January 2nd, 2019

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Сбежавший из культуры. Сто лет со дня рождения Сэлинджера 01 Январь 2019

Джером Дэвид Сэлинджер

1 января исполнилось сто лет со дня рождения Джерома Дэвида Сэлинджера. О писателе в таком возрасте вспоминают при одном условии: если он продолжает жить и вызывает к себе живой интерес. Проще сказать: если о нем помнят. Сэлинджер умер десять лет назад, а за это время мудрено забыть о человеке. И тут уместно вспомнить еще одну дату: Сэлинджер замолчал и ушел из литературы почти полвека назад: последнее его сочинение появилось в 1965 году. Но о замолчавшем нью-хемпширском отшельнике разговоры не прекращались. Его трудно, попросту невозможно забыть, его книги продолжают жить, переиздаются регулярно и большими тиражами. Да и не в книгах только дело, но и в том экзистенциальном жесте, который он сделал, уйдя с культурной поверхности американской жизни. Этот жест не менее значим, чем его книги, и лежит с ними на одной линии, лучше сказать, на одной глубине. Это явление тождественного стиля. В этом своем выборе Сэлинджер сильно напомнил другого гения – Льва Толстого, перед смертью ушедшего из дому. И дело не только в таком в сущности внешнем жесте, как уход, в конце концов только перемещение в пространстве, но и в том, что этот уход вызвало и его сопровождало. Это уход из культуры, разрыв с культурой, бунт против всякой культурной объективации, анархический и антисоциальный бунт.

Такой исход трудно было предугадать в случае Толстого, гений которого, казалось, связывал его тысячами живых нитей со всеми реалиями бытия. Недаром он был назван тайновидцем плоти. У Сэлинджера было по-другому: сама тематика его произведений свидетельствовала о его неукорененности в жизни. Вспомним, кто были его герои: дети. Детям, а именно подросткам, о которых больше всего (единственным образом!) писал Сэлинджер, свойствен тот максимализм, который недаром называют юношеским: острое чувствование несовершенства, даже лживости того мира, в который они заброшены. Заброшенность – это как раз тема философии экзистенциализма, фиксирующей в этом термине чуждость бытия человеку. Эта чуждость если не преодолевается, то сглаживается с годами, проходящими в атмосфере условных ценностей и необходимых ориентиров социальной жизни. Люди привыкают к жизни со всеми ее мелкими, даже крупными невзгодами или просто условностями, в которых нет последней правды, но с которыми поневоле приходится считаться. Основной тон социальной жизни – компромисс. И как раз с этими компромиссами труднее всего примириться подростку, которому внове и непривычны эти условные жесты и манеры социальности. Ребенок как бы ближе к некоей правде бытия, еще не отделился от нее годами социального тренинга. Еще не забыл об ангеле, в объятьях которого он принесен в мир, если вспомнить стихотворение Лермонтова. Ребенок и сам еще ангеличен, что бы ни говорил на эти темы Зигмунд Фрейд со своим психоанализом, какие бы собственные бездны ни несла в себе, ни ведала детская душа. В сущности, ребенку вовсе не свойствен бунт, он скорее метафизический конформист, им владеет инерция пребывания в некоем довременном раю. У Сэлинджера в его романе "Над пропастью во ржи" это дано в воспоминании Холдена Колфилда о посещениях нью-йоркского Музея естественной истории – этого образа вечности, в которой неизменно будет гореть костер индейцев и в неизменном ракурсе обнажаться грудь женщины. В животном и в дикаре больше правды, чем во всех объективациях культурного мира, – эта руссоистская апофегма одинаково влекла и Толстого, и Сэлинджера, они типологически сходны, разве что второй привлек к своим мотивациям не столько "бедного Жан-Жака", сколько прозрения дзен-буддизма.

Может показаться, и не без основания, что в этих своих интуициях, в этом образе мира, им построенном, Сэлинджер – глубоко неамериканское явление. С Америкой привычно связывается представление о всяческом активизме, цивилизационной экспансии, миростроительной энергии. И это правильное представление, и не приходится упрекать или критиковать Америку за этот энергийный ее тонус. Но как раз появление таких людей, таких критиков, как Сэлинджер, свидетельствует о зрелости американской культуры, о живом разнообразии ее состава. Культура тогда только может называться зрелой, когда в ней появляется сомнение в собственной непогрешимости и эксклюзивной истинности. Культура должна являть не только пророков или апологетов, но и еретиков. Таким американским еретиком был Джером Дэвид Сэлинджер.

Он осуществил свой индивидуальный бунт против культуры, но этим только обогатил ее. И он останется в культурной памяти одновременно как бунтарь и как творец: сугубая заслуга. Сделанного им не опровергнуть никакими усилиями – даже собственными усилиями творца.


https://www.svoboda.org/a/29679048.html



завтрак аристократа

Марина Ефимова “Сэлинджер”: сенсация! 09 Сентябрь 2013

Джером Сэлинджер


Александр Генис: Этой весной легендарный кинопродюсер Харви Вайнштейн пообещал сенсацию: документальный фильм “Сэлинджер”, который раскроет тайну писателя. Какую именно - никто не знал, потому что со всех участников проекта взяли подписку о неразглашении. Но режиссер картины Шэйн Салерно, который до этого был известен лишь боевиками, четыре года готовил зрителям “потрясающий”, по его словам, кино-сюрприз, в производство которого он вложил два миллиона собственных долларов. Как только Вайнштейн, считающийся самым умелым “изготовителем “Оскаров” в Голливуде, увидал черновой вариант картины, он тут же купил фильм. И вот настал долгожданный день премьеры фильма - 6 сентября. Нас не обманули. Из фильма и сопровождавшей его книге мы узнали о том, что читателей ждет грандиозный праздник.
С подробностями - ведущая нашего книжного обозрения Марина Ефимова.

Марина Ефимова: Новую книгу «Сэлинджер» ее авторы (кинематографист Шэйн Салерно и журналист Дэвид Шилдс) представляют читателям как дополнение к документальному фильму о писателе. Правда, это дополнение содержит 700 страниц.
Сколько бы ни было читателей у новой книги, несколько ее страниц прочтут все поклонники Сэлинджера, а сейчас их уже пересказывают десятки журналистов. На этих страницах авторы книги обещают читателям скорую публикацию новых произведений Сэлинджера. То есть, конечно, не новых, а тех, что он писал последние 45 лет своей жизни, начиная с1965, когда был опубликован его последний рассказ, и вплоть до смерти прозаика в 2010 г. Судя по информации из двух независимых анонимных источников, Сэлинджер - при жизни затворник и отшельник – распорядился опубликовать свои произведения после 2015-го года. Вот что ждет читателей:
Пять рассказов из жизни семейства Глассов; роман, который строится на реальных отношениях Сэлинджера с его первой женой – немкой Сильвией Велтер, которую он вывез в 45-м из Германии; повесть в форме дневников американского контрразведчика; несколько новых историй из жизни Холдена Колфилда (героя книги «Над пропастью во ржи») и руководство к постижению религиозной философии «веданта».
Догадки о том, почему Сэлинджер не публиковал эти вещи при жизни, отчасти можно вывести из того образа, который создают авторы новой книги. Рецензент «Нью-Йорк Таймс» Мичико Какутани так характеризует этот портрет:

Диктор: «Шилдс и Салерно создали портрет человека с острыми углами, писателя, чья долгая жизнь (91 год!) была «медленной миссией самоубийства». Он никогда не оправился от ужаса сражений Второй мировой войны и не смог забыть обугленные трупы, увиденные им в одном из освобожденных концлагерей. На попытки диагностировать душевные недуги Сэлинджера биографы тратят многие страницы: они описывают и его юношеское высокомерие (он презирал чуть ли не всех писателей-соотечественников – от Драйзера до Хемингуэя), и его стыд за буржуазность родителей. После войны это детское раздражение превратилось в антипатию и презрение ко всем человеческим делам и идеям. Это разрушало его отношения с близкими. Если верить авторам книги, Холден Колфилд с годами превратился в мизантропа с узким взглядом на мир, который лишь снисходил до отношений с другими людьми и часто был повинен в том же грехе лицемерия, который так ненавидел юный Холден».

Марина Ефимова: Книга «Сэлинджер» - если и биография, то нестандартная. Это - коллаж: отрывочно смонтированные выдержки из биографических книг, писем, куски из воспоминаний дочери Сэлинджера Маргарет, фрагменты из воспоминаний его юной возлюбленной Джойс Мэйнард, плюс более двухсот интервью с друзьями, коллегами, возлюбленными, знакомыми, поклонниками, журналистами и критиками. Такой метод, по точному замечанию рецензента «Нью-Йорк Таймс» Мичико Какутани, создает портрет типа «Расёмон», когда свидетельства не совпадают и даже противоречат друг другу. Авторы книги их не редактируют, поэтому образ Сэлинджера встает хоть и много объёмнее, чем в прежних биографиях, но по-прежнему остается загадочным и спорным. Сын Сэлинджера отказался комментировать саму книгу, но заранее сказал в интервью, что любая биография вряд ли сможет углубить понимание личности его отца, который десятилетиями общался только с очень узким кругом людей.
«Из-за выбранного авторами эклектического метода, в книге остаётся много неясностей и, соответственно, предположений», – пишет Какутани. И далее:

Диктор: «Авторы считают, например, что не случайно молодые убийцы, стрелявшие в Джона Леннона, в актрису Ребекку Шэффер и в Рональда Рейгана – все были поклонниками книги «Над пропастью во ржи». По мнению Шилдса и Салерно, все трое с пугающей проницательностью заметили таившиеся в книге послевоенный гнев и готовность к насилию. Еще одно предположение. Известно, что первая жена Сэлинджера - немка Сильвия Велтер, которую он вывез ее из Германии в Америку, - была (как многие немцы) распропагандирована нацистами. Но Шилдс и Салерно предполагают, что она была еще и агентом Гестапо (без достаточных на то оснований). Невинность и ностальгия – две главные темы Сэллинджера, и авторы полагают, что сосредоточенность на этих темах (в сочетании с любовью писателя к старомодным телешоу) демонстрирует его желание повернуть время вспять, к прошлому - без войны, пост-травматического стресса и незаживающих душевных ран».

Марина Ефимова: Авторы также полагают, что тяга Сэлинджера к невинности и к детству связана с характерной для него идеализацией девочек-подростков. После Уны О’Нил, отвергнувшей его в 1943 году ради стареющего Чарли Чаплина, была 14-летняя Джин Миллер, которую он встретил в 1949 во Флориде. Он 5 лет переписывался с этой девочкой и, судя по всему, писал с неё героиню одного из лучших своих рассказов – «Посвящается Эсме». Потом был роман 53-летнего Сэлинджера с юной Джойс Мэйнард. Но обеих девушек он оставил: 19-летнюю Джин – после первой проведенной вместе ночи, а Джойс - после недолгого сожительства.

Диктор: «В рассказе «Зуи» мать говорит герою: «И ты, и Бадди не умеете разговаривать с людьми, которые вам не нравятся. Невозможно жить с такими сильными симпатиями и антипатиями». Это же можно сказать и о самом Сэлинджере. Его снобистский, «глассовский» импульс делить мир на «нас» и на «них», преклоняться перед юной любовью, приглашать ее вступить в его элитарный маленький клуб – лишь затем, чтобы скоро исключить её из этого клуба за ординарность, за недостаточную оригинальность. «Твоя проблема в том, Джойс, - говорил он Джойс Мэйнард, - что ты любишь мир».

Марина Ефимова: Правда, не исключено, что биографам Шилдсу и Салерно, равно как и Джойс Мэйнард (написавшей книгу о своем романе с писателем), Сэлинджер не по плечу. Американцы всасывают демократизм с молоком матери. Им претит неравенство. А какое может быть равенство в отношениях с большим талантом?
Что касается литературы, то авторы книги «Сэлинджер» считают, что уровень мастерства писателя снижался:

Диктор: «Сэлинджер годами боролся с оставшейся после войны душевной мукой. Сперва пытался победить ее искусством, потом – религией. Война сломала его, как человека, и сделала большим художником. Религия дала душевный покой и убила его искусство. Уйдя от мира, Сэлинджер, как писатель, делался всё большим эгоцентриком и отшельником, его мастерство воспроизведения живой речи уступало место абстрактному языку. После «Тедди» в вещах Сэлинджера религия, которая раньше была частью жизни героев, постепенно превращалась в главную тему, и вся проза сводилась к скрытому выражению религиозной догмы».

Марина Ефимова: Заметим, что после рассказа «Тедди» были ещё опубликованы три шедевра: «Выше стропила, плотники», «Симур. Введение» и «Фрэнни и Зуи». И, кстати, во «Фрэнни и Зуи» живая речь особенно слышна - в диалогах. Эти повести были сложнее и даже, возможно, духовнее, чем рассказы и культовый роман «Над пропастью во ржи». Это был волнующе новый этап творчества Сэлинджера конца 50-х – начала 60-х. Единственное разочарование - последняя публикация – новелла 1965 года «16-й день в Хапворте» - письмо семилетнего мальчика, полное старческой брюзгливости и взрослой сексуальности. Вещь была нарочито нереальной и вызывающе лишённой обаяния. Но, как заметила еще в 90-х годах та же критик Мичико Какутани, похоже, что эта вещь была демонстративным, раздражённо-ядовитым ответом критикам, постоянно обвинявшим Селинджера в «поверхностном обаянии», в том, что он «пишет только о подростках, что любовь в его рассказах лишена секса и что он слишком любит своих героев».
Что же ждет нас в 2015 году? Читательское наслаждение или горькое разочарование? В любом случае, как сказал биограф Шэйн Салерно, «Сэлинджер станет единственным писателем в истории, в чьей жизненной драме будет второе действие».


https://www.svoboda.org/a/25100181.html


завтрак аристократа

В. Гандельсман А. Генис Сэлинджер: до и после смерти 25 Июль 2011

Александр Генис: Один из самых трогательных признаков любви, которые испытывают читатели к Сэлинджеру, - традиция отмечать юбилеи его главной книги ''Над пропастью во ржи''. Сейчас этой повести исполнилось 60 лет, и это первый день рождения, который книга встретит без автора.
Смерть Сэлинджера, которого мы с произволом (его оправдывает любовь) считаем последним американским классиком, внушила многим надежду встретиться с ним еще раз. Я не о спиритизме. Я о посмертных публикациях. Сейчас все время всплывают новые документы, дающие основания для таких надежд. Так совсем недавно Библиотека Моргана в Нью-Йорке стала обладательницей трех неизвестных писем писателя, которые он в разное время послал своему другу Митчеллу, первому иллюстратору ''Над пропастью во ржи''. В этих смешных и грустных письмах Сэлинджер саркастически описывает свою европейскую поездку. Среди прочего он радуется, что Кафка не может увидеть, в какую туристскую ловушку превратили связанные с его жизнью места в Праге. Но главное, что в письмах есть указание на то, что Сэлинджер продолжал писать. В письме 1984 года упоминается рукопись, а в 1994 году он прямо говорит, что продолжает работать за машинкой, соблюдая свое старое расписание.
Никто не знает, ждет ли нас новая книга Сэлинджера. Поэтому пока мы должны удовлетвориться новой книгой о нем. Вышедшая уже после смерти писателя егобиография (ее выпустил уже писавший о Сэлинджере литератор Кеннет Славенски) стала поводом для беседы о Сэлинджере, которую мы ведем с Владимиром Гандельсманом.

Владимир Гандельсман: Саша, в связи с нашим сегодняшним разговором о Сэлинджере я перечитал кое-что из его вещей. И не разочаровался. Была когда-то статья американиста-филолога Алексея Зверева ''Сэлинджер: тоска по неподдельности''. Действительно, его проза всё время отслеживает человеческую жизнь, балансирующую между правдой и фальшью, или – что почти то же самое – между миром детей и миром взрослых. При том, что речь на поверхности идёт, как правило, о какой-то чепухе. О рыбке-бананке. Всё – в зыбкой, прозрачной обёртке, сквозь которую, однако, просвечивает суть дела.

Александр Генис: Вы знаете, Володя, я тоже только что перечитал этот рассказ. Ведь именно он сразил легендарный журнал ''Нью Йоркер'', который заключил с Сэлинджером эксклюзивный контракт сразу же после дебюта. Им-то и был рассказ ''Хорошо ловится рыбка-бананка'', который мы знаем в знаменитом переводе Райт-Ковалевой. Потрясающая вещь. Десяток страниц, и на каждой пустоты больше, чем строчек, ибо текст – сплошной диалог. Сперва говорит она, потом он, но не друг с другом. Из первого диалога мы узнаем, что герой рассказа - Симор - ненормальный, из второго мы видим его безумие в действии: он стреляется.
60 лет спустя критики все еще спорят, почему Симор застрелился. Простодушные пользуются ''Лолитой'': герой якобы наказывает себя за вожделение к маленьким девочкам. Других соблазняет психология: Симур обманулся в своей любви к жене, приняв за невинность ее внутреннюю пустоту. Но, по-моему, в рассказе все так ясно, что и конец лишний. Самоубийство уже произошло в конфликте двух диалогов, и дымящийся пистолет – уступка коронеру. Два выведенных в тексте человека принципиально несовместимы - как разные породы. Лишенные общего языка, но запертые в одной клетке, они взаимно исключают друг друга. В этой паре один должен умереть.

Владимир Гандельсман: И Симор Гласс стреляется... Это, кстати, напоминает мне самоубийство чеховского Иванова. Жизнь себе идёт-идёт, ну, обычная рутинная драма, и вдруг – хлоп! – оказывается, что всё очень серьёзно. Тут есть еще один аспект, на который мне хотелось бы обратить внимание. И заодно напомнить рассказ ''Лапа-растяпа''. Что там происходит? Две молодые женщины выпивают, болтают, сплетничают. По ходу разговора выясняется, что замужняя хозяйка презирает своего мужа и мучима воспоминанием о романе с солдатиком, который погиб некоторое время назад на войне (время действия – сразу после Второй мировой), в общем - обыденно несчастная женщина. По ходу их все более пьяной болтовни является с прогулки дочка хозяйки, маленькая девочка, которая упоминает какого-то Джимми – оказывается, у неё есть воображаемый друг Джимми, с которым она гуляет, которого кладет с собой спать, а потому всегда спит на самом краешке постели, оставляя место другу. Потом она уходит, снова приходит и на вопрос, где Джимми, спокойно отвечает, что его переехала машина. Нет больше Джимми. Когда мать приходит в спальню дочери, то видит, что та спит по-прежнему на краю. Она будит дочь и узнаёт, что рядом спит Микки. Короче говоря, для ребёнка не существует тяжкой ноши прошлого. В отличие от мира взрослых, которые тянут её за собой, отчего жизнь не становится понятнее и мудрее, наоборот – всё больше замутняется.

Александр Генис: Тут начинается философия Сэлинджера, его как-то называли ''Достоевским для яслей''. Но мы знаем, что он увлекался восточными практиками - буддизмом, дзен-буддизмом.

Владимир Гандельсман: Именно это я и хотел сказать. Просто мне кажется, что этим определяется Сэлинджер, и вряд ли его буддизм или дзен можно назвать увлечением, - я думаю, это стало его жизнью и причиной его отшельничества.

Александр Генис: Тут, кстати, можно вспомнить начало повести, прославившей его: ''Над пропастью во ржи'', - там автор отказывается от пересказа прошлого своего героя, все начинается сразу..

Владимир Гандельсман: Да, он пишет, что не хочет пересказывать, как провел свое дурацкое детство, что делали его предки до его рождения, - словом, как он говорит, ''всю эту давидкопперфилдовскую муть''. И что если бы его родители узнали о том, что он пустился в россказни о семье, они получили бы по два геморроя на брата (в русском переводе, между прочим, ''по два инфаркта'')...

Александр Генис: Может быть, в советское время не было геморроя, это же стыдно?

Владимир Гандельсман: Скорее всего, не было. Секса ведь не было... Да, но пора, вероятно, вернуться к поводу нашего разговора, который, как вы сказали, спровоцирован выходом новой биографии писателя и что мы уже, с самого начала разговора, обсуждаем какие-то недавние статьи, появившиеся в ''Нью-Йорк Таймс'' как отклик на выход книги, написанной Кеннетом Славенски. Этот 450-страничный труд выпущен издательством ''Рэндом хаус''. Кеннет Славенски – тот идеальный читатель, к которому когда-то обращался Сэлинджер, посвящая этому читателю ''Выше стропила, плотники'', он основатель сайта фанатов писателя, и он последний из его биографов.

Александр Генис: Важно и другое. Книга Славенски основывается в значительной степени на письмах Сэлинджера и воспоминаниях его дочери Маргарет.

Владимир Гандельсман: Да, и на этом материале автор пытается проследить, как связаны жизнь писателя и его работа. В этом смысле книга идет по уже проложенным путям предыдущих биографий Яна Хэмилтона и Пола Александера, с той разницей, что в ней нет ни снисходительности, ни извращения фактов, свойственных первым биографиям. Сэлинджер в этой книге выглядит близким родственником своих героев, Холдена Колфилда и его сестер и братьев из семейства Глассов. Он всегда посторонний в вульгарном материалистическом мире, он - духовный пилигрим среди лицемерия и скуки. Славенски пишет, что Сэлинджер, привыкший к непоколебимой уверенности матери в его несомненной одаренности, ожидал той же реакции от других, был нетерпелив и безкомпромиссен с теми, кто в этом сомневался или не разделял его взгляды. Но вот на чем мне бы хотелось остановиться, так это на теме ''Сэлинджер и война''. Этому в книге Славенски уделено много внимания, и это важная тема.

Александр Генис: Мы знаем, что Сэлинджер воевал, но войне почти нет места в его произведениях, хотя она и служит им часто темным фоном.

Владимир Гандельсман: И здесь мы возвращаемся к проблеме памяти и прошлого. С другой стороны, совсем с другой стороны. У ребенка нет прошлого, потому что у него его нет, у взрослого его может не стать, потому что жить с этим прошлым невозможно. И если человек не стреляется и выбирает жизнь, то он не может тащить за собой нечеловеческое: убийства, унижения, грязь, ужас и абсурд войны. Вероятно, можно прийти к буддизму и таким путём.

Александр Генис: За Сэлинджера войну вспомнил его биограф. Несмотря на всю скрытность писателя, Славенски поразительно полно восстановил военную пору в жизни Сэлинджера.

Владимир Гандельсман: Да, Славенски пишет, что трудно назвать кого-то еще из американских писателей, у кого был бы такой тяжёлый опыт войны и сражений. 6 июня 1944 года сержант Сэлинджер в составе отдела контрразведки 12-го пехотного полка 4-й пехотной дивизии участвовал в высадке десанта в Нормандии. Так вот: из 3080 воинов через три недели после высадки осталась треть. Затем было еще страшнее – переход через болотистую местность в Германии, что было, по-видимому, большой военной ошибкой. После этого в полку осталось 563 солдата. Впоследствии Сэлинджер работал с военнопленными, принимал участие в освобождении нескольких концлагерей, в частности, Дахау. Он говорил дочери: ''Ты можешь прожить всю жизнь, но так никогда и не освободиться от запаха жареного человеческого мяса''.

Александр Генис: Не удивительно, что после этого опыта Сэлинджер попал в госпиталь в немецком Нюрнберге...

Владимир Гандельсман: Да, тогда же, в 1946-м году было написано письмо Хемингуэю, в котором Сэлинджер писал, что находится постоянно в подавленном состоянии. Об этом состоянии он упоминает в рассказе (одном из немногих, где он вспоминает войну) ''Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью''. Поехала ли у него крыша, как теперь выражаются? Не думаю, - герой рассказа почти не может общаться с людьми, но люди, его окружающие, здоровые мясники, делающие войну, выглядят куда ненормальней. Я думаю, война была для Сэлинджера главным событием на пути к просветлению и ухода от людей.

Александр Генис: Отшельнический период жизни Сэлинджера – самое большое испытание для всякого, кто взялся писать его биографию.

Владимир Гандельсман: Поэтому Славенски посвящает всего несколько коротких глав второй половине жизни Сэлинджера, его добровольному затворничеству в доме в штате Нью-Хэмпшир. Он рассказывает, как его подруга встретила Сэлинджера в библиотеке в Дартмуте в середине 70-х и впоследствии пообедала в его компании, - по ее словам, Сэлинджер говорил, в основном, о вегетарианской диете, медицине и своем саде. После развода со своей второй женой, Клэр Дуглас, с которой он сошелся, когда ей было 16, у него было несколько подруг, из которых самая известная - Джойс Мэйнард. Она оставила мемуары, взбесившие ''правоверных'', где она подтверждала подозрения, что лучше читать Сэлинджера, чем знать его лично. Писал ли он в действительности что-то в своем уединении, как уверял друзей, неизвестно. В заключение можно предположить, что Сэлинджер, наверное, был бы рад, узнав, что его попытки уберечь свою личную жизнь от посторонних глаз увенчались – пока! – успехом. И уж совсем в заключение я хочу загадать вам, Саша, загадку, которую задает маленький мальчик уезжающему на войну солдату в упомянутом мной рассказе ''Эсме с любовью – и всякой мерзостью''. Загадка: ''Что говорит в комнате одна стенка другой?'' Вы помните разгадку?

Александр Генис: Конечно. Она говорит: ''Встретимся на углу''.

Владимир Гандельсман: Точно. Но вот интересно, я задал эту загадку одному умному взрослому человеку, который ответа не знал, и он дал свой ответ: ''Как ты мне надоела!'' Мне кажется, что в какой-то момент от чистого и остроумного первого ответа Сэлинджер пришёл ко второму – и удалился. Невозможно не уважать и не ценить его выбор.


https://www.svoboda.org/a/24276654.html
завтрак аристократа

Хармс и другие 27.12.2018

Про трикстера Умку и ее серьезных смехачей обэриутов





поэзия, юмор, абсурд, обэриуты, хармсСмешно или страшно? Виллем Карнелис Дейстер. Карнавальные клоуны. 1620. Государственный музей, Берлин

Умка – это, как известно, не только рок-музыкант, но еще и литературовед, переводчик, а также специалист по Хармсу и его друзьям. В выбранный нами сборник как раз вошел текст ее диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук под названием «Проблема смешного в творчестве обэриутов». Ядром философско-литературного Объединения реального искусства на стыке 1920-х и 1930-х был домашний кружок так называемых чинарей – Хармс, Введенский, Липавский, Друскин. Они углубляли и сталкивали смыслы слов, используя, по собственным словам, «языковые и речевые аномалии, орфографические ошибки, «пятое значение», опровергание собственных слов, фрагментарность, отсутствие логики» и другие.

Диссертация Герасимовой была написана тогда, когда обэриуты входили в моду, но знали о них не то чтобы широко. Это было в 1984–1986 годы под руководством искрометной Мариэтты Чудаковой. В одном интервью Герасимова признавалась, что она вовсе не настоящий филолог, а эдакий трикстер, который, зачитываясь Тыняновым, Шкловским и прочими яркими авторами, научилась прикладывать формальные приемы к любимым текстам. Что она не совсем филолог, пишущий про не совсем писателей.

48-14-15_t.jpg
Анна Герасимова (Умка).
Проблема смешного:
вокруг ОБЭРИУ и не только.
– М.: Пробел-2000, 2018.
– 416 с.

Но в книгу вошла не только диссертация. Здесь вы прочитаете еще и статьи о Данииле Хармсе, Александре Введенском и других членах ОБЭРИУ. А еще библиографию и фрагменты дневников автора 80-х, 90-х. Как говорит сама Умка, книга смешная, своевременная. «Эпиграфом ко всей моей «научной» работе можно взять бессмертные слова Александра Твардовского: «Вот стихи, а все понятно,/ Все на русском языке». Кто-то из великих высказался в том смысле, что, дескать, если вы не можете объяснить свою науку малому ребенку, грош цена такой науке. Думается, то, что вы сейчас прочтете, малый ребенок мог бы не только прочитать, но при известной сноровке даже написать».

Кстати, на презентации этой книги в Зверевском центре Анна Герасимова рассказывала, как в конце 1980-х писала и защищала диссертацию. Рассказ получился веселый, в жанре словесного дружеского шаржа – собравшиеся с удовольствием послушали про легендарных ученых-филологов Михаила Гаспарова и Мариэтту Чудакову, присутствовавших на защите.

За самоиронией и эпатажем обэриутов Анна Герасимова находит очень важное и весомое, виртуозно трактуя их сатиру, игру, мотивы и образы смеха, нелепость и сознательные логические противоречия как серьезный экзистенциальный поиск. И получается у нее здорово.


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2018-12-27/14_1005_harms.html





завтрак аристократа

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 17

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XXXI-XXXV


Письмо XXXI

Июль 1826 года

В этом городе, подлинной столице России, самое большое удовольствие доставляет мне изучение народа. Сопровождаемый образованными людьми, владеющими языком и в результате долгого пребывания в этой стране накопившими ценные сведения, я хожу по всем местам, где собирается народ, наблюдаю его обычаи и нравы, и удивление мое не перестает расти. В поисках новых характеров и невиданных картин путешественники пересекают моря, подвергают себя тысяче опасноcтей, чтобы увидеть какой-нибудь новый народ в первозданной простоте, тогда как это интереснейшее зрелище — природного человека посреди цивилизации — можно найти всего в нескольких сотнях лье от Франции.
Что прежде всего поражает иностранца в русском крестьянине, так это его презрение к опасности, которое он черпает в сознании своей силы и ловкости. Можно видеть, как во время перерыва в работе люди спят на узких парапетах или на шатких дощечках, где малейшее движение грозит им гибелью. Если, испугавшись за них, вы укажете им на опасность, они только улыбнутся и ответят вам: «Небось» («не бойтесь»). Это слово постоянно у них в ходу и свидетельствует о неустрашимости, составляющей основу их характера. Умные и услужливые, они употребляют все свои способности, чтобы понять вас и оказать вам услугу. Иностранцу достаточно нескольких слов, чтобы объяснить свою мысль русскому крестьянину; глядя вам прямо в глаза, он стремится угадать ваши желания и немедленно их исполнить. При первом взгляде на этих простых людей ничто так не поражает, как их крайняя учтивость, резко контрастирующая с их дикими лицами и грубой одеждой. Вежливые формулы, которых не услышишь во Франции в низших классах и которые составляют здесь украшение народного языка, они употребляют не только в разговоре с теми, кого благородное рождение или состояние поставило выше их, но в любых обстоятельствах: встречаясь друг с другом, они снимают шапки и приветствуют друг друга с чинностью, которая кажется плодом воспитания, но на самом деле есть результат природного благонравия. Если же между простолюдинами разгорается спор или перепалка, возбуждающая гнев, они осыпают друг друга оскорблениями, но, сколь бы яростной ни была ссора, она никогда не доходит до драки. Никогда вы не увидите здесь тех кровавых сцен, какие так часто можно наблюдать в Париже или Лондоне. Сколько ни пытался я найти объяснение этой умеренности, полагающей пределы гневу и останавливающей их в этом столь естественном движении, которому подчас невозможно сопротивляться и которое заставляет нас поднимать руку на того, кто кажется нам врагом, — ни одно не кажется мне убедительным. Быть может, эти рабы полагают, что терпят достаточно побоев от господ, чтобы колотить еще и друг друга?
На каждом шагу по здешним улицам иностранец встречает примеры этого удивительного благонравия русского народа. Мужик, несущий тяжесть, предупреждает прохожего вежливым обращением. Вместо грубого «посторонись», которое вырывается у наших носильщиков часто уже после того, как они толкнули или повалили вас, здесь вы услышите: «Сударь, извольте посторониться!», «Молодой человек, позвольте мне пройти!» Иногда эта просьба сопровождается даже обращением, заимствованным из семейного обихода — например, «отец», «братцы», «детки». Даже стоящий на часах солдат сообщает вам о запрете двигаться дальше с учтивостью: требуя отойти от места, куда запрещено приближаться, он взывает к вашей любезности. Эта вежливость показалась мне особенно странной в военном государстве, а поскольку я не встречал ее ни в одной другой стране, то заключаю, что она коренится в самом характере народа.
Русский крестьянин от природы добр, и лучшее свидетельство тому — его бурная веселость и экспансивная нежность ко всем окружающим, когда он под хмельком. В этом положении, снимающем внешние запреты и обнажающем сердце человека, он не выказывает ни злонравия, ни стремления задеть других. Теряя рассудительность, он сохраняет свою наивную доброжелательность.
Способность русского простолюдина к ремеслам невероятна. Наугад выбранные хозяином для исполнения той или иной работы, эти крепостные всегда справляются с возложенными на них обязанностями. Им просто говорят: ты будешь сапожником, ты — каменщиком, столяром, ювелиром, художником или музыкантом; отдают в обучение — и спустя некоторое время они уже мастера своего дела! Эта естественная одаренность, счастливые способности, столь быстро развивающиеся, привычка подчиняться, превращающая любое волеизъявление хозяина в закон, делают русских слуг лучшими в мире. Внимательные и преданные, они никогда не обсуждают полученное распоряжение, но беспрекословно выполняют его. Быстрые и ловкие, они не знают такой работы, которая была бы им не по силам.
Русский ремесленник не носит с собой множества специальных инструментов, необходимых теперь нашим рабочим для любого дела, ему довольно топора. Острый как бритва, топор служит ему как для грубых, так и для самых тонких работ, заменяет ему и пилу и рубанок, а переворачиваясь, превращается в молоток. Разрубить бревно, раскроить его, выбрать пазы и соединить доски — все эти задачи, для которых у нас требуется несколько рабочих и разные инструменты, выполняются русским крестьянином в кратчайшее время с помощью одного-единственного орудия. Нет ничего проще, чем соорудить леса для покраски здания или для строительных работ: несколько веревок, несколько балок, пара лестниц, и работа выполнена быстрее, чем наши рабочие окончили бы необходимые приготовления. Эта простота в средствах и быстрота исполнения имеют двойное преимущество, сберегая и время и деньги владельца, а экономия времени особенно ценна в стране, где теплый сезон так недолог.
Говоря об услужливости русского крестьянина и его готовности оказать помощь, я соглашусь, что то же мы встретим и во Франции, однако, внимательно изучив два эти народа, мы обнаружим весьма существенное различие. Француз, оказывая вам помощь, следует своей природной
живости, но его важный вид непременно дает вам понять, что он знает цену делаемому им одолжению. Русский же помогает вам в силу некоего инстинкта и религиозного чувства. Один исполняет обязанность, налагаемую обществом, другой — акт христианского милосердия. Чувство чести, эта добродетель цивилизованных наций, составляет одновременно и побудительный мотив, и награду первого; второй не думает о своей заслуге, но просто выполняет то, что сделал бы на его месте всякий, и не видит возможности поступить иначе. Если речь идет о спасении человека, француз понимает опасность и рискует сознательно; русский же видит только несчастного, готового погибнуть. Мужество одного рассудочное, храбрость другого — в его природе. Причины различны, но в самом деле, друг мой, какое это имеет значение, если результат один и тот же?[i]
Ты помнишь, наверное, дорогой Ксавье, что, рассказывая тебе о Духовом дне в Петербурге, я не очень одобрительно высказался о красоте купеческих дочерей. Здесь же женщины низших классов заслуживают более лестной оценки: хотя и нельзя сказать, чтоб они были красивы, тип их лица более оригинален, нежели петербургский, образованный смешением наций. Привыкнув к особенному складу их лиц, начинаешь находить определенное очарование в живости черт, остроте взгляда, разнообразии выражения. Пестрота ярких цветов и украшений их национального костюма очень живописна, однако эта одежда лишает женщин природной фации и элегантности, так как по варварскому обычаю талия поднята к подмышкам. Стремясь разглядеть формы тела, видишь лишь мешок от шеи до середины ноги. Этот наряд, не менее нелепый, чем невероятные корсеты, которые некогда носили наши предки, принят в России лишь среди простолюдинок. Дамы высшего сословия обычно одеваются по парижской моде и облачаются в несколько стилизованный национальный наряд лишь на придворных праздниках, где должны являться русскими.
Не без основания, мой друг, жителей южных стран пугает вид этой огромной военной мощи, подступающей к нашим границам; беспокойство удваивается, когда видишь этот народ вблизи. Чего не может предпринять завоеватель, располагающий покорным войском, мужество которого может противостоять любым препятствиям? Кажется, что привыкший к любым лишениям русский крестьянин вовсе не имеет потребностей: ему достаточно огурца, луковицы и куска черного хлеба; он спокойно засыпает на камнях или на снегу, а разбудите его — и он вскочит, готовый повиноваться. Душа филантропа возмущается при виде этих несчастных, находящихся в постоянной зависимости и нищете и лишенных в силу существующих законов даже того насущного, что необходимо любому человеку. Однако если мы заботимся о спокойной жизни в будущем, должны ли мы, изнеженные и ослабленные благами цивилизации, желать, чтобы этот молодой и сильный народ приобщился к новым идеям и познал новые потребности? Если он познакомится с иными условиями жизни, не устремится ли он искать их в более теплые края? И кто сможет остановить тогда этот стремительный поток? Успех великой и роковой наполеоновской кампании, оттеснив эти народы к полярным льдам, мог бы отдалить то наводнение, которого следует опасаться в будущем, но судьба была против нашего оружия, и все плотины рухнули. Если воинственный инстинкт русских возобладает, если знакомство с нашими нравами и нашим солнцем рано или поздно возбудит в них желание покинуть свои песчаные равнины, свои ледяные степи и темные леса, если правда, что во все времена народы юга падали жертвой северян, то зачем тогда сегодня политики упрямо закрывают от них Азию? Почему не повернуть русло этого человеческого потока, грозящего Европе наводнением, в ту сторону? Когда христианский народ гибнет, взывая о помощи, когда девятисоттысячная армия может устремиться в наши пределы, разве осторожность и гуманность не подсказывают нам, какую арену следует предоставить их пылкой воинственности?
Прости мне, друг мой, этот экскурс в политику, столь мало свойственный моим вкусам и привычкам. На нем я окончу это письмо, которое наполнил, без всякого разбора, своими наблюдениями над русским народом. Возможно, эти замечания не новы и сообщаемые мной особенности уже известны, но я описываю людей и вещи такими, какими их вижу, и откровенно говорю то, что думаю и чувствую. Я обещал описать тебе историю своих ощущений и выполняю обещание.

Письмо XXXII

Июль 1826 года

Поскольку отеческая забота направила мои первые шаги на благородную стезю адвоката и первые годы моей юности прошли среди папок с судебными делами, мое особое внимание привлекли к себе российские суды. Я обнаружил, что русские уделяют правосудию не меньше внимания, чем французы, и платят за него столь же высокую цену.
Российская Фемида не испытывает недостатка ни в храмах, ни в служителях. Здесь существуют суды первой инстанции, уголовный суд, гражданский суд, совестный суд, словесный суд и, наконец, губернское правление, состоящее из председателя, четырех советников, одного заседателя и возглавляемое генерал-губернатором. Губернское правление следит, или, во всяком случае, призвано следить, за соблюдением законов и исполнением решений судов[ii].
Екатериной II был установлен порядок, при котором каждый подданный должен быть судим людьми из своего сословия. Поэтому суды, призванные рассматривать уголовные и гражданские дела дворян и крестьян, состоят из одного судьи и двух заседателей, которые избираются каждые три года из числа дворян, и двух заседателей из крестьян. Купечество также каждые три года выделяет из своей среды двух бургомистров и четырех советников для ведения процессов между купцами.
Сам по себе этот принцип разумен, но, для того чтобы нация могла действительно пользоваться предоставляемыми им преимуществами, предстоит сделать еще многое, и прежде всего необходим свод законов. Тот, что был составлен при Екатерине, крайне неполон, а со времени ее царствования было издано столько противоречащих один другому указов, имеющих силу закона, что судьи поставлены в самое затруднительное положение. Кроме того, чтобы мнение крестьян, облеченных правом вершить суд наравне с дворянами, имело какой-либо вес, их класс должен был бы обладать независимостью и хоть некоторым весом. Какой может быть прок от присутствия в суде двух крестьян вместе с тремя людьми благородного сословия, когда два эти класса разделены таким огромным расстоянием? Разве могут одни мгновенно оставить свою привычку к зависимости, а другие — отрешиться от превосходства, которым их наделил каприз фортуны? В конечном счете заседатели-крестьяне занимаются тем, что следят, чтобы в помещении суда было хорошо натоплено и члены суда не испытывали ни в чем недостатка, а когда дело доходит до вынесения приговора, они голосуют так же, как некоторые из членов наших двух палат. При этом, однако, с ними особо не церемонятся и они не могут рассчитывать даже на пышные трапезы, какие выпадают на долю наших «почетных немых».
Для того чтобы дать сторонам хоть какую-то гарантию справедливости, на судей возложена ответственность за выносимые решения. Это означает, что по истечении трехлетнего срока исполнения ими должности те, кого они осудили, могут в свою очередь привести их на ту же скамью подсудимых, на которую они некогда взирали с судейского места. Цель такого установления похвальна, и данная подсудимым возможность привлекать судей к ответу должна в принципе внушать спасительный страх блюстителям законности и вынуждать их к более тщательному рассмотрению дел, однако зачастую это порождает серьезные недоразумения. Сколь бы беспристрастными и просвещенными ни были эти судьи, случайно оказавшиеся на этом месте, но, выполняя свои временные обязанности, они никогда не могут быть уверенными, что не ошибутся в выборе одного из тысяч указов, часто совершенно несовместимых. Живя в постоянном страхе, что в конце пребывания в должности они сами попадут на скамью подсудимых, они употребляют все свои усилия на то, чтобы выносить как можно меньше приговоров и подавать как можно меньше поводов к недовольству, чем и объясняется нескончаемая волокита в решении гражданских дел. Отсутствие жалованья или его скудость (я не берусь утверждать, что судьи вовсе не получают вознаграждения) имеет столь же печальные результаты. Подвергаемые постоянному соблазну, не все из этих людей, часто бедных, удерживаются от искушения. Говорят, что в этой стране более, чем где бы то ни было, успех процесса зависит от богатства. Можно утверждать со всей определенностью, и сам я имел возможность в этом убедиться, — здесь крайне трудно принудить к расплате должника. Если он состоит на службе, вы не можете наложить арест ни на него самого, ни на его имущество, и как бы ни были малы его влияние и состояние, он все равно имеет массу возможностей уклониться от требований закона. Этим обстоятельством объясняется принятый здесь высокий процент при займе денег и процветание ростовщичества, почти всегда остающегося безнаказанным. Вот почему в России куда выгоднее иметь кредиторов, нежели должников.
Говоря о людях, призванных к судебной ответственности, я употребил термин «стороны», однако должен уточнить, чтобы не вводить тебя, мой друг, в заблуждение, что слово это нельзя понимать буквально, ибо здесь не выступают с обвинительными или защитительными речами. Адвокаты лишь консультируют, но клиенты не получают за свои деньги удовольствия оценить их красноречие. Суд происходит путем рассмотрения обстоятельств дела, публичных же слушаний не проводится.
Говоря об уголовном суде, мне нет нужды подробно описывать его функции, ибо само название указывает на природу рассматриваемых в нем дел. Приговоры этого суда утверждаются генерал-губернатором, а особо важные дела представляются в Сенат.
Гражданский суд представляет собой апелляционный суд для дел, разбираемых судами первой инстанции, а полицейский суд, как указывает его название, призван поддерживать порядок в каждом уезде и решать незначительные тяжбы между крестьянами.
Тех, кто не может представить материальных доказательств по своему делу, призывают к совестному суду. Клятва на Евангелии считается здесь достаточной, чтобы освободить человека от преследований, и уверяют, что страх перед карой небесной и в самом деле заставляет говорить правду тех, кого личная выгода направила бы на ложный путь. Как хорошо было бы, если бы цивилизация не отняла у этого народа веру, которую иные считают предрассудком!
Словесный суд, наконец, представляет собой нечто вроде мирового суда, где без официальной процедуры разрешаются легкие тяжбы.
Вообще преступления в России редки, во-первых, потому, что кровь течет в жилах русских медленнее и не возбуждает сильных страстей, а также потому, что различные сословия общества почти не соприкасаются друг с другом, интересы их не сталкиваются, и разбившаяся карьера или раненое самолюбие не заставляют кипеть умы так же сильно, как в странах, где разные классы сближены и перемешаны.
От судов естественно будет перейти к тюрьмам, так что прямо от мест, где выносятся приговоры, мы переместимся туда, где они исполняются.
Московские тюрьмы поражают взор внешней величественностью: иностранец склонен принять эти роскошные здания за дворцы. Не знаю, были ли они столь же великолепны до разрушения города. Во время пожара 1812 года часть тюрем, несомненно, погибла, так как поджигатели вышли именно отсюда, и нет сомнения, что факел, вложенный кем-то в их руки, не пощадил мест их заключения. Как бы то ни было, временная тюрьма в Китай-городе именуется в народе Ямой, так как если смотреть на нее отсюда, с высокой стороны, она кажется расположенной под землей, хотя находится на одном уровне с Белым городом и примечательна своим красивым фасадом. Сюда временно заключаются подсудимые до вынесения приговора, а также должники, которые освобождаются после пятилетнего срока, если новый долг не ввергнет их сюда снова (питание их обеспечивается кредиторами, которые выплачивают на эти расходы по 50 рублей в год).
Острог, или большая городская тюрьма, состоит из четырех больших корпусов с красивой церковью посередине. В первом располагаются больница, аптека, пекарня, кухни и склады. Во втором и третьем — военная тюрьма и казармы, где содержатся ожидающие решения из различных судов; четвертый отведен для женщин. В отдельном корпусе заключены приговоренные к ссылке в колонии или в Сибирь; здесь останавливаются на несколько дней несчастные из внутренних губерний, прежде чем продолжить свой тяжкий путь к рудникам, где их ждет почти верная смерть. В зданиях царит необыкновенная чистота, пища заключенных здорова и достаточно обильна, для них устроены парные бани. В тюрьмы открыт доступ тем, кто стремится благотворительностью смягчить несчастным строгости закона. В Петербурге уже существует Общество попечительное о тюрьмах, дающее заключенным возможность производить различные изделия, которые затем продаются в их пользу. Скоро подобные филантропические заведения устроятся и в Москве, и старая столица перестанет отставать от новой.




[i] Значительная часть наблюдений над характером русского простолюдина заимствована из уже упоминавшейся книги Фабера «Безделки» (см. примеч. 77). Ансело сократил пространное рассуждение Фабера, посвященное сравнению психологии и поведения русских и французов в экстремальных ситуациях: «Француз любезен по характеру, русский — из религиозного чувства и природного добродушия. Если ваш экипаж сломается или застрянет, сотня рук придет вам на помощь и в Петербурге, и в Париже. Но русский оказывает вам услугу с открытой душой, видно, что он сочувствует попавшему в затруднительное положение; пожалуй, кажется даже, что он благодарен за возможность сделать доброе дело, и, уходя, он поклонится человеку, которого выручил из беды. Русский, как кажется, исполняет долг христианского милосердия. Француз же, подчиняясь своей естественной порывистости, с удовольствием выполняет долг общежительности. Оказывая вам помощь, он будет оживлен и разговорчив: это человек, который, действуя из гуманного чувства, одновременно знает цену первой из добродетелей общежития — готовности оказать услугу ближнему. Надо ли остановить лошадь, закусившую удила, спасти утопающего или погибающего в огне — русский сделает это столь же решительно, как и француз. Однако ловкость и сила первого — природная, второго — сознательно развитая; в первом говорит чувство естественной силы и храбрость самопожертвования, присутствие духа второго объясняется тем, что он взвесил в уме все средства. Один подвергает себя опасности из презрения к ней, второй — из живости ума. В Санкт-Петербурге, если случается на людях какое-либо несчастье, вы всегда увидите, что русские действуют первыми. Они никогда не отступают перед опасностью, не страшатся ни огня, ни воды. Вы сразу отличите иностранцев: они станут в стороне, будут рассчитывать свои действия и обсуждать меры к разрешению затруднения. <...> Все побудительные мотивы русского, вся его философия могут быть выражены словом «не бойсь»: в нем вся его мораль и его религия. С этим словом он сбегает на тонкую кромку льда, чтобы помочь упавшему в воду, бросает ему свой пояс, свою одежду до рубашки, протягивает руку и спасает. У француза же в минуту опасности к чувству милосердия примешивается и чувство чести, его храбрость не лишена похвальбы, тогда как храбрость русского скромна. Смелость одного происходит, кажется, от рассудка, в смелости другого — покорность судьбе и что-то от инстинкта. Один сознает, что совершает славный поступок, другой не подозревает, что делает что-то особенное. И француз и русский — славные граждане, и в конце концов, когда творятся добрые дела, неважно, каковы побудительные мотивы!» (Faber. P. 79— 81; показательно, однако, что, заимствуя у Фабера такие «концептуальные» моменты, как характеристика благородства французского простолюдина как рассудочного, а русского — как естественного, Ансело не повторяет мысли о том, что русский слуга лучше французского.) Тот же Фабер говорит о высокой подражательной способности русских и обучаемости любому искусству и ремеслу (Faber. P. 85). Впрочем, слова Ансело «ты будешь сапожником, ты — каменщиком, столяром, ювелиром, художником или музыкантом...» представляют собой парафраз из книги Меэ де ла Туша «Частные воспоминания — выдержки из переписки путешественника с покойным г. Кароном де Бомарше о Польше, Литве, Белоруссии, Петербурге, Москве, Крыме...» (Mehee de la louche. Memoires particuliers, extraits de la correspondance d'un voyageur avec Feu M. Caron de Beaumarchais sur la Pologne, la Lithuanie, la Russie Blanche, Petersbourg, Moscou, La Crimee... P., 1807). Отсюда же и похвала ловкости русского ремесленника в его обращении с топором.

[ii] О судебной системе Ансело рассказывает, опираясь на «Путеводитель» Лекуэнта де Лаво. В главе «Органы власти и местного управления, суды и тюрьмы» Лаво приводит русские названия описываемых судебных инстанций: tribunal de police de district — земский суд, tribunaux depremiere instance — уездный суд, магистрат и надворный суд; остальные термины использованы в тексте нашего перевода. Глинка перевел Лаво так: «Губернское правление состоит из губернатора, 4 советников и главнокомандующего, как председателя и начальника. В силу законов именем императорским управляет оно губерниею. Оно обнародывает законы, указы, учреждения и приказы императорского Величества, и выходящие из Сената и прочих государственных мест, имеющих на то власть» (с. 168).


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Anselot/Ans_XXXI_XXXV.htm
завтрак аристократа

Е. Новоселова Застава Ильича 21.04.2016

Ленин: светлый гений или исчадие ада, утопивший страну в крови?

1
6



Владимир Ленин, чья очередная, неюбилейная дата, отмечается в пятницу, по-прежнему человек-символ. Дискуссия, выносить ли тело вождя из Мавзолея, вспыхивает с сезонной периодичностью. Как у любой современной звезды, в Интернете у Ильича есть блоги его фанатов. Российские командировочные, оказавшись в незнакомом городе, ищут винно-водочный магазин испытанным способом: встать спиной к памятнику Ленину и пойти туда, куда он указывает. А молодые культурологи создали группу в "Фейсбуке" и с тщательностью ученых пытаются подсчитать, сколько памятников вождю было открыто по всему миру, а сколько снесено. В общем, образ вождя не ушел из общественного сознания. А каким его видят современные историки? Об этом наш разговор с главным научным сотрудником Института российской истории РАН Владимиром Булдаковым.

1
6



Хоронить или нет Ленина? Это действительно ключевой вопрос, который раскалывает нашу память о Революции и мешает примириться?

Владимир Булдаков: Надежды на то, что похоронят Ленина, и все трудные вопросы истории, решатся сами собой, с моей точки зрения, из области магии дурного пошиба. Мы заслужили то прошлое, которое имеем, вместе со всеми его ритуальными нелепостями. Историю надо понимать, а не колдовать по поводу исторических персонажей и событий, которые нам кажутся ключевыми. Надо научиться понимать Ленина и его эпоху. И только на этой основе возможно примирение. Если понимаешь логику другого, то в большей или в меньшей степени прощаешь его. Понимаешь, что он тоже жертва событий или собственного неведения.

А вот Ленфильм предложил свой способ разобраться в событиях и примирить с Революцией весь мир: снять в роли Ленина ДиКаприо. Говорят, он очень похож на молодого Ульянова...

Владимир Булдаков: Смешно... Это опять из области каких-то магически-утопических штучек. Киношными методами, конечно, неврозы истории не лечат. Впрочем, сценических сцен из жизни вождя больше, чем достаточно. Мне лично очень хотелось бы понять, о чем думал Ленин по пути из Финляндии в Петроград. Боялся ареста?

И почему котелок поменял на ставшую знаменитой кепку?

Владимир Булдаков:"Пролетарскую" кепку он "позаимствовал" у парижских шансонье. Это известный факт. Так он хотел стать "ближе к массам". Довольно наивно!

Леонард Ди Каприо силен в романтических сценах, помните, на носу "Титаника"?

Владимир Булдаков: Ну сколько можно мусолить "роман" Владимира Ильича, которому вроде бы полагалось думать исключительно о революции? (Как и было в действительности). Нельзя человеку влюбиться в Инессу Арманд - тоже революционерку? Обыкновенный адюльтер, правда, революционный. Если на то пошло, можно обыграть и сюжет с бездетностью супруги Ленина на фоне многодетной Инессы. Ильич действительно детей любил (как и кошек с собаками)! А если серьезно, то страсти по революции вполне сочетаются с сексуальной неуемностью. Но здесь Ленин смотрится, увы, скромно.

Вы как-то сказали, что Ленина назначили виновником революции? А сам он ни при чем? Никаких "Апрельских тезисов" и других руководств к действию не сочинял, расстрельные списки не подписывал?

Владимир Булдаков: Назначили не только Ленина. С таким же успехом "назначали" Николая II. В советское время был такой анекдот: "Николая II следует наградить орденом Октябрьской революции за создание предпосылки этой революции". В этой шутке есть доля истины. Историческая вина лежит не только и не столько на подстрекателе или организаторе смуты, но и на человеке во власти, который ведет себя как фаталист. В России власть не столько свергают, сколько она сама изживает себя, разваливается на глазах. В такую возможность трудно бывает поверить, а потому поиск "виновников" становится неизбежен. К 1917 году народ полностью разуверился во власти. Не без известных подсказок, конечно.

Кто же, с ваших слов, подсказывал, кто смущал эти толпы в 1917-м?

</source></source>

Владимир Булдаков: Демагоги со всех сторон забрасывали народ самыми разными лозунгами. Но из этого вовсе не следует, что народ действовал по их указке. Ничего подобного. Мужик, а крестьянство составляло основу движения, руководствовался, с одной стороны, своим "интересом", с другой - пребывал во власти неуправляемых эмоций. Массами двигала ненависть - иррациональная, накапливающаяся еще задолго до Первой мировой войны. И как только власть обнаружила свою несостоятельность, она стихийно выплеснулась. Именно поэтому Гражданская война приняла такую многомерность и протяженность. Спровоцировать такое никому не под силу.

Но вождем "смутьянов" был ведь Ленин?

Владимир Булдаков: Оставьте в покое Ленина. Он не самый большой злодей. У него была масса куда более радикальных предшественников, ему "помогали" всевозможные анархисты и максималисты, готовые резать и вешать "буржуев" без суда и следствия, пребывая в уверенности, что расчищают место для строительства социализма. Ленин пришел на готовое. Впрочем, в отличие от основной массы слишком эмоциональных революционеров, Ленин был более "рационалистичен" и верил в непреложность марксистской теории. Для него марксизм был истиной в последней инстанции. Но при этом он то и дело отступал от марксизма во имя "революционного творчества масс".

По мнению некоторых современных историков, Ленин для символа Октября был слишком буржуазен и сер, не блистал запредельными аналитическими способностями, не оставил за собой шлейфа героических или романтических историй, в нем не было таинственности и злого обаяния. Единственный роман, неудачная карьера адвоката. Словом, не Робеспьер...

Владимир Булдаков: У него были другие, куда более важные для революционера качества. Он обладал способностью своей верой заражать окружение, причем не только товарищей по партии, но и самую разнородную публику. Это кажется парадоксальным, поскольку оратором он был средненьким. Однако убежденность, которая сквозила в каждом его слове, поистине заражала и заряжала людей.

Соратников он то и дело ошарашивал какой-нибудь невероятной, идеей, а потом так или иначе ухитрялся убедить, что ее можно и нужно осуществить. Времена были такие, что полумагические жесты и заклинания были востребованы. Замутненное людское сознание не могло им противиться.

А что за невозможные идеи он подбрасывал? Задумал госпереворот, изложил путь к нему в своих пунктуальных "Апрельских тезисах", и все получилось...

Владимир Булдаков: Когда он произнес эти самые "Апрельские тезисы", все рты разинули: они не соответствовали марксистской теории. По классикам необходим был относительно длительный промежуточный этап между буржуазно-демократической революцией и движением дальше. А он твердил: "Переходим к следующему этапу революции!" Поначалу это вызвало раздражение даже в ближайшем окружении. Но тут случился Апрельский кризис. Его спровоцировал министр иностранных дел Временного правительства Павел Милюков, заверивший союзников по Антанте, что Россия продолжит войну до победы. Это вызвало взрыв негодования среди уставших от войны, прежде всего солдат. Получается, что Ленину помог случай.

Однако в июле все, казалось, готовы были поверить, что большевики - немецкие шпионы, их место в тюрьме. Но когда после бесславного провала наступления русских армий Корнилов захотел навести порядок в стране силой, Ильич вновь оказался на коне. Военной диктатуры испугались все, даже либералы. Вот так сам ход событий помогал Ленину.

Оставалось только свистнуть и - "Мы идем революционной лавой. Над рядами флаг пожаров ал..."?.

Владимир Булдаков: Совсем не так. Ленину стоило немалого труда убедить товарищей по партии в необходимости подготовки к вооруженному восстанию. Это было сложно: петроградский гарнизон менее всего хотел кому бы то ни было подчиняться. А перед рабочими стояла проблема - как бы работу не потерять. Штурмовать власть мало кому хотелось, несмотря на недовольство ею. Народ, по давней привычке, рассчитывал, что кто-то иной "буржуев скинет". Контрреволюция также пребывала в растерянности. Для свержения правительства оказалось достаточно решительного меньшинства. И не стоит сочинять сказки про "идеально подготовленный заговор". Куда большую роль могли сыграть страхи перед мифической контрреволюцией - недаром Ленин пугал второй корниловщиной. В результате на глазах оторопевших умеренных социалистов большевикам удалось просто отодвинуть в небытие Временное правительство, объявив себя Временным (!) рабоче-крестьянским правительством. Вот и весь "секрет" победы "Великого Октября"!

Владимир Прохорович, вас послушать, где-то вождю повезло, где-то он глупость сказал, но кто-то еще глупее ответил... Этот образ совсем уж не похож на тот, к которому привыкло старшее поколение ( младшее Ленина знает в основном из анекдотов). Где правда?

Владимир Булдаков: Человек был выдающийся и мощный. Другое дело, что утопист. Но тогдашняя эпоха сама порождала утопии и соответствующих "пророков". Все это довела до точки кипения мировая война. Безумие и кровопролитие такого масштаба приводят к тому, что химеры воображения становятся действенной силой истории. Отсюда и устремленность к мировой революции.

Пишут, что Владимир Ильич презирал деятелей Парижской коммуны, потому что не расстреляли полгорода...

Владимир Булдаков: Он, конечно, не был "добрым дедушкой Лениным", о котором нам рассказывали в детском саду. Люди, пережившие опыт мировой войны искренне считали, что уничтожение несколько сот тысяч и даже миллионов человек - вполне соразмерная плата за то, чтобы шагнуть в прекрасное будущее. Это образ мысли того времени. К тому же колоссальный демографический бум по всей Европе и в России сыграл свою разрушительную роль. В России "омоложение" населения - вспомним блоковское: "Юность - это возмездие" - сомкнулось с так называемым аграрным перенаселением в центре страны. Накопившееся ощущение безысходности породило поистине звериную ненависть в оголодавшем народе. В России слишком многое зависит не от теорий и законов, а от спонтанных эмоций. Что касается Ленина, для одних он светлый гений, для других - исчадие ада. Впрочем, со всеми великими людьми происходит нечто подобное. Смущенный человеческий ум требует культов. Ленин с определенными личными качествами оказался востребованным своим временем. Как и большевики, кстати сказать.

Какая-то особенная кровожадность вождя революции - миф или реальность?

Владимир Булдаков: Человеку нынешнего "мирного" времени очень не нравится "кровожадность" людей прошлого. Увы, история пронизана насилием. Что касается призывов "расстрелять побольше" в ленинские времена? Это "всего лишь" вопрос о цене "светлого будущего" - воображаемого антипода невыносимого настоящего. "Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!". И если говорить о жестокости Ленина, то следовало бы учитывать, что одно дело - заявить, что во имя идеи можно и нужно расстреливать, другое дело - отдать конкретный приказ. Одно дело "книжное" насилие, другое - расправа. В революции не столько по приказам расстреливали, сколько "по зову сердца". Готовности убивать - и во имя идеи, и в порядке бытового озверения - было больше чем достаточно. Недаром до сих пор гадают: расстреляли царскую семью по приказу сверху или по почину снизу? Тогда в массе народа этот акт не вызвал ни сожаления, ни содрогания.

Какой террор был более кровожадным: красный или белый?

Владимир Булдаков: Революционный террор является более массовым по определению. Революционеры, эти "заложники идеи", потерпев неудачу, всегда могут сказать: мы проиграли потому, что мало убивали. Вот такая логика. Но если говорить конкретно о красном терроре, то он был более упорядоченным и "понятным": буржуя надо уничтожить, и точка. А вот белогвардейцы действовали скорее эмоционально. Это были люди, которые потеряли себя в "красной смуте" и не представляли, куда ведет "рок" событий. Поэтому они и подозревали всех и вся. Отголоски этого сказываются и сегодня - отсюда масса конспирологических представлений.

Способны ли мы, спустя почти сто лет, взглянуть на значение революции без гнева и пристрастия? И без частных обид?

Владимир Булдаков: Люди хотят "понятного" прошлого. Мы по-прежнему живем эмоциями, не обузданными разумом. Отсюда и "обиды" на неведомое прошлое. А что касается обид на правителей, повернувших историю в "тупиковом" направлении, то это удел людей, заведомо несвободных, отчужденных или отученных от собственной истории. Отсюда всевозможные болезненные фантазии на предмет "героев и злодеев".

Спустя почти сто лет уместно говорить о "всемирно-историческом значении" Октябрьской революции"

Владимир Булдаков: Как ответ на Первую мировую войну революция была понята и даже по-своему принята всем миром. Это одна из возможностей естественного разрешения глобального конфликта, считали социалисты II Интернационала. В этом смысле Октябрь был действительно всемирно-историческим событием. И нашел массу подражателей на всех континентах. Беда в том, что человечество до сих пор движется вперед с помощью потрясений. И политики никак не научатся действовать на упреждение.

России Октябрь принес что-то хорошее?

Владимир Булдаков: Простые люди тогда не избавились от текущих тягот. Однако были ликвидированы сословия, дан толчок к формированию гражданского общества. Заработали социальные лифты, хотя они работали и в царской России - для тех, кто хотел учиться. После революции крестьянская молодежь рванула не только в комсомол, но и в учебные заведения - за знаниями. Появилась реальная возможность изменить жизнь низов. Хотя революция и выкинула за пределы России многих выдающихся людей, она дала возможность реализовать себя новым талантливым людям. Встряхнула вековые пласты российской жизни - в этом ее безусловный плюс. Конечно, цена таких перемен по обыденным понятиям была слишком велика. Однако история не считается с "благородными" людскими эмоциями - слишком часто они проистекают от гражданской недееспособности.

Досье "РГ"

</source></source></source></source></source></source></source></source></source>

Последние памятники Ленину появились в России в 2007 году - в Царском селе и Липецке. Но формально самым "свежим" считается памятник мировому вождю пролетариата в канадском Ричмонде, он установлен в январе 2010 года. На голове Ленина - балансирующий Мао Дзе Дун. Композиция выполнена из хромированной стали. Авторы этого памятника китайские братья Гао. Он простоял до января 2012 года. После чего Ленин с Мао Дзе Дуном отправились в Китай.

https://rg.ru/2016/04/21/buldakov-lenin-stal-zhertvoj-sobytij-i-sobstvennogo-nevedeniia.html


завтрак аристократа

В. Трепавлов Царские путешествия на Кавказ 1 октября 2015 г.

Члены императорской фамилии в крепостях и аулах*

С екатерининских времен российские монархи время от времени покидали Петербург, отправляясь в странствия по подвластной империи. Несколько раз правящие государи и члены царствующей фамилии посещали Кавказ. Цели этих вояжей были многогранны. Демонстрировалась высочайшая забота о провинциях империи, создавалась видимость единения императора с верноподданными, объезд подвластных земель обозначал главенство России над ними, а знакомство с отдаленными регионами давало царственным путешественникам новые знания и впечатления об управляемом ими государстве. Порой в сложной политической обстановке целесообразным оказывалось личное присутствие монарха и исходящие от него объяснения важных вопросов.

"Из уст своего обожаемого монарха"

Поездка на Кавказ в 1861 г была особенно принципиальна для Александра II. Время и место были значимыми: недавно проиграна Крымская война, близилась к завершению война Кавказская, начиналась крестьянская реформа. Император встретился с представителями горских народов, выслушал их видение ситуации и изложил свое. В Кутаиси на встречу с ним собрались почти все дворяне Закавказья. Александр обратился к ним с речью о смысле Манифеста 18 февраля, о целях и методах отмены крепостного права. "Дворянство христианских Грузии, Имеретии, Мингрелии и Гурии и магометанских провинций края, услышав из уст своего обожаемого монарха о необходимости подчиниться им уже совершенной реформе в России, беспрекословно и с полной готовностью приступило к делу освобождения крестьян"1.

К встрече царственных путешественников русское командование тщательно готовилось и готовило местных жителей, стремясь продемонстрировать как свои административные достижения, так и экзотику Кавказа. Считалось, что принимать нагрянувших в край правителей империи "туземцам" подобает в национальных одеждах и при традиционном оружии. Горцы не возражали. Они облачались в черкески, папахи и прочую этническую атрибутику. Когда Александр III с семьей в 1888 г. проезжал по грузинской горной области Хевсурети, он любовался полусотней джигитующих всадников-хевсуров в старинных кольчугах и шлемах со щитами и копьями; к дороге выходили женщины в расшитых узорчатых одеяниях. В Баку перед ним предстал строй из туркмен и киргизов, чьи "пестрые костюмы, высокие шапки, загорелые мужественные лица обращали на себя внимание"2. Настоящим представлением встретил императорскую чету Тифлис. Уже на железнодорожной станции император с супругой и сыновьями увидели стройные ряды горожан. Тридцать молодых грузин из знатных семей в разноцветных национальных костюмах вытянулись в линию. Живописную картину являл амкар (ремесленная корпорация) оружейников, облаченный в древние доспехи со щитами, алебардами, булавами и мечами. За ним выстроился амкар шапошников в одинаковых огромных мерлушковых шапках, с букетами в руках, дальше стояли кожевники в однотипных желтых одеждах, подпоясанные цветными шалями3. Экзотичная "униформа" подчеркивала срежиссированность действа.

Почти во всех крупных населенных пунктах, через которые пролегали маршруты вояжей, устраивались встречи с населением. Их обязательным элементом было участие представителей местных народов. Вместе с чиновниками и офицерами расквартированных там частей они призваны были олицетворять сплоченность вокруг монарха и благоденствие под сенью его правления. Абсолютное большинство таких мероприятий ограничивалось представлением высших должностных лиц и социальной верхушки коренных народов, протокольными фразами монарха о его милостивом отношении и благодарности за преданность. Иногда зачитывались приветственные адреса и стихотворные оды, вручались подарки от императора и подношения от приглашенных. Совокупность многоцветных национальных костюмов и разноязыких речей создавали наглядную картину полиэтничности и опосредованно - обширности и могущества России.

Встреча императора Александра II с делегацией адыгов в станице Новосвободная на реке Фарс во время поездки императора по Северному Кавказу. 17 сентября 1861 г.
Встреча императора Александра II с делегацией адыгов в станице Новосвободная на реке Фарс во время поездки императора по Северному Кавказу. 17 сентября 1861 г.


"Охота кончена, и взят в плен олень"


Во время поездок по Кавказу для путешественников придумывали специальные увеселения. В Мингрелии для Александра II была устроена облавная охота на оленей. В тот раз охотникам не везло - звери попрятались. Чтобы не оставить императора без трофея, организатор мероприятия, "туземный" князь, направил в облаву собственного ручного оленя. Однако тот не бросился бежать, а спокойно стоял на месте и разглядывал людей. Александр, конечно, не стал его убивать, а подошел и погладил со словами: "Охота кончена, и взят в плен олень"4. Там же, в мингрельских горах, императору довелось отведать удивительное угощение, о котором остались воспоминания очевидцев. На завтрак приготовили блюдо, названное автором XIX в. шашлыком-монстром, хотя это и не был шашлык в современном понимании. "Четыре рослых мингрельца подносят царю зажаренного на вертеле цельного быка, - разрезывая его, вынимают из внутри теленка, из теленка барашка, из этого индейку, из индейки - цыпленка, а из него дрозда, и все это приправлено артистически вкусно"5.

Во время поездок членов императорской фамилии по стране у разноплеменных подданных империи появлялась возможность рассказать о своем народе, его обычаях и жизненном укладе, продемонстрировать искусство местных умельцев и преданность монарху. Расширить познания такого рода у императорской семьи можно было самым наглядным способом: преподнести им продукцию местных промыслов, предметы быта и религиозного не православного культа, а также изделия с познавательной этнической символикой. Для высоких гостей устраивали "показательные выступления", чтобы познакомить их с народными обычаями и увеселениями - августейшей аудитории преподавался завуалированный урок этнографии.

В 1888 году в Батум Александр III прибыл на поезде...
В 1888 году в Батум Александр III прибыл на поезде...

 ...а убыл пароходом.
...а убыл пароходом.


Ощипанный петух для императора

Ни одно царское путешествие по регионам империи не обходилось без подношений. Повсеместно приветствие выражалось во вручении хлеба и соли. Только калмыки и буряты, не нарушая своего обычая, дарили вместо этого белые шелковые шарфы-хадаки. В 1888 г. Александр III и Мария Федоровна с домочадцами в Баку принимали изъявления преданности от народов Кавказа и среднеазиатского Прикаспия. Дагестанцы поднесли императору хлеб-соль и черную бурку, императрице - белую бурку, башлык и два куска верблюжьей шерсти, а туркмены ей же - восемь текинских ковров. Сыновьям императора Николаю и Георгию дагестанцы подарили шашку в ножнах из черного рога и кинжал, туркмены - драгоценную саблю, отбитую текинцами в бою у персидского принца.

Во Владикавказе путешественников встречали представители "верноподданных кабардинского и горских племен". Император изволил принять кабардинское серебряное седло с чернью, императрица - богатый кабардинский костюм с шапкой-короной, Николай - реликвии знатных кабардинских родов: фамильную шапку князей Атажукиных, пистолет от узденей (дворян) Куденетовых и древний арабский кинжал. От чеченцев доставили хлеб-соль на блюде, оправленном в серебро, и серебряную солонку, ружье, шашку и бурку, императрица получила бурку с башлыком, Николай - кинжал на поясе, Георгий - бурку; от ингушей: императору поднесли хлеб-соль на серебряном блюде, императрице - бурку; от осетин - хлеб-соль на золотом столике; от караногайцев и горских евреев - хлеб-соль на серебряных блюдах и много стальных и чеканных изделий6.

В Елисаветполе состоялась встреча с карабахской ханшей, которая поклонилась императору ковром, императрице - расшитой золотом накидкой, Николаю - шерстяной попоной7.

В поездках по южным районам безграничной державы российским самодержцам порой доводилось соприкасаться с иносказательной мудростью Востока, воплощенной в необычных подношениях. В октябре 1837 г. в крепости Сардарабад Николай I решил выслушать жалобы на злоупотребления местных властей. Среди просителей оказался армянин, который не знал ни слова по-русски, но желал донести до государя правду о бедственном положении тамошних жителей. С этой целью он поднес императору наглядную иллюстрацию к своему безмолвному рассказу - тощего ощипанного петуха как олицетворение нищеты и лишений сардарабадцев. "К такого рода средствам и с тою же целью, - пишет автор рассказа об этом случае А.П. Берже, - прибегали и в других местах по пути высочайшего проезда". В Эривани император обедал во дворце сердара - бывшего правителя ханства. С улицы донеслись крики: "Арзымыз вар, коимирляр!" (у нас есть прошения, но не пускают). Кавказский командующий Г.В. Розен объяснил, что это-де крики восторга по случаю приезда русского падишаха. Николай не поверил и послал разбираться начальника своей канцелярии. Тот вернулся с кипой прошений8.

В честь пребывания Александра III во Владикавказе на привокзальной площади воздвигли Триумфальную арку.
В честь пребывания Александра III во Владикавказе на привокзальной площади воздвигли Триумфальную арку.


Безопасность Его Величества

Императоры на Кавказе подвергались немалому риску. Но Николай I, проехавший по региону в 1837 г., в разгар Кавказской войны, остался доволен своими караулами и конвоями. Были смены, состоявшие из турок, армян, горцев. Они были награждены специально отчеканенными медалями, а по возвращении в столицу император издал указ, который обязывал кавказское командование присылать каждые два года в Лейб-гвардии Кавказский полуэскадрон, созданный за десять лет до того, по 12 человек из знатных горских фамилий. Николай I решил, что люди, проявившие беспредельную преданность в рискованной обстановке, будут столь же надежны и на гвардейской службе.

Он также распорядился принять на учебу в Дворянский полк горских юношей. Им предстояло оказаться в чужих краях, в окружении "неверных" сверстников. Начальник III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии граф А.Х. Бенкендорф составил инструкцию для персонала этого военно-учебного заведения и для русских кадетов. Они должны были кавказцам-мусульманам "не давать свинины и ветчины, строго запретить насмешки дворян и стараться подружить горцев с ними... Телесным наказаниям (горцев. - В.Т.) не подвергать, вообще наказывать только при посредстве прапорщика Туганова, которому лучше известно, с каким народом как обходиться"9. Тем не менее почти никто из кабардинской и балкарской знати не согласился отправлять сыновей учиться в Петербург. Горские аристократы опасались, что их отпрыски вдали от дома забудут родной язык и обычаи. Но чтобы начальство не усмотрело в таком отказе бойкота правительственной политики, было решено послать в обучение детей второстепенных дворян-узденей10.


Александра II при объезде Северного Кавказа сопровождали не только казаки и русская милиция, но и кабардинские князья с узденями. Проезжая через территорию Чечни, Александр наблюдал, как "громадная толпа чеченцев" лихо джигитовала по пути его следования. Более тысячи их составили царский конвой в Терской области11. Никакого негативного настроя император не почувствовал. Его недоступная сакральная персона, как и образ всякого государя, вселяла в горцев суеверное уважение. В день его прибытия в чеченский аул Ведено 14 сентября 1871 г. в семье одного местного жителя родились близнецы. Под впечатлением знаменательного события отец дал им имена Александр и Михаил (в честь императора и его брата - кавказского наместника)12.

Кажется, что сам жанр царственного путешествия и его церемониальное протекание исключали какие-либо конфликтные ситуации. Реальная опасность могла подстерегать царей-вояжеров разве что во время войны с горцами. Большая часть чеченцев и народов горного Дагестана тогда объединилась вокруг имама Шамиля и вела ожесточенную борьбу с русскими войсками. Контакты с горскими депутациями вызывали тревогу у конвойных офицеров, несущих охрану. В 1826 г. во время одной из таких встреч генералы Греков и Лисаневич были зарезаны чеченцем - участником переговоров. Поэтому Николая I во Владикавказе в 1837 г. убеждали не рисковать, общаясь с местным населением. "Все это вздор!" - ответил царь и на следующий день бесстрашно ступил в толпу из трехсот горских депутатов, представителей "племен левого фланга". Он велел им распространить всюду его приказ прекратить грабительские набеги на казачьи станицы. Затем император подошел к стоявшим отдельно вайнахам-карабулакцам, выбрал из них великана свирепого вида с длинным кинжалом, положил руку ему на плечо и сказал переводчику: "Передайте этому народу, что они дурно себя ведут и чтобы они, пока продолжается мое благоволение к ним, постарались как можно скорее исправиться". Старший карабулак робко сказал, что они боятся возможного принуждения к перемене веры. Николай показал на свой горский конвой: "У меня все веры терпимы, и вот ваши дети могут передать вам, что и у них в Петербурге есть мулла"13.


Другой мемуарист рассказывает о встрече с кавказцами иначе. На приеме горских депутаций раздражение императора к горцам, не желающим покориться, выразилось в полной мере. Со всеми представителями народов он "говорил очень благосклонно, исключая из этого злополучных чеченцев, которых упрекал в неверности ему и его русским законам". Те отвечали, что на самом деле преданы государю и готовы исполнять его законы, но произвол русского начальства на Кавказе вызывает у них возмущение. Затем они попытались подать Николаю прошение с изложением этой ситуации. Император разозлился, назвал все сказанное чеченцами клеветой и приказал им "выкинуть из головы вредные мысли, внушаемые неблагонадежными людьми"14. Понятно, что чеченское прошение осталось без последствий, а война продолжалась после этого еще много лет.

М.А. Зичи. Лист из серии "Путешествие императора Александра III и императрицы Марии Федоровны на Кавказ. 1888 г.". 1892 г.
М.А. Зичи. Лист из серии "Путешествие императора Александра III и императрицы Марии Федоровны на Кавказ. 1888 г.". 1892 г.


И храбрость, и дипломатия

По-настоящему рискованная ситуация сложилась во время посещения Кавказа цесаревичем Александром Николаевичем осенью 1850 г. Будущий великий реформатор проезжал через окрестности чеченского аула Урус-Мартан под охраной верных казаков. Вдали показались всадники в узнаваемых нарядах. Прокатился крик: "Чеченцы!" 32летний Александр поскакал в ту сторону, и вся свита устремилась за ним. Даже тогдашний кавказский наместник князь М.С. Воронцов, которого по причине преклонного возраста и слабого здоровья везли в экипаже, испугавшись ответственности, взобрался на коня и бросился за цесаревичем. Казаки с победными криками и с шашками наголо летели в атаку, две полевые пушки из обоза развернули в сторону неприятеля и выстрелили картечью. Чеченцы не ожидали такого напора и ускакали прочь, оставив одного убитого и нескольких лошадей. Михаил Воронцов, возносивший молитвы за то, чтобы с наследником престола ничего не случилось, представил Александра Николаевича к ордену Св. Георгия15.

Выяснять отношения с народами Кавказа Александру II пришлось в 1861 г. В то время уже закончилась война в Чечне и Дагестане, но продолжались бои на северо-западе региона, в землях адыгов (черкесов). В головах генералов и чиновников созрел план выселения непокорных туземцев в Османскую империю. Уже на границе Кавказского наместничества, в Тамани, императора встретила депутация из пятисот адыгов. При приближении его все они сложили оружие на землю, поклонились, а их старейшина обратился с прошением: его соплеменники будут самыми лучшими и верными подданными, станут строить дороги и крепости для русских войск, лишь бы остаться на родине. Александр пообещал сделать для этого все возможное, и адыги с радостными восклицаниями двинулись всей толпой провожать его16.

Уклончивый ответ, очевидно, был дипломатической уловкой в опасном окружении вооруженных горцев. И сам император, и влиятельная часть правящей элиты решили радикально покончить с адыгской проблемой путем принуждения сотен тысяч коренных жителей Северо-Западного Кавказа к эмиграции. В дальнейшем Александр уже ничего не обещал адыгам, а держал себя с ними все более строго. При аналогичной встрече в закубанском Нижнефарском отряде горцы попытались предложить условия своего замирения с русскими. Александр не захотел их слушать. Если они принесли ему безусловную покорность, сказал он, то он ее принимает, а если у них есть какие-то условия, то пусть расскажут о них генералу Н.И. Евдокимову17. Быстро повернулся и ушел. Черкесы к генералу не пошли, а мрачно обменявшись впечатлениями, сели на коней и уехали18.

Еще раз императору довелось встретиться с горцами по этому вопросу в Верхне-Абадзехском отряде. Адыги готовились к встрече, формулировали условия прекращения войны. Тем не менее после окончания парада русских войск полсотни представителей адыгских племен (абадзехов, шапсугов, убыхов) в парадных средневековых доспехах направились в сторону императора. Их заставили спешиться, разоружиться и только после этого допустили к нему. Выслушав их речи, Александр заявил, что в течение месяца черкесы должны решить: или переселяться в глубь страны на места, указанные начальством, или уезжать к туркам. Через месяц армия возобновит военные действия и силой принудит их выполнить и то, и другое. Такой ответ одних горцев поверг в уныние, других - привел в ярость. В их лагере начались драки с поножовщиной, сотни всадников с гиканьем метались по равнине и стреляли в воздух. Правда, менее чем на две версты они к русскому расположению не приближались - оттуда на них были направлены жерла орудий. Старики едва успокоили буйствовавшую молодежь19.

Во время передвижений самодержцев по стране их безопасности уделялось пристальное внимание. Охрана была организована тщательно, и тревожных ситуаций обычно не возникало. Да и внутриполитическая обстановка в империи до 1870х гг. оставалась спокойной. Лишь когда развернулся народовольческий террор с его кульминацией - убийством Александра II, пришлось пересмотреть отношение к таким поездкам. Они почти прекратились. Цесаревич Николай Александрович так и не завершил цикл своего образования познавательной поездкой по России, но вместо этого отправился в далекие восточные страны (правда, возвращался он в Петербург из Японии через всю Сибирь).


Примечания

1 Щербаков А. Император Александр II на Кавказе в 1861 году // Русская старина. 1883. Т. XL.С. 381.
2. Заметки о путешествии его величества государя императора по Терской области // Терские ведомости. 1871. 15 октября. N 42. С. 2; Пребывание на Кавказе в 1888 г. их императорских величеств государя императора Александра III Александровича и государыни императрицы Марии Феодоровны // Кавказский календарь на 1889 год. Приложение. Тифлис, 1888. С. 54, 57; Путешествие их императорских величеств // Московские ведомости. 1888. 13 октября. N 284. С. 3.
3. Пребывание на Кавказе в 1888 г. их императорских величеств. С. 33, 34.
4. Щербаков А. Император Александр II на Кавказе. С. 386, 387.
5. Там же. С. 389.
6. Пребывание на Кавказе в 1888 г. их императорских величеств. С. 10-12, 68.
7. Там же. С. 72.
8. Берже А.П. Император Николай на Кавказе в 1837 г. // Русская старина. 1884. Т. 43. Август. С. 382, 385.
9. Выскочков Л.В. Будни и праздники императорского двора. СПб., 2012. С. 121-123. Туганов был осетином.
10. Близкий. Письма с Северного Кавказа. V // Каспий. 1903. 6 ноября. С. 3.
11. Заметки о путешествии его величества государя императора по Терской области // Терские ведомости. 1871. 1 октября. N 40. С. 2, 3; 8 октября. N 41. С. 2; 15 октября. N 42. С. 2, 3.
12. Нам пишут из Ведено // Терские ведомости. 1871. 15 октября. N 42. С. 3.
13. Шлыков И. Из воспоминаний о пребывании на Кавказе императора Николая I в 1837 году // Терские ведомости. 1888. 20 ноября. С. 3.
14. Кундухов М. Мемуары. http://a-u-l.narod.ru/Memuary_gen_Musa-Pashi_Kunduhova.html
15. Ольшевский М.Я. Цесаревич Александр Николаевич на Кавказе с 12 сентября по 28 октября 1850 г. // Русская старина. 1884. Т. 43. Сентябрь. С. 586.
16. Император Александр II среди немирных черкесов // Кубанские областные ведомости. 1900. 27 января. С. 2.
17. Генерал-лейтенант Н.И. Евдокимов - командующий войсками Кубанской области, один из инициаторов выселения адыгов в Турцию.
18. Бентковский И.В. Император Александр II в Нижнефарском отряде, на Северо-Западном Кавказе, в 1861 году. СПб., 1887. С. 10, 11.
19. Ольшевский М.Я. Император Александр Николаевич на Западном Кавказе в 1861 году // Русская старина. 1884. Т. 41-42. Май. С. 365, 370, 372; Рапорт тифлисского генерал-губернатора генерал-лейтенанта Г.Д. Орбелиани военному министру генерал-лейтенанту Д.А. Милютину о положении на Западном Кавказе и встрече Александра II с делегациями черкесских племен абадзехов, убыхов и шапсугов в лагере Верхне-Абадзинского отряда // Переселение черкесов в Османскую империю по документам российских архивов. 1860-1865. 7 октября 1861 г. http://kavkaz.rusarchives.ru/1861god.html.



https://rg.ru/2015/11/13/rodina-kavkaz.html