находиться случайно купленные у антикваров забавные побрякушки, но только вещи, историю которых знаешь сам, нашел, выкопал, доискался. За каждым предметом должна быть история и человек. С этого дня все театральное потекло рекой в бахрушинский дом. Впрочем, и Москва была тогда раздольем для собирателей – Никольский тупик, Варварские ворота, легендарная Сухаревка. Генетически прижимистые в быту купцы, и Бахрушин тому особый пример, жили в основном очень скромно, но не скупились на редкостные приобретения. Известно его великолепное сожаление: «Ах, если бы собрать все деньги, которые я в свое время истратил на обеды, ужины и другие глупости, сколько бы я смог на них приобрести замечательных вещей для музея!» Вещи и впрямь шли к нему в руки, как ручные. Буквально за два года, к 1894-му, меморий накопилось столько, что он посмел представить своим приятелям приличную коллекцию. Те оценили ее очень высоко, даже пришли в восхищение. Вскоре и сами знаменитости, приняв значение задумки, начали отдавать и завещать Бахрушину свои вещи и бумаги.

Про Бахрушина тем временем по Москве гуляли всякие истории. Шутили, что он скупает пуговицы со штанов Мочалова и подтяжки Щепкина. Заметили еще, что после смерти какой-либо театральной знаменитости в дом сразу после гробовщика являлся Бахрушин. Кто знает, коллекционеры и впрямь все с сумасшедшинкой. Так или иначе, собирались у Бахрушина и неожиданные предметы. Например, коллекция старинных зрительных трубочек и театральных биноклей. Сам он признавался, что, зная наизусть строки «Евгения Онегина» про «трубки модных знатоков из лож и кресельных рядов», всегда недоумевал, как те выглядели на самом деле. Еще вся Москва долго смеялась над страстным интересом Бахрушина к балетным туфелькам. В его собрании было их множество – от Марии Тальони до Анны Павловой. Однако коллекция оказалась бесценной для специалистов. Именно по этим, так сказать, экспонатам сегодня удалось восстановить историю развития техники танца в России.

Традиционно театралы очень почитали своих кумиров и изощрялись в способах демонстрации внимания. В конце XVIII века, к примеру, на сцену бросали кошельки с деньгами, но деньги кидать вскоре запретили и в кошельки стали вкладывать драгоценности. Известно знаменитое подношение почитателями бриллиантовой диадемы Екатерине Семеновне Семеновой. Поклонники в складчину покупали примам дорогие подарки, чаще золотые украшения. Бахрушин же взял за правило одаривать всех без исключения кордебалетных танцовщиц Большого театра – в день ежегодного бенефиса. Дорогие сувениры доставались даже девушкам, изображавшим вазы у фонтана. Балерины получали от него золотые жетоны. На каждом присутствовали инициалы или монограмма «АБ» (Алексей Бахрушин) и дата. На тыльной стороне выгравирована фамилия и инициалы владелицы. На одном жетоне была изображена театральная маска, на другом Большой театр, третий имел форму лиры. Есть жетон с ножкой Тальони. В 1902 году жетоны изготовила фирма Фаберже, самая крупная (и дорогая) ювелирная компания, которая работала по заказу императорского дома. Каждая вещь была уникальна, и иметь Фаберже было очень престижно. Но, как в любом добром деле, здесь не обошлось и без конфуза. Итак, ювелир Фаберже по рисунку самого Бахрушина изготовил 180 золотых жетонов с дамскими ножками, то есть ножками балерины ниже пояса. Газеты запестрили шутливыми заметками. Журналисты высмеивали балеринок, что, мол, голова в этом деле не нужна и так далее. Балеринки надули губки. Почему-то и поклонники Терпсихоры сочли себя обиженными. Бахрушин только оправдывался. Резюме газетчиков было вполне веселым – в следующий раз подноси жетоны, но непременно с головой, хотя бы и с пустой. Однако в таком поступке кто-то приметил и иной смысл. Якобы Бахрушин заказал на жетон конкретные ножки, сам же их и изобразил на рисунке. Если бы показать еще и голову, все точно узнали бы оригинал. На личности же переходить не было резона. Может, и так все было на самом деле, но многие годы после этого случая Алексей Александрович по-прежнему одаривал танцовщиц подобными сувенирами. В музее его имени в Москве и теперь хранится браслет балерины Другашевой с жетонами, полученными от Бахрушина с 1901 по 1910 год.

Продолжал Бахрушин заниматься и своей коллекцией, которую разместил в собственном доме, что возвел на Лужнецкой улице. Но вскоре и этот особняк не вмещал все собранные сокровища, которые назывались теперь литературно-театральным музеем. Обслуживать собрание уже не хватало возможностей. Кстати, многие коллекционеры в те годы норовили сдать все свое с любовью накопленное изящное в общественное пользование. Для людей же всё. Прямо выстроилась целая очередь из желающих. Так и Бахрушин решил передать музей городу. И тут… встретил неожиданные препятствия. Чиновники ведь во все времена одинаковы, и они дружно отмахивались от дарителя, как от назойливой мухи, приговаривая: «Что вы?! Мы с третьяковским и солдатенковским собраниями достаточно горя хлебнули. А тут вы еще с вашим! Увольте, Христа ради!..» Заявление, согласимся, и сегодня выглядит просто издевательством. Кстати, и князь Феликс Феликсович Юсупов, вовсе не собиравшийся жертвовать кому-либо свои Волковы палаты (с разрешения хозяев осмотреть богатые интерьеры дворца мог каждый желающий), также отмечал наплевательское отношение властей к археологическим и архитектурным памятникам Москвы и журил их полную слепоту.

Так или иначе, путем хитрых интриг Бахрушину удалось привлечь интерес великого князя, а по совместительству эстета и поэта, Константина Константиновича, который возглавлял Императорскую Академию наук. И дело двинулось. В 1913 году состоялась торжественная передача литературно-театрального музея Российской Академии наук.

После революции Алексей Александрович Бахрушин не покинул своего собрания. «Там царь Кощей над златом чахнет», – это вот точно про Бахрушина. Когда Ленин решал, что делать с музеем и его владельцем, Луначарский убедил его, что Бахрушин никогда не уйдет от своего детища и никогда не окажется нелояльным. Так Бахрушин был назначен пожизненным хранителем и директором собственного музея. И даже улицу, где он находился (и находится), переименовали в улицу Бахрушина. Дом этот и впрямь необыкновенно хорош.

Вообще, самыми роскошными особняками (мы ими и сегодня любуемся) застроили Москву именно купцы, которые были экзальтированны и умели почудить. К примеру, 24-летний Арсений Абрамович Морозов построил и подарил знаменитый дом на Воздвиженке, тот, что весь в ракушках и экзотических растениях, своей возлюбленной некоей Коншиной. И заслужил знаменитую реплику своей матери Варвары Алексеевны: «Раньше одна я знала, что ты дурак, а теперь вся Москва будет знать». Новоявленная хозяйка и после скоропостижной гибели покровителя владела домом по завещанию, и самые знатные юристы так и не смогли вернуть его в семью Морозовых.

Из другого роскошного особняка в Большом Знаменском переулке Сергей Иванович Щукин пугал всю культурную Москву своим собранием импрессионистов. В три ряда на стенах висели там полотна Гогена, Ван Гога, Дега, Матисса, Моне, Пикассо… Рассказывали, что Илья Ефимович Репин зашел как-то к Щукину на огонек и, увидев сборище этих уродов, в ужасе бежал.

Романтическое сближение Саввы Тимофеевича Морозова с актрисой Марией Федоровной Андреевой дало ему творческий импульс не только на создание (и строительство) знаменитого Художественного театра. Под влиянием ее и Максима Горького Савва Тимофеевич пожертвовал большевикам значительную часть своего состояния, а его Машенька стала гражданской женой Алексея Максимовича. Нельзя умолчать и о том, что знаменитый (и один из самых роскошных особняков Москвы) «домик Горького» на Малой Никитской, где проживал великий советский писатель уже в советское время, купец и благотворитель Степан Павлович Рябушинский навряд ли строил именно для него.

И что ж мы имеем в сухом остатке? А то, что не менее оригинально этим чудакам аукнулось уже и наше время. Всем известно, Галерея носит имя Третьякова. Театральный музей – Бахрушина. А вот на Ярославском направлении курсирует электропоезд повышенной комфортности – ЭД4МК-0089, который зовут (официальное название) «Савва Мамонтов». А небо над Кубинкой рассекает СУ-24 «Арсений Морозов», бортовой номер 07. Прямо Джеймс Бонд какой-то. Да и кто такой, в общем-то, этот Джеймс рядом с нашими? А?








http://flibustahezeous3.onion/b/591745/read

завтрак аристократа

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ - 8

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2158172.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ



8. Народонаселение и военные силы

Японское государство уже около двух веков не имело никакой войны, ни посторонней с своими соседями, ни междоусобной, кроме изредка случавшихся маловажных возмущений. К сему еще должно присовокупить, что японцы не знают, что такое моровая язва или чума, также нет у них и других пагубных болезней, кроме оспы и болезни любострастной. Из всего этого следует, что Япония не знает тех зол, которые в других государствах препятствуют размножению народа, и особенно счастлива тем, что главнейшее зло, истребляющее род человеческий, — война — японцам неизвестно. Такое государство, пользующееся долговременным миром и здоровым климатом, должно быть весьма многолюдно; такова Япония и есть. Но узнать настоящее число жителей, владения японские населяющих, мне было невозможно, ибо окружавшие нас японцы не могли нам даже сказать, имеет ли правительство их достоверное сведение о своем народонаселении, говоря, что такое исчисление сделать весьма трудно, или и невозможно, потому что многие миллионы бедных людей не имеют постоянного местопребывания, или, лучше сказать, никакого пристанища, а живут на открытом воздухе, по улицам, в полях и в лесах; но чтоб дать нам понятие о многолюдстве своего отечества, бывшие при нас ученые и переводчик Теске показали карту всей Японии, сделанную на весьма большом продолговатом листе; на сей карте были означены не токмо все города, но даже и селения, кои так часто стояли на оной, что она казалась обрызганной чернилами. Они нам указали одно место по дороге, ведущей от Мимая к Эддо, которое называется у них степью, ибо соседняя река, разливаясь при больших дождях, наводняет сие место и тем препятствует на нем селиться; пространство сей японской степи таково, что носильщики портшезов, в которых ездят путешественники, вышедши из селения, стоящего на краю сего пустыря, поутру, до самого обеда не встретят никакого уже селения и, отдохнув, идут опять до захождения солнца пустым местом; то есть, судя по тому, как они носят портшезы, они должны пройти два пустых места, каждое верст по восемнадцать, и это степи японские!

Еще показывали они нам план столичного города Эддо и, изъясняя пространство, им занимаемое, сказали, что человек не может пройти его от конца до конца в один день. На вопрос наш о числе жителей сего города японцы утверждали, что там должно быть более десяти миллионов, и когда мы изъявили свое сомнение и даже прямо дали знать, что этому поверить нельзя, то они, показав вид неудовольствия, принесли к нам на другой день записочку от одного из чиновников, который прежде долго служил в Эддо по части полицейской. В записке сей было показано, что город Эддо заключает в себе на главных больших улицах наружных домов 280 тысяч, в каждом из таких домов живут от 30 до 40 человек; но положив только по 30, число живущих будет 8 400 000 человек; а если к сему присовокупить обывателей мелких домиков и хижин, живущих на открытом воздухе, гвардию императорскую со стражей князей, находящихся в столице, их свиты и прочее, то число жителей должно быть более десяти миллионов. В доказательство своего мнения японцы наши еще приводили, что в Эддо одних слепых находится 36 тысяч человек*. (* К числу многих странных учреждений в Японии принадлежит класс, или, так сказать, орден слепых, которые по своему государству, с дозволения правительства, соединены в одно общество, имеющее свои преимущества и постановления и начальника, коего они именуют князем; к нему определяются помощники, казначеи для хранения казны и прочее, все из слепых. Они упражняются в разных работах по способностям каждого и представляют своему князю получаемую за труд плату, которая хранится в общей их казне и употребляется, на основании правил, для сего общества установленных. Многие из сих слепых отправляют лекарское ремесло, а особливо в разных родах болезней, от которых японцы лечатся в банях; также из них бывают музыканты. Повод к учреждению общества слепых подал один храбрый японский военачальник, который, во время междоусобной войны лишившись своего князя и благодетеля, умерщвленного рукой его соперника, был взят им в плен. Победитель не токмо простил сего полководца, но осыпал его разными милостями, и наконец спросил, желает ли он ему служить, но сей отвечал, что они умертвили прежнего его государя и благодетеля, не токмо служить ему не хочет, но даже не может смотреть на него, не почувствовав в сердце сильного желания отмстить ему, умертвив его самого, и потому, чтоб этого последовать не могло, он решился лишить себя способов когда-либо произвести мщение свое в действо, и с сими словами вырвал оба глаза и бросил их пред победителем. По смерти сего отважного воина наследники его установили общество слепых, которое и по сие время существует.)

Против всего этого нам нечего было говорить; мы не могли ни согласиться с ними, ни опровергать их, впрочем, сего исчисления нельзя почитать невероятным, а и того менее невозможным, ибо пространство города, как он расположен на виденном нами плане, приняв в рассуждение узкие его улицы, действительно может вместить более десяти миллионов, потому что большой поперечник оного имеет длины с лишком восемь японских ри, то есть от тридцати двух до тридцати пяти верст. Теске нас уверял, что, несмотря на такую чрезмерную величину города, он беспрестанно увеличивается, и в доказательство сему приводил, что в бытность его в сей столице он имел квартиру в доме купца, торгующего диким камнем для фундаментов, которого он продавал большое количество с немалой выгодой, но как пожары, часто случающиеся в Эддо, не могут истреблять каменьев, то весь покупаемый камень употребляется под здания, вновь прибавляющиеся.

Чрезмерное многолюдство Японского государства часто заставляет бедных людей умерщвлять детей своих в самом младенчестве, коль скоро они имеют признаки слабого сложения или уродливости. Законы строго запрещают такое убийство, но правительство не слишком ввязывается в розыски, отчего младенцы умирают, может быть, по причинам политическим, не имея большой нужды в людях; и так преступления сего рода всегда родителям без дальних хлопот сходят с рук.

Впрочем, читатель, я думаю, извинит меня, что я не принимаю на себя хотя примерно определить число жителей в Японии. Это дело невозможное, несмотря на то, что некоторые путешественники, судя по толпам народа, толкущегося в улицах проезжаемых ими городов, исчисляют и смело означают точное народонаселение целого государства.

Мирное состояние всякого государства не благоприятствует успехам военных наук, а особливо в Японии, где законами запрещено вводить в употребление чужие изобретения, а надлежит пользоваться только собственными своими выдумками, кои от недостатка опытов и упражнения в делах военных очень несовершенны, да и то новость в военную их систему вводится веками; впрочем, строгое наблюдение старинного порядка и правил составляет постоянную их тактику.

Я уже выше упомянул, что состояние солдата в Японии есть наследственное; всякий из них, вступающий в службу, должен принести в верности императору присягу, которую обязан подписать своею кровью, разрезав для того один из пальцев правой руки. После сего уже, получая высшие чины, он более присяги не дает. В Японии есть солдаты императорские и княжеские; всякий князь обязан содержать определенное число войск и употреблять их по повелению императора. О числе войск мы не могли узнать, да, признаться откровенно, в нас и не было большого желания слишком далеко простирать свое любопытство о таких предметах, опасаясь, чтобы с обширными нашими сведениями о Японии не просидеть всю жизнь свою в японской тюрьме, ибо японцы могли бы любопытство наше растолковать в дурную сторону и счесть, что мы собираем подобные сведения в намерении употребить ко вреду их; недоверчивость же японского правительства к европейцам более простирается на русских как на ближайших их соседей.

В японских войсках есть артиллеристы, пехота и конница; последней мы не видали, а слышали, что в наездники выбираются самые лучшие люди. Они имеют богатое платье и хороших лошадей, вооружены саблями, копьями и пистолетами.

Артиллерия японская еще в большом несовершенстве; она ныне, может быть, в таком состоянии находится, в каком была наша европейская в то время, когда едва только стали употреблять литые пушки. Японские орудия собственного их литья суть медные, стены их, в сравнении с калибром, имеют непомерную толщину. Казенная часть отвинчивается для заряда, и потому японцы заряжают пушки свои весьма медленно, да и зарядив, не прежде палят, как все артиллеристы уберутся на довольное расстояние, а один стреляет предлинным пальником; и так пальба их может устрашить своим звуком диких, но не европейцев. Японских пушек большого калибра не бывает, но есть у них голландские 18-фунтовые и 24-фунтовые; одну из таких мы сами видели на батарее подле Хакодаде. Японцы употребляют еще маленькие фалконеты, весьма тяжелые по причине толстоты стен. Лафеты их, или станки, сделаны очень дурно и так тяжело, что их передвигать можно с большим только трудом. Японцы употребляют собственный свой порох, который составляют из тех же материалов, как и мы, но по какой пропорции, мне неизвестно. Надобно думать, что они кладут слишком много уголья, ибо дым от стрельбы их бывает до крайности густ и черен. Нам не удалось видеть японских фейерверков, но если верить их словам, то они должны быть весьма искусны в составлении сих потешных огней: они нам делали описания разным своим фейерверкам.

Пехота японская вооружена ружьями, стрелами и копьями, но сабля и кинжал суть общее оружие для каждого воина. Ружья их, также и пистолеты, имеют медные, весьма тяжелые стволы и небольшие приклады, которых они при пальбе в плечо не упирают, но конец приклада держат у самой правой щеки; таким образом и метят. Вместо кремня в курок кладут фитиль, который, когда нужно действовать, зажигают, а поелику при заряжании ружья нужно иметь большую осторожность, чтоб порох на полке прежде времени от фитиля не загорелся, то пальба их и не может быть скоро производима.

Стрелами японцы действуют искуснее, нежели огнестрельным оружием, а копья их насажены бывают на весьма длинных шестах, или ратовьях, тяжелы и к действию неудобны.

Всегдашний мундир японского солдата есть короткий халат, описанный выше сего под названием хаури; они его носят сверху собственного своего платья нараспашку. Одни только императорские солдаты имеют шелковые хаури черного цвета с белыми нашивками на полах и на спине; каждый владетельный князь имеет для своих войск особенный мундир из бумажной материи, но все одного покроя, например: солдаты князя Намбуского носят голубые хаури с белым кругом на спине, мундир солдат князя Тцынгарского черный с белым на спине четырехугольником и прочее.

Парадное, или праздничное, солдатское платье очень богато: оно состоит в шароварах и в коротком платье, похожем на длинную мантилью, которое делается из какой-нибудь дорогой шелковой материи и вышито золотом, серебром и шелками; платья сии бывают разных цветов; они хранятся в государских магазинах и раздаются солдатам по надобности; в бытность нашего корабля «Дианы» в Хакодаде все бывшие в помянутом городе солдаты были таким образом одеты.

Ратная одежда японских воинов состоит в коротком и широком исподнем платье и в широком колете, или фуфайке, сверх коей накладываются латы, как на грудь, на спину, так и на руки; даже на ногах от поясницы до колен имеют они латы; а сверх всего надевают вышеупомянутые хаури, которых в сражении не носят. На головах имеют большие лакированные шляпы, сделанные из металла, как и латы; сверх сего, японцы еще употребляют наличники, или забрала, для предохранения лица от неприятельских ударов. Вообще японская военная одежда тяжела и связывает солдата так, что он не может действовать с надлежащею расторопностью.

Солдаты получают жалованье сорочинским пшеном, кроме тех, которые находятся на островах Матсмае, Кунашире, Итурупе и Сахалине; сим дают часть пшеном и часть деньгами; из пшена большую половину они продают на другие свои надобности. Княжеские солдаты получают более содержания, нежели императорские. Зато сии последние имеют другие преимущества пред первыми.

Я не знаю, всегда ли так бывает в Японии, но в нашу бытность на острове Матсмае у них весьма часто бывали ученья пушками и ружьями с пальбою, и кто попадет в цель два раза сряду, тому выдавали денежное награждение. Японцы уверяли нас, что это всегдашнее их правило. Впрочем, немудрено, что они тогда готовились к войне с нами, ибо, захватив нас обманом, они должны были ожидать, что Россия пожелает объясниться с ними по сему делу тем или другим способом.

В Японии нет непременных военных начальников; но во время войны, когда сбираются войска, император назначает главных предводителей; князья же определяют всех других начальников. Этот обычай похож на существовавший у нас в России до введения регулярных войск. Японские военные начальники вообще называются тайшо, а к сему названию, для означения степени старшинства и власти, прибавляются другие именования; главные предводители войск почти всегда бывают из князей, а прочие военачальники — из дворян и из гражданских чиновников; а потому и нельзя сделать сравнения военных чинов с гражданскими, как то у нас в обыкновении.

В инженерной науке японцы не более разумеют, как и в других частях военного искусства. Крепости и батареи их, которые нам удалось видеть, построены без всяких правил и так смешно, что строители оных, кажется, и здравого рассудка не держались, не токмо опытов или правил науки. Батарею, назначенную защищать вход в Хакодадейскую гавань, снабдили они пушками весьма малого калибра и поставили на превысокой горе, имеющей сажен полтораста перпендикулярной высоты, а притом довольно далеко от берега; в сем случае инженеры их, кажется, не столько заботились о возбранении входа неприятельским кораблям, сколько о том, чтоб действующим на батарее доставить способ заблаговременно убраться в безопасное место, когда бы неприятель решился высадить на берег десант.

Прежде нежели японское правительство запретило своим подданным плавать в чужие земли (в исходе XVI века), японцы имели военный флот. Разумеется, что оный был не в таком состоянии, в каком наши европейские флоты; корабли их были велики, снабжены небольшим числом пушек и могли вместить много вооруженных людей; но постройка их не годилась для плавания по отдаленным морям, а оснастка была и того хуже; они имели, как то и теперь у них в употреблении на торговых судах, по одной весьма большой мачте и один непомерной величины парус. Но теперь в Японии нет военных кораблей, кроме разве увеселительных галер, или яхт, которые имеют некоторые владетельные князья; купеческие же суда не могут носить пушек; сие право исключительно принадлежит торгующим от самого императора судам, которые также одни только могут быть выкрашены красной краской. Впрочем, если бы японское правительство пожелало иметь военный флот, то весьма нетрудно устроить оный на европейский образец и довести до возможного совершенства. Японцам только нужно пригласить к себе двух или трех хороших кораблестроителей и несколько человек морских офицеров; ибо они имеют, для основания военных портов, прекрасные гавани, все нужные к строению и вооружению кораблей материалы, множество искусных плотников и весьма проворных, смелых матросов; народ же до крайности понятлив и переимчив. Японские мореходцы, быв поставлены на европейскую ногу, чрез короткое время могли бы сравнять свой флот с лучшими в Европе.

Немалая отважность потребна для них пускаться в море при нынешнем состоянии их судов: ныне, коль скоро нечаянно восставшая буря удалит оные от берегов, то, верно, волнением отобьет руль и сломит мачту, и тогда судно должно оставить на произвол волнам и ветрам, из коих господствующие в здешних морях дуют или с японских берегов, или вдоль оных, почему остающимся на корабле в таком беспомощном состоянии остается только ждать в горести и отчаянии гибели своей в море или кораблекрушения на каком-нибудь неизвестном им берегу; если же из них кто и спасется, то как может он надеяться увидеть еще свое отечество, с которым почти никто из иностранцев не имеет никаких сношений? Таким образом, нередко приносило и разбивало японские суда в наших владениях, как то: на берегах камчатских и на Алеутских и Курильских островах; но вероятно, что в несколько раз более их гибнет в море. Мы часто были свидетелями проворства японских матросов; удивительно, с какой расторопностью и искусством управляются они с большими своими лодками на сильных прибрежных буранах и на самых быстрых течениях, при устьях рек, впадающих в море, где прилив и отлив действуют с полной силой. От таких матросов всего можно ожидать.

За многотрудную и опасную свою службу японские матросы получают большую плату, но в расточительности они совершенно похожи на английских, ибо, подобно сим последним, деньги, выработанные в течение многих месяцев с крайней опасностью жизни, расточают в несколько дней по питейным домам и на женщин, торгующих прелестями.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Евгений Анисимов Демоны страха из Тайной канцелярии (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2174912.html


Теперь мысленно перейдем через Иоанновский мост в крепость, в расположенную там Тайную канцелярию и ее колодничьи палаты (избы) и посмотрим, какие демоны страха ожидали там участников политического процесса.

Необходимо заметить, что все это происходило в обществе, жившем в атмосфере тотального насилия над личностью. Современные историки права справедливо пишут о существовании в России XVII—XVIII веков практики «раздачи боли», при которой телесные наказания были обыденной нормой и касались буквально всех сфер личных, семейных и общественных отношений. От кнута, плети, «кошек», палок, розг, «ручного боя», затрещин, оплеух, пощечин не был избавлен ни простолюдин, ни посадский, ни дворянин, ни полковник гвардии. Число синонимов слов «бить» и «избивать» достигает в русском языке почти сотни и уступает по количеству только словам «пить» в смысле «пьянствовать». Несомненно, Россия (по крайней мере до екатерининской эпохи, когда запретили пороть дворян) представляла страну почти сплошь поротых или избитых, а значит, униженных и раздавленных людей. Наметившаяся к середине XVIII века замена кнута на плети при пытках женщин, стариков и детей объяснялась более рационализмом, чем гуманностью сыска. При этом заметим любопытный спор Сената и Синода по поводу возраста, с которого можно пытать человека. Сенат полагал, что пытать можно с семнадцати лет, но Синод возражал и считал, что с двенадцати, ибо человек начинает грешить с семи лет [Павленко 1987: 46—47].

Словом, ежечасный страх физической боли с детских лет и до глубокой старости сопровождал человека XVIII века. И вот теперь, за мостом, этот страх приобретал иные, страшные формы так называемого «допроса с пристрастием», то есть пытки. Уже cама угроза пытки порождала у человека леденящий душу страх. Любопытно, что во времена Екатерины Второй по указу 1774 года пытки на следствии были отменены, но об их отмене знали только следователи, а не подследственные: их не пытали, но стращали пыткой, применяли угрозу пытки на словах (territio verbalis). Приготовленный к пытке человек, не зная, что пытка запрещена, думал, что угроза применить ее вот-вот осуществится, и поэтому он мог признаться в преступлениях или объявить своих сообщников. Несомненно, что страх предстоящей вот-вот пытки действовал не менее эффективно, чем сама пытка.

Естественно, ко всем участникам процесса относился страх предстоящей боли в пыточной камере, но в Тайной канцелярии арестанта ждали и специфические страхи, определенные процедурой самого политического процесса. Для участников процесса они были разные. Доносчик боялся, что не сможет «довести», то есть доказать, извет-донос. Это было в том случае, если обвиненный им человек не признался и если свидетели не подтвердили его обвинения («бездельный извет») или показали, что «непристойные слова» были иными. Тогда самому доносчику грозило обвинение в ложном извете. В этом случае вступал в силу закон «Доносчику первый кнут». Он должен был «подтвердить извет кровью», что удавалось не всегда. Пытали изветчика и в том случае, если обвиненный им в государственном преступлении (при всей весомости доказательств и свидетельств) выдерживал «по крепости конституции» пытку и таким образом смог «смыть извет кровью».

Обвиненный же в непристойных словах должен был решить: признаваться ему или все отрицать, то есть утверждать, что доносчик его оговорил и извет на него ложный. В любом случае он страшился: признание вело к пыткам и допросу о причинах преступного высказывания, о возможных сообщниках и, конечно, о целях высказывания. Отрицание же вины вело к жестокой пытке для доказательства невиновности, что и называлось процедурой «смывания извета кровью».

Свидетелями по делу, сидевшими в тюрьме, владели свои страхи. Их было тоже много. Так, бывало, что доносчик договаривался со свидетелями заранее о согласном показании (с отчетливым желанием поживиться за счет оговоренного доносчиком человека), но опытные следователи быстро разоблачали сговор, и тогда из свидетеля человек превращался в ложного злостного доносчика и шел под пытку с теми же вопросами: с какой целью говорил, кто сообщники и так далее. Многие боялись за близких, стремились оградить их от обвинений в соучастии в преступлении (а именно это родственникам обычно вменяли, грозя провести их по статье о недоносительстве). В 1704 году товарищи по тюрьме изветчика крестьянина Клима Ефтифеева рассказали следователям: как только он увидел, что в приказ привезли его жену и молоденькую сноху, то сказал, что готов отказаться от извета: «Теперь-де мне пришло, что приносить повинную. Пропаду-де я один, а жену и сына не погублю напрасно» [Голикова 1957: 99—100, 196].

И таких трагических историй немало. Очень часто попавшие в Тайную люди были неискушенными в той казуистике, приемах, «подходцах», которыми владели следователи, и поэтому попадали в многочисленные ловушки. Только на собственной шкуре и шкуре других они постигали разные простые истины: на одном показании стоять до конца, молчать о том, о чем не спрашивают, и так далее. Но все это порой ровным счетом ничего не значило, если судьба человека была уже решена верховной властью. Для того чтобы получить нужное показание, политический сыск пренебрегал и правом, и обычаями. Если нужно получить признание у запирающегося подследственного (обычно действовало правило трех пыток), пытали и четыре, и пять, и десять раз. Если следствию было нужно добиться своего, то в качестве свидетелей привлекали ближайших родственников, что законом было запрещено. В сыске вполне действовала пословица: «Закон что дышло, куда повернул, туда и вышло».

В существовании Тайной канцелярии был один аспект, смягчавший, точнее — притуплявший (пусть на время) ощущение ужаса, которое испытывала мягкая плоть перед раскаленными щипцами. Речь идет о тюремной повседневности. В истории стучавшего зубами от ужаса доносчика Михаила Козмина примечательно решение генерала А.И. Ушакова, предписавшего посадить доносчика в колодничью палату, чтобы он обжился, «обнюхался», привык и тем самым был готов к работе с ним. Функционирование Тайной канцелярии кажется работой медлительного бюрократического механизма, который, захватив как бы за рукав попавшего в него человека, медленно втаскивал в свое нутро и со скрипом, остановками, тянувшимися месяцами, перемалывал его, чтобы потом выплюнуть страдальца на эшафот, по этапу в Сибирь или на волю — поротым, с обязательной подпиской о неразглашении. Выйти из этой системы с высоко поднятой головой, без пыток, наказания, унижения человеку было невозможно. Притупляющая страхи повседневность колодничьей палаты (сруба) состояла из будничных мелочей, убогой, как и на свободе, жизни. Нужно было думать о хлебе насущном («кормовые деньги» на заключенных были ничтожны, да и их охрана разворовывала), после пыток нужно было добывать лекарства (казна выделяла только капустные листья для оттягивания гноя из ран). На гнилой, вонючей соломе вповалку лежали «больные» (так назвали в документах прошедших пытки) и здоровые люди — те, кому предстояли «допросы с пристрастием». Новичку крайне важно было наладить хорошие отношения с караульными — от них зависело многое в жизни заключенных. Это, естественно, стоило денег. (Кроме того, было принято, чтобы каждый впервые попавший в палату сиделец был обязан внести в «общак» так называемые «влазные» деньги.) Через караульных можно было получить с воли все, что душе угодно, солдаты могли (вопреки запретам) сопроводить завшивевшего бедолагу в городскую баню или на связке и в кандалах вывести за пределы крепости собирать милостыню — страшные, демонстративно открытые к обозрению раны вызывали естественную жалость прохожих и… приносили реальную лепту в «общак». В колодничьей палате возникало сообщество, шел обмен тюремным опытом (при этом нужно было держать ухо востро — известны доносы приговоренных к смертной казни на других сидельцев с тем, чтобы оттянуть роковой час смерти), в колодничьей шла непрерывная картежная игра, устраивались гонки тараканов, возникал особый, доживший до наших дней тюремный фольклор. Находилось время и место особенному тюремному юмору. С.В. Максимов, ссылаясь на традицию, сообщает о мрачной шутке, которой перебрасывались в тюрьме те, кого вели с пытки, с теми, кто ждал своей очереди: «Какова баня? — Остались еще веники!» [Максимов 1994: 111]. А потом в конце концов наступал момент, когда ставший почти приятелем караульный приходил за узником и вел его на Троицкую площадь, где накануне ночью сколотили для него эшафот. Будничностью веет от записи в журнале Тайной канцелярии от 24 января 1724 года: «В 10-часу по утру Его императорское величество (то есть Петр I. — Е.А.) изволил быть в Санкт-Питер-Бурхской крепости в церкви Петра и Павла во время обедни, где собраны были колодники по делам из Вышняго суда бывшей обор-фискал Алексей Нестеров и протчие, приготовленные ко экзекуции, тамо же в церкви был для онаго же бывшей фискал Ефим Санин и Его величество изволил ево, Санина, спрашивать о делах артиллерийских и потом указал ево, Санин, с протчими колодники вести ко экзекуции на площадь». Иначе говоря, в соборе царь спокойно разговаривал «о делах артиллерийских» с человеком, которого накануне приговорил к страшнейшей смертной казни через колесование. Но уже у самого эшафота Петр решил разговор с Саниным продолжить, и «с Троицкой площади по указу Его императорского величества оного Санина велено послать под караул в прежнее место, понеже ему, Санину, того числа экзекуции не будет» [5]. Казнили Санина через несколько дней.

Сталкиваясь с огромным количеством политических дел, с тысячами доносов, невольно задаешься вопросом: почему люди, живя в вечном страхе перед Тайной канцелярией, зная, что почти каждый из окружающих их — потенциальный доносчик, тем не менее произносили роковые слова? Ведь они хорошо понимали, что их арестуют, посадят в зловонную камеру, подвергнут страшным пыткам огнем, железом, а потом сошлют в Сибирь или казнят. Что ими двигало в момент произнесения «непристойных слов»? Почему здесь исчезал привычный страх, почему они не боялись? Например, совершенно неясно, что могло произойти с плотником Сусловым, который в 1738 году работал с товарищами на стройке, тесал бревно, потом, «выняв у себя из мешочка полушку и незнаемо для чего, положа на плаху, перерубил пополам и, перерубя, говорил: “Мать гребу царское величество!”» [6] Кажется непонятным и поведение двух крестьян из Нижегородского уезда, которые не дали своим односельчанам прослушать царский указ, «кричали всенародно: один, указывая на оной указ перстом, говорил по-соромски прямо: “Вот-де, мужской уд!”, а другой — указывая ж на оной указ перстом же, говорил по-соромски прямо: “Вот-де, женской уд!”» [7] Что это — социальный протест, классовая борьба? Никакой реальной угрозы существующему режиму ни в этих, ни в подавляющем числе подобных дел не было, как не было никакой угрозы для Новоладожской воеводской канцелярии, которую некто Крылов «бранил матерно: “Мать-де, как боду забить-де в нее такой уд я хочу, тое канцелярию блудно делать”». Так же в 1732 году поступил сборщик конских пошлин Иванов, который «бранил и ругал весь народ и сулил естество свое всякому в рот и поносил присяжную должность». В 1747 году был сурово наказан капрал Фролов, который, обращаясь к Камер-коллегии, точнее — к ее «матери», сказал об этом серьезном учреждении, что «я-де мать твою розгреб (выговорил по-соромски)». Пороли кнутом и одного канцеляриста, который обещал сделать нечто подобное с казенной инструкцией [8]. Думаю, что за этими и многими другими криминальными эпизодами, которые тщательно разбирали следователи, мы видим только одно — обратную сторону режима деспотизма, самовластия, государственного рабства, которое подавляло всех без исключения подданных со дня рождения до дня смерти. Здесь со всей определенностью можем говорить, что тот страх перед государством, который копился годами, в один момент вдруг, как бы вопреки воле человека, вырывался на поверхность в каком-то нелепом, бесшабашном поступке, немыслимом по своей грубости, дерзости или непристойности, особенно когда это происходило под воздействием винных паров. Во всем этом не было проявления духа свободы. В делах Тайной канцелярии спеклись, спрессовались сгустки страха обыкновенного, маленького человека перед чужой для него, ломающей его волю и душу слепой и властной силой государства, равнодушно уничтожающего всех, кто вставал на его пути — будь ты простой крестьянин или светлейший князь. Когда давление этого пресса страха превышало всякие пределы, психика людей не выдерживала, страх перед государством тут и превращался в бессмысленный поступок, в ненависть, которая вырывалась в виде «непристойного слова». А после этого уже исправить было ничего нельзя — начинала работать сама машина государственного страха. Так было во всю историю России.

Занимаясь делами Тайной канцелярии XVIII века (отсылаю читателя к моей, только что вышедшей в издательстве «НЛО» книге «Держава и топор»), нельзя отрешиться от своеобразного чувства дежавю: все это нам знакомо по делам «органов НКВД», с трудом сдерживаешь себя, чтобы не привести бесчисленные аналогии делам «по непристойным словам»» 1737 года с тем, что творилось в 1937 году и в другие годы советской власти. Кажется, что после 1917 года время пошло вспять, страна вернулась к эпохе Тайной канцелярии Петра и даже к опричному кошмару Ивана Грозного. В новейшей, постсоветской истории наше общество получило реальную возможность стать свободным, освободиться от всех разновидностей этого Государственного страха. Но этого, к сожалению, не происходит. Опять запахло раскаленными щипцами сыска, и общество, учуяв их леденящий душу запах, начало вновь испытывать Великий Государственный Страх.

Библиография / References

[Акельев 2018] — Акельев Е.А. «Сыщик из Воров» Ванька Каин: анатомия «гибрида» // Ab Imperio. 2018. № 3. С. 257—304.

(Akel’ev E.A. «Syshchik iz Vorov» Van’ka Kain: anatomiya «gibrida» // Ab Imperio. 2018. № 3. P. 257—304.)

[Анисимов 1991] — Анисимов Е.В. Ванька Каин: легенды и факты // Новый журнал. 1991. № 184/185. С. 536—560.

(Anisimov E.V. Van’ka Kain: legendy i fakty // Novyj zhurnal. 1991. № 184/185. P. 536—560.)

[Анисимов 2002] — Анисимов Е.В. По ту сторону Иоанновского моста, или Страхи доносчика // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2002. № 5.

(Anisimov E.V. Po tu storonu Ioannovskogo mosta, ili Strahi donoschika // Kazus. Individual’noe i unikal’noe v istorii. 2002. № 5.)

[Анисимов 2005] — Анисимов Е.В. Самодержавие XVIII века: право править без права // Нестор. 2005. № 7. С. 200—207.

(Anisimov E.V. Samoderzhavie XVIII veka: pravo pravit’ bez prava // Nestor. 2005. № 7. P. 200—207.)

[Бартенев 1869] — Из подлинных бумаг елизаветинского царствования // Осмнадцатый век: исторический сборник, издаваемый Петром Бартеневым. М.: Типография Грачева и комп., 1869. Т. 1.

(Iz podlinnyh bumag elizavetinskogo carstvovaniya // Osmnadcatyj vek: istoricheskij sbornik, izdavaemyj Petrom Bartenevym. Moscow, 1869. Vol. 1.)

[Голикова 1957] — Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре I. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1957.

(Golikova N.B. Politicheskie processy pri Petre I. Moscow, 1957.)

[Дело Салникеева 1868] — Дело Салникеева // Чтения Общества истории и древностей российских при Московском университета. 1868. Кн. 3. С. 114—115.

(Delo Salnikeeva // Chteniya Obshchestva istorii i drevnostej rossijskih pri Moskovskom universiteta. 1868. Vol. 3. P. 114—115.)

[Дитятин 1881а] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 3.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 3.)

[Дитятин 1881б] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 4.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 4.)

[Есипов 1861] — Есипов Г.В. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и тайной розыскных дел канцелярии. СПб., 1861. Т. 1.

(Esipov G.V. Raskol’nich’i dela XVIII stoletiya, izvlechennye iz del Preobrazhenskogo prikaza i tajnoj rozysknyh del kancelyarii. Saint Petersburg, 1861. Vol. 1.)

[Карамзин 1991] — Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях / Примеч. Ю.С. Пивоварова. М.: Наука, 1991.

(Karamzin N.M. Zapiska o drevnej i novoj Rossii v ee politicheskom i grazhdanskom otnosheniyah. Moscow, 1991.)

[Максимов 1994] — Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб.: Полисет, 1994.

(Maksimov S.V. Nechistaya, nevedomaya i krestnaya sila. Saint Petersburg, 1994.)

[Павленко 1987] — «Россию поднял на дыбы…» / Сост. Н.И. Павленко. М.: Молодая гвардия, 1987. Т. 1. («Rossiyu podnyal na dyby…» / Ed. by N.I. Pavlenko. Moscow, 1987. Vol. 1.)

[5] РГАДА. Ф. 6 Оп. 1. Д. 4. Л. 19

[6] РГАДА. Ф. 6. Д. 5. Л. 61

[7] РГАДА. Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Л. 225.

[8] РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 266. Л. 187; Д. 5. Л. 26.



Журнал "Новое литературное обозрение" 2020 г. № 2

завтрак аристократа

Евгений Анисимов Демоны страха из Тайной канцелярии

Жить в России всегда было страшно. В XVIII веке люди боялись не столько голода, неурожаев, болезней, Бога, сколько власти, государства. Во времена Елизаветы Петровны жил вор, убийца и разбойник беспримерной наглости и ума Ванька Каин. Известна старинная песня, которую, томясь в тюрьме, напел, то есть сочинил, Каин.

Ой-да мне ни пить-да, ни есть, добру молодцу, не хочется.

Ой-да мне сахарна, сладка ества, братцы, на ум нейдет,

Ой-да мне Московское сильное царство, братцы, с ума нейдет.

[Анисимов 1991: 536]

В итоге, выйдя на свободу, Каин пошел в полицию, предложил свои услуги стукача и несколько лет грабил и разбойничал, но уже как сотрудник московской полиции. Только так и можно было не бояться государства, впрочем, какое-то время [Акельев 2018].

Важно подчеркнуть, что причиной страха, царившего в России, были не суровые законы и свирепые казни (и в других странах они были не менее суровы: если в России преступников четвертовали и сажали на кол, то в Англии их подвергали потрошению живыми, а во Франции разрывали лошадьми). Суть дела была в другом. Самодержавие, шире — верховная власть, в России развивалось фактически вне поля права и к Петровской эпохе приобрело характер и черты тиранической власти, где доминирующим фактором были не многочисленные законы, а воля, часто каприз верховного правителя, «не стесненного юридическими нормами, поставленными выше его власти» [Дитятин 1881а: 38; Анисимов 2005]. И далее вся властная вертикаль копировала это начало, создавая русский космос беззакония, прикрытого для видимости законами. Как писал правовед XIX века И.И. Дитятин, «если отрешиться от юридической сферы, перейти от памятников законодательства к памятникам самой жизни, то у вас не останется и тени сомнения в том, что в этой жизни, на протяжении… столетий, начало законности в государевом, царственном и земском деле вполне отсутствовало» [Дитятин 1881б: 6]. При этом создание корпуса разнообразных законов в системе власти самодержавного типа ничего не значит. В итоге, в отсутствие этого начала законности, жизнь страны зависела — дальше по Пушкину — от того, «куда подует самовластье». Это была общая основа страхов, которые терзали людей, попавших в политический сыск.

В январе 1724 года в Тайную канцелярию был приведен доносчик, некто Михаил Козмин, о котором в протокольном журнале Канцелярии было записано, что он на вопросы генерала А.И. Ушакова ничего не отвечал, «а дражал знатно от страху, и как вывели его в другую светлицу, и в оной Козмин упал, и лежал без памяти, и дражал же, и для того отдан по-прежнему под арест» [Анисимов 2002: 111]. Пожалуй, это один из самых выразительных документов, свидетельствовавших о первой реакции простого, обыкновенного человека с улицы, попавшего в политический сыск. Но почему же Козмин, идя с доносом, возможно достоверным, так панически боялся? А если он так уж боялся, то зачем же туда пошел?

Дело в том, что Козмин не мог поступить иначе — в Петербургскую (позже Петропавловскую) крепость, через Иоанновский мост, наш Ponte dei Sospiri, его гнал особый вид страха, больший, чем естественный страх, вызванный инстинктом самосохранения. Это был Великий Государственный Страх. Как всевидящий, неугомонный, беспощадный демон, этот Страх с сонмом мелких страхов, подозрений, сомнений не давал человеку жить спокойно, отрывал его от дел днем, окружал во тьме его постель и мучал, мучал, пока человек не срывался и не бежал в «Стукалов приказ» (так называли политический сыск в России) или не подходил к любому учреждению, где стояла охрана, и кричал: «Слово и дело!» — за что его тотчас хватали и влекли в тюрьму. Материалы политического сыска XVIII века предоставляют огромные возможности для изучения той «линейки страхов», которая царила в тогдашнем обществе. Великий Государственный Страх имел свои конкретные, бесчисленные «расширения». Для начала можно выделить две главные группы демонов страха, преследовавших людей. Это страхи на воле и страхи в застенке.

Характеризуя первую группу страхов, сразу отмечу, что люди отчаянно боялись власти вообще. Для них был страшен сам правитель, носитель верховной власти. Так было и с царем-реформатором Петром. Элита отчаянно боялась «гнева государева» — в эти слова облекались разнообразные проявления беззаконной власти. Его ближайший сподвижник и военачальник князь Василий Владимирович Долгоруков, замешанный в деле царевича Алексея, признался на допросе в Тайной канцелярии: бывало, так он боялся гнева царя, что был готов перебежать к шведам. Есть многочисленные свидетельства того, как люди стремились избежать встречи с царем. Те, кто останавливался и рассматривал оказавшегося вблизи них царя, мог получить удар палкой или оплеуху — Петр не любил, когда на него пристально смотрели.

Н.М. Карамзин писал о Павле I, что тот «ежедневно вымышлял способы устрашать людей» [Карамзин 1991] — в этом суть проявления верховной власти, правившей преимущественно страхом, да еще сопряженным с привычным для русской власти пренебрежением к людям, с откровенным «верховым хамством». Так, императрица Анна Иоанновна, передавая какой-то указ генерал-прокурору для прочтения сенаторам, напутствовала его в записке: «Ты указ им прочитай, да покричи на них». Такие указы назывались «указами с гневом» [1].

Но на воле не всем доводилось быть (как писал избитый раз царем А.П. Волынский) «наказанным, как милостивой отец, своею ручкою» [Дело Салникеева 1868] или даже видеть правителя. Демоны страха были более всего связаны с феноменом доносительства — явлением, широко распространенным в обществе. Доносительство активно, материально и морально поддерживала власть. Обязанность доносить была включена в присяги служащих, доносить были вынуждены все подданные царя при малейшем подозрении в государственном преступлении, состав которого в подавляющем числе случаев состоял из так называемых «непристойных слов» (в основном, выражений ненормативной лексики), произнесенных в адрес власти, чиновников, оскорблявших честь самодержца или содержавших критику действий власти, а также то, что в знаменитой 70-й статье Уголовного кодекса РСФСР называлось «распространением заведомо ложных слухов», порочивших власть и, как казалось власти, подрывавших ее основы (кстати, сходство явлений XVIII века и советского периода сразу же бросается в глаза).

Поэтому первый тип страха, который испытывал русский человек, общаясь с окружающими — родственниками, гостями, сослуживцами, священниками, прохожими, — был страх того, чтобы в разговоре, при обмене мнениями не сказать «чего-нибудь лишнего», то есть не произнести слов, которые могут быть истолкованы как «непристойные». Это не были ощущения психически больного человека или труса, это была нормальная реакция человека на смертельную опасность, ему угрожавшую. А она была реальна: Екатерина II считала, что русский народ «наполнен доносчиками». Да почему так? Материалы Тайной канцелярии с их огромным комплексом доносов позволяют представить другую разновидность «доносительного страха» — это страх человека, который услышал «непристойные слова» от другого и внезапно оказался перед страшным выбором: доносить или не доносить? В этом нельзя не увидеть национальную роковую проблему: продать (предать) либо бессмертную душу, либо — Отечество, Родину, Россию. В этом состоял ужас положения целых поколений русских людей. В XVIII веке закон предписывал доносить в трехдневный срок (не исключая праздничные и выходные дни). В сыскных делах пунктуально отмечалось, на сколько дней доносчик опоздал с доносом. В одном из протоколов мы читаем: «Об упомянутых непристойных словах не доносил много времени — одиннадцать месяцев и двадцать один день» [2]. Какая точность! Никакие оправдания в недонесении властью не признавались: недонесение однозначно признавалось соучастием в государственном преступлении.

Если человек был пьян в момент, когда произносили «непристойные слова», то свидетелей допрашивали и на этот предмет: был ли недоносчик пьян и в какой степени опьянения находился? Если свидетели показали, что человек был пьян, но был еще «в силе», то есть не лежал в беспамятстве и мог слышать «непристойные слова», то состояние алкогольного опьянения оправданием в недонесении не признавалось. Более того, в некоторых случаях возникал, как ни дико это звучит, элемент своеобразной «состязательности». У каждого, кто слышал «непристойные слова», возникало опасение, что кто-то другой донесет вперед него и тем самым обречет его на страшную судьбу недоносчика или — еще хуже — соучастника. В одном из дел мы читаем, что доносчик Павел Михалкин сказал, что решился донести, «отважа себя», как бы «из вышеписанных людей кто, кроме ево, о том не донес» [3], т.е. не опередил его, Михалкина. Тогда его, Михалкина, обвинят в недонесении, а то и в укрывательстве государственного преступления, состоявшего в пьяном разговоре в кабаке относительно того, Бирон императрицу Анну Иоанновну «крестил штанами или не крестил?». Но все равно Михалкин не стал образцом правильного изветчика. Как было записано в протоколе, несмотря на «правый», то есть «доведенный» (доказанный), донос, «Михалкин, не без вины, что, слыша вышеписанного Михайла Иванова показанные непристойныя слова, более двух месяцев не доносил… однако ж за показанной правой ево извет… выдать ему из Тайной канцелярии в награждение денег пять рублев, записав в расход с роспискою, дабы, на то смотря впредь, как он, Михалкин, так и другие, о таких важных делах уведав, к скорому доношению паче ревность имели, о чем тому Михалкину объявить с запискою» [4].

К этим страхам нужно присоединить еще два вида страха. Первый — это страх стать жертвой шантажиста, который, зная ситуацию по рассказам свидетелей, мог угрожать недоносчику донести на него самого. Второй страх был не менее реален. Михалкин объяснил, что пошел доносить, ибо как верующий он был обязан идти на исповедь (раз в полгода в журнале записывали явку каждого прихожанина), и тут он боялся доноса со стороны своего духовного отца—священника, который, согласно указу 1722 года, был обязан раскрыть властям тайну исповеди, если в ней содержалось признание в совершении или в подготовке государственного преступления. На допросе в Тайной канцелярии Михалкин сказал, что в Великий пост не ходил на исповедь потому, что «мыслил он, Павел, когда б он был на исповеди, то и об означенных непристойных словах утаить ему не можно, и потому в мысль ему пришло: ежели на исповеди о том сказать, [то] чтоб за то ему было [чего] не учинено и от того был он в смущении, и никому об оных словах не сказывал», пока наконец не решился идти к Зимнему дворцу и пошел кричать «Слово и дело».

Не меньшие страхи испытывали свидетели преступления. В принципе, все они считались также потенциальными недоносчиками. Неудивительно, что целые празднества (юбилеи, свадьбы) прекращались в самом начале — с первого тоста в честь правящей государыни, произнесенного кощунственно: «Да здравствует государыня, хоть она и баба, да всю землю держит!» Гости, сокрушая скамейки, разбегались, чтобы не попасть в свидетели — согласно закону, свидетель государственного преступления так же, как и сам преступник и, разумеется, доносчик, попадал в «беду» (так называлась тюрьма) на долгие месяцы, если не на годы. Число арестованных свидетелей ничем не ограничивалось. По одному делу проходило тридцать четыре свидетеля, а раз был арестован целый монастырь свидетелей [Есипов 1861: 51].

Важно отметить, возвращаясь к словам Екатерины Второй, что государство, всячески поощряя доносчиков, способствовало появлению целой категории добровольцев-доносчиков. Из дел Тайной канцелярии видно, как и где энтузиаст доносов подслушивает «непристойные слова»: он свешивался с крыльца, под которым курили люди, прислушивался к разговору в темном нужнике, к спору соседей за праздничным столом, стоял под дверью барской спальни, где его барин—будущий государственный преступник, лежа в постели с женой, порицал царя. Несмотря на предстоящие страшные испытания в сыске, доносчик бывал часто воодушевлен: в случае, если он «доводил», то есть доказывал, донос, он мог получить часть имущества, имение осужденного или (если идет речь о крепостном) свободу. Из множества дел видно, как власть поднимала из глубины человеческой природы самое гнусное и грязное. И оно, уж точно, никак не сочеталось с нормами христианской и человеческой морали. Людьми руководили зависть, жадность, стремление отомстить, разрушить успех, благополучие, семью своего недруга, спасти свою шкуру, оболгав другого, поживиться на чужом несчастье, а порой отсрочить собственную казнь.

Не буду подробно говорить о страхе и томлении человека высшего, образованного или, точнее, рефлексирующего, который оказался в опале (то есть подвергся не мотивированному порой ничем гневу государя). Он испытывал ужас перед надвигающимся неизбежным арестом и гибелью. Симптомы приближающейся беды были ему отчетливо видны: запрет ездить на службу, а главное — как писали в XVII веке — «видеть очи государя», то есть являться ко двору. Вокруг него образовывалась пустота, исчезали друзья, при встрече с ним знакомые переходили на другую сторону улицы. Человек проводил бессонные ночи в размышлении: в чем же его вина, где он сболтнул лишнего, кто его подставил? Он жег бумаги, которые могли ему повредить, вырывал страницы книг, на которых делал пометы, пугался всякого ночного шума перед домом. Недаром популярна была пословица: «Гнев государев — посланник смерти». В 1758 году был арестован канцлер Бестужев-Рюмин. Он сам как-то донес на одного придворного, что тот при поднятии тоста в честь государыни не пил до дна бокал за ее здоровье и тем самым не желал ей здравия [Бартенев 1869: 92—93]. После ареста же самого Бестужева один из следователей писал другому, что канцлер арестован и теперь ищут причину его ареста. Причину так и не нашли (канцлер предусмотрительно сжег перед арестом бумаги), поэтому в манифесте императрицы Елизаветы Петровны об опале канцлера было сказано, что он лишен чинов и сослан уже только по той причине, что императрица никому, кроме Бога, не обязана давать отчет о своих действиях и если она положила опалу на бывшего канцлера, то из этого с неопровержимостью следует, что «преступления его велики и наказания достойны» [Там же].


Библиография / References

[Акельев 2018] — Акельев Е.А. «Сыщик из Воров» Ванька Каин: анатомия «гибрида» // Ab Imperio. 2018. № 3. С. 257—304.

(Akel’ev E.A. «Syshchik iz Vorov» Van’ka Kain: anatomiya «gibrida» // Ab Imperio. 2018. № 3. P. 257—304.)

[Анисимов 1991] — Анисимов Е.В. Ванька Каин: легенды и факты // Новый журнал. 1991. № 184/185. С. 536—560.

(Anisimov E.V. Van’ka Kain: legendy i fakty // Novyj zhurnal. 1991. № 184/185. P. 536—560.)

[Анисимов 2002] — Анисимов Е.В. По ту сторону Иоанновского моста, или Страхи доносчика // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2002. № 5.

(Anisimov E.V. Po tu storonu Ioannovskogo mosta, ili Strahi donoschika // Kazus. Individual’noe i unikal’noe v istorii. 2002. № 5.)

[Анисимов 2005] — Анисимов Е.В. Самодержавие XVIII века: право править без права // Нестор. 2005. № 7. С. 200—207.

(Anisimov E.V. Samoderzhavie XVIII veka: pravo pravit’ bez prava // Nestor. 2005. № 7. P. 200—207.)

[Бартенев 1869] — Из подлинных бумаг елизаветинского царствования // Осмнадцатый век: исторический сборник, издаваемый Петром Бартеневым. М.: Типография Грачева и комп., 1869. Т. 1.

(Iz podlinnyh bumag elizavetinskogo carstvovaniya // Osmnadcatyj vek: istoricheskij sbornik, izdavaemyj Petrom Bartenevym. Moscow, 1869. Vol. 1.)

[Голикова 1957] — Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре I. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1957.

(Golikova N.B. Politicheskie processy pri Petre I. Moscow, 1957.)

[Дело Салникеева 1868] — Дело Салникеева // Чтения Общества истории и древностей российских при Московском университета. 1868. Кн. 3. С. 114—115.

(Delo Salnikeeva // Chteniya Obshchestva istorii i drevnostej rossijskih pri Moskovskom universiteta. 1868. Vol. 3. P. 114—115.)

[Дитятин 1881а] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 3.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 3.)

[Дитятин 1881б] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 4.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 4.)

[Есипов 1861] — Есипов Г.В. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и тайной розыскных дел канцелярии. СПб., 1861. Т. 1.

(Esipov G.V. Raskol’nich’i dela XVIII stoletiya, izvlechennye iz del Preobrazhenskogo prikaza i tajnoj rozysknyh del kancelyarii. Saint Petersburg, 1861. Vol. 1.)

[Карамзин 1991] — Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях / Примеч. Ю.С. Пивоварова. М.: Наука, 1991.

(Karamzin N.M. Zapiska o drevnej i novoj Rossii v ee politicheskom i grazhdanskom otnosheniyah. Moscow, 1991.)

[Максимов 1994] — Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб.: Полисет, 1994.

(Maksimov S.V. Nechistaya, nevedomaya i krestnaya sila. Saint Petersburg, 1994.)

[Павленко 1987] — «Россию поднял на дыбы…» / Сост. Н.И. Павленко. М.: Молодая гвардия, 1987. Т. 1. («Rossiyu podnyal na dyby…» / Ed. by N.I. Pavlenko. Moscow, 1987. Vol. 1.)


[1] РИО. Т. 104 С. 484; Т. 124. С. 477.

[2] Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 6. Оп. 1. Д. 3. Л. 49 об.; Д. 272. Л. 360; Д. 266. Л. 44, 155; Д. 5. Л. 133.

[3] РГАДА. Д. 421. Л. 4.

[4] РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 421. Л. 24 об. — 25.


Журнал "Новое литературное обозрение" 2020 г. № 2

завтрак аристократа

Петр Мостовой О пользе курения (окончание)

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2172256.html


Почему люди курят?

Сейчас не так важно, почему курили индейцы. Существует мнение, что для них курение было частью какой-то магической или религиозной практики, как мухоморы для разных шаманов. Доподлинно мы этого никогда не узнаем: древние культуры уничтожены, их коллективная память утрачена, остались воспоминания посторонних и современные догадки, припудренные видимостью научности. Ботаники, однако, установили, что табак, как и маис, — один из древнейших видов культурных растений: его геном сохранил следы селекции, осуществлявшейся не одну тысячу лет. Одного этого достаточно, чтобы отнестись к употреблению табака серьезно: такие продолжительные традиции на пустом месте не произрастают. И вредные последствия за тысячи лет не заметить невозможно. Если они есть, но от табака все равно не отказались, значит, у него есть какие-то очень важные достоинства.

Нас, однако, волнует, почему курят современные люди нашей европейской/ западной[23] цивилизации? Вопрос, ставший особенно актуальным, когда нас решили этой традиции лишить.

Мы не унаследовали от аборигенов Америки их знания о табаке. К употреблению табака европейцы пришли на собственном опыте, путем проб и ошибок. Нам трудно понять, что ощущали первые европейские потребители табака: европейские языки удивительно бедны выразительными средствами, пригодными для описания субъективных ощущений, а в XVI—XVIII веках, до возникновения романтического направления в литературе, были еще беднее. Можно лишь понять, что ощущения были приятными. Насколько приятными, мы можем судить лишь по тому факту, что за 40 лет после появления в Новом свете табак стал востребованным на рынке товаром.

Распространенное мнение, что табак является релаксантом, то есть средством снятия нервного напряжения (что бы эти слова ни значили), является в основе своей верным. Об этом свидетельствует, прежде всего, особая популярность табака у лиц опасных профессий: солдаты и моряки всегда считались самыми завзятыми курильщиками. К табаку прибегают и те, кто оказался в трудных обстоятельствах, будь то суровый климат или моральные страдания.

Еще один субъективный эффект курения табака — повышение работоспособности и результативности труда, в том числе труда творческого. Поэтому курение было также широко распространено в научной, инженерной и артистической среде. А на фабриках и заводах, где курение на рабочих местах было невозможно, официально разрешались перекуры.

Выяснение — во второй половине ХХ века — физиологических механизмов действия никотина (главного действующего вещества табака) позволило понять, в чем состоит главный положительный эффект курения. Поступая в организм, никотин включается в дофаминовый цикл гормональной регуляции его функционирования. Будучи подобным по своему действию собственно дофамину, он:

— снижает чувствительность организма к внешнему дискомфорту, в том числе к боли;

— несколько повышает секрецию адреналина, что дает стимулирующий эффект;

— повышает способность к сосредоточению, повышая тем самым эффективность любой деятельности[24].

Есть также данные о косвенном — через взаимосвязанные нейрогормональные процессы — стимулировании так называемых центров удовольствия, что может объяснить испытываемую некоторыми курильщиками умеренную эйфорию.

В совокупности это говорит о том, что курение — один из самых эффективных способов борьбы человека со стрессом. Оно позволяет отвлечься от непосредственного переживания, сконцентрироваться на поиске конструктивного выхода из неприятного положения и дает импульс к действию. Все это в опасных ситуациях способствует выживанию.

Думаю, что именно это свойство табака — облегчать приспособление к тяжелым условиям жизни — и было эмпирически обнаружено индейцами и закрепилось в их культуре.

Надо ли удивляться, что на фронте, в экспедициях, на полярных станциях, а также в периоды кризисов и социальных потрясений курение становилось поголовным.

Антистрессорная функция курения проливает свет на природу корреляции между курением и сердечно-сосудистыми заболеваниями. Сейчас общеизвестна ведущая роль психоэмоциональных факторов в этиологии «магистрали сердечнососудистых заболеваний»: гипертонии — ИБС — стенокардии — инфаркта миокарда. Напряжение, возникающее под влиянием стресса, тяжелым бременем ложится на сердечно-сосудистую систему, но под его же влиянием рука курильщика тянется к сигарете (трубке, сигаре) — и напряжение спадает. Ясно, что это не всегда помогает: при постоянно повторяющихся стрессах и в отсутствие должного лечения развивается патология. Вот вам и корреляция!

Серьезный прогресс в лечении таких заболеваний начался только в 1960-х, и на фоне лечения курение из просто сопутствующего фактора превратилось в фактор, предотвращающий более тяжелое развитие болезни. Так что не случайно старые доктора предостерегали курильщиков, начинающих жаловаться на «грудную жабу»: ни в коем случае, батенька, не бросайте курить!

И еще: хорошо известно, что в сердечно-сосудистой терапии широко применяется никотиновая кислота, которая снижает содержание холестерина в крови и улучшает мозговое кровообращение. Критики курения сообщают нам, что из никотина, поглощаемого при курении, никотиновая кислота не образуется, так как в организме нет нужного фермента. Действительно, в организме она не образуется, она, а также никотинамид, который, собственно, и является ее действующим производным, образуются при сгорании табака при повышенном содержании кислорода.

Этим и объясняется обнаруженное нами противоинфарктное действие курения. Так что для сохранения традиции курения табака у современных людей, жизнь которых наполнена разнообразными стрессами, есть серьезнейшие основания.

Мохнатая невидимая рука

Что же должно было произойти, чтобы с этой почтенной традицией решено было покончить? Массированное наступление на курение и, не побоюсь это сказать, на права человека-курильщика, было lege artis обставлено решениями Конгресса США, парламентскими решениями ряда других стран и увенчалось Рамочной конвенцией[25] ВОЗ по борьбе с табаком. Конвенция была открыта для подписания в 2003 году, вступила в действие в 2005-м, была ратифицирована Россией в 2008-м, а имплементация ее положений в Российской Федерации обеспечивается Законом № 15-ФЗ от 23 февраля 2013 года, триумфально принятым при одном голосе «против». Не в насмешку ли надо всеми курящими фронтовиками был избран сей день? Есть сведения, что на всех этапах этого процесса были разумные люди, пытавшиеся избавить Россию от участия в нем. Не удалось, но все равно спасибо вам, неизвестные герои, за почти 10-летнюю отсрочку от приведения приговора в исполнение!

Итак, finita la commedia, актеры сошли со сцены и поспешили смешаться с публикой, пора вызвать к рампе автора. Автор, однако, предпочел остаться неизвестным, и нам придется отыскивать его, руководствуясь сакраментальным вопросом: qui bono?

Табак — не единственное средство борьбы человечества с невыносимой тяжестью бытия. Главное из них — сама цивилизация, ограничивающая самые травмирующие аспекты жизни и сейчас, кажется, окончательно провозгласившая своей целью борьбу за «качество жизни», то есть за комфорт. Но люди все равно страдают, и, кроме подсевших на психоанализ, в основном наедине с собой. И в этом им помогает триада «великих утешителей»: табак, алкоголь и наркотики. У каждого из них — своя историческая судьба, но все они едва ли не древнее самого человечества. Во всяком случае когда бродит сок переспевших плодов, обезьяны набрасываются на них с особым энтузиазмом, а если сжигают делянку конопли, они сбегаются и садятся под ветер.

И как-то они уживались друг с другом, пока за дело не взялась незримая рука рынка.

Широко известно, что многие человеческие свойства подчиняются распределению Парето[26]: ум, доброта, богатство и т. д. И болевой порог — то есть способность переносить страдание — тоже. Поэтому, в частности, при сумме страданий, характерной для состояния определенного общества, число людей, нуждающихся в поддержке «великих утешителей», — величина постоянная. И все эти люди уже выбрали для себя излюбленное средство, следуя усвоенным ими культурным нормам и собственному вкусу.

А живем мы теперь в обществе потребления — в рыночной экономике, благополучие которой прямо зависит от наличия у потребителя склонности к замещению старых товаров новыми. Емкость рыночной ниши, занятой «великими утешителями», ограниченна — чтобы расширить свое присутствие в ней, нужно кого-то потеснить.

Отказу от традиционных товаров в пользу новых (как и любым другим изменениям в сложившемся образе жизни) в наибольшей степени препятствуют все элементы постоянства (стабильности, инерции) в укладе частной и общественной жизни. К ним относятся в первую очередь не столько индивидуальные привычки (которые разнообразны и не охватывают больших групп людей), сколько традиции, обычаи, нормы. Это разного рода представления о правильном и неправильном, приемлемом и неприемлемом, вытекающие из них предписания, диктующие приверженность к определенным моделям поведения, а также поддерживающие их коллективные санкции. В той или иной мере любая культурная норма может воспрепятствовать продвижению какого-то нового товара в сообщество, для которого эта норма характерна. И тот, кто его продвигает, должен эту норму сломать.

Алкоголь и табак — в высшей степени традиционные товары. Тут ценятся старинные, десятилетиями, а то и столетиями существующие бренды. Нападать на них по отдельности бесполезно, нужно подрубать корень. Вот при этом мы сейчас и присутствуем. Кому же выгодно убийство табака?

С алкоголем у табака — давно сложившееся мирное сосуществование, даже симбиоз. Вот и ответ. Он лежит на поверхности, надо было лишь чуть-чуть задуматься.

Почему для нападения выбрали табак? Алкоголь глубоко укоренен в европейской/западной культуре, для большинства он ассоциируется с праздником, а кое для кого — и со священнодействием. А уж для нас-то: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти!» Можно сказать, что его любят все — не любят не алкоголь, а вызванные им эксцессы. При этом сам процесс употребления алкоголя вполне «приватен»: в чужом пиру похмелье может быть только фигурально. А табак в нашем мире[27] — явление будничное, и притом как бы коллективное: запах табачного дыма достигает окружающих, хотят они того или нет. А он, как и любой другой запах, кому-то может не нравиться. Вот на этом-то «нарушении приватности» и выстроена вся антитабачная кампания: вначале людям внушили, что «пассивное курение» не только неприятно, но и вредно. То есть создали впечатление, что курильщик затрагивает права других людей самим фактом курения. И натравили на курильщиков завербованную таким способом «общественность». Ясно, что даже в 70-е годы этот фокус не прошел бы: вокруг было множество противных запахов, бензиновая гарь — в первую очередь.

Так что вся «антитабачная кампания» это по существу разборка между наркобизнесом и бизнесом табачным. Но вот почему государство, демонстративно борющееся с наркобизнесом, предпочло освятить ее итоги своим авторитетом, оформить законодательно и приводить в исполнение силами своего полицейского аппарата, а не остаться хотя бы сторонним наблюдателем?

О чем думали государственные мужи разных стран, подписывая конвенцию и принимая законы? В конвенции черным по белому записано, прямо в преамбуле: главная задача — сокращение спроса на табак. В России при обсуждении закона только один депутат во всеуслышание заявил: мы расчищаем дорогу для наркоторговли! Кажется, тот самый, помните — один голос «против».

Уместно вспомнить, что кампания началась в США, что неудивительно, учитывая их роль мирового законодателя мод в сфере массового потребления. И тиражирование ее по свету началось лишь тогда, когда в США она увенчалась успехом. Значит, США были каким-то образом заинтересованы в таком исходе? Я могу предложить версию ответа на этот вопрос.

Экономистов давно занимает мысль: почему колоссальный и продолжающий расти государственный долг США так мало влияет на благополучие их экономики? При том что финансируется он в основном за счет денежной эмиссии. Это должно означать, что значительная часть «избыточных долларов» куда-то девается: не участвует в нормальном торговом обороте, в деятельности финансовых институтов и т. д.

Такую «черную дыру» мы знаем, это — ненаблюдаемая экономика. Она потому и ненаблюдаема, что обслуживается нелегальным налично-денежным обращением. Международный оборот ненаблюдаемой экономики обеспечивается наличными долларами. Возврат этих долларов в общие циклы обращения, собственно, и квалифицируется как «отмывание средств». Его предотвращают как путем использования собственных внутренних механизмов ФРС, так и специальными мерами, предусмотренными международными соглашениями (FATF). Среди отраслей ненаблюдаемой экономики по-настоящему всемирным является именно оборот наркотиков, годовой объем которого оценивается, в зависимости от принятых аналитиками предпосылок, от 0,8 до 2,6 трлн долларов. А ежегодный прирост госдолга США составляет около 1,25 трлн долларов. Так что оборот наркотиков в принципе способен поглощать избыток долларовой массы, если будет и дальше расти сравнимыми темпами. А для этого, в свою очередь, необходимо расширение спроса.

Артподготовка завершилась, выдвигаются передовые отряды: нам исподволь объясняют, что «легкие» наркотики-де менее вредны, чем табак. То есть они сами не убивают, а что убьет создаваемый ими образ жизни — об этом можно умолчать. Отдельные плацдармы уже захвачены: идет легализация оборота наркотиков. Расширяется тыловое обеспечение: в одном Афганистане за 10 лет производство наркотиков выросло в 40 раз. Грядет великолепный новый мир...



Журнал "Отечественные записки"  2014 г. № 2

https://strana-oz.ru/2014/2/o-polze-kureniya

завтрак аристократа

Т.В.Пискарёва Время, не пойманное на часы 07.10.2020

Новелла Матвеева: я лучше приду к вам босой





38-14-1350.jpg
«Выразительное и чуткое» лицо Новеллы
Матвеевой.  Фото Георгия Елина


Новелле Матвеевой в этом году, 7 октября – если строго по ее документам – исполнилось бы 90 лет. «Быть может, я и впрямь плохо угадывала время, – написала она о начале своего несовпадения с Хроносом. – Но ведь, как говаривала героиня одной моей длинной сказки, – у меня не было часов ни на руке, ни на башне!»

***

«Мою дурацкую безропотность оценили только вчера, когда я пришла к начальникам с просьбой освободить меня от работы, – говорит Матвеева в «Пастушеском дневнике» о своей юности. – И даже у директорши – этого неприступного утеса в юбке – нашлись для меня живые человеческие речи». Она была нездорова, а начиналась зима. «Нужно немножко отдохнуть, хотя жить в нашем доме и в нашей комнате уже само по себе – адский труд». Это о том, что маленькая поэтическая семья жила так: «вчетвером в шестиметровке и без отопления».

«Свирепствует страшный холодный ветер, о, мои «добрые друзья»!

***

Новелла Матвеева по-прежнему ведет с читателем исключительно, принципиально «человеческие речи», возвышенные и сложные: в опубликованных или до поры не опубликованных стихотворениях, песнях, прозе, дневниках и... снах.

Многое еще в архиве, в ее записях мерцает кладами, нетронутое, неизвлеченное, неслышимое в «шелестенье лет»... Возможно, стараниями тех, кто уважительно хранит ее наследие, мы еще прочитаем что-то незнакомое.

***

Даже малой доли, нескольких музыкальных тактов или строк хватит, чтобы воспринять поэтическую вибрацию, узнаваемую тональность Новеллы Матвеевой, уловить тепло – «и чувствую, что солнце где-то здесь:/ под тонкой тьмою, точно кровь под кожей».

Однако неотчетливость, отсутствие твердой пятерки по поэтическому мастерству от публики и от судейских в литературе – по-прежнему на каждом шагу, во всем. Изысканна, проста, гениальна? А не детский ли она поэт? Место ей – в новом веке или в тускнеющей поэзии уходящих?

Были и, к счастью, еще есть такие, похожие на Матвееву. Редкие, фантастические и дикие птицы – как, например, Ксения Некрасова, которой отказали в приеме в большой творческий союз. Там ей поставили двойку за творчество (необычное и удивительное, высоко оцененное Ахматовой, Пришвиным, многими другими из лучших) – инстинктивно оттолкнули поэтессу, которая так же инстинктивно избегала тех, «что ходят в обтекаемых пальто».

***

«Иметь его было тревожно. Владеешь им – а всегда как будто не до конца... Ведь сама его форма – укатывающаяся!.. именно потеря мяча в детстве есть, может быть, лучший образ потерянности самого детства» (из книги воспоминаний «Мяч, оставшийся в небе»).

...Не бойся «странности»,

в душе хранимой свято!

Не бойся лестницы, с которой

вниз когда-то

Скатился красный мяч...

И укатился он

Туда, где страх весны...

Мяч укатывается и становится невосполнимой потерей – как и время, так и не пойманное на часы, которых никогда не было на руке.

***

В стареньком платье, на растрепанной голове пестрая косынка и на руках кошка Репка, лицо «выразительное и чуткое», – «но есть и у действительности видимость,/ а я ищу под видимостью душу». Взгляд, как у короля Лира, когда он уже произнес: «Мне ураган приносит облегченье. Он мешает мне думать о другом».

Это чистые, тревожные глаза шестикрылого серафима Врубеля, короля в изгнании, босого поэта. Взгляд чертежницы-надомницы Илларии из фильма Петра Фоменко «Почти смешная история». Она решительно говорит: «Я вам сейчас петь буду», – хотя ее об этом никто не просит. А поет Иллария гениальную песню Матвеевой «Я леплю из пластилина», где, как и во многих других матвеевских песнях, смысл шекспировский, божественный, недетский, и беспокойно мечутся рембрандтовские светотени.

***

«Все самое страшное идет от бесформенного или неопределенного», – написала Новелла Матвеева в воспоминаниях. Хаос не облагораживает красоту (хотя и она родилась из хаоса), делает чистое мутным. «Вот вам и все. Встречайте новый хаос! Кон тутта форца! Грянем «Гаудеамус!» – отчаянье финала «Сонетов в защиту княгини Дашковой» в той публикации 2016 года (последнего года жизни Матвеевой), где рядом (легкое касание и благоволение судьбы) есть и мои стихи...

Непойманная, ускользающая красота поэзии не хаотична, хотя и не пронумерована. Когда поэзия выпадает из табели о рангах, это очень злит критика: «– Эй, ты, сияй сама! Поэту нет расчета/ Жить отраженьями, – заметил критик мне./ Мой друг! Достаточно, что ты меня к Луне,/ Забывшись, приравнял – чего ж тебе еще-то?» Поэзия Новеллы Матвеевой счастливо избегает железной дисциплины и строгой формы, «изящных неточностей полный, стих/ построился не от сих до сих...»

Трепещущая светотень на картине всегда правдива. Пусть это будет Рембрандт, пусть это будут импрессионисты, на полотнах которых запечатлена, как принято говорить, «световоздушная стихия». «Это поэзия, созданная гармонией правдивых цветов», – сказал Камиль Писсарро о картинах Клода Моне.

***

Стихи и песни Новеллы Матвеевой так же световоздушны, основаны на гармонии и «правде цвета» – отсюда диссонанс с этикой и эстетикой новых времен. «Сама природа художества противилась, противится и всегда будет противиться бесчеловечным решениям. Но, кажется, мы научились презирать природу вещей, и вот почему (таланты у нас есть, но) гения нет и не может быть... Господь создавал этот мир как гениальное стихотворение. Никто не вправе редактировать Господа!» – восклицает Новелла Матвеева в эссе той поры, когда страна давно вышла из оттепели и вступила в полосу новых приключений (как будто прежних бед ей было мало!).

И здесь, и повсюду в мире неприкаянно бродит тень, «закутанная в тряпки»: «...бродил он окраиной смутной/ У двориков заиндевелых./ Ладонь исполина он лодочкой складывал утлой/ И зябко подсчитывал мелочь».

Новелла Матвеева, конечно, была готова сражаться с несправедливостью, оскорблением бедных и вообще со всеми «злыми ботинками», топтавшими в ее детстве «счастье пекаря-песочника».

«Что же до хитрости и жестокости, то они как раз редко согласуются с храбростью, а к доблести (или доблестям) вообще не относятся». Про свою прозу в одном из интервью она сказала: «методически растаскивалась и деловито рассовывалась по воровским карманам». Противник оказался вороват, увертлив и по большому счету недостоин честного поединка – «Не сразу нападет, а крикнет: «Защищайся!»/ Никто, никто уже теперь не крикнет так!..».

***

Начало потери гармонии (как и утраты высокохудожественной формы) Новелла Матвеева не могла не чувствовать, страдать от этого и противиться ее силе. «Злым людям и злой судьбе надо как-то особенно постараться, чтобы добиться ослабления волшебства местности, а то и полного исчезновения благотворного ее влияния. Иногда мне кажется, что под давлением ужасающей непочтенности нашего века аура царскосельских рощ давно уже ослабла или угасла, что сам досмотр богов за ними отменен...»

Досмотр богов за поэтическими рощами приостановлен, в них теперь топчется неразборчивый читатель да скучают строгие литературные сторожа и сторожихи. Только такие чудаки, как Матвеева, могли отважно гонять графоманов: «Не пиши, не пиши, не печатай!», «Ибо путь от Платона к планктону/ и от Фидия к мидии – прост».

Песни, стихи и проза Матвеевой начинались от первого «перехвата горла перед явлением настоящей поэзии». «От своей матери (поэтессы Надежды Тимофеевны Матвеевой-Орленевой) я получила первые уроки восторга перед вечностью искусства и красотой природы… мой слух был навсегда испорчен музыкой Идеала и ничего иного больше не принимал».

Высокий идеал и нормы (искусства и жизни), возведенные в принцип у этой странной и романтической семьи, – вот на что налетал ветер, который «напал на наш остров» и вбивал в стену гвозди без молотка.

«Неизбежная несовременность всякой поэзии, от века присущая ей наряду с упрямством мечты и позиции, в стихах моей матери прослеживалась не сразу, – написала Матвеева в эссе «Непобедимый стих». – Она сказывалась, пожалуй, лишь в той почти вызывающей (но без вызова) неожиданности, какую можно ждать только из дали былого, и в мнимой простоте решений, которую мы и принимаем иногда почему-то за «старомодность». Она цитирует любимые стихи, написанные матерью: «У этих стен есть сила старины/ Остановить меня в дороге,/ Чтобы взглянула я на пыльные чертоги,/ Где жизнь окончена, но где остались сны».

***

Другая сила «остановила ее в дороге», и она становилась частью подмосковного пейзажа – далеко небезупречного, но наполненного поэзией и музыкой.

...Там – черемуха валится с ног.

Там, отринув непрочный

канатик,

Прямо в воздух шагнул,

как лунатик,

Дуя в ниточный рупор,

вьюнок...

Пейзажным лириком в привычном, затасканном понимании Новелла Матвеева не являлась – потому что описывала природу не ремесленно, а буквально en plein air, «на открытом воздухе».

Природа, предметы, животные – как родственные душе и дару субстанции, организмы и формы – поддавались ее руке, точному и простому описанию:

Лесная глушь. Мороз. Как

щетка, воздух груб.

Но нежен свет особой зимней

негой.

Дома ушли в себя. Лишь дым

из красных труб

Свободно катится,

пропитываясь небом.

Как память давних дней, что

много лет спала,

Он сам себя в тиши

перебирает

И меркнет в сумерках...

И образы тепла

Рисует на небе... И сам же их

стирает...

Однажды в новогоднюю ночь в гости к Матвеевой и ее мужу поэту Ивану Киуру пожаловала лошадь: «спокойно пришла, заглянула в калитку, кивнула, гордой гривой достойно тряхнула и себя, словно тень, унесла...» (стихотворение Киуру, посвященное жене).

***

Не будь у нее болезни Меньера, неустроенного быта и других ограничений, она, наверное, могла бы стать («песня – шагом, шагом...») более динамичным, путешествующим поэтом. Про другие страны лишь читала или расспрашивала. «Но портить подошвы ходьбой не так по душе мне:/ Я лучше приду к вам босой – так будет дешевле».

Судя по всему, без помех она могла перемещаться лишь в своих снах, штрихи-сюжеты потом пунктирно записывала. Из них складывается ее узнаваемый портрет. Возьмем, например, это: «Полет не от хорошей жизни», «Морское путешествие на картине», «Аполлон и дикари»...

***

В поисковике интернета среди изданий Новеллы Матвеевой неожиданно всплыла книга Дарвина «Воспоминания о развитии моего ума и характера». «Рассказ о самом себе я старался написать так, словно бы меня уже не было в живых, – пишет исследователь, разглядевший в людях не только обезьянье, но и человеческое, – и я оглядывался бы на свою жизнь из другого мира».

Новелла Матвеева задолго до написания автобиографии уже обозревала все земное и самое себя из какого-то другого времени, сжатого до размеров детского мяча и запущенного в небо, из иного измерения (наверное, более совершенного). Она слушала музыку поэзии, «музыку идеала» на станции Чкаловская или на Сходне, где и ловила в световоздушную строку «мир необъятный,/ где все в избытке,/ но вечно чего-то нет...».



завтрак аристократа

Марина Завада, Юрий Куликов Ее любимое время - рассвет 10 апреля 2017 г.

Чего не знали читатели? Впервые публикуются подробности из дневника Беллы Ахмадулиной


10 апреля - 80 лет со дня рождения Беллы Ахмадулиной. В издательстве "Молодая гвардия" на днях выходит книга Марины Завады и Юрия Куликова "Белла. Встречи вослед". Отрывок из нее - сокращенную беседу с дочерью поэта Елизаветой Кулиевой - публикует "Российская газета".


Белла Ахмадулина: "Ладони ландыш дан и в ладанке хранится. И ладен строй души, отверстой для любви"... Фото: Виктор Васенин/РГ
Белла Ахмадулина: "Ладони ландыш дан и в ладанке хранится. И ладен строй души, отверстой для любви"... Фото: Виктор Васенин/РГ

- За годы, прошедшие после ухода Беллы Ахатовны, в вашей жизни  произошло много событий. Главное: родились близнецы - Маруся и Никола. На наших глазах вы несколько лет боролись, вытаскивая из болезни неизлечимого мальчика. В обрушившейся беде вам не хватало мамы?

- Я не готова к такому вопросу. В моем сознании это не связанные вещи. Когда у тебя страшно болеет ребенок, ты начинаешь жить приземленной, грубой жизнью, для кого-то непереносимой… Я всегда старалась оградить маму от своих неприятностей. И в случае с Николой не хотела бы, чтобы мама видела мое горе. Все-таки у поэта другой градус боли, да? И служила мама своим богам.

- Сходство четырехлетней Маруси с маленькой Беллой даже забавно. Какие черты своей мамы вы в ней замечаете?

- Маруся человек, которого нельзя заставить что-то сделать, пока она сама к этому не придет. Абсолютно мамин тип. Внешняя кротость, а внутри - стержень, которого не ждешь в таком милом существе, эльфе. В маме как раз тоже поражало это противоречие между внешней незащищенностью и внутренней силой. Даже в быту. Допустим, на даче засорился унитаз, все в панике. А мама попереживала, но пошла, залезла туда рукой и прочистила… Решительность.

И конечно, упрямство невозможное. Не сломать. Маруся такая же. Ей интересно конструировать фразы, играть словами. Мы редко бываем в "Макдоналдсе", но тут зашли, она говорит: "У нас сегодня праздник вредных штучек". Это тоже мамино такое...

- Две девочки - Елизавета и Анна, рано осознали, что их мама особая. А живший обок мужчина, ваш папа Эльдар Кулиев - сошлемся на слова Лоры Гуэрры - "даже не понял, кто с ним рядом"?

- Не совсем так. Он все понимал. А толку-то? Думаю, он по-своему страдал оттого, что живет в тени Ахмадулиной. Это она добывала средства, готовила за Эльдара какие-то курсовые… Отец был деликатный, нежный, но, к сожалению, не только в силу возраста инфантильный. Им обоим было трудно. Мама писала в письме: "Мне и живой в тягость быть, не только - старшей". А мужчине в браке обидно быть ребенком…

- Вы знали своего балкарского дедушку Кайсына Кулиева?

- Для многих девочек идеал мужчины - папа, но поскольку у меня не было папы, а с отчимом мы никогда не были близки, недостижимым идеалом мужчины для меня навсегда стал дедушка… Лет в шесть я лежала с мамой в больнице.

В новой книге, посвященной Белле, - беседы с ее близкими и с теми, с кем пересекалась ее жизнь.

Мы две недели вместе провели в боксе - на одной кровати. Мама убеждала меня терпеть боль, но терпеть было почти не по силам: двенадцать уколов в день. Вероятно, во мне накопилось колоссальное внутреннее напряжение из-за боязни все-таки зареветь, потому что когда внезапно в конце больничного коридора я увидела Кайсына, то бурно кинулась к нему. Не забуду, как бежала по длинному коридору, а дедушка шагнул навстречу, и я повисла на нем. Я была совсем маленькой, но почувствовала такую исходящую от него силу и такую жалость, которую способен дать только мужчина, может быть - отец.

- Вы недавно взялись перечитывать "Дневник" Нагибина в связи с найденными мамиными дневниками, узнав, что, будучи его женой, она тоже вела дневник?

- Это чистое совпадение. Как-то я уже бралась за "Дневник", но, видно, время  не подоспело. А тут потянуло к книге вернуться. Вероятно, оттого, что после маминого ухода возникло желание глубже погрузиться в ее жизнь, в частности - в тот кусок, когда она обитала в Пахре… И вдруг - такая радость! Узнаю, что вы отыскали в РГАЛИ неизвестные мамины записи. Начала читать и дух захватило. С какого-то момента меня стала волновать тема человеческого одиночества. Я много размышляла об этом, и ровно в те дни мне попадается мамин дневник, в котором просто в точности сформулировано то, что я думала о любви мамы и Нагибина. 

- Отношения этих двух людей - какими они видятся глазами взрослой дочери Ахмадулиной?

- Нагибин и моя мама в чем-то противоположны. Он эрудит, жестко логичный, здравомыслящий, честный (я имею в виду наедине с собой, если судить по "Дневнику"). Мама - воплощение гения, интуитивно воспринимающего мир.

Непохожие, по-разному трансформировавшие реальность в творчество, они поразительно соединялись в одно целое и, проникая в закоулки друг друга, составляли по-своему совершенный разум. Сложно сказать, кто из них больше дал другому. Не исключаю, что Нагибин. Сегодня утром я еще раз перечитала мамины дневники, захватила их с собой. Вот она пишет: "Юра… создал и обновил мой облик…И это было так значительно, что мама, путем смелой реформы обратившая бесформенную кровь в младенца, все же произвела со мной менее эффектную операцию, чем Юра".

Нагибин ввел маму в мировую культуру. Разве то, во что он был так влюблен, преподавали в Литинституте? Позже в гневе он упрекнет: "ты мало читаешь". Ну, если сравнивать с ним, многие выглядят идиотами. А мама дышала литературой, но была человеком иного склада, не академических знаний. И заслуга Нагибина, конечно, что он не только открыл ей пласты не хрестоматийных имен - дисциплинировал чтение. Однако и для него стал откровением ее приблизившийся дар. На каждого из них свалилось счастье: найти единомышленника, человека, с которым можно говорить на одном языке… Какая по-набоковски пронзительная запись в ее дневниках - об общем обеде на даче, Юрином лице, склоненным над тарелкой, сновании птиц за окном, и в конце - мольба: "Господи, оставь мне все это"…

Мама никогда при нас не упоминала о своей личной жизни до дяди Бори /Мессерере/, создавалось впечатление, что она просто родилась замужем за ним. Но мне, естественно, приходило в голову, что в ее жизни есть лакуны, о которых недоговаривает. Сейчас, держа в руках найденные мамины страницы, я как женщина понимаю, каким страданием для нее должно было обернуться крушение брака с мужчиной, если немало прожив с ним под одной крышей, она записывает, словно в начале близости: "…все во мне сориентировано на одну страсть, на одну привычку натыкаться повсюду на единственно теплое, спасительное тепло, жадно окружать себя им, - все сводится к Юре".

Этот тонкий, глубокий человек вдобавок давал маме то, что редко дают тонкие люди: мужскую заботу, финансовую обеспеченность, комфорт большого красивого дома. Правда, она так и не стала в этом доме хозяйкой, но ощущение уклада, убежища, размеренного быта как радости долгое время наполняло ее чем-то похожим на блаженство...

- Вы причислили Нагибина к маминым единомышленникам. Не  слишком ли это сильное слово для писателя, сочинившего немало конъюнктурной ерунды?

- Начиная вести дневник, Нагибин сделал запись о том, что есть литература для себя и для печати. Не писать "для всех" Нагибин не мог себе позволить. Он боялся бедности на генетическом уровне. Много позже мама обронила, что Нагибин ненавидел власть и говорил: "Я построю от нее забор из денег". Но с ним произошла ужасная вещь. Он думал, что можно ради денег сочинять халтуру и параллельно идти к идеалу. На самом деле в итоге халтура его сожрала.

Все это печально. Потому что, как бы Нагибин по другую сторону своего забора не старался встроиться в систему, представление о нем как о таком советском писателе неверно. Он держался в стороне, из-за внутренней фронды во многих литераторских компаниях чувствовал себя неуютно. А мама в малознакомых домах тушевалась. Я всегда догадывалась: ей плохо среди неблизких людей, но, оказывается, она еще в молодости в дневниках описала, что с ней происходит, что в гостях испытывает муку стыда, скуку, лень, одиночество, отчуждение к иносуществующим хозяевам.

…Вообще два "неформатных" человека под одной крышей помещаются непросто. Исключаю зависть, но мужское достоинство Юрия Марковича вряд ли не было задето знаменитостью юной жены. Мама была на таком гребне славы, что даже меня потом узнавали на улице, поскольку я на нее похожа. Мне кажется, любому мужчине трудно вынести, если то, что ему дается тяжелым трудом, его спутница достигает легко, шутя. Легкость гения, с которой мама добывала стихи, была кажущейся легкостью и, когда Нагибин упрекал ее в том, что она совсем не умеет работать, он был, как минимум, несправедлив. На весах времени оказалось, что ее неработоспособность принесла литературе куда больше, чем работоспособность Нагибина.

- Поразили в РГАЛИ черновики Ахмадулиной. Уйма недовольно зачеркнутых слов, строф, целых страниц! Сколько женских силуэтов и лиц машинально рисовала рука, когда ангельские слова артачились, не хотели рождаться!

- Это абсолютно пушкинская история, когда легкость кажущаяся. Мама любила на эту тему рассуждать…  Я с детства сочиняла, вокруг поэзии, творчества все время шли разговоры. Что писать стихи тяжело, мне кажется, я понимала с пеленок, но то, как мама описывает этот процесс в дневниках, совершенно оглушает.

Когда маме не дали Нобелевскую премию, она сказала: И правильно. Нечего

- "Стихи возникают во мне только в связи с резкими страданиями мозга. Это напоминает признания под пыткой"?

- Да. Мама стремилась, чтобы "насилие" никому, кроме нее, не было заметно, чтобы в муках рождался стихотворения чудный театр. Но сочинение стихов для нее было работой. Ко времени, когда я себя осознанно помню, она стала, думаю, гораздо более организованной, чем в эпоху Нагибина, надолго уезжала куда-нибудь в Репино, Комарово, в Карелию, уединялась и писала. В Сортавале нам дали домик на двоих. Цвела черемуха, мама огромными охапками таскала ее в дом: "…она - туоми. И кукива туоми, коль в цвету". С собой она привезла пишущую машинку, которую подарил Василий Аксенов. Внутри скотчем он приклеил фотографию с надписью: "Белке для выстукивания стишков". На этой машинке и "выстукан" потрясающий сортавальский цикл.

- В архиве мы наткнулись на телеграмму, отсылающую к появившемуся годом раньше ахмадулинскому стихотворению "Я думаю, как я была глупа": "ялта крым дом творчества литфонда ахмадулиной белле 10 04 1968 пока что наши помыслы чисты на площади восстанья половине шестого целуем поздравляем андрей булат вася гладилин дьяченко евгений жора зяма иржик кит леопольд миша а может быть и больше но не меньше"…

- Так и мама - всем известно - была предана друзьям: Окуджаве, Войновичу, Аксенову… Ее с ними связывали светлые отношения. Никогда - зависть, всегда - восхищение, умение ценить дарование другого. Но, на мой взгляд, более точное слово у нее - товарищ. Или совсем любимое: брат. Такой сложный человек, как мама, ощущавший внутреннее одиночество, свою обособленность и странность, не нуждался в дружбе в обыденном и особенно -  женском понимании, с ее обязательной доверительностью, потребностью излить душу. Да и не принято было, мне кажется, в мамином близком кругу доверительное общение. В компании товарищей маме не надо было перебарывать скованность, ей было с ними хорошо, в самых шумных сборищах ее отдельность подразумевалась и принималась. Как только ей чересчур распахивали объятия, она пряталась. Потому что в объятиях писать невозможно. Чтобы писать, надо быть одной. В этом, по-моему, она больше всего родственна Окуджаве. Но совсем не уверена, что они были задушевными друзьями. Вернее, уверена, что нет. Большая любовь, нежность, взаимное притяжение, но - не запросто, все-таки замедляя шаги перед притворенной калиткой. Мама была одинокой по определению. Одиночество как призвание, как приговор.

- Белла Ахатовна, по вашим словам, подтрунивала над людьми, испытывавшими на себе власть прошлого. Это свойство очень несентиментального человека. В чем еще оно давало о себе знать?

- Когда стало трендом  поднимать шестидесятников на щит, мама говорила мне, как бы обращаясь к своим знакомым из этого поколения: "Вы через слово упоминаете те годы, оттепель, просто потому, что тогда были молоды, а сейчас вы старые дураки". Она была убеждена, что настоящий поэт всегда шире любого течения, направления. Терпеть не могла пафосных разговоров о "стадионах". Так сложилась мамина литературная судьба, что они помогли ей стать известной, но это не было ее целью, и спустя годы она не гордилась собой в роли завоевывавшей трибуны. Такая роль была ей чужда. Вообще мама считала, что всякий человек имеет право тосковать по былому, но не надо кричать о своей грусти, возводить ее в культ. Или - пиши тогда об этом, как Набоков.

- Вы обратили внимание на рассуждения в дневнике совсем молоденькой Ахмадулиной о патриотизме? "Сколько нас учили патриотизму… довели до мертвости, глухоты и холода ко всему, а всего-то надо было показать … мужичонку, которого мы с Юрой видели вчера: среди далеких сырых снегов, под огромным небом, темно наполненным богом, он брел в безнадежную даль, падал лицом и руками в снег, шатался с невероятным размахом, падал и брел много веков подряд. И от всего этого была такая тоска, такой лесковский щёкот в груди, такой страх и захватывающие дух родимость и обреченность к этой земле, которые и есть патриотизм для русских".

- Здесь многое, наверное, пришло от Нагибина, от их разговоров на этот счет. У мамы в записях есть такой момент, когда полупьяный Толя, убиравший в саду снег, замирает, увидев синичку, и долго тупо-мечтательно следит, как она расклевывает зерно. Мама замечает, что в этом проявляется вечная сентиментальность русского человека при виде живой твари. Мне сразу припомнился "Дубровский". Поджигая дом, он просит кузнеца Архипа отворить двери, чтобы спящие приказные могли выбраться. Но Архип, напротив, запирает их, зато, углядев бегающую по кровле с жалобным мяуканьем кошку, ставит лестницу и лезет за ней в огонь. О Толе, о таких же нетрезвых горе-печниках мама пишет с любованием вперемешку с иронией.

Что характерно: с народом мама всегда находила общий язык легче, чем с советскими писателями. На переделкинской даче у нее была большая дружба с рабочим Женей. Когда мама приезжала из Москвы, Женя приходил, они подолгу разговаривали, иногда выпивали. В маминой устной речи было много просторечий, деревенских словечек, которые вводила намеренно. Из первого, что приходит в голову, слово "ничаво".

- "А у меня нету ничаво"…

- Что, в целом, недалеко от истины. Моя няня Анна Васильевна относилась к маме с огромной жалостью, считала, что все норовят ее "оставить без штанов"… Во времена безденежья после "Метрополя" тетя Аня нашла подработку, чтобы нас кормить. Разумеется, мы и без того не попрошайничали, но няня считала своим долгом кормить детей сытно и вкусно. У нее в комнате стоял огромный американский сундук. Все время мне говорила: "Вот умру - не забудь, на дне сундука спрятаны деньги". Тетя Аня умерла в 1992-м, в один день с Асафом Михайловичем Мессерером. Мама хотела приехать на кладбище, но они с дядей Борей успели лишь на поминки. Там мама вспомнила историю: как-то, увидев, что огромный пес Маргариты Алигер сорвался с цепи, бросившись на маленькую собачку Евтушенко, моя няня преградила ему путь и подставила руку. На всю жизнь остались страшные шрамы.

- О Евгении Евтушенко - косвенном участнике героической эпопеи. Его контакты с вашей мамой, знаем, не обрывались.

- Для вас не новость: мама руки не подавала тем, к кому плохо относилась. А с Евтушенко они могли встретиться на улице, остановиться или прогуляться вместе по Переделкину. Изредка она заходила к нему на дачу, иногда он заглядывал к нам. Это не мешало маме Евтушенко подкалывать. Но при всем при том она сохранила к нему определенное тепло.

- Так же, как сохранила около сотни страниц стихов, написанных его рукой в конце пятидесятых, и толстый перевод с азербайджанского книги Наби Бабаева "Дуб на скале".

- Вы это в архиве обнаружили? Я, видимо, пропустила.

- Да. Не выбросила почему-то, разведясь.

- Вряд ли за этим скрывается что-то концептуальное, касающееся первой любви. Скорее, надо держать в уме: они - поэты. А это все-таки рукописи…  

- В 1998 году Русский ПЕН-центр выдвинул Ахмадулину на Нобелевскую премию. Но победил португалец Жозе Самараго. Нет в мире справедливости! Как Белла Ахатовна реагировала на сорвавшееся лауреатство?

- Она была, конечно, в курсе выдвижения, но испытывала неловкость из-за этого. А узнав, что не выиграла, прокомментировала: "И правильно. И нечего". Но, возможно, ей хотелось признания. Потому что в конце жизни стала задаваться вопросом: помнят ли, будут ли помнить?

- Поздняя Ахмадулина как-то незаметно сменила шумный богемный имидж на респектабельный. Она грациозно принимала ордена, Государственные премии. Однако сколь бы благонравно не выглядела внешне ее принадлежность к новой общественной элите, по-прежнему оставалась вне строя - во всех значениях этого слова. Стояла особняком. А было ли время, с которым она внутренне ладила? Кроме ночи, конечно?

- Премии, награды для мамы не были нужны и важны. Она немного стеснялась государственных поощрений. В ее представлении это не то, к чему должен стремиться поэт. Больше они льстили дяде Боре. А она пожимала плечами: "Вот как? Ну, пошли, получим". За  Государственной премией, кстати, сходили в Кремль всей семьей. Мы почему-то выпивали с Зюгановым. Это когда маму увели в президентский шатер. В нем Путин поздравлял лауреатов. Дядя Боря все пытался туда прорваться. Но охрана его не пускала. Зато мы с Битовым взялись под руку, напустили на себя важный вид и легко прошли. В шатре мама познакомила меня с президентом.

- И что она сказала? "Это моя Лиза бедная"?

- Как положено, по этикету: "Разрешите представить вам мою дочь". Мама была шикарно одета. Но для нее этот день меньше всего стал поводом для рассказов. Скорее мне он дал повод поболтать с друзьями на тему, как я ела в Кремле поросенка, выпивала с Зюгановым и пожала руку Путину. 

Теперь о том, какое время больше всего подходило маме… Да никакое. Ощущение мамой любого времени было драматическим. А ночь? С ночью она ладила. "И ладен строй души, отверстой для любви". Когда я читаю эти строки, то представляю Сортавалу, черемуху, раннее утро. Самое любимое мамой время: рассвет.



https://rg.ru/2017/04/09/rg-vpervye-opublikovala-podrobnosti-iz-dnevnika-belly-ahmadulinoj.html

завтрак аристократа

Александр Куланов Неизвестный Зорге 05.10.2020.

Искусство на разведслужбе



Рихард Зорге в Токио. Когда и при каких обстоятельствах был сделан этот снимок, неизвестно


4 октября 1895 года родился один из самых известных разведчиков всех времен и народов — Рихард Зорге. О прошедшем юбилее мало кто вспомнил. Почему?


С тех пор как в 1964 году Зорге официально признали на родине (после того как о нем как о супершпионе рассказали на Западе), фантастических придумок об этом человеке по-прежнему больше, чем реальных фактов. А самое печальное, что факты широкой публикой сегодня мало востребованы. Уже почти никто не вспоминает о преданности Рамзая идеалам коммунизма, зато имидж алкоголика на мотоцикле, «которого погубила страсть к женщинам», становится все более расхожим. Серьезное изучение его биографии остается уделом пары-тройки узких специалистов, ряды которых с годами редеют. В прошлом году, например, прекратило свое существование «Общество исследования дела Зорге» в Японии — его последним активистам уже под 90, а «новобранцев», готовых поддерживать традицию, нет. В России и вовсе ничего подобного японскому обществу никогда не было, как не было и нет настоящего музея Зорге, о необходимости которого на дежурных мероприятиях по случаю памятных дат героя (день рождения, день казни) говорили еще при СССР. Фильмы, которые о нем снимают… лучше бы не снимали. Отдельные крупицы достоверных знаний о нем, которые периодически все же появляются, тонут в потоке новостей. Что очень жаль — ведь без крупиц цельную картину не сложить…

Ненаписанный роман

В августе этого года в Доме-музее Юлиана Семенова в Ялте обнаружили фрагмент письма к писателю от бывшего чекиста Льва Петровича Василевского. Отправитель вошел в историю как один из авторов и участников убийства Льва Троцкого и как переводчик на русский язык романа Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада». Но в письме речь шла о другом:

«[С] наслаждением и радостью я читаю опубликованные тобой вещи и буду рад, если собранные мною материалы не пропадут зря, попадут в умелые руки умного, талантливого писателя. Надо же, наконец, написать о Рихарде Зорге настоящую книгу и поставить настоящий фильм, так нужный нашей молодежи. Ведь дешевая писанина Ю. Королькова, безграмотных невежд Голякова и Понизовского — все, что эти писаки написали и издали о Зорге,— жалкое подобие того, что он заслуживает».

Стоит пояснить. Первая книга журналиста Ю.М. Королькова о Рихарде Зорге «Человек, для которого не было тайн» вышла в 1965 году. Писалась она быстро и при мощной поддержке сверху — звание Героя Советского Союза Зорге присвоили в ноябре 1964-го, а в январе 1965-го Корольков уже побывал в Токио, где встречался с японской подругой Зорге Ханако Исии и другими свидетелями известных событий. Еще один журналист, Владимир Понизовский, в Японию не ездил, лишь накоротке пересекся с Ханако Исии в мае 1965 года, когда та приезжала в Москву. Отсутствие информации из первых рук ему, очевидно, восполнил соавтор: Сергей Голяков — человек, о котором не известно вообще ничего (возможно, это псевдоним представителя соответствующей «инстанции»). Их совместный труд под названием «Рихард Зорге» увидел свет в том же 1965 году, и мнение об этих авторах и их произведении ветерана разведки и диверсий нам теперь, после найденного в Ялте письма, тоже известно. Но что мог предложить Семенову сам Василевский, когда писал о «собранных материалах»?

Скорее всего, речь шла о неких сведениях, которые Лев Петрович получил во время службы в годы войны в Турции и Мексике. Очевидно, впрочем, что эксклюзивной информацией по делу Зорге Василевский располагать не мог. Рамзай числился по другому ведомству — военной разведки, и даже высокопоставленные чекисты толком о нем ничего не ведали. Но известно и другое: когда в Токио случился провал и никто не мог сообщить ничего внятного, в сборе информации по инциденту были задействованы представители всех спецслужб. Что-то мог узнать об этом и замрезидента НКВД в Анкаре Василевский.

Об этом, правда, остается только гадать — детали остаются загадкой. Хотя в 1970 году в журнале «Техника — молодежи» была опубликована повесть Льва Василевского «После Зорге», действие которой происходит зимой 1942 года. Произведение предваряет ремарка: «Повесть написана на основе действительных событий и фактов. Изменены лишь подлинные имена нескольких действующих лиц и некоторые сопутствующие обстоятельства». Так вот, основные события повести разворачиваются вокруг сверхсекретной миссии сотрудников гестапо, направленных из Берлина в Токио с целью «покарать» германского посла Отта и полицай-атташе посольства Майзингера за преступную халатность, допущенную ими в отношении Зорге. Сюжет завораживает: на двух специальных самолетах «Кондор» гестаповские «чистильщики» должны были перелететь в Японию из Германии с дозаправкой на территории Советского Союза (!), и только благодаря резидентуре НКВД в Европе об акции стало известно заранее, так что конечной цели гестаповцы не достигли…

За исключением самого предлога перелета, никакого отношения к Рамзаю сюжет повести не имеет. Ее название «После Зорге» лишь фиксирует время происходящих событий. Быть может, поэтому Юлиан Семенов не написал роман на основе материалов Василевского? Или просто не поверил чекисту-ветерану? Или проверил и пришел к выводу, что заниматься этим не стоит?

Косвенно в пользу последней версии свидетельствует дочь писателя Ольга Юлиановна, которая вспоминала: «Личность Зорге папу очень интересовала, и после концерта он подошел к маршалу Жукову с вопросом, знакомо ли ему имя разведчика.

Жуков ответил, что ни одно из его донесений ему не докладывали. Позднее папа выяснил у Чуйкова, что Филипп Голиков, ставший начальником разведки после расстрела Яна Берзина, на всех донесениях Зорге писал: "Информация не заслуживает доверия"...»

В 1969 году Семенов сам добрался до Токио и написал о деле Зорге репортаж в «Правду». Но не более того. Выходит, материалы, которые предлагал ему Василевский, для писателя «не сыграли».

Вот и гадай: то ли у чекиста версия «хромала», то ли Семенова «альтернативные источники» подвели.


Искусство в арсенале разведчика


Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Фото: Фотоархив журнала «Огонёк»

По воспоминаниям Ханако Исии, Рамзай являлся большим поклонником японского искусства: «Когда у Зорге находилось свободное время и он был дома, он читал, рассматривал коллекции укиё-э, открывал энциклопедию по истории японской культуры, занимался даже изучением музыки гагаку». Вкусы Зорге в области изобразительного искусства были несколько необычны. «Укиё-э в жанре бидзинга у него было мало, и по большей части — гравюры Хиросигэ, однако он являлся обладателем многочисленных старинных японских жанровых гравюр с изображением сцен уличной торговли и альбомов с историческими иллюстрациями,— свидетельствовала Ханако.— Он подарил мне две-три гравюры в жанре бидзинга работы Утамаро из своей коллекции».

Поясним. Бидзинга — гравюры с портретами японских красавиц, а Китагава Утамаро — признанный мастер, работавший в этом жанре в XVIII веке. Другой знаменитый художник, Утагава (Андо) Хиросигэ, прославился прежде всего своими пейзажами, в том числе широко известным циклом «36 видов горы Фудзи», но портреты его работы любителям укиё-э знакомы меньше. Что же касается сцен уличной торговли, то этот жанр фудзоку-га не может соперничать в популярности с изображениями красавиц, пейзажей и самурайских баталий. То, что Зорге собирал гравюры, руководствуясь не именем художника, а темой, да еще выбрав столь необычную — еще один штрих, подчеркивающий независимый характер коллекционера и глубокое понимание им предмета.

Сам Зорге позже признавался: «Меня интересовало... развитие японской культуры и искусства, я изучал эры Нара, Киото, Токугава, влияние различных китайских школ, а также современный период с эры Мэйдзи. Кроме моей домашней библиотеки я пользовался библиотекой германского посольства в Токио, личной библиотекой посла и библиотекой Восточно-Азиатского общества в Токио, располагающего обширной научной литературой. Общество часто проводило научные собрания и лекции, где большей частью темой обсуждения была японская история. И я в той или иной степени поддерживал контакты и обменивался мнениями с немцами, проявлявшими интерес к этим проблемам».

Большую часть периода работы Рамзая в Токио (с 1933 по 1938 год) немецкую дипломатическую миссию в Японии возглавлял Герберт фон Дирксен — искренний и преданный поклонник и блестящий знаток японского традиционного искусства, говоривший, что «по-настоящему утонченное, или, иначе говоря, "сдержанное", классическое искусство Японии приходилось усиленно изучать, совмещая эту страсть с привязанностью к самой стране». Фон Дирксен завоевал признание и был избран президентом германского Общества восточно-азиатского искусства, того самого, библиотеку которого, наравне с библиотекой самого фон Дирксена, активно использовал Зорге. Имея столь выгодное хобби, разведчик получал хорошие шансы оказаться не только полезным послу Германии специалистом в области политики, но и приятным собеседником в искусствоведческих размышлениях — от обсуждения нюансов буддийской живописи тысячелетней давности до особенностей средневековой японской музыки. Это сближает людей куда больше, чем скучные разговоры о политике, искусство делает общение почти интимным.

По понятным причинам Дирксен постарался избежать упоминания Зорге в своих воспоминаниях, но, зная общность их интересов, можно не сомневаться, что тот имел отношение и к грандиозной идее немецкого посла. «Я смог добиться успеха в области культуры в качестве президента германского Общества восточно-азиатского искусства,— свидетельствовал последний,— Мои беседы с профессором Кюммелем, генеральным директором Берлинского музея, всемирно известным специалистом по японскому искусству, так же как и с профессором Рейдемейстером, подвигли меня на реализацию давно лелеемого плана организовать выставку действительно первоклассного японского искусства в Берлине».

У Дирксена все получилось: выставка в Пергамском музее в Берлине была открыта 28 февраля 1939 года под патронатом генерал-фельдмаршала Геринга и в присутствии Гитлера. Японцы отправили в Германию 126 экспонатов, в том числе: 28 в статусе национального сокровища и 57 — культурного достояния. Невероятная щедрость и грандиозный масштаб: сегодня подобную выставку за пределами Японии просто невозможно представить, но тогда только так и можно было гарантировать внимание к проекту высокопоставленных лиц, которых сегодня принято называть «нацистскими бонзами», и сам фон Дирксен написал прочувствованное вступление к каталогу выставки, представляющей в том числе искусство бонз буддийских.

Видимо, к периоду подготовки выставки относятся упоминания Ханако Исии о том, что Зорге собирал изображения Будды и бодхисаттв японской работы — сразу несколько штук висели у него в домашнем кабинете. Пользуясь статусом иностранного журналиста, он побывал в древних столицах Японии — Киото и Наре — и подолгу и с удовольствием рассказывал об их буддийских достопримечательностях. Висело в кабинете Зорге и мало кому из неспециалистов известное изображение бодхисаттвы Ниёрин Каннон из храма Кансин-дзи в Осаке — и эта статуя тоже совершила путешествие в германскую столицу.

О том, какой объем бесценной информации за время подготовки этой выставки ушел от Рамзая в советскую столицу, никакие воспоминания, понятное дело, не говорят. Но в этом и нет особой нужды: достаточно учесть степень доверительных отношений самого высокого уровня, «наработанных» Зорге на искусствоведческой ниве, чтобы оценить «потенциал отдачи».

«Я не стремлюсь хвалить самого себя,— писал Зорге, находясь под следствием.— Я просто стараюсь показать, что моя исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для разведывательной деятельности в интересах Москвы. Думаю, что, если бы я не занимался этими исследованиями и не имел такого образовательного потенциала, мне не удалось бы выполнить свою секретную миссию, и я не смог бы так глубоко укорениться в германском посольстве и в журналистских кругах. Более того, я наверняка не смог бы в течение семи лет успешно выполнять свою работу в Японии. Наиболее важную роль в этом сыграли даже не способности и не то, что я успешно выдержал экзамены в московской разведшколе, а мои основательные исследования и полученные знания о Японии».

Дошло до наших дней


Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Фото: Вадим Савицкий / пресс-служба Минобороны РФ / ТАСС

В ноябре прошлого года ТАСС передал сообщение: «Министр обороны Сергей Шойгу принял от директора Службы внешней разведки Сергея Нарышкина настенную карту Юго-Восточной Азии, которая была привезена разведчиком Рихардом Зорге в Японию в сентябре 1933 года и размещалась в его рабочем кабинете. Торжественная церемония передачи исторической реликвии прошла в Национальном центре управления обороной РФ…»

Агентство извещало о деталях: «В ходе обыска, проводившегося подразделением японской полиции, из квартиры разведчика были изъяты все его личные вещи. Вместе с тем возглавлявший расследование сотрудник токийской прокуратуры Мицусада Ёсикава эту карту к материалам дела не приобщил. Многие годы карта хранилась в доме Ёсикавы в качестве семейной реликвии, а после его смерти была подарена семье его друга — Ёсио Сига, известного коммунистического деятеля послевоенной Японии…»

Что к этому можно добавить? Сам дом во время одной из американских бомбардировок Токио сгорел, как сгорела, по уверениям официальных властей, и уникальная библиотека Зорге, и рукопись неоконченной книги, и оригиналы его показаний, данных на следствии.

А то, что уцелело,— уцелело случайно. Или мистически даже, как вот эта карта.

Совсем не секретная, но по факту засекреченная почти на 80 лет странным стечением обстоятельств. Сначала на нее смотрел Зорге и те, кто бывал у него дома. Потом — японский прокурор и полицейские, что пришли хозяина дома арестовывать, дальше — люди, к которым свернутая по сгибам бумага не ясно как попала. Теперь «карта Зорге» входит во временную экспозицию, посвященную 75-летию Великой Победы, развернутую в Музее современной истории России в Москве. Хочется надеяться, что выставка окажется долговременной и вышедший из небытия артефакт не сгинет потом в запасниках, а останется навечно в Зале боевой славы военной разведки.

Ведь от настоящего Зорге так мало настоящего осталось…



https://www.kommersant.ru/doc/4510202#id1086962

завтрак аристократа

Екатерина Зайцева Шарлотка в стиле ренессанс 2016 г.

Чем потчевали гостей на балу в Зимнем дворце


Роскошный ужин на костюмированном балу в Большом (Николаевском) зале Зимнего дворца выламывался из "русского" стиля праздника. Да, одетый в боярские костюмы хор Дмитрия Александровича Агренева-Славянского ублажал гостей былинами про Добрыню Никитича. Однако под эти, сказали бы сейчас, ретромотивы подавались не ковши с медовухой и квасом, а мадера, шампанское и красное Шато Марго под изысканные французские угощения.


Афиша императорского бала. 1903 г. Фото: Родина
Афиша императорского бала. 1903 г. Фото: Родина

Современной хозяйке не составит большого труда приготовить тот знаменитый обед. Пусть ваши гости почувствуют себя участниками грандиозного бала и перенесутся ненадолго в ту далекую Россию...

МЕНЮ КОСТЮМИРОВАННОГО БАЛА 1903 ГОДА

Consomme fumet de truffes
Консоме с трюфелями

Ингредиенты: куриное мясо без кости - 200 г., корень кориандра - 1 шт., стебель лимонника - 1 шт., белый перец - 7 шт., соль по вкусу, лук-порей - 15 г., лук-шалот - 15 г., свежий чеснок - 4 г., вода - 300 г., морковь - 15 г., спаржа - 20 г., цукини - 20 г., цветная капуста - 15 г., брокколи - 15 г., свежие белые трюфели - 4 г., масло сливочное - 10 г., соль морская - 10 г., перец белый молотый по вкусу, укроп - 5 г., сахар - 10 г., уксус винный - 15 г.

Рецепт: Куриное мясо порезать небольшими кусочками и залить холодной водой. Добавить все остальные ингредиенты, кроме белого перца и соли, довести до кипения, затем уменьшить огонь и варить около 30 минут. Добавить соль, перец и потомить бульон еще 15 минут. Достать из бульона куриное мясо, процедить бульон через мелкое сито и довести до кипения.

Очищенную спаржу ошпарить кипяченой водой с добавлением небольшого количества соли и сахара. Охладить на льду. Морковь и цукини нарезать крупной соломкой и отварить до 70% готовности в воде с добавлением соли, сахара, перца и укропа. Цветную капусту и брокколи разобрать на соцветия и замочить на 10 минут в воде с небольшим количеством винного уксуса. После чего тщательно промыть проточной водой и ошпарить подсоленным кипятком. Охладить на льду. Все подготовленные овощи обжарить на сливочном масле с укропом в течение 2 минут.

В глубокую тарелку выложить 2-3 кусочка куриного мяса, обжаренные овощи и залить горячим бульоном. Перед подачей посыпать тонко нарезанными трюфелями сверху.


Pailles au parmesan - Galettes normande
Нормандские пирожки со стружкой пармезана

Ингредиенты: брокколи - 400 г., шампиньоны по-нормандски со сметаной и сидром для жарки - Bonduelle 1 банка, слоеное тесто - 500 г., филе куриное - 250 г., пармезан - 150 г., яйцо куриное - 2 шт., яичный белок - 1 шт., масло растительное - 2 ст. л., перец чили - 1 шт., кунжут - 1 ст. л., соль по вкусу.

Рецепт: Брокколи проварить в кипящей соленой воде 5 минут, остудить и нарезать небольшими кусочками. Грибы обжарить на сковороде. Посолить. Взбить яйца и смешать с измельченным перцем, предварительно удалить из него семечки. Куриное филе мелко нарезать и слегка посолить. Раскатать слоеное тесто в прямоугольник толщиной примерно 0,5 см. Разрезать края теста на полоски елочкой так, чтобы посередине осталась целая полоса 15 см. Выложить на целую полосу грибы в соусе. Сверху положить курицу и смазать ее яйцом с чили. Брокколи выложить на курицу и посыпать тертым сыром пармезан. Края теста заворачивать наверх, заплетая косичку из полосок. Готовый пирог смазать белком и посыпать кунжутом. Запекать в разогретой до 180 С духовке около 40 минут.


Salade Portugaise
Португальский салат

Ингредиенты: мидии - 150 г., креветки - 100 г., мясо краба / крабовые палочки - 100 г., половина головки китайского салата, сладкий болгарский перец - 1 шт., репчатый лук - 2 шт., половина банки черных оливок без косточек, яблочный уксус - 2 ст. л., растительное масло, перец, сахар и соль - по вкусу.

Рецепт: Нарезать мясо краба, добавить креветки, мидии и черные оливки. Китайский салат нашинковать, сладкий болгарский перец помыть, вычистить и нарезать соломкой, лук почистить и нарезать полукольцами.

Заправка: яблочный уксус, оливковое масло, соль, сахар, черный молотый перец. Заправкой залить салат. Дать промариноваться салату в течение часа и перед подачей на стол еще раз хорошо перемешать. Украсить салат листочками, сельдерея.


Poulardes de France a la printaniere
Французские пулярки* по-весеннему

Ингредиенты: курица непотрошеная для жарки - 2 шт., сырой окорок - 300 г., телятина - 125 г., сливочное масло - 250 г., 2 желтка, большая луковица - 1 шт., 2 зубчика чеснока, укроп - 50 г., мякиш белого хлеба - 100 г., молоко - 1 ст., морковь - 1 кг, маленькая репа - 600 г., лук-порей - 8 шт., гвоздика - 2 шт., картофель - 1,5 кг, зелень, соль, перец, бульон.

Рецепт: Пропустить через мясорубку сырой окорок, телятину, лук, чеснок, укроп, сердца двух кур, добавить желтки, раскрошить размоченный в молоке мякиш хлеба и все перемешать. Приготовленные тушки начинить фаршем, перевязать нитками и положить в кастрюлю, залить бульоном. Немного посолить, поставить на огонь. Через 20 минут положить в кастрюлю оставшиеся овощи, гвоздику и зелень. Варить на медленном огне в течение 1 часа 15 минут. Пулярку подать в глубоком блюде, сняв с нее нити и обложив овощами и вареным картофелем. Отдельно подать крупную соль, корнишоны и томатный соус.

* Пулярка - жирная, откормленная, кастрированная курица. В наших магазинах ее еще можно встретить как "курицу для жарки".

Михай Зичи. Парадный обед в Концертном зале Зимнего дворца по случаю визита в Санкт-Петербург германского императора Вильгельма. / Государственный Эрмитаж
Михай Зичи. Парадный обед в Концертном зале Зимнего дворца по случаю визита в Санкт-Петербург германского императора Вильгельма. Фото: Государственный Эрмитаж


Canetons de Rouen au foie gras
Утка по-руански с фуа-гра

Ингредиенты: утка - 1 шт., утиная печень (фуа-гра) - 100 г., сало - 150 г., масло сливочное - 50 г., мясной бульон - 1/4 ст., красное сухое вино - 1/4 ст., зелень - по вкусу.

Рецепт: Тушку утки промыть и начинить ее мелко порубленной печенью, салом, петрушкой, посыпать солью и перцем. Затем обвязать тушку бечевкой и жарить (сок лишний, его сливаем но не выбрасываем). Отдельно обжарить муку до золотистости, добавить растопленное сливочное масло, влить бульон, красное вино и сок от жарки утки. Соус уварить 5 минут на слабом огне и подать отдельно в соуснике.


Salade Ve nitienne et laitue
Венецианский салат с латуком

Ингредиенты: апельсин - 1 шт., изюм - 50 г., чеснок - 2 зубчика, оливковое масло, кедровые орехи - 50 г., болгарский перец - 1 шт., копченая куриная грудка - 200 г., грейпфрут, несколько листьев латука, соль и перец по вкусу.

Рецепт: Из апельсинов выжать сок. Положить в него промытый изюм, измельченный зубчик чеснока и оливковое масло. Хорошо перемешать. Кедровые орешки слегка обжарить на сухой сковороде. Сладкий перец и копченую курицу нарезать крупными кубиками. Грейпфрут очистить и нарезать дольками без кожицы. На блюдо выложить листья салата, сладкий перец, кусочки копченой курицы и дольки грейпфрута. Посыпать сверху обжаренными кедровыми орешками. Заправить салат апельсиновым соусом с изюмом, добавить соль и перец по вкусу. Можно украсить салат измельченной зеленью.


Charlotte frappe Renaissance
Охлажденная шарлотка в стиле Ренессанс

Ингредиенты: мука - 3/4 ст., яйцо - 4 шт., сахар - 3/4 ст., 3 брикета сливочного пломбира, свежая клубника - 1 кг., вода - 1/2 ст.

Рецепт: Отделить желтки от белков. Желтки растереть с сахаром, белки взбить в крутую пену. Муку соединить с желтками, добавить белки, аккуратно перемешать массу ложкой сверху вниз. Вымешенный бисквит выложить ровным слоем толщиной в палец на противень, смазанный сливочным маслом и обильно посыпанный мукой. Выпекать на слабом огне до готовности. Готовый бисквит остудить и горячим ножом разрезать на полоски шириной 1 см и длиной 7-8 см. Полоски выложить на противень без масла и подсушить в негорячей духовке, не подрумянивая.

Приготовить клубничный соус: растереть 1/2 кг ягод с 1 ст. сахара, добавить 1/2 ст. воды, хорошо перемешать и полить бисквитные сухарики. Часть бисквитов оставить без пропитки для украшения, часть соуса оставить в прохладном месте, чтобы полить десерт при подаче. Размять пломбир ложкой (1/3 одного брикета оставить для украшения десерта) и покрыть им дно и бока остуженной в холодильнике формы слоем в палец толщиной. Убрать на 1 час в морозилку. Выложить дно и стенки пломбирной основы пропитанными бисквитами, добавить оставшиеся 1/2 кг ягод, сверху украсить пломбиром и убрать в морозильник на сутки. Перед подачей обернуть форму горячим полотенцем, чтобы легче было извлечь шарлотку. Обложить десерт непропитанными бисквитами, полить клубничным соусом.

Сервировка императорского обеденного стола. / Родина
Сервировка императорского обеденного стола. Фото: Родина


https://rg.ru/2016/07/14/rodina-kuhnia.html