January 3rd, 2019

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Два цареубийства 2001 г.

В марте этого года - два значимых юбилея русской истории, и оба - цареубийства. 1 марта 1881 года - сто двадцать лет теракту Народной Воли, приведшему к гибели царя-реформатора Александра Второго. 11 марта - двести лет со дня убийства Павла Первого. Это события, трудно усомниться, очень разные. В первом случае - оглушительное начало, манифестация новой эры - революционного движения в России, открылась действительно новая страница. Во втором случае, наоборот, - конец эры, а именно периода дворцовых переворотов как механизма овладения властью в России. Нечто как бы даже келейное, вне широкой исторической перспективы, открывающей будущие горизонты. Убийство Павла - типичный верхушечный переворот; событие же 1 марта - действие снизу, со стороны как бы и общества, пик некоего вроде бы общественного движения. Но более пристальное рассмотрение обоих событий подводит к парадоксальному выводу: в верхушечном перевороте 1801 года было, как говорят сейчас, задействовано больше реальных социальных сил, чем в событии 1861 года. Акция народовольцев произошла, строго говоря, в некоем вакууме, за ней в сущности ничего не стояло, никто не стоял: никакая реальная общественная сила. Это было в некотором роде чистое искусство или, корректнее говоря, акт абстрактно идеологический. Не было политики в первомартовском цареубийстве, хотя тактика террора, как считается, и была попыткой русского революционного движения сменить приоритеты - добиться политической реформы как предусловия социального переворота.

Будем двигаться в хронологическом порядке - от начала века к его середине, от Павла. Этот незадачливый российский император кажется крайне однозначной фигурой, вроде его отца Петра Третьего, вполне мирно низложенного очередным дворцовым переворотом, а убитого скорее нечаянно, что называется, по пьянке. Разница видимая в том, что отец был просто дурачком, а сын скорее безумцем, сумасшедшим едва ли не в клиническом смысле, и в этом качестве человеком ненормальным, но облаченным высшей властью - общественно опасным. Тирания Павла на фоне его душевной неуравновешенности воспринималась в качестве свойства лично-несчастного, а не общественно обусловленного самой институцией самодержавия, неограниченной власти. Чтобы такую власть осуществлять, совсем не обязательно злобно тиранствовать, засекать солдат или щипать придворных; это и подчеркивалось главным образом в манифесте взошедшего на престол Павлова сына Александра Первого. Новый государь был человеком чрезвычайно обходительным и любезным. Но отличие его от отца было едва ли большим, чем его отца от деда, Павла от Петра Третьего. И дело тут не в чертах характера предков Александра Благословенного, а в политике, ими проводимой. Петр Третий, подчиняясь внушениям заинтересованных кругов, издал знаменитый Манифест о вольности дворянской, освобождавший дворян от обязательной государственной службы (за что в свое время они и были наделены землей и крестьянами). Между тем политика Павла Первого приобрела совершенно иное содержание. Важно вообще то, что она имела содержание, была политикой, а не серией безумств безумного человека.

Павел, служа лучшей иллюстрацией к знаменитым словам мадам де Сталь: русская конституция - это самодержавие, умеряемое веревкой, в то же время, вне каких-либо политических коннотаций, представляет собой фигуру, крайне удобную для создания драматических эффектов: безумец на троне. И тем не менее он заставляет вспомнить слова из «Гамлета», принадлежащие опытному царедворцу Полонию: в его безумии заметен метод. То же самое заметили не менее опытные царедворцы Павла. Дело в том, что Павел был первым русским императором, начавшим антидворянскую политику, он пытался стать надсословным царем, придать самодержавной власти надклассовый характер. Это со всей категоричностью утверждали такие киты русской историографии, как Ключевский и Платонов. Процитируем соответствующие высказывания выдающихся историков. Ключевский:

Император Павел 1 был первый царь, в некоторых актах которого как будто проглянуло новое направление, новые идеи. Я не разделяю довольно обычного пренебрежения к значению этого кратковременного царствования; напрасно считают его каким-то случайным эпизодом нашей истории, печальным капризом недоброжелательной к нам судьбы, не имеющим внутренней связи с предшествующим временем и ничего не давшим дальнейшему: нет, это царствование органически связано как протест - с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для приемников - с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями - его главной задачей.

Теперь Платонов:

Павел - первый из русских государей, не служивший дворянским интересам...Император не допускал возможности существования в государстве привилегированных лиц, а тем более целых групп, и высказал это в очень резких фразах. «В России велик только тот, с кем я говорю, и только пока я с ним говорю» - так выразился однажды Павел в беседе о русских аристократах. Ясно, что не только закрепления, но и соблюдения сословных прав, созданных Екатериной, от Павла ожидать было трудно. И действительно, Павел уничтожил некоторые привилегии высших классов (при нем дворяне и горожане снова подпали телесным наказаниям за уголовные преступления); Павел ограничил во многом действие Жалованных грамот 1785 года, стеснил местное самоуправление. Он установил законом 1797 года высшую норму крестьянского труда в пользу помещиков (три дня барщины в неделю) и таким образом положил первое ограничение помещичьей власти. К тому же ограничению вело и запрещение продавать дворовых и крестьян без земли с молотка. Такое направление мер Павла в защиту низшего класса и в ущерб интересам высших классов указывает на начало переворота в правительственной деятельности, который ... позднее повел к падению крепостного права и исключительных сословных привилегий.

Становится понятно, что дворянской верхушке было за что убивать Павла и помимо его индивидуального тиранства. Дворянство поняло, что оно может перестать быть господствующим классом. Это была главная причина заговора против Павла. Так что сюжет тут был не театрально-драматический, а самый что ни на есть социально-политический. В безумии Павла действительно был метод.

Но нельзя забывать, что кроме метода было и безумие. Снова процитируем Платонова:

Павел переносил опалы с подданных на родных, угрожал самой династии; и это придавало вид лояльности мятежному против него движению. Лица, желавшие свергнуть Павла, руководились разными побуждениями: и чувством личной мести и злобы, и сословными инстинктами, и видами чужой (говорят, английской) дипломатии; но напоказ у всех было желание избавить страну от тирана и спасти императорскую семью от болезненной жестокости отца и мужа... Неподготовленность к делам сказывалась на всем, что делал Павел, и, соединяясь с неровностью его характера, сообщала всем его мерам колорит чего-то случайного, болезненного и капризного.

Эта болезненная неуравновешенность приводила к забвению собственной политической линии. Поклявшись покончить с наследием ненавистной матери Екатерины, Павел, например, продолжил ее практику раздачи земель дворянству: одной рукой уничтожал то, что делал другой. Екатериной за 36 лет царствования было роздано 800 тысяч душ, а Павлом более полумиллиона только за четыре года. Ключевский:

Начав борьбу с установившимися порядками, Павел начал преследовать лица ... В короткое время деятельность Павла вся перешла в уничтожение того, что сделано было предшественницей; даже те полезные нововведения, которые были сделаны Екатериной, уничтожены были в царствование Павла. В этой борьбе с предшествующим царствованием и с революцией постепенно забылись первоначальные преобразовательные помыслы...Уравнение - превращение привилегий некоторых классов в общие права всех. Павел превращал равенство прав в общее бесправие.

Известно, например, что Павел восстановил телесные наказания для дворян по суду. Это кажется мелочью - как на фоне российской истории в целом, так и в контексте павловских антидворянских проектов, но ведь и то правда, что, тиранствуя, стоящих и стойких реформ не проведешь. Политика классового подавления, антидворянской борьбы было подменена капризами личной неуравновешенности. Павел измельчил власть как потенциальный аппарат социальных реформ. По-другому и проще сказать, стрелял из пушек по воробьям. Власть, не переставая быть жестоко-репрессивной, сделалась в то же время фантомной, призрачной. На эту тему написано одно классическое произведение русской литературы, основанное как раз на истории Павла, - «Подпоручик Киже» Тынянова.

Убийство Павла, тема 11 марта находится в связи с темой 14 декабря - восстанием декабристов. Историками - тем же Ключевским в первую очередь - давно была замечено (а последующими историками забыто) типологическое сходство восстания декабристов с традицией и практикой дворцовых переворотов 18 века и ее кульминацией 11 марта 1801 года. Замеченное впервые Ключевским, это сходство было разработано историком-марксистом Покровским, еще до большевицкой революции давшим трактовку декабризма как движения преимущественно дворянского, заинтересованного в ограничении самодержавия и отмене крепостного права главным образом по экономическим соображениям. Говоря вкратце, декабристы (за одним сильным исключением Пестеля) хотели освободить крестьян без земли, превратить их в батраков, готовых работать за гроши на помещичьих землях, - а самодержавие как гарант народного благосостояния этому препятствовало, почему и шла у декабристов речь о его конечном уничтожении, даже в форме прямого цареубийства. Трактовка Покровского вызвала бурю в рядах либеральной интеллигенции, испытавшей травму святотатства, разрушения господствующего мифа: декабристы привычно считались некими рыцарями, выкованными из цельного куска стали. Эта интеллигентская реакция не менее интересна, чем ломавшая стереотипы интерпретация Покровского: она, эта реакция, показывает, как глубоко было вкоренено в русское сознание идеалистическое представление об истории и политике. Но это представление в свою очередь было плодом русской истории и политики.

История царствования Александра Второго - второй нашей юбилейной жертвы - горько поучительна. Самодержец, произведший самые либеральные и далеко идущие реформы русской жизни в сторону ее вестернизации, пал жертвой революционеров-террористов, почему и отбилась у русской власти охота к реформам. Более шокирующего урока власть получить не могла. Получило ли его общество?

В том-то и дело, что говорить об обществе применительно к России того времени можно, пожалуй, только метафорически.

Источником зловещих противоречий того времени - времени либеральных реформ Александра II, эпохи великих реформ, как ее привычно называют, было следующее обстоятельство: реформы - освобождение крестьян, земское самоуправление, гласные соревновательные суды, новое положение печати, внесословная военная реформа - вывели Россию на путь создания буржуазного правового порядка в то время, когда русская жизнь не выработала буржуазного типа личности. Правовому порядку, создаваемому реформами, не соответствовал гражданский порядок русского общества. Сильнее сказать, в России вообще не было в то время гражданского общества, то есть независимой от власти социальной жизни.

Принято объяснять кризис русской жизни во второй половине 19 века тем, что созданные властью новые учреждения пришли в противоречие с традиционной самодержавной властью. Это верно только отчасти. Корень кризиса - в другом противоречии, в том, которое создалось между новыми юридически-правовыми началами и всем социальным фундаментом русской жизни. Социальный порядок отстал от правового, что и внесло в жизнь путаницу и хаос. Великие реформы Александра Второго были акцией скорее идеологического, чем социального характера.

Прежняя русская жизнь была организована на сословных началах. Реформы сделали шаг в направлении уничтожения сословий. Сословный порядок заменился внесословным - общегражданским, с юридической стороны, имущественным, буржуазным, в социальном отношении. Но в уничтожении сословий власть не добралась до коренной основы национального бытия - крестьянства. Крестьянская жизнь сохранила прежнюю сословную организацию, она не была введена в новый строй жизни. В период проведения крестьянской реформы основной вопрос был - освобождать крестьян с землей или без земли. Победило первое решение, но вместе с наделением крестьянства землей в деревне была сохранена община, то есть не позаботились сделать из крестьян класс собственников - мелкой буржуазии, служащий самим своим существованием опорой и носителем социальной стабильности. Крестьяне оставались лишены большинства дарованных остальному населению гражданских прав, они остались закрепощенными, только не помещикам, а общине, общинным небуржуазным порядкам. Громадное большинство нации тем самым было выключено из того порядка, который ныне стал господствующим в остальном обществе. Поэтому в глубине нации не образовался тот тип личности, который должен был соответствовать новому строю, должен был сам порождать этот строй. Свободы, которыми реформы наделили общество, не имели истинного социального носителя. Они не создали в России буржуа, буржуазный тип личности. Буржуа - не только участник определенных производственных отношений, но и социально-психологический, культурный тип. Это тип человека, сформированного трудовой дисциплиной и предпринимательской инициативой, выросшего в сознании не только юридического, но и сакрального смысла частной собственности. Это естественный носитель свободы и прав личности. Но русская свобода - выросшая в эпоху Александра Второго неизмеримо - оказалась не естественным следствием определенного социального устройства, а чисто идеологическим моментом, идеологическим жестом власти, желавшей продемонстрировать верность общецивилизационным началам. Носителем свободы стала не буржуазия и даже и не рыцарство (как исторически было в Европе), а интеллигенция - беспочвенная по определению, специфический продукт распада прежнего сословного порядка.

Вот классическое определение русской интеллигенции, данное уже после большевистской революции Г.П.Федотовым:

Говоря простым языком, русская интеллигенция идейна и беспочвенна. Это ее исчерпывающие определения. ... Идейность есть особый вид рационализма, этически окрашенный. В идее сливается правда-истина и правда-справедливость (знаменитое определение Михайловского). Последняя является теоретически производной, но жизненно, несомненно, первенствующей. Этот рационализм весьма далек от подлинной философской ratio. Чаще всего он берет готовую систему «истин» и на ней строит идеал личного и общественного (политического) поведения....

Беспочвенность вытекает уже из нашего понимания идейности, отмежевывая ее от других, органических форм идеализма. Беспочвенность есть отрыв: от быта, от национальной культуры, от национальной религии, от государства, от класса, от всех органически выросших социальных и духовных образований.

Радикальное, экстремистское крыло интеллигенции создало революционное движение в России во время Александра Второго. Объективных условий для такого движения не было, в чем могли убедиться сами эти революционеры, устроившие знаменитое хождение в народ. Народ, крестьянство отнюдь не выразило готовности воспринимать антиправительственную агитацию, сами же крестьяне вязали агитаторов и сдавали их полиции. К террору революционеры решили перейти именно тогда, когда выяснилась полная бесперспективность опоры на крестьянство как потенциально революционный класс. Совсем не было у крестьян такой потенции. Она, несомненно, появилась позднее, и даже актуализировалась, - под влиянием роста населения и, соответственно, обезземеливания в деревне. Но это уже другая история, когда и власть, спохватившись, решилась на коренную реформу деревни - ликвидацию общины. А к началу 80-х годов 19 столетия - времени убийства народовольцами Александра Второго - русская революция была движением интеллигентских маргиналов, - даже не движением, а заговором. Убийство царя было жестом отчаяния, или, как сказал об этом Лев Тихомиров, раскаявшийся народоволец, - шумно обставленным уходом с политической арены.

В русской исторической науке наиболее авторитетной была (и, похоже, снова становится) так называемая государственная школа, выдвинувшая идею о решающем и благотворном влиянии в отечественной истории институтов государственной власти. Еще до ее появления основная ее мысль была высказана в афористической форме - и не кем-нибудь, а Пушкиным, сказавшим, что в России правительство - единственный европеец. Один из китов школы Б.Н.Чичерин говорил, что динамика русской истории - создание властью сословий в целях их государственной насильственной утилизации, после чего власть их постепенно освобождает. Так были последовательно созданы, закрепощены государством, а потом освобождены к самостоятельной жизни дворянство, городской торгово-промышленный класс и крестьянство. Ко времени Чичерина освобождены были все, кроме крестьянства, оставленного после реформы 1861 года в стесняющих рамках общины. Община даже была законодательно закреплена актом 14 декабря 1893 года. Вот такие действия больше всего способны разрушить это благонамеренное, но упрощенное представление о русской власти как благодетельной по определению. Всего, что нужно было, власть не делала, или делала не вовремя, с большим, поистине роковым опозданием, и ее позиция в крестьянском вопросе была не цивилизованно-европейской, а сугубо отечественной, по пословице: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Столыпин перекрестился, но было уже поздно: новый гром грянул в 14-м году, после которого старая власть уже исчезла.

Интересен вопрос, почему в самое последнее время начинает оживать позиция государственной школы. Тут заметным событием следует считать фундаментальное двухтомное сочинение петербургского историка Б.Н.Миронова "Социальная история России периода империи». Я до этого сочинения еще не добрался, но мечтаю добраться. Мысль его ясна из рецензии на книгу, опубликованную в журнале «Новый Мир», номер шесть за 2000 год: это та самая, пушкинская еще мысль о государстве как единственном европейце в России. Миронов солидный историк, и надо полагать, что он не просто выдвигает тезисы, но и обосновывает их историческим материалом. Да и вообще эту мысль - о приоритете государства в русской истории - отвергнуть нельзя. Но не стоит забывать и другого: слов Бердяева, сказавшего, что во всякой революции виновна власть. Нельзя все русские беды списывать на общество, пуще того - на интеллигенцию, на которую каких только собак не вешали и которая, как выяснилось, была и остается едва ли не единственным позитивным достижением российской истории.

Государство же в России оказалось банкротом - вот истина самого последнего, посткоммунистического уже времени. Сказать конкретно - оно перестало быть надклассовой, общенациональной силой, которой было, можно сказать, всегда. Это даже Ленин признавал, вот его собственные слова:

«Самодержавие представляет исключительно интересы господствующих классов» - цитирует Ленин проект некоей социал-демократической программы и продолжает: Это неточно или неверно. Самодержавие удовлетворяет известные интересы господствующих классов, держась отчасти и неподвижностью массы крестьянства и мелких производителей вообще, отчасти балансированием между противоположными интересами, представляя собой, до известной степени, и самостоятельную организованную политическую силу.

Нынешнее государство в России сделалось инструментом классового господства нуворишей, пресловутых новых русских, которых язык не повернется назвать буржуазией: клики хищников, разворовывающих страну с подачи самого государства российского, его все еще властных институтов. Таково социальное содержание российской истории эпохи Ельцина. Поэтому более или менее понятным становится стремление видного историка напомнить о том, что в России было даже и в самые, как недавно считалось, тяжелые времена отечественной истории. Власть была в России национально ответственным институтом, как бы ни относиться к той или иной ее политике. Ни российские самодержцы, ни коммунисты ворами не были. Если искать параллели в прошлом, то нынешний этап русской истории похож больше всего на послепетровское безвременье, когда Россией руководили пьяные бабы и их любовники: время от смерти Петра до Екатерины Второй.

Сейчас в России, похоже, пытаются восстановить государство как ответственный институт национальной жизни. Этот проект четко просматривается в явлении Путина. Установка эта формально правильная, только сам Путин вызывает смешанные чувства. Но пока что рано говорить о том, что вышло - и выйдет ли; рано еще оценивать: нужно ждать и наблюдать, помня исторические прецеденты, среди которых - совсем еще недавнее, на памяти живущего поколения засилье политической полиции, и почище царской.


http://archive.svoboda.org/programs/RQ/2001/RQ.55.asp
завтрак аристократа

П.Басинский - Л.Данилкин Это что за большевик? 18.01.2017

Свежий взгляд на вождя Октябрьской революции: кем был Ленин - фанатиком или прагматиком

Одной из самых ожидаемых и, возможно, сенсационных книг этого года будет биография В. И. Ленина, которая готовится к выходу в легендарной серии "ЖЗЛ". Автор - Лев Данилкин. Фрагменты из книги напечатаны в журнале "Новый мир", и по ним можно понять, что перед нами предстанет "другой Ленин", увиденный взглядом писателя нового поколения. Это не тот Ленин, который лежит в Мавзолее и которого мы сначала обожествляли, а потом - в 90-е годы - демонизировали. Это - живой человек, оказавшийся в эпицентре живой истории и творивший эту историю, потому что лучше других чувствовал ее пульс. Смешной и страшный. Похожий на Сократа и на персонажа сериала "Твин Пикс". Кому-то эта книга может показаться провокационной. Но, поверьте, она гораздо интереснее большинства книг, написанных о Ленине.
Владимир Ильич в 1918-м у здания высших женских курсов: идет I всероссийский съезд по просвещению. Фото: РИА НовостиВладимир Ильич в 1918-м у здания высших женских курсов: идет I всероссийский съезд по просвещению. Фото: РИА Новости
Владимир Ильич в 1918-м у здания высших женских курсов: идет I всероссийский съезд по просвещению. Фото: РИА Новости

Все-таки не понимаю! Ты - известный критик, блистал в журнале "Афиша", писатели тебя боялись: что скажет Данилкин? Все знают, что ты - англоман, помешан на английской литературе. То, что ты написал книгу об Александре Проханове под названием "Человек с яйцом", многие восприняли как прикол. Но потом была биография Юрия Гагарина в серьезной серии "ЖЗЛ". Теперь - "Ленин". Это что-то поколенческое? Модная ностальгия по СССР?

Лев Данилкин: Нет-нет, ничего поколенческого, я сам по себе. Тут дело не в идеологии, а в географии. Мне нравится выискивать такие существа, по которым все понятно становится про эту географию, про то, почему история здесь так складывается. Это как художник ищет себе пейзаж и ракурс, по которому все понятно. Левитан такие умел находить. "Над вечным покоем" - в этой картине есть что-то поколенческое?

Кроме того, для биографа написать про Ленина - все равно что для актера Гамлета сыграть. И за пять лет, которые я потратил на эту биографию, у меня возникли с моим клиентом фантомные, но все же отношения. Да, он был неприятным, много кого обидевшим и много зла допустившим человеком; иногда прямо-таки отталкивающим... Когда меня спрашивают: так что же за человек был Ленин... Не знаю. Если бы я оказался на месте большевика Евгения Преображенского, который летом 1923 случайно попался на глаза Ленину в Горках... Он знал, что нельзя Ленину показываться, но не смог увернуться. Когда он подошел к инвалидному креслу, он что-то такое почувствовал... они не были друзьями, просто коллеги... но он инстинктивно, в ответ на рукопожатие, поцеловал его в голову и едва сдержал слезы. Думаю, я поступил бы так же.

Когда был Ленин маленький

Маленький Володя Ульянов - это терра инкогнита. Я когда-то был "октябренком" и носил на груди звездочку с изображением кудрявого херувимчика. Нам говорили, что он учился на одни пятерки, слушался маму и "бегал в валенках по горке ледяной". Мы Ленина такого не чувствовали. Мы таких отличников и маменькиных сынков в школе не любили и третировали. Для нас Ленин сразу был лысый, огромный, на постаменте, с протянутой вперед рукой с кепкой. А херувимчик был из другой оперы. Если серьезно: что в его раннем детстве предсказывало будущего вождя великой революции?

Лев Данилкин: Кидался калошами, это была для всех огромная проблема. Нет, серьезно: на него жаловались, его наказывали, но он все равно, особенно когда гости приходили, пробирался в прихожую - и начинал обстрел. Собственно, вся дальнейшая его критическая манера - и в экономике ("Развитие капитализма в России"), и в политике ("Что делать?"), и в философии ("Материализм и эмпириокритицизм") - это швыряние калошами в противников.

Еще он с самого начала знал цену тайне. Первый ленинский документ - он должен открывать 55-томник, но его там нет, нельзя печатать эту криптограмму - это индейское "Письмо тотемами", которое так и не расшифровано. Это показательно - и такое начало, надо сказать, не сулит биографу ничего хорошего.

И Симбирск в 1870-80-е был странным городком, он остался как бы не у дел, до него тогда не дошла железная дорога, и, может быть, поэтому как-то удивительно так "зацвел", затух - и вытолкнул на поверхность разом Ленина, Керенского, Протопопова… Много было удивительных одноклассников, да и поколение родителей, кого ни копни... Город был плотно набит всякими эксцентричными персонажами. Такой Твин Пикс, можно сказать... И казнь Александра Ильича, который вдруг оказался без пяти минут цареубийцей, - это для них было все равно что смерть Лоры Палмер. Шок, для всех! Всеобщий любимец, поразительно симпатичный, ренессансные дарования! Володя больше всех был шокирован, когда понял, что сам вдруг взял и оказался с краю. Он понял, что игру в индейцев придется продолжить, войти самому в этот Черный Вигвам, параллельный мир, который поглотил брата. Вряд ли примитивное желание отомстить. Просто оказалось, есть некая важная работа (брат удостоверил, что смертельно важная!), и все его, тоже исключительные, как у брата, способности указывали на то, что теперь он, ВИ, остался единственным человеком, который эту работу может сделать. С этого момента его жизнь вдруг меняется.

Православный - значит русский

Постоянно муссируются слухи о таинственной родословной Ленина. В диапазоне от его "калмыцкого" до "немецкого" и даже "еврейского" происхождения. Кто он был по национальности?

Лев Данилкин: Практически все генеалогические тайны были разгаданы к концу 1980-х: евреи, немцы, шведы, русские, калмыки, такой набор. Единственный вопрос, который остается - это соотношение русской и калмыцкой крови в отце. Наиболее колоритная фигура из пантеона предков Ленина - его прадед по матери Дмитрий Бланк, который поссорился со всеми своими соплеменниками и засыпал Николая I предложениями, как лучше христианизировать российских евреев. Ленин - в одной из своих ипостасей - похож на него, как Стэплтон на Гуго Баскервиля. В целом Ленину можно приписать черты, которые на бытовом уровне обычно связываются с евреями, немцами, шведами, русскими... Но это все настолько шито белыми нитками... В царской России, где переход в православие, по сути, снимал проблему национальности, еврейские или немецкие корни не были ни проблемой, ни преимуществом. Это видно по десяткам ленинских двоюродных братьев и сестер - у которых, теоретически, были те же "проблемы"; но никто из них никак не фокусировался на своем происхождении. На эту тему есть исчерпывающий диалог в фильме "На одной планете", там Ленина играет, странным образом, Иннокентий Смоктуновский, и это АБСОЛЮТНЫЙ Ленин, но не суть. Там к Ленину докапывается один контрреволюционно настроенный тип: "А вот тебе можно задать один вопрос? Ты православный?" Смоктуновский: "В каком смысле? Если вы хотите узнать верующий ли я, то нет, я не верующий, я атеист". Тип (торжествует) : "Слыхали?! Стало быть, ты не русский?" Смоктуновский (с вызовом): "Я русский. Хотя я не понимаю, какое это имеет значение. Я не православный, а русский! Вся моя семья была русская. Мой отец был инспектором русских училищ в Симбирской губернии. Мой брат Александр был казнен за революционную деятельность русским царем".

По ленинским местам

Ты написал биографию в жанре "травелога", по географическому принципу. Необычная идея! В каких "ленинских местах" ты лично побывал и как увидел их "ленинскими" глазами?

Лев Данилкин: Мне пришло это в голову, когда я понял, что Ленин был бешеным путешественником. На этом никогда не делали акцент, но это невозможно игнорировать. Он прошел и проехал, на поезде и велосипеде, десятки тысяч километров, иногда по делам, чаще для развлечения, между Восточной Сибирью и Гринвичским меридианом - и всюду лазил наверх, на Монблан и Везувий, Ротхорн и Свиницу, Юнгфрау и Борус, и еще десятки разных вершин. Ни Сталин, ни Мартов, ни Троцкий не делали ничего подобного, это его, ленинский, закидон. Они с Крупской в 1904 году за два месяца 400 километров пешком прошли по швейцарским горам. Если бы он был Филеасом Фоггом, то уложился бы вокруг света не в 80, а в 60 дней, или даже меньше (хотя я скорее вижу его в роли мистера Фикса). Я пять лет за ним гоняюсь, был почти везде - в Шушенском и на Капри, в Закопане и Лондоне, в Ульяновске и Женеве, в Мюнхене и Самаре, в Хельсинки и Алакаевке, в Казани и Стокгольме - но это именно "почти"; каждый раз ты думаешь - ну вот, все, ты сцапал его - но нет, обнаруживаешь что-то вроде записки: "Ушел туда, куда вы не хотели, чтоб я уходил". Это важно для биографа - прогуляться 10 км от дома Фофановой до Смольного таким же вот ноябрьским вечерком, или прокатиться на велосипеде от парка Монсури до Лонжюмо. Чувствуешь клиента.

Прекрасная дама - Крупская

Раз уж заговорили о Крупской... Одна из самых загадочных семейных пар в истории! Она училась на Бестужевских курсах, где учились две сестры Ленина. Он был профессиональный революционер. Венчались для того, чтобы она могла поехать с ним в ссылку в Шушенское. А любовь была? Ухаживания были?

Надежда Крупская, спутница жизни Ленина, действительно была его Прекрасной и Пиковой дамой. Фото: РИА Новости

Лев Данилкин: Я не стану раскрывать конец своей книжки, скажу только, что именно с Крупской связан "финальный твист" биографии Ленина. У меня на десктопе ее фотография до сих пор установлена. Она, пожалуй, любимый мой персонаж во всей окололенинской вселенной, а она очень густонаселенная, там персонажей побольше, чем в "Войне и мире", и там есть в кого влюбиться. Я очень люблю ее мемуары, которые долго откладывал, мне казалось: ну что там может написать о Ленине эта коммунистическая карга? Разумеется, это и мой идиотизм, но и ее морок. Она ведь была не просто скрытная - профессиональная шифровальщица, лекции про это читала. И уж конечно, ей ничего не стоило создать о себе - и поддерживать его - впечатление никому не интересной женщины. И когда понимаешь, что это как в детективе - старушка, на которую никто не обращает внимания, которой даже алиби не нужно, она просто заведомо не может играть никакой роли... И вдруг оказывается... Забудьте все, что вы о ней знали. Она САМАЯ интересная, номер один! Я уж не говорю о том - а я все же двадцать лет был литкритиком, и мне есть с чем сравнивать - она замечательная писательница, остроумная, со своим стилем рассказчица, и никто, кроме нее, не смог найти ту идеальную интонацию, которая так подходит Ленину - с ироническим уважением. Она была дамой Ленина - Прекрасной и Пиковой, так скажем.

Психоз революции

Мне понравились твоя "парижская глава" о Ленине, опубликованная в "Новом мире". Это какой-то другой образ Ленина. Усики, котелок, велосипед... Так смешно дерутся на собраниях русские политические эмигранты, теми же котелками, зонтиками... Может показаться, что это такое Зазеркалье. Но когда Ленин вернулся весной 1917 года, после долгих лет отсутствия в России, его встречали на вокзале несколько тысяч людей овациями. И на броневик он взбирался в своем котелке, поощряемый огромной толпой народа. Значит, его популярность в России уже тогда была немалой. А ведь "фейсбуков" и "твиттеров" не было.

Лев Данилкин: Февральская революция совершилась поразительно легко, и люди были в состоянии изумления. Будто гравитация изменилась, они чувствовали массовое головокружение, будто подвисали в воздухе. Ораторов была куча, но они не могли растолковать людям смысл того, что они сделали, ситуации, в которой они все очутились. Как вдруг так? Из-за этого недоумения возник психоз приветствий, люди просто приветствовали революцию. Революция была модной, как вот сейчас Ким Кардашьян фотографируется в худи с серпом и молотом, вот там были сотни тысяч таких. И люди, которые явились к Финляндскому, просто пришли приветствовать революцию. Ну и газета "Правда" - довольно популярная, не "Лайфньюс", конечно, но вполне народная газета - сообщила, что приедет Большевик Номер Один. Встречать поезд с Лениным приходили не по одному, а в основном депутациями: представители коллективов рабочих и солдат. Они это ощущали, как революционный долг - ну и развлечение: интересно же, новое лицо, пикантность - через Германию пробился, в войну-то! Надо сказать, Ленин, который сам поверить не мог в увиденное и полагал, что его арестуют прямо на вокзале, не разочаровал все эти толпы с красными флагами. Он сообщил им нечто такое, чего они и представить себе не могли: революция, которую вы совершили, - тренировочная, и вся Европа ждет, что мы совершим настоящую! Это сносило крышу: как - еще одна?! От этого ум за разум заходил не то что у обычных людей, но у его коллег по партии. Каменев, Сталин - они на это смотрели как приват-доцент Голубков в "Беге" на Чарноту, который обыгрывает в карты Корзухина-Евстигнеева - с ужасом, обхватив голову руками.

Вождь или сектант?

Меня в Ленине всегда удивляла одна вещь. Он постоянно сражался не с монархистами, а с либералами (так называемым "друзьями народа") и партийными товарищами ("иудушкой" Троцким, "отзовистами", "махистами" и прочими неправильными людьми из его же партийной среды). В моем представлении Ленин - жесточайший сектант, для которого лидерство важнее "истины". "Истина - это то, что говорю я". Это качество в Ленине и Горький заметил. Да и само выражение "партия нового типа" - чистой воды сектантское. Я не прав?

Лев Данилкин: Ленин был манипулятором и знал, как провоцировать дискуссии и дискредитировать оппонентов, навязывая им - в глазах публики - точку зрения, которой те, возможно, и не придерживались. "Недружественный", ехидный пересказ - любимый метод начинать полемику, как ботинком в живот ударить. Это его, ленинское, боевое искусство. Но он не был одержимым личной властью и не считал, что у него есть монополия на истину. Его можно было переубедить, предложить экзотический союз, странную роль, поиронизировать над ним. Ленин был убежден, что абсолютная истина существует, но "правда" всегда конкретна, и, действительно, как сумасшедший, каждый раз искал ее заново, много раз корректировал в зависимости от обстоятельств. В последний приезд в Москву (не говорил уже полгода, читал через пень-колоду) единственное, что он забрал из квартиры - трехтомник Гегеля.

Доказательство того, что он не был чокнутым деспотом, очень простое: его не развратила абсолютная власть, он остался философом у власти, таким Сократом. Про сектантов есть другой любопытный аспект. Мало кто помнит, что РСДРП очень активно взаимодействовала с сектантами, издавала газету для них, "Рассвет", ей занимался Бонч-Бруевич, специалист по сектантам. И после 1917 года Ленин очень пытался привлечь сектантов, потому что у них культура труда была выше. Александр Эткинд в книге "Хлыст" замечательно описал этот симбиоз. Съездите в "Лесные поляны" рядом с Королевым, по Ярославке, интереснейшее место, памятник сотрудничеству большевистско-сектантскому, совхоз. Там еще сырки как раз глазированные придумали - отчасти тоже благодаря Ленину.

Народный мессия

У него были какие-то особые счеты с религией? Всякая вера - "труположество", его слова. Более страшных слов о религии я не знаю.

Лев Данилкин: Задним числом эти пометки на полях Гегеля - сугубо личные, мало ли что мы бормочем про себя. Стали "продавать" как едва ли не революционные лозунги от Ленина: "Вся власть Советам" и "Всякий боженька есть труположество". Разумеется, он никогда не давал разрешения публиковать это - понимая, что это "оскорбление чувств верующих", в политическом смысле от этого ничего, кроме ущерба, не будет. Даже в проекте программы партии 1919 года был пункт про то, что такие оскорбления необходимо избегать. Кстати, Ленин разрешал достраивать начатые до революции храмы, в разгар Гражданской войны подписал декрет, освобождавший от воинской повинности "по религиозным убеждениям". И в народе Ленин, с его аскетизмом, не воспринимался как антихрист, наоборот. Сначала как тот, кто очистит церковь от собственности, стяжательства, изгонит торгующих из храма. После 1924 года споры о том, кто больше сделал для человечества - Христос или Ленин - и аналогии Ленина с Моисеем, станут в крестьянской среде обычной темой для разговоров. Ленин воспринимался как Спаситель, большевики - как кто-то вроде первых христиан, занимающихся, пусть неосознанно, строительством Нового Иерусалима.

Ленин был прагматиком и атеистом, но хорошо знал Библию. Для него религия - это побочный продукт, который вырабатывает общество в процессе исторического развития. В чужие дела - если религия была фактом частной жизни - не лез. Членам партии - да, запрещалось, потому что это был вопрос влияния: кому он будет подчиняться в экстремальной ситуации, попу или секретарю ячейки? Реквизировать имущество у культовых учреждений стали только через 5 лет после революции, в беспрецедентной ситуации, когда голод был страшный, до каннибализма.

Был эпизод: Ленин должен был выступать на каком-то предприятии, и углядел самодельный плакат: "Царству рабочих и крестьян не будет конца". Он его дико разозлил! Будет, еще как будет! Коммунизм - это бесклассовое общество, а не вечная диктатура какого-то одного класса, даже пролетариата. Ленин с сомнением относился к обожествлению пролетариата - класс-мессия, который освободит мир от капитализма. Освободит, да, но затем должен будет исчезнуть. Ленин практически не писал о том, как именно будет устроена жизнь при коммунизме - потому что ненаучно прогнозировать.

Смерть титана

Кто в него все-таки стрелял? Каплан, не Каплан? Почему ее так спешно казнили прямо в Кремле? И сожгли - б-рр! - облив бензином, в бочке в Александровском саду.

Лев Данилкин: Есть много свидетелей, был следственный эксперимент - им, интересно, руководил Юровский - тот самый, который за полтора месяца до того занимался расстрелом семьи Романовых, а потом долго был директором Политехнического музея. Стреляла Каплан. Казнили ее потому, что тогда был критический момент, видных большевиков подкарауливали и расстреливали на улицах - и им пришлось ответить тем же, а одновременно шли бои с белочехами за Казань и Свияжск, немцы могли взять Петроград и на Москву пойти. Большевики на ниточке висели, уже фабриковали документы поддельные на случай свержения, разрабатывали пароли, явки. Даже в Кремле опасно было. Хотели Ленина отправить в Тушино болеть, под видом отца какого-то рабочего, потом остановились на Горках, но тоже отвезли его туда конспиративно. Некогда было с Каплан разбираться, чего ждать, ради чего судить? Вывозить тело, наверно, сложно, а где ее хоронить - в Кремле? Нравы были простые, на рыбалку с динамитом ходили. Александровский сад был полузаброшен, там была свалка, его восстановили как культурный объект только к 7 ноября 1918 года, 1-й годовщине революции, памятники новые поставили революционные. Ленину повезло, что выжил. Каплан - что вошла в историю, в массовое сознание. Другим повезло меньше - например, биографу Ленина Герману Ушакову, который участвовал в покушении на своего будущего героя 1 января 1918 года. Вот история - но кто про нее помнит? Никаких бочек с бензином. Ленин отпустил Ушакова, просто простил; и тот запомнил это и "заболел" потом Лениным, на похороны пришел, Бонч-Бруевич его пропустил к гробу. Затем в Шушенское поехал. Вот это судьба!

От чего он все-таки умер? Это связано было с покушением? Или это результат титанической работы, когда приходилось самому вникать во все вопросы и не спать круглыми сутками?

Лев Данилкин: Не связано с покушением, не связано с сифилисом. У него был наследственный атеросклероз, его самого изумлявшая болезнь, вызывавшая частичное поражение коры головного мозга. После третьего инсульта Ленин находился в странном состоянии, которое заинтересовало бы какого-нибудь Оливера Сакса, нейропсихолога, который коллекционировал странные случаи - все эти "человек, который принял жену за шляпу", жертвы эпидемии летаргического сна, в этом духе. Для нас существенно, что между мартом 1923 года и январем 1924-го Ленин не мог контролировать то, что происходило с документами, которые циркулировали как его, ленинские. Это важно; у него странный очень "Реквием", это его "политическое завещание", "Письмо к съезду". Оно напоминает пародийно "городничий глуп, как сивый мерин". Статья против СССР, по сути... Иногда говорят, что Ленин погиб от столкновения с созданной им "бюрократией", что он сам стал жертвой своего монстра, как Франкенштейн. По-моему, нет. И про убийство, буквальное, с отравлением, тоже сомнительно. Но ситуация детективная, смерть не толстовская, а скорее софокловская.

Визитная карточка

Лев Данилкин родился в 1974 году в Виннице. Окончил филологический факультет и аспирантуру МГУ. Журналист, литературный критик, переводчик и писатель. Несколько лет был ведущим литературным обозревателем журнала "Афиша". Книги: "Человек с яйцом" (2007), "Нумерация с хвоста. Путеводитель по русской литературе" (2008), "Юрий Гагарин" (2011) и другие. Перевел на русский язык "Письма из Лондона" Джулиана Барнса (2008). Живет в Москве.


https://rg.ru/2017/01/18/lev-danilkin-lenin-byl-beshenym-puteshestvennikom.html

завтрак аристократа

П. Гордеев "Революция... это не то, что нужно" 1 марта 2016 г.

Как Федор Шаляпин вынужден был меняться в 1917 году

Революционный 1917 год, изменивший все стороны жизни российского общества, отразился и на театральном искусстве. Императорские театры были переименованы в государственные и вступили в полосу реформ, продолжавшихся в течение всего периода власти Временного правительства. Выдающиеся актеры, певцы и танцовщики, обладатели многочисленных придворных наград, должны были теперь определить свое место при новом строе; многие из них впервые в жизни соприкоснулись с "политикой". В особом положении оказался наиболее именитый из всех русских оперных артистов - Федор Иванович Шаляпин.

Объект насмешек

Перед Февральской революцией солист Его Императорского Величества Ф.И. Шаляпин занимал исключительное положение в артистическом мире России. Согласно последнему контракту с Дирекцией императорских театров, заключенному с 23 сентября 1912 г. по 23 сентября 1917 г., певец получал неслыханный в анналах русского театра гонорар - 1500 руб. за одно выступление в абонементном спектакле и 2000 руб. - во внеабонементном (при этом оговаривалось право Шаляпина выступать не более 10 раз в месяц)1. Условия контракта фактически ставили артиста в положение гастролера. В 1915 г. один из посетителей Большого театра допытывался у дирекции, состоит ли Шаляпин у нее на службе (газетная заметка об этом даже попала в личное дело певца2). Восхищение публики шаляпинским талантом было непреходящим, но отношения его с левыми кругами были испорчены в 1911 г., когда во время представления оперы "Борис Годунов" в Мариинском театре хористы, требовавшие в то время прибавки к жалованью, неожиданно встали на колени перед царской ложей, исполняя гимн, растерявшийся Шаляпин также встал на одно колено, после чего надолго превратился в объект насмешек оппозиционной прессы3.

После Февральской революции этот случай много раз припоминали артисту. 18 марта 1917 г. влиятельный социалист Н.Д. Соколов, беседуя с А.Н. Бенуа, "коснулся нежелательности сохранения Шаляпина" в составе "Особого совещания по делам искусства" (в котором певец принимал активное участие с 4 марта - дня исторического заседания представителей художественного мира в квартире М. Горького и был избран в две из восьми комиссий совещания - театральную и комиссию торжеств) ввиду "его скомпрометированности в рабочих кругах после знаменитого коленопреклонения в 1911 году"4.

В театральной прессе тем временем начала подниматься тема отчужденности Шаляпина от "театрального пролетариата". Журналист московской газеты "Театр", скрывшийся под псевдонимом Диез, не без иронии отмечал, что Шаляпину теперь придется "более определенно выразить свою "политическую платформу" как артисту, который "до грехопадения"5 - революционно и пролетарски настроенный", а "после грехопадения" - солист величества и буржуа". Впрочем, отмечал автор заметки, "истинный демократизм проявляется главным образом не в декларациях, а в отношении к низшей артистической братии. А относительно Шаляпина это отношение хорошо известно всем". Указав на данное обстоятельство, Диез прогнозировал: "Можно в этой области опасаться очень определенных эксцессов по адресу знаменитого артиста со стороны артистического "демоса". И как ни велик Шаляпин, но "они" будут правы, ибо уважение к человеку должно стоять на первом плане... Как бы великому Шаляпину не пришлось значительно сократиться и забыть свою роль "верховного главнокомандующего" в театрах. Демократия не любит генеральства подобного сорта"6. Любопытно, что это выражение много лет спустя вспомнилось самому Шаляпину, написавшему в мемуарах о своей жизни в 1917 г.: "Меня прозвали "генералом". Так просто и определили: "генерал"! А генералы в то время, как известно, кончили свое вольное житье, и многие из них сидели арестованные. По новому русскому правописанию писалось "генерал", а читалось "арест"...7


Шаляпина - к ответственности!

Уже в марте 1917 г. певцу пришлось испытать обструкцию со стороны хора Мариинского театра, отказавшегося исполнить сочиненную Шаляпиным "Песню Революции", которую он предлагал сделать гимном новой России8. В начале апреля последовал новый инцидент, связанный с этим театром: в печати появилось письмо группы солдат запасного батальона гвардии Петроградского полка, жаловавшихся, что Шаляпин, обещавший принять участие в концерте 6 апреля (на Мариинской сцене) в честь семей погибших "жертв революции" из личного состава батальона, "в день концерта оказался по обыкновению больным" и тем самым показал, что "в этот великий исторический момент не сумел подняться выше своих эгоистических интересов"9. Неприятности ожидали артиста и в Москве. Вскоре после революции в газетах появилась информация, что суфлер Большого театра В.П. Овчинников "привлекает к судебной ответственности Ф.И. Шаляпина за оскорбление словами на представлении оперы "Дон-Карлос" 10 февраля". Автор заметки отмечал, что "это первый случай привлечения Шаляпина к законному суду за хулиганскую выходку"10. В прессе тогда не вспомнили, что спектакль 10 февраля устраивался Шаляпиным с благотворительной целью. Все заработанные деньги (42 600 руб.) были позднее распределены певцом на нужды различных организаций11. Неудивительно, что бывший "солист Его Величества" (после Февраля звание было упразднено) признавался своему другу, художнику К.А. Коровину: "Я не понимаю. Революция. Это улучшение, а выходит ухудшение... ведь это не то, что нужно..."12


Прощание с Мариинским театром

Вероятно, эти события подтолкнули артиста к окончательному разрыву с бывшими императорскими театрами, ставшими теперь государственными. По его воспоминаниям, главной причиной ухода стало установившееся в театре "двоевластие", когда наряду с "художественным советом" "утвердился за кулисами как бы "Совет рабочих депутатов" - из хористов, музыкантов и рабочих, вообще из театрального пролетариата. И вот этому пролетариату я пришелся не по вкусу". Непосредственным же поводом к расставанию с казенной сценой якобы послужили обращенные к коллегам по Мариинскому театру требования Шаляпина репетировать "не формально, а с душой", после чего, вспоминал артист, "мне определенно дали понять, что мое присутствие в театре не необходимость... Контракт со мной кончился, а новый род дирекции другого не предлагал. Я понял, что мне надо уходить. Насилу мил не будешь. Бросив грустный прощальный взгляд на милый мой Мариинский театр, я ушел петь в частную антрепризу, в Народный дом"13.

По некоторым сведениям, Шаляпин к этому времени (вероятно, основываясь на "гастролерских" условиях своего контракта) уже не считал себя служащим в Дирекции государственных театров. Возглавлявший последнюю директор театров В.А. Теляковский записал 14 марта в дневнике о состоявшемся в этот день разговоре с Шаляпиным, который "рад, что покончил с Дирекциею и что ему не приходится тратить время на бесплодную болтовню, ибо он находит, что все, что выработала до сих пор труппа Мариинского театра, имеет мало практического значения"14. Спустя два месяца в прессе появилась информация о том, что контракт артиста с Дирекцией театров окончился (хотя формально он должен был действовать до 23 сентября)15, а на вопрос о будущих гастролях в Мариинском и Большом театрах певец сможет дать ответ лишь "в первых числах сентября"16.

Художественно-репертуарный комитет оперной труппы Мариинского театра еще весной начал переговоры с Шаляпиным, проходившие напряженно из-за высоких финансовых требований, выдвинутых последним (не соглашавшимся, по сведениям журналистов, получать менее 4000 руб. за спектакль)17. Только в начале следующего театрального сезона была достигнута договоренность о нескольких выступлениях знаменитого баса на Мариинской сцене18. Тогда же, после долгих переговоров, артист пришел к соглашению и с Большим театром, руководство которого решило объявить особый абонемент на оперы с участием Шаляпина и его вечного конкурента Л.В. Собинова19.


"Невеселое время переживаем мы сейчас в искусстве"

Не всегда театры шли навстречу пожеланиям самого высокооплачиваемого российского гастролера. Так, в бывшей московской "Опере С.И. Зимина", превратившейся в 1917 г. в "Театр Совета рабочих депутатов", планировали привлечь на свою сцену Шаляпина, но затем, ознакомившись с требуемым им гонораром (неизбежно подразумевавшим подорожание билетов), комитет театра "высказался против особо возвышенных цен в театре, непосильных для рабочего класса, ибо по таким ценам пение артиста доступно будет только буржуазной публике"20. И все же подобные случаи оставались исключением: Шаляпин по-прежнему был всероссийской знаменитостью и собирал на оперы со своим участием тысячи поклонников - от Севастополя, где он пел в "простой матросской солдатской куртке", до Кисловодска и Петрограда, где артист продолжал с успехом выступать в Народном доме21. В Крыму Шаляпин отдыхал с мая по июль 1917 г., 23 июля приехал в Кисловодск, а 24 сентября вернулся в столицу22.

В летнее время настроение певца оставалось тревожным, что отразилось в его письмах дочери, И.Ф. Шаляпиной: "Работать нужно, потому что жизнь становится невыносимо дорогой, и думаю, чем дальше, тем будет хуже и хуже" (10 августа), "О русских делах говорить не стану, очень тяжело и стыдно, но будем уповать на бога и ту часть людей, у которых еще не совсем пропала совесть" (7 сентября); в последнем письме артист, угнетенный происходящим в стране, просил дочь сказать С.В. Рахманинову, "что я очень был бы рад поехать вместе с ним зимой в Америку"23. Осенью 1917 г. Шаляпин выступил в печати, обратив внимание читателей "театрально-литературного и сатирического" еженедельника "Бинокль" на проблемы, существовавшие не только в общественной, но и в художественной жизни: "Невеселое время переживаем мы сейчас в искусстве. Все, кто говорит об упадке искусства в театре, к сожалению, правы. Искания искусства еще продолжаются. И вообще, искания - это хорошая вещь. Но до каких пор это будет продолжаться? Было бы уже пора начать работу"24.

Октябрьскую революцию Шаляпин встретил, выступая в роли Филиппа II в опере "Дон Карлос" на сцене петроградского Народного дома, недалеко от Петропавловской крепости, из которой велся обстрел Зимнего дворца. Во время спектакля чуть не началась паника; как вспоминал певец, "хористы и статисты двинулись к кулисам и, забыв про еретиков, стали громко обсуждать, в какую сторону им бежать. Немалого труда стоило королю Филиппу II Испанскому убедить своих робких подданных, что бежать некуда, ибо совершенно невозможно определить, куда будут сыпаться снаряды"25. К.А. Коровину запомнилась "растерянность" Шаляпина после Октября26. Впрочем, это не означало отсутствия политической позиции, которая совпадала, судя по имеющимся данным, с господствовавшими тогда в среде интеллигенции настроениями. Газетчики отметили ноябрьскую речь Шаляпина, произнесенную перед посетителями Народного дома, в которой певец "обратился к публике с напоминанием о выборах в Учредительное собрание. Артист прибавил: "Извиняюсь, я потому говорю это вслух, чтобы самому не забыть об этом". Публика ответила на это напоминание громом аплодисментов"27. В письме дочери, написанном 10 декабря, Шаляпин признавался: "Вот и сейчас все время читаю о гражданской войне на Юге, и если правда хотя половина, - ужас охватывает, и волосы шевелятся на голове"28.


Компромисс с "театральным пролетариатом"

В это тревожное время певец совершил ряд шагов, которые должны были примирить его с "театральным пролетариатом". 27 ноября, в день торжественного представления в Мариинском театре "Руслана и Людмилы" (в честь 75-летия премьеры оперы М.И. Глинки), Шаляпин написал письмо управляющему оперной труппой А.И. Зилоти, в котором отметил, что ему "выпадает счастливый вечер" и возможность выступить в этом спектакле "в тяжелый час, когда все кругом звереет". Желая "чем-нибудь ознаменовать память великого композитора", Шаляпин просил Зилоти "сегодняшний мой гонорар шесть тысяч рублей передать "Музыкальному фонду", ибо мне известно, что там есть тяжелые нужды"29. Щедрое пожертвование не ускользнуло от внимания прессы30 и показало, что артист, бывший, как известно, весьма прагматичным в финансовых делах человеком, старался теперь уйти от образа "барина" и "театрального генерала", сформировавшегося у него накануне Февраля.

В этом же контексте, вероятно, следует рассматривать и его выступление 17 декабря в Кронштадте - бастионе революционного радикализма, и участие 19 января 1918 г. в концерте в пользу театральных рабочих Мариинского театра31. В новых условиях, создавшихся в стране после Февральской и в особенности после Октябрьской революции, подобная "демократизация" была необходима даже для такого исключительно талантливого певца, как Шаляпин. Она помогла ему сблизиться впоследствии с большевистской властью и превратиться из "солиста Его Величества" в первого "народного артиста Республики".


Примечания
1. РГИА.Ф. 497. Оп. 10. Д. 1895. Л. 7.
2. Там же. Л. 67 об.; Неизвестный. Миниатюры // Московские ведомости. 1915. 09.12.
3. Теляковский В.А. Воспоминания. Л.-М., 1965. С. 393-406.
4. РГИА.Ф. 472. Оп. 60. Д. 2345. Л. 9 об.; Летопись жизни и творчества Ф.И. Шаляпина. Кн. 2. М., 1985. С. 116; Бенуа А.Н. Дневник 1916-1918 годов. М., 2010. С. 207-208.
5. Имеется в виду эпизод с вставанием на колено.
6. Диез. Нюансы // Театр. 1917. 15-16.03.
7. Шаляпин Ф.И. Маска и душа: Мои сорок лет на театрах. М., 1991. С. 175.
8. Гордеев П.Н. Хор против Шаляпина: эпизод из жизни великого артиста в эпоху революции // Музыковедение. 2015. N 7. С. 3-9.
9. Баранов П. и др.. Письмо в редакцию // Русская воля (утренний выпуск). 1917. 08.04.
10. Привлечение Шаляпина // Раннее утро. 1917. 12.03.
11. Шаляпин - о сборе с концерта // Петроградская газета. 1917. 07.04.
12. Коровин К.А. Шаляпин. Встречи и совместная жизнь. СПб., 2013. С. 143.
13. Шаляпин Ф.И. Маска и душа. С. 173, 175.
14. Архивно-рукописный отдел Государственного центрального театрального музея им. А.А. Бахрушина. Ф. 280. N 1325. Л. 64 об.
15. Театральное эхо // Петроградская газета. 1917. 14.05.
16. Гастроли Ф.И. Шаляпина // Раннее утро. 1917. 26.05.
17. Театральное эхо // Петроградская газета. 1917. 14.05; Цикл Шаляпина // Там же. 25.05; Театр и музыка // Речь. 1917. 03.09. К декабрю требования певца, по сведениям прессы, выросли до 6 тысяч за выход на сцену: Театральный курьер // Петроградский голос. 1917. 21.12.
18. Театр и музыка // Речь. 1917. 03.09; Театр и музыка // Вечернее время. 1917. 14.10.
19. Гастроли Л.В. Собинова и Ф.И. Шаляпина // Раннее утро. 1917. 13.09.
20. Ф.И. Шаляпин // Там же. 02.09.
21. Шаляпин в Севастополе // Там же. 02.08; Народный дом // Вечернее время. 1917. 06.10; Федор Иванович Шаляпин. Т. 1. М., 1976. С. 449, 496.
22. Летопись жизни и творчества Ф.И. Шаляпина. Кн. 2. С. 119-122.
23. Федор Иванович Шаляпин. Т. 1. С. 494, 496.
24. Шаляпин Ф. Искания в искусстве // Бинокль. 1917. N 1. С. 4.
25. Шаляпин Ф.И. Маска и душа. С. 177.
26. Коровин К.А. Шаляпин. С. 143.
27. Хроника // Новости сезона. 1917. 18-19.11.
28. Федор Иванович Шаляпин. Т. 1. С. 497.
29. РГАЛИ. Ф. 2658. Оп. 1. Д. 879. Л. 1.
30. 75-летие оперы "Руслан и Людмила" // Наш век. 1917. 30.11.
31. Театр и музыка // Там же. 20.12; Выступление Ф.И. Шаляпина в пользу театральных рабочих // Новая Петроградская газета. 1918. 11.01; Летопись жизни и творчества Ф.И. Шаляпина. Кн. 2. С. 124 - 125.


https://rg.ru/2016/02/29/rodina-shaliapin.html
завтрак аристократа

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 18

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XXXI-XXXV


Письмо XXXIII

Москва, июль 1826 года

Я обещал сообщить тебе несколько произведений выдающихся русских поэтов и уже послал отрывок из неизданного стихотворения несчастного молодого Рылеева; сегодня я посылаю тебе перевод трех стихотворений, принадлежащих трем разным поэтам. Два первых я планирую опубликовать в поэтических переводах, но мне хотелось бы дать тебе точное представление об этих произведениях, а для этой цели, я полагаю, лучше послужит подстрочный перевод.
Не следует требовать от русской литературы свободы и оригинальности. Творимая людьми, воспитанными на иностранный манер, чья культура, мысли, самый язык заимствованы у Франции, она не может не быть подражательной и до сего дня точно воспроизводила формы, физиономию и даже предрассудки нашей словесности. В последнее время, однако, российские поэты пытаются оставить классическую стезю и ищут образцов для подражания в Германии, но и в этом снова следуют за нами. Первая пьеса — «Светлана» г. Жуковского — сочинена в жанре немецких баллад, но автор догадался почерпнуть сюжет в московитских поверьях, и если форма ее заимствована, то содержание, по крайней мере, национально.

Светлана
Баллада
Однажды — это было под вечер на Богоявление — девушки забавлялись гаданием: снимали башмачок и бросали его к воротам; рубили снег, слушали под окном, кормили петуха" считанным зерном, топили воск; потом опускали в воду кольцо, расстилали белый платок над чашей предсказания и, усевшись в кружок, пели веселые песни.
Словно ночное светило, окутанное дождевой тучей, милая Светлана грустна и молчалива.
Что с тобою, милая подружка? — спрашивают ее девушки. — Поиграй вместе с нами, вынь колечко. Пой, красавица: «Приди, кузнец, скуй мне золотое кольцо и венец; это кольцо будет сверкать у меня на руке, этот венец покроет мою голову пред алтарем в день свадьбы».
Ах, как мне петь, милые подружки? Единственный, кто дорог моей душе, далеко. Мне предстоит умереть в одиночестве и тоске! Вот уже почти год, как он уехал! Нет вестей; он мне не пишет. Он один может вернуть мне жизнь! Он один может оживить мое разбитое сердце!.. Неужели он позабыл меня? Где ты? В каком краю? Умоляю и проливаю слезы; ангел-утешитель, положи конец моей печали!
Вдруг она видит стол, свечу, зеркало, на столе два прибора. Светлана хочет узнать будущее. В полночь это верное зеркало откроет тебе твою судьбу. Тот, кто тебе мил, тихонько стукнет в дверь, дверь отворится... Он придет и будет ужинать с тобой.
И вот девушка сидит перед зеркалом, одна; она всматривается в свое отражение со страхом, смешанным с надеждой; зеркало темнеет; воцаряется гробовая тишина; свечка льет неверный свет... Страх теснит ее трепещущую грудь; она не осмеливается повернуть голову; ужас мутит ей взор... Огонек вздрагивает и разгорается ярче. Монотонно поет сверчок, вестник ночи.
Опершись на локоть, Светлана еле дышит... Она слышит легкий щелчок замка. Со страхом взглядывает в зеркало и видит незнакомца с блестящими глазами. Она цепенеет от ужаса. Вдруг тихий шепот ласкает ее слух: «Я с тобой, милая девица; небеса укротились, и твои мольбы услышаны».
Милый протягивает к ней руки. «Радость жизни моей! Свет моих очей! Нет для нас больше разлуки! Едем: священник уже ждет нас с дьячками, хор поет венчальный гимн, церковь блещет свечами». Ответ ему — скромный взгляд. Они проходят по широкому двору, выходят через дубовые ворота; сани ждут их; лошади рвут от нетерпенья шелковые поводья.
Трогаются галопом; пар валит от ноздрей скакунов; снежный вихрь вьется следом. Все тихо; огромная пустыня открывается перед взором Светланы; туманный круг застилает сияние ночного светила; на горизонте показывается лес — и снова исчезает. «Друг мой, что значит твое суровое молчание?» — спрашивает она, дрожа. Бледный и печальный, он устремляет меланхоличный взор на луну.
Кони скачут по холмам; топчут глубокий снег... Их взору открывается одинокая часовня; ветер отворяет ее двери; часовня полна людей; фимиам замутняет пламя свечей; перед алтарем — гроб, затянутый черным. Священник торжественно читает заупокойные молитвы. Ужас девушки удваивается; сани продолжают свой бег; друг молчит; он бледен и грустен.
Ветер поднимается с новой силой. Снег валит хлопьями. Черный ворон свистит крылом и кругами вьется над санями. Слышен голос: «Горе вам!» Скакуны смотрят в темную даль; поднимают гривы; в поле светится огонек; показывается хижина, почти занесенная снегом: кони бегут вдвое быстрей. Снег клубится у них под ногами; они направляют свой быстрый бег к убогому домику.
Приехали... и вдруг лошади, сани и возлюбленный — все пропадает! Девица одна, покинута; вокруг нее царит темнота; ужасный ветер свирепствует вокруг нее. Как вернуться ей назад? След пропал. Она замечает, что в хижине горит свет. Осеняет себя крестом — и стучит в дверь; дверь шатается и скрипит на петлях.
Она видит гроб под белым покровом; в ногах — образ Спасителя; рядом горит свеча... Бедная Светлана! Что с тобою будет? Как страшен бледный жилец уединенного дома! Дрожа, она переступает порог, простирается ниц перед Спасителем и ищет убежища у святых образов.
Воцаряется тишина... Утихает буря... Свеча, уже почти погасшая, то вспыхивает ярче, то, кажется, бросает последний отсвет... Вся природа погрузилась в могильный сон. Его прерывает тихий шепот... птица, символ невинности, белая как снег, влетает и кружится над Светланой, садится ей на шею и поводит крылами.
И снова все тихо... Светлана видит, что покойник шевельнулся под саваном; покрывало спадает! перед ней мертвец: лицо чернее ночи, на челе венец, глаза закрыты; бледные уста издают долгий стон: он пытается протянуть к ней тощие руки!.. Что же девица? она дрожит; погибель подступает!.. Но нежная голубка не покидает ее.
И вот птица летит к мертвецу; бросается ему на охладевшую грудь... Покойник скрипит зубами; бросает на девушку взоры, исполненные угрозы, щеки его снова бледнеют, в тусклых глазах снова смерть.
Светлана глядит... О создатель! Мертвец — ее возлюбленный. Ах! Она просыпается.
Где она, юная невеста? Перед зеркалом, одна, в своей комнатке. Первый свет дня пробивается через кисейную занавеску, петух бьет крылом и приветствует песнью рождение зари; все оживает; дух Светланы еще смущен сном: «Ах! страшное виденье, ужасный сон, ты не предвещаешь мне счастья; я предчувствую ужасную судьбу! Что готовишь ты мне, безвестное будущее? счастье или беду?»
Светлана садится у окна, сердце ее трепещет; сквозь туман виднеется широкая гладкая дорога; солнечные лучи играют на снегу; вдалеке слышен серебряный колокольчик; сани, запряженные быстрыми конями, словно летят по воздуху; останавливаются у дверей; прекрасный путник входит во двор... Кто же он? Возлюбленный Светланы!
Что же, девица, разве твой сон предсказал беду? Твой друг с тобой; разлука его не переменила; та же любовь сверкает в его глазах, та же нежность оживляет взор. Двери храма, отворитесь перед ними! Брачные обеты, летите к небесам! Молодые и старые, с чашами в руках, воспойте хором: «Долгие лета славной чете!»[iii]
Не находишь ли ты, мой дорогой Ксавье, что в композиции баллады много изобретательности, а детали прелестны? Здесь говорят, что она отличается изысканной простотой и благозвучной точностью стиля. Эти достоинства, составляющие славу поэтов любой нации, что бы ни говорили наши современные гении, должны быть особенно ценны в стране, где национальный язык является почти исключительно языком простого народа и едва ли не иностранным для людей высшего сословия. Пока не выработан слог (а презрение высшего света долго будет препятствовать тому, чтобы русский язык оформился и очистился), создание гармоничных произведений будет задачей вдвойне сложной и почетной. Славу эту разделяет с г. Жуковским один молодой сочинитель, чье стихотворение я привожу ниже. Имя его я сообщу тебе при встрече, ибо не могу доверить его бумаге: в России этот собеседник способен проболтаться.

Кинжал

Бог Лемноса сковал тебя для рук бессмертной Немезиды, о Кинжал-отмститель! тайный страж свободы, последний судья насилия и позора! Когда божественный гром молчит, когда меч законов заржавел, ты сверкаешь, ты исполнишь надежды и проклятья.
Ни тень трона, ни пурпур праздничных одежд не скроют твой блеск от очей злодея, которому ты грозишь. Его пугливый взор предчувствует тебя и ищет тебя среди роскошных пиршеств. Твои неизбежные удары настигают его и в дороге, и на волнах, у алтарей и под шатром, несмотря на тысячу замков, и на ложе отдохновенья, и в объятиях семьи.
Бурлит священный Рубикон, пересекаем Цезарем; Рим пал, закон отныне лишь призрак! Вдруг поднимается Брут, и Цезарь умирает, сраженный, у ног Помпея, который приветствует его последний вздох.
Проклятье наших дней, мрачное порождение мятежа, испускало кровожадные крики. Отвратительный палач склонился над изувеченным трупом народной свободы; апостол резни отправлял самых благородных жертв в ненасытный ад; но суд небес вручил тебя отмстительнице-Эвмениде.
О Занд, мученик независимости! убийца-освободитель! Пусть концом твоей жизни оказалась плаха, твоя добродетель освящает твой отверженный прах; в нем еще живет божественное дыхание; твоя мужественная тень витает над страной, столь дорогой твоему сердцу; эта тень по-прежнему угрожает силе, похитившей власть; а на твоей торжественной могиле сверкает — вместо эпитафии — кинжал без надписи[iv].
Я очень рад, мой дорогой друг, что смог сообщить тебе этот отрывок, раздобыть который здесь очень непросто, поскольку автор не публиковал его. Причина, я полагаю, тебе ясна. Стихи эти дышат республиканским фанатизмом, а необузданная сила вдохновивших их чувств говорит о том, какие идеи зреют в умах многих молодых московитов, какое они получили образование и как участились их сношения с европейскими нациями. Будем надеяться, что мудрость монарха, внося осторожные и полезные изменения в систему правления, сможет успокоить возбуждение, которое могло бы однажды толкнуть на преступление целое поколение! В народ эти идеи пока не проникли, но они заразили всех молодых людей, познакомившихся с новыми обычаями и современными установлениями[v]. Не следует думать, что, просвещая их умы, образование делает их менее опасными! Подобно здешним кирпичным домам, покрытым тонким слоем белой штукатурки, готовой отвалиться при малейшем сотрясении, в русском человеке под оболочкой незрелой цивилизованности скрывается дикий татарин.
Не буду распространяться далее о чувствах, продиктовавших это стихотворение, преступный панегирик убийству. Мне нет также нужды указывать тебе на исключительную живость и энергичную лапидарность этого сочинения. Особенно прекрасной кажется мне заключительная мысль: трибунал свободных судей[vi] закреплял имя жертвы на орудии возмездия, здесь же кинжал — без надписи, он угрожает всем тиранам, кто бы они ни были!
Следующий отрывок принадлежит молодому князю Е. Баратынскому. Эта философская пьеса не обличает таланта столь же выдающегося, как у двух первых сочинителей, но высоко ценится русскими, которые начинают перенимать у нас недавно заполонившее нашу словесность увлечение поэтическими, мистическими и опьяняющими грезами.

Череп

Усопший брат, кто осмеливается смущать твой сон и осквернять святыню могилы?.. Я спустился в твой раскрытый дом, поднял твой череп, потемневший от земли... Он хранил еще остатки волос и являл моему взору следы постепенного разрушения. Ужасный вид! как он повергает в дрожь гордого наследника небытия! Тогда меня окружала легкомысленная толпа юных друзей; на краю могилы они предавались веселью молодости... О, если бы в тот момент неподвижная голова, что я держал в руке, заговорила с ними!.. Если бы посреди этого молодого шумного разгула торжественный голос вдруг открыл тайну могил, которую каждый из нас в любой миг может купить последним вздохом... Но что я говорю? будь благословенна высшая воля, осудившая тебя на вечное молчание! Благословен древний обычай, повелевающий нам почитать покой тех, кто отжил на земле! Вы, кого не оставила еще жизнь, — живите! А вы, мертвые, оставайтесь под тленом разрушенья! Горе неосторожному, чей смертный взор осмелится открыть тайны иного мира!.. Пусть предается он опьяняющим радостям жизни; смерть сама научит его умирать![vii]



[iii] У Ансело в переводе баллады Жуковского «Светлана» (1808—1812, опубл. 1813) исключены две последние строфы.

[iv] Две последние строфы мы даем в переводе Е.Г. Эткинда, который указал на то, что в них выражения переводчика более радикальны, чем в оригинале (Этшнд Е.Г. Переводчики Пушкина // Пушкин А.С. Избранная поэзия в переводах на французский язык. М., 1999. С. 7). П.П. Свиньин писал А.И. Михайловскому-Данилевскому 30 мая 1827 г.: «A propos! [Кстати!] Ancelot, бывший в Москве с Мармоном, выдал «Six mois a Moscou», где оказал всю благонамеренность француза и остроту площадного гаера. Например, говорит, что <...> раздавлено мужиков на 5000 рублей, что русские делятся на batteurs и battus [тех, кто бьет, и тех, кого бьют], что Пушкин дал ему сам стихи свои «Кинжал», и рассказывает анекдоты о 14 декабря. Говорит, что французский король выгнал его за сие творение из дворца, лишил звания своего lecteur [чтеца], а книгопродавцы осыпали деньгами» (Лит. наследство. М., 1952. Т. 58. С. 66). Приводим текст, опубликованный Ансело:
LE POIGNARD
Le dieu de Lemnos t'a forge pour les mains de rimmortelle Nemesis, 6 Poignard vengeur! mysterieux gardien de la liberte, dernier juge de la violence et de 1'opprobre! Lorsque la foudre divine est muette, lorsque le glaive des lois est rouille, tu brilles, tu viens realiser les esperances ou les maledictions. L'ombre du trone, la pourpre des habits de fete derobent en vain ton eclat aux regards du scelerat que tu menaces. Son oeil epouvante te pressent et te cherche au milieu des repas splendides. Tes coups inevitables le trouvent, et sur les routes et sur les flots, pres des autels et sous la tente, malgre le rempart de mille verroux, et sur un lit de repos et dans les bras de sa famille.
Le Rubicon sacre bouillonne franchi par Cesar; Rome succombe, la loi n'est plus qu'un vain fantome! Soudain Brutus se leve, et Cesar meurt abattu aux pieds de Pompee, que rejouit son dernier soupir.
De nos jours la Proscription, tenebreux enfant de la Revoke, •poussait des cris sanguinaires. Un bourreau hideux veillait aupres du cadavre mutile de la Liberte nationale; cet apotre du carnage envoyait les plus nobles victimes a 1'enfer insatiable; mais le tribunal des cieux te remit a 1'Eumenide vengeresse.
0 Sand, martyr de 1'independance! meurtrier liberateur! Que le billot soit le terme de ta vie, la vertu n'en consacre pas moins ta cendre proscrite; un souffle divin s'y conserve encore; ton ombre courageuse plane sur le pays si cher a ton coeur; elle menace toujours la force usurpatrice, et sur ton auguste mausolee brille, au lieu d'epitaphe, un poignard sans inscription.


[v] О широком распространении среди декабристов вольнолюбивых стихов Пушкина («Кинжал», «Деревня», ода «Вольность») см. в книгах Н.Я. Эйдельмана «Пушкин и декабристы» (М., 1979. С. 365—367) и «Пушкин. Из биографии и творчества. 1826-1837» (М., 1987. С. 37).

[vi] Т.Г. Цявловской принадлежит предположение, что «трибунал свободных судей» («tribunal desfrancs-juges»), упоминаемый Ансело в комментарии к «Кинжалу», — это средневековый тайный суд, существовавший в Германии. «Существует мнение, что Занд был членом тайной организации, восходившей по своим традициям к этому средневековому суду. Во всяком случае, обычай прикреплять надписи к кинжалу еще был жив во времена убийства Коцебу Зандом. Спустя месяц после сообщения в русской печати об убийстве Пушкин мог про честь в "Сыне отечества" заметку: "...студенты <...> ходят с черными тростя ми, носят под жилетами черные ленточки, в их тростях находят кинжалы с разными подозрительными надписями" (Сын Отечества. 1819. № 21. 24 мая. С. 91—92)» (Цявловская Т.Г. О работе над «Летописью жизни и творчества Пушкина» // Пушкин: Исследования и материалы: Труды третьей Всесоюзной пушкинской конференции. М.; Л., 1953. С. 352—386).

[vii] Перевод элегии Е.А. Баратынского «Череп» сделан по публикации в альманахе «Северные цветы на 1825 год».


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Anselot/Ans_XXXI_XXXV.htm
завтрак аристократа

В.Я.Тучков Из Италии с любовью

Почему русские так любят Италию?
Причем эта любовь отнюдь не сиюминутна. Она возникла еще тогда, когда на территории будущей республики временно проживали множественные Нероны и Горации, Цезари и Вергилии, Калигулы и Гаи Валерии Катуллы.
И когда варвары хлынули на бескрайние просторы Апеннинского полуострова, любовь русских к Италии не ослабела.
И когда полуостров стал походить на коммунальную квартиру, жильцы которой постоянно ссорились из-за квадратных метров, эта любовь начала возрастать.
Ну а когда в Италию зачастили Айвазовский, Иванов, Брюллов, Кипренский, Левитан, Репин, Суриков, Чайковский, Стравинский, то любовь русских к этой стране стала безграничной.
И даже предательство Бродского, который начал писать стихи не на итальянском, а на английском, не поколебало любовь русских к Италии.
Но, наверное, никто не любил Италию сильнее Гоголя.
Именно здесь у него случались гениальные озарения.
Именно отсюда он видел Россию в мельчайших подробностях.
Именно здесь он прозревал потайные движения русских душ.
Мертвых душ, как он конкретизировал в названии своей великой поэмы.
Что это?
Оптический эффект?
Метафизический канал, соединяющий Италию с Россией?
Пожалуй.
Именно с этим эффектом мне посчастливилось столкнуться осенью две тысячи тринадцатого года.
Или же это был совсем не счастливый случай, а как раз наоборот?
Впрочем, судите сами.

В общем, открылось мне это в турпоездке, в которую мы с женой в качестве мирных обывателей отправились осенью две тысячи тринадцатого года.
В группе, с которой мы колесили по итальянскому сапожку от голенища до союзки и далее — до самой подошвы, было достаточно разнообразного люда. И люд этот был понятен мне и вполне прозрачен благодаря накопившемуся за шесть с хвостиком десятков лет опыту общения с соотечественниками всех мастей.
Ну и зачем, собственно, мне на них было обращать внимание, когда я впервые приехал в Италию, в звуке коей так много для сердца русского сплелось, так много в нем отозвалось?
Однако было из этой общей, прожеванной за долгие годы массы одно изрядное исключение.
Я бы даже сказал — громадное.
Потому что оно — точнее, она: юная дева — занимала мое внимание в равной мере, как и Большой венецианский канал, и купол собора св. Петра, и многочисленные акведуки, и бесчисленные реперные точки на карте Апеннинскогополуострова, где римские императоры, ворочая своими тяжелыми челюстями, произносили крылатые слова и шли творить свои великие дела.
То была необычайно гармоничная особа лет восемнадцати-двадцати. Но это на мой взгляд — необычайно гармоничная и тем самым привлекающая внимание.
Для подавляющего же большинства так называемых массовых людей, насколько я понимаю, ничем особым она не была примечательна. Чуть ниже среднего роста. Вполне пропорционально сложенная. Без какой-либо штукатурки и шпаклевки на лице. Незамысловатая стрижка — чуть волнистые темно-русые волосы, не закрывающие шею и открывающие высокий и абсолютно честный лоб. И умные, гармонирующие с цветом волос глаза. Что в последнее время встречается все реже и реже...
Что еще можно добавить? Ну, без худобы, которая зачастую выступает спутницей как высокого интеллекта, так и какой-либо укоренившейся болезни. Что, впрочем, зачастую сходится в одном человеке. А также без пышных молодых побегов девического тела, которое начало подумывать о том, чтобы в обозримом будущем зачать, выносить и начать вскармливать ребенка.
Также необходимо сказать, что для начала сентября, то есть по прошествии ультрафиолетового лета, ее руки и плечи были на удивление светлыми. Нет, не бледными (читай — астеничными), а именно незагорелыми. Что было неопровержимым свидетельством того, что праздность и гедонистские наклонности ей были не свойственны.
Ну и женский портрет, естественно, без костюма полным быть никак не может. Но вот тут-то как раз сказать практически и нечего. Все ее наряды были необычайно просты, функциональны, естественны и как бы неприметны. И притом изящны.
В общем, здесь, в Москве, такие девушки встречаются мне довольно часто. Это студентки гуманитарных факультетов, которые регулярно — для интереса и в образовательных целях — ходят на литературные вечера и на вернисажи. Вероятно, еще и на спектакли, но я туда давно не ходок, поскольку по сцене беспрерывно носятся голые актеры и актрисы...
Она была не одна. В компании со своей ровесницей, чем-то на нее похожей (вероятно, похожей по принадлежности к социальной страте) девушкой. Также очень милой.
Довольно скоро я понял, что она меня привлекает.
Нет, не как женщина. Не как женщина, таящая в себе сексуальную тайну. Поскольку разница у нас была больше, чем у Лолиты и Гумберта Гумберта. Это с одной стороны.
А с другой, мне более импонирует пушкинское «смешон и ветреный старик, смешон и юноша печальный», нежели тютчевский вскрик «пускай скудеет в жилах кровь, но в сердце не скудеет нежность», из которого выглядывает ужас смерти.
Эта девушка, имени которой я не знал, была для меня загадкой. Загадкой неразрешимой. Вот в Москве я вижу такихчасто. Они мне в равной степени симпатичны. Я ощущаю с ними определенное душевное родство. Но — не более того.
Здесь же:
Украдкой присматриваюсь.
Быстро проскальзываю взглядом по ее лицу, чтобы не уловила моего к ней интереса.
Исподтишка изучаю ее реакции на те или иные ситуации.
И замечаю, что они близки к моим.
В общем, веду себя постыдно.
Юная дева.
И пожилой человек.
И это не лед и пламень.
А, как сказал поэт Еременко:
сгорая, спирт похож на пионерку —

и, как сказал поэт Жданов:
сойдем в костер своих костей.

Венеция. Рим. Неаполь. Пиза. Римини. Верона...
Тайна неразрешима!
Я ничего о себе не знаю, черт побери!!!

И наконец Флоренция. Где некогда неистовый аскет Савонарола пытался бросить вызов всем человеческим слабостям. (В том числе и такому вот пристальному интересу к особам противоположного пола, пусть и платоническому.) За что и поплатился в конечном итоге жизнью.
Я стою на площади Сеньории. Стою на металлическом диске, вмонтированном в мостовую. На диске написано, что на этом самом месте Савонарола был повешен.
И, как говорили в старину, тяжелые чувства обуревают меня.
Этой казнью проблему загнали в самые глухие подвалы подсознания. И она оттуда выбралась и терзает меня.

А вот и галерея Уффици. И я знаю, что в одном из залов непременно встречу девушку, имени которой я не знал. Точнее, с ее исторической проекцией. Это «Весна» Боттичелли. Потому что у девушки, имени которой я не знал, именно ее лицо. О котором теперь — если изъять его из культурного контекста — никто не скажет, что оно красиво. Ориентиры сбились, уехали куда-то вбок. Такие Весны теперь на гуманитарных факультетах сплошь и рядом. И они не в состоянии вызвать в современниках чувство трепета.
Однако прозрение подстерегает меня в другом зале. В зале гения перспективы Джотто. Стоя пред его «Мадонной Оньисанти», я вдруг ощутил, что полотно начало втягивать меня. Я прошел мимо коленопреклоненных ангелов. Прошел сквозь двойной строй святых. И начал восхождение к лику Мадонны, на который девушка, имени которой я не знал, была совсем не похожа.
В конце концов я прошел через глаза Мадонны. За которыми пространство по замыслу художника должно было сойтись в точку.
Эта точка оказалась расположенной в 1969 году.
Лицо девушки, имени которой я не знал, сфокусировалось. И я отчетливо увидел, что это Лена. Мы с ней учились в одной группе. Но не на гуманитариев, а на компьютерщиков.
Язык в моем возрасте с большим трудом выговаривает слово «любовь». С каким-то не существующим в мире акцентом, с ударением на четвертом слоге, с асинхронной работой альвеол.
Но все же должен признать, что отношения мои с Леной в году, вычисленном и спроецированном на сетчатку великимДжотто, назывались именно этим словом. А конкретизировать — как тут сконкретизируешь, когда, как собака, все понимаешь, а сказать не можешь?
Ну, говорили теплое и ласковое. Прогуливались. Собирали осенние листья. В кино. Раза два в театр. Мечтали. Раньше это было в большом ходу. Порой спорили. Но не «до хрипоты», как это было принято у предшествующего поколения. Чего-то я иногда ей прояснял про дифференциальные уравнения и про Джоуля-Ленца. Танцевали. Под, страшно вспомнить, Энгельберта Хампердинка, Тома Джонса, Мирей Матье и, естественно, Битлов, Роллингов, Бичбойсов, Кинксов, а также под Радмилу Караклаич.
Целовались...
Ну, пожалуй, и хватит. Если пуститься в подробности, то ровесницы мои, нынче увешанные внуками, прочтут и начнут экстраполировать на свой счет с неизбежным резюме о том, что все мужики — сволочи. Мол, и у нас было все то же и так же, а вон оно как обернулось!
В конце концов, мы ведь не о любви говорим. А о неземной магии искусства.
И вот в этом самом 1969 году произошло роковое крушение наших отношений. В правдоподобность которого поверить читателю будет непросто. Но случается порой и не такое.
Шел какой-то семинар. По какому-то занудно-завиральному предмету. То ли политэкономия, то ли история КПСС, то ли марксистско-ленинская философия.
Лена делала доклад.
Я же был увлечен совсем иным. Читал в «Новом мире» «Три минуты молчания» Георгия Владимова. (Тогда я еще представить не мог, что много лет спустя буду брать у Владимова интервью в гостинице «Россия», которую потом разрушат.)
Не мог я представить и того, что случится всего лишь через пять минут.
Преподаватель вышел из аудитории.
Лена продолжала вещать о материи, которая гораздо первичнее сознания.
И вдруг я отрываюсь от чтения.
Открываю рот.
И отчетливо говорю:
— Лена, нельзя ли потише?
...
...
...
Поезд на полном ходу, сойдя с рельсов, начал расплющивать себя, вагон за вагоном, о громадную стальную плиту, установленную перед входом в туннель. Чемоданы, кресла, пассажиры, которым оставалось жить десять миллисекунд, неслись вперед по воздуху со скоростью 160 км/час.
Но еще быстрее, чем пассажиры второго вагона успели превратиться в бесформенную биомассу, я понял, что ничего исправить уже нельзя.
Как все это можно объяснить?
Лишь только вмешательством беса, который, что называется, за язык дернул.
Именно так. Потому что практическая психиатрия не знает случаев, когда человек, нормальный, вменяемый человек, на две секунды, необходимые для произнесения четырех роковых слов, превращается в полного идиота. А затем вновь возвращается к своему прежнему состоянию.
Но уже никак не к прежнему положению.
Положение стало совсем иным.
Рубикон был перейден в бессознательном состоянии.
Но Лена не заметила, что я лишь кратковременно стал идиотом.
Она отчетливо увидела, что я был, есть и до конца своих дней буду подлецом.
Если не мерзавцем.

Однако эта история не столь проста. И присутствие беса тут остается под большим сомнением.
Скорее всего, то был ангел. Ангел-хранитель.

Это выяснилось потом. Несколько лет спустя.
Лена, как и положено, вскоре после окончания института вышла замуж. Но вот дальше это самое «как и положено» работать отказалось категорически.
Она оказалась бесплодной.
И, следовательно, то был не персональный мой ангел, а родовой. Он не допустил, чтобы моя ветвь пресеклась.
Жестоко?
Да.
Справедливо?
Тоже да. Если верить Чарльзу Дарвину.
И если учитывать, что мои внуки являются рецепторами, которые связывают моих предков с эти миром. Ну, и через некоторое время будут связывать и меня.

А потом незримые нити, втянувшие меня в находящееся за холстом пространство, точно так же вытянули обратно. Тем же путем, но в обратном направлении: глаза, лик, двойной строй святых, два коленопреклоненных ангела.
В конце концов я обнаружил себя перед «Мадонной Оньисанти».
Рядом со мной стояла Лена. Лена, имени которой я так и не узнал.
В ее глазах я отчетливо прочитал, что она тоже вернулась оттуда.
Но не из прошлого, которое у нее было совсем крошечным.
Ее точка схождения линий была в будущем.
Там, где она, вероятно, увидела себя спустя несколько десятков лет.
И это для нее был шок.
Потому что до этого момента твердо знала: старость — это для кого угодно, но только не для нее.
Вполне возможно, что рядом с собой она увидела кого-то, похожего на меня. И моих нынешних лет.
И очень возможно... Да что там возможно! — наверняка! — вокруг было несколько внуков.
И это именно так. Потому что Мария со Спасителем на руках едва уловимо улыбалась, глядя на Лену, имени которой я не знал.
Несомненно, она улыбалась именно ей, а не мне, поскольку кто и что я? — отработанный историей материал, не более того.
Да и сам Джотто всей своей жизнью являл сквозь века Лене, имени которой я не знал, пример плодородия. И не только творческого. После себя он оставил не только множество шедевров, но и восьмерых детей.

Вполне понятно, что эта история ее сильно напугала. Увидеть свое отдаленное будущее... Вернее — себя, деформированной этим отдаленным будущим, — зрелище не самое приятное. Особенно сейчас — в эпоху окончательно победившего гедонизма.
Однако Лена, имени которой я так и не узнал, гедонистской бациллой не была заражена. Поэтому, хочется верить, свалившееся на нее, как снежный ком в сентябре, непрошеное откровение виккьокского оракула она перенесла не слишком болезненно.
Но вполне понятно, что с этого момента она держалась от меня на значительном удалении.
Я, будучи человеком, как говорили в старину, деликатным, также старался постоянно держать дистанцию. Дабы...
И тут мы ставим многоточие длиной в несколько десятков лет. Поскольку жизнь Лене, имени которой я так никогда и не узнаю, предстоит долгая. И, естественно, счастливая.

Журнал "Новый мир" 2015 г. № 8


завтрак аристократа

А.Генис Памятник «дрозду» 07.03.2008

Современные дневники. Почитатель

Кадр из фильма Притча особенно удачна тогда, когда она старательно скрывает свою природу. Хорошо еще, чтобы у нее не было одного ответа. Но лучше всего, если выясняется, что она только прикидывалась притчей, что, казалось бы, бесспорная прежде мораль вывернулась из-под ярма финала, оставила вас в дураках, так что все надо начать сначала. Обычно к такому выводу приходят после долгих раздумий. У меня, как я подсчитал, ушло на них 38 лет.


В 71-м мы (кто же тогда смотрел кино в одиночку) полюбили этот фильм с первого взгляда - за то, что он был про нас. Провинциальная столица, юная стайка бездельников, каждый мечтает о творчестве, не зная, как к нему подступиться. Понятно, что мы готовы были назначить «Певчего дрозда» своим кумиром - апостолом приветливого недеяния.


Литаврист оперного оркестра Гия Агладзе был молод, любим и всегда хотел, как лучше. В его душе звучала чудная, слышная только ему мелодия. Всего лишь несколько нот, но больше и не надо. Если бы тайные звуки сложились в звучную песню, вышла бы история, биография, голливудская золушка со счастливым концом.


Иоселиани спас свой шедевр, не дав персонажу развиться в героя. Гия - человек без свойств, сплошная недоговоренность, неопределенность, несостоявшаяся личность - как все мы в молодости. Но его ценят друзья и посторонние, его зовут и ревнуют, его бранят и защищают, он бесполезен и необходим, как жизнь, как день, хотя бы - как утро. Нелепая смерть «вырвала его из рядов», в которых он никогда не стоял, но Гия успел кое-что сделать. Он оставил след - крючок, на который вешает берет его приятель-часовщик. Никто не забыт, и дни не проходят даром.


- Даже тогда, - добавили мы по дороге в магазин, - когда их топят в бобруйском портвейне.


И вот уже прошла изрядная часть той взрослой жизни, у порога которой я впервые встретился с этим фильмом. И я, уже один, совсем в другом полушарии без всякого ностальгического умиления смотрю этот фильм так, как раньше не умел.


В юности ищешь решения, а узнав его, забываешь цепочку доказательств. Но с годами, когда ни один ответ не кажется окончательным, интересна как раз эволюция образа, лестница художественных фактов, структура и фактура - материя искусства.


На этот раз «Дрозд» поразил меня тем, чего раньше в нем вроде и не было, - жестким устройством. Он не склеен, а сколочен. Мнимой оказалась случайная, легкая, якобы необязательная суета сюжета. Под видом импрессионизма, способного размашисто остановить мгновение, Иоселиани прячет кропотливую технику пуантализма, который не фотографирует впечатление, а увековечивает его.


Сюжет фильма составляют скитания Гии по своему бесплодному дню. Но только для него самого эти мелкие приключения лишены урока и значения. Тиранической волею режиссера Гия мечется в плену умышленных обстоятельств. Он помещен в среду очень занятых людей. При этом все они поглощены сугубо точной работой, требующей предельной дисциплины и расчета. Его окружают друзья нравоучительных профессий и увлечений - хирург, часовщик, юный любитель астрономии. Гия часто оказывается по соседству с цифрой. То это - профессор математики, чертящий на доске непонятные символы, то - смазливая лаборантка, считающая одноклеточных микробов, по одному за раз. По телевизору показывают футбол, игру сложной тактики. На улице снимают кино, требующее детально составленной мизансцены. Даже в ресторане Гия попадает в хитросплетение многоголосного грузинского пения. Но главная школа муштры ждет его на работе, в театре оперы и балета, в этой казарме муз, где красота достигается строго организованным насилием над естеством.


Раньше мне казалось, что вся эта вакханалия порядка противостоит герою, душит его свободу. Сейчас я этого не вижу. Ведь Гия - непременная принадлежность этого мира, его ударная часть. У Гии важная роль: ударить вовремя.


Несколько лет назад в Америке умер эксцентричный литератор Джордж Плимптон. Среди прочего, он был знаменит тем, что постоянно брался не за свое дело, чтобы потом описать, что из этого вышло. Плимптон прыгал с парашютом вместе с десантниками, дрался на ринге с профессионалами, играл в футбол, причем костоломный, американский, и даже работал матадором, конечно, недолго.


- Но самые страшные секунды, - вспоминал Плимптон, подводя итоги, - я пережил, когда в симфоническом оркестре играл на литаврах, ибо нет ничего труднее, чем сделать что-то не раньше, не позже, а только и именно тогда, когда нужно.


На ужасе этого магического момента держится «саспенс» фильма, все его незаметно нагнетаемое напряжение. Что бы ни делал герой, мы подспудно ждем, что вот-вот случится катастрофа и он пропустит свою музыкальную дробь. Но, конечно, Гия, который всегда опаздывает, ни разу не опоздал. Он - гений времени, на что намекает последний - поминальный - кадр: крупный план часов без крышки. Курьезная пунктуальность Гии, впрочем, не механична, а органична. Она подчинена не часовым стрелкам, а внутреннему ритму его непростого устройства.


Только поняв, что провала не будет, мы исподволь начинаем догадываться, что открывшийся в фильме Иоселиани мир лишен конфликта. В нем нет противостоящих сил, нет неразрешимых противоречий, нет антагонистических интересов. Тут все на своем месте, как на грузинском застолье Пиросмани: «Никто никому не грубил».


Прежде, в поисках драмы, я принимал стихийного Гию за элемент свободы в царстве необходимости. Но теперь я думаю, что он - тоже часть этого царства.


Гия интересен не таким, каким он мог бы стать, а тем, кто он есть. Он нужен, чтобы дать прикурить прохожему, взять верную ноту в хоре, прибить крючок на стену, замкнуть круг идиллии, сделав его непроницаемым для посторонних.


Раньше я думал, что этот фильм рассказывает о красоте зря прожитой жизни. Сейчас я уверен, что Иоселиани настаивал на другом: жизнь не бывает лишней.


- Без меня, - говорил Платонов, - народ не полный.


http://flibustahezeous3.onion/b/112043/read#t66
завтрак аристократа

Б.В. Ардов Table-Talks на Ордынке - 19

Ничто так не ценилось за бесконечным ордынским застольем, как искусство занимательного и веселого рассказа. Среди людей в совершенстве владеющих и владевших этим жанром я могу назвать М. Д. Вольпина, С. И. Липкина, Н. И. Ильину, В. П. Баталова, Л. Д. Большинцову, И. А. Бродского, А. Г. Наймана, Е. Б. Рейна, А. П. Нилина… Надо сказать, сам хозяин — В. Е. Ардов — был, как говаривала Ахматова, «гением этого дела».

Чего греха таить, на Ордынке рассказывалось всякое. Но над столом и самим разговором зачастую высилась величественная фигура Ахматовой, а при ней никому и в голову не могло бы прийти сказать какую-нибудь непристойность. Предлагая читателю застольные новеллы, которые звучали в доме моих родителей, я воспроизвожу только то, что было произносимо в присутствии Ахматовой или могло бы быть при ней произнесено

В 1928 году в Москву приезжал английский фокусник Данте. Он выступал в Московском мюзик-холле.

А в одном из предприятий Управления госцирками работал в то время некий администратор, носивший не менее громкую фамилию — Рафаэль.

Обоих деятелей познакомили.

— Данте, — величественно сказал гастролер.

— Рафаэль, — отозвался администратор. Фокусник посчитал, что это обидная шутка на его счет, и ударил Рафаэля по физиономии.

Дочь академика Иоффе Валентина Абрамовна в молодости увлекалась верховой ездой. Какое-то время она даже выступала в Ленинградском цирке, правда, под фамилией своего мужа. Однажды сам Абрам Федорович решил посмотреть ее выступление. Когда он, вальяжный и нарядный, появился в цирке, к нему поспешил капельдинер и почтительно усадил на место. Получивши чаевые, он доверительно произнес:

— У нас сегодня очень интересная программа. Дочка академика Иоффе выступает…

В двадцатые и тридцатые годы одним из самых знаменитых артистов цирка был клоун и прыгун Виталий Лазаренко. В то время еще и острые шутки на манеже звучали. Лазаренко обращался к шпрехшталмейстеру с некоторым вызовом:

— А я стою за советскую власть!

— Почему? — спрашивал тот.

— А потому, что я не хочу сидеть за нее, — отвечал клоун.

После войны ничего подобного не дозволялось, и цирковые сатирики усердно боролись с американским империализмом, международной реакцией и т. д. Некий куплетист в течение десятилетий исполнял в манеже такую частушку:

Римский Папа грязной лапой
Лезет не в свои дела.
Ах, зачем такого Папу
Только мама родила!?

Безусловно самым лучшим и самым знаменитым артистом цирка был клоун Карандаш. Он был неподражаем не только в классических клоунадах и в репризах, но обладал удивительной способностью — просто так расхаживать по арене, комично спотыкаться, заигрывать с униформистами и зрителями, и при том держать внимание всего цирка.

В частной жизни это был весьма странный субъект с неукротимым нравом. Справляться с ним могла только его жена Тамара Семеновна. Но и она время от времени не выдерживала…

Я помню, передавали шутку директора сочинского цирка:

— Что они там в Москве, в главке думают? Присылают мне на гастроли Карандаша без Тамары Семеновны… Это все равно, что прислать львов без Бугримовой.

Однажды Карандашу пришлось получать на почте денежный перевод. При этом клоун предъявил свой паспорт — затасканный, замусоленный. Дама в окошечке сделала ему замечание:

— В каком же виде у вас паспорт?.. И фотография вся заляпана чернилами, так что не разберешь — похожи вы тут или не похожи?..

Карандаш, не задумываясь, сунул пальцы в чернила и размазал их по всему лицу.

— А так — похоже?

Я помню, как на Ордынке появился еще молодой Олег Попов — восходящая цирковая звезда. Он был в восторге от своей первой зарубежной поездки, и, помнится, сказал:

— Мы останавливались в лучших ателье…

В числе партнеров Олега Попова был один «артист», который обладал способностью на глазах у зрителей поглощать более ведра жидкости. За кулисами он вставлял себе два пальца в рот и все это извергалось без видимого вреда для здоровья. Эта его способность распространялась не только на воду, но даже и на керосин. Последнее обстоятельство сильно поддержало циркача в трудные военные годы. В те времена на всех базарах был особый ряд, где стояли торговки с бидонами и продавали керосин. Наш «артист» подходил к одной из них и с подозрением спрашивал:

— А у тебя керосин водой не разбавлен?

— Нет, — отвечала та.

— А ну, дай попробовать… И с этими словами он выпивал целую кружку жидкости.

— Нет, — произносил циркач, — разбавленный керосин… А ну-ка у тебя попробуем, — говорил он соседней торговке.

И выпивал еще одну кружку. Так он обходил весь ряд, а потом удалялся. Затем где-нибудь неподалеку от базара проглоченный керосин извергался в приготовленный бидон, и жена циркача с этой посудой становилась в ряд торгующих.

В современном цирке почти нет элементов паноптикума, но существует такая неприятная вещь, как выступления лилипутов. В свое время было два подобных аттракциона, один из них возглавлялся некиим Кочуринером, а другой еще какой-то мерзавкой, которую судили за жестокое отношение к лилипутам. Рассказывали, что и Кочуринер своих питомцев не баловал. В частности по утрам он выходил в гостиничный коридор и громко возглашал:

— Больные гипофизарным нанизмом — на зарядку!

Вообще же цирк всегда был да и остается весьма темным царством. Мне тут вспоминается история, которая произошла во время гастролей наших циркачей в тогдашнем, еще «Восточном Берлине». Послом в ГДР был дипломат по фамилии Пушкин. Он устроил прием в честь артистов, и вот один из акробатов почтительно спросил его:

— Товарищ посол, вы — предок поэта?

— Даже не потомок, — отвечал тот.

Не могу удержаться, чтобы не привести здесь еще один забавный диалог, который состоялся у этого дипломата с Александром Твардовским. Его представили послу.

— Твардовский, — величественно произнес поэт, подавая руку.

— Пушкин, — отвечал посол.

— Не остроумно, — сказал поэт с раздражением.

Юрий Никулин — великий мастер розыгрышей. Вот какую шутку он сыграл со своим приятелем артистом Глущенко. Тот по болезни решил не ходить на выборы народных судей. И вот в день голосования у него дома раздается телефонный звонок. Строгий мужской голос говорит:

— Товарищ Глущенко? Александр Георгиевич?

— Да.

— С вами говорят из избирательной комиссии. Вы почему не явились на выборы?..

— Вы знаете, — стал оправдываться артист. — Я болен… Я себя очень плохо чувствую…

— Ну и что?.. Вы должны были сообщить нам об этом, и мы бы прислали вам избирательную урну на дом…

— Простите… Я не знал…

— Ну, вот что… Мы все-таки сейчас вам урну пришлем… Но уже время позднее, поэтому не обессудьте. Это будет урна с прахом народного судьи…

Только после этих слов Глущенко узнал голос Никулина.




http://flibustahezeous3.onion/b/131220/read#t6

завтрак аристократа

В.А.Пьецух ФРАНЦУЗСКИЙ ОВРАГ

Ах вы, сор славянский! Ах вы, дрянь родная!
Н.С. Лесков

Когда в конце августа 1991 года у нас случилась четвертая по счету русская революция и все пошло как-то наперекосяк, к нам понаехала из заграницы тьма экспертов, дельцов, разного рода специалистов по эксплуатации трудящихся, и среди них француз Алексис Дюшес, гурман, шармёр (то есть обольститель), говорун, миляга – словом, во многих отношениях замечательный человек. Как это ни странно для субъекта западной фабрикации, он был, можно сказать, бессребреник и убежденный капиталист-интернационалист, возмечтавший научить бесшабашных русских хозяйственной хватке и труду за совесть, а не за страх. Он явился в Россию с тремя миллионами американских долларов, а не с пустыми руками, как прочая саранча. Кроме того, он хорошо говорил по-русски, хотя и произносил простые слова, не говоря уже о причастиях и деепричастиях, с запинками и смешно. Наконец, это был мужчина, в котором поражали гигантский, почти нечеловеческий рост и сорок девятый размер ноги.

Так вот, приехал в Россию этот самый Алексис Дюшес и поселился, опять же не без выкрутасов, отнюдь не в столицах и не в каком-нибудь крупном культурном центре, а в небольшом провинциальном городе, где населения насчитывалось всего-то четыре тысячи человек. Но, правда, в этом городе существовал заброшенный завод, который прежде выпускал титановые лопатки для турбореактивных двигателей, – его-то пришелец и присмотрел.

В короткое время Алексис Дюшес купил этот завод у города, составил компанию, в которую вошли еще бывший глава райсовета Восьмеркин и одна темная личность по фамилии Шульц, и наладил выплавку цветных металлов из телефонных кабелей, разбитой радиоаппаратуры, негодных строительных материалов, в изобилии валявшихся тут и там, и другого бросового сырья. Чести нужно приписать, что новоявленный кровосос завел у себя на предприятии не сказатьчтобы капиталистические порядки, например, в его заводской столовой за гроши подавали настоящий буйабес и замечательное тюрбо. Фирма стала называться ОАО «Французский овраг», и вот, собственно, с какой стати и почему…

Я в те поры проживал у себя в деревне, неподалеку от города, где процветал Алексис Дюшес. (Он тогда уже женился на русской девушке из Каширы, отчасти диковатой, но с хорошим славянским лицом, завел себе подержанный «мерседес», в те времена еще большую редкость в наших местах, и задешево купил четырехкомнатную квартиру, куда являлся единственно ночевать.)

В другой раз проезжая мимо его завода на своей «Ниве», я наблюдал долговязую фигуру француза, который энергично распоряжался на заводском дворе, сплошь заваленном бунтами кабеля, металлической стружкой, остовами автомобилей и прочим утильсырьем. Эта фигура вызывала во мне живой интерес, и, надо признаться, я искал случая познакомиться с Алексисом, каковой случай и представился месяца через два. Замечу, что это был интерес законный, поскольку русского человека уже несколько столетий томит вопрос: что это за овощ такой – француз, и отчего у него все устроено куда благовидней, нежели в наших палестинах, и почему он исполнен неуемного самоуважения, когда не знает простых вещей?

Был праздник города: улицу Ленина с утра запрудил народ, толкавшийся у сувенирных лавок, книжных развалов и ларьков с продажей пива и шашлыков; на импровизированной эстраде отплясывали как бы казаки из соседней области, и над толпой, неспешно фланировавшей от городской библиотеки до магазина «Стройка века» и обратно, приметно высилась характерная нерусская голова. На Алексисе были бледно-голубые джинсы и роскошный клубный пиджак, на его молодой супруге – точно парижское платье в мелкую черно-белую клетку и шляпка ненашенской красоты.

Случилось так, что я оказался рядом с четой Дюшес, когда произошел небольшой скандал: какой-то подвыпивший парень, кажется, из заречной части города, сделал жене Алексиса неожиданный нагоняй.

– У-у, немецкая овчарка! – сказал он, впрочем, беззлобно. – Тебе что, своих мужиков мало? (Он, вероятно, полагал, что француз его не поймет.)

– Почему немецкая? Почему овчарка? – отозвалась Дюшесиха, нахмуря свое хорошенькое лицо.

Я поспешил вмешаться, усовестил парня, и тот ушел.

Excusez nous pour ce petit incident?[1], – с напускным смущением сказал я.

– Можно по-русски, – сказал Дюшес. – Я ваш язык достаточно изучил.

Это по какому поводу?

– Чтобы прочесть в подлиннике роман Достоевского «Идиот». По-французски выходило совсем не то.

Слово за слово разговорились, преимущественно о русской литературе, о которой Алексис имел довольно широкое представление, несколько раз прошлись втроем от городской библиотеки до магазина «Стройка века» и обратно и кончили тем, что выпили по кружке пива на брудершафт.

Впоследствии и я бывал на заводе у Алексиса, и он приезжал ко мне в деревню на своем «мерседесе», благо было недалеко. Мы устраивались на задах усадьбы в плетеных креслах, выпивали, закусывали картошкой, приготовленной на топленом сале со шкварками, и говорили без устали, иногда даже и горячась. Положим, француз делает замечание, тыкая вилкой в блюдо:

– Еда, конечно, грубая, неделикатная, но под водку идет исключительно хорошо.

– А то! – соглашаюсь я. – У нас еда прочная, здоровая, сытная, не то что какие-нибудь ваши мули, от которых ничего не происходит, кроме урчания в животе.

Он:

– У каждого народа свои обычаи. «Кто любил попа, а кто попову дочку».

(И откуда он набрался такого множества русских пословиц и поговорок – постичь нельзя.)

Я:

– Так-то оно так, но жареного крокодила в России не подадут. Или возьмем французский язык… Спору нет: симфония, а не язык, однако по-нашему петь, играть на фортепьяно и прочих инструментах будет «музицировать», а по-вашему «faire de la musique»[2] – это, простите, как?!

– А так: по той причине, что язык есть отражение национального образа мышления, француз понимает игру на фортепьяно как сотворение музыки, а русский как тру-ля-ля.

– Хорошо! Тогда возьмем вашу литературу: ну что такое Вольтер? А пустой сарказм, зубоскальство, сентенции на ровном месте – и больше, кажется, ничего. А Бальзак! Пятнадцать томов человек написал, и всё голая этнография, смесь пейзажа с жанром, экзерсисы о том о сем!

– Все дело в психической несовместимости наших цивилизаций, недаром вы, русские, не любите Запад, а Запад не любит вас.

– Согласен, – смиряюсь я. – Кстати сказать, тут у нас недалеко, километрах в трех, была деревушка, которая со временем рассосалась сама собой…

И я, помнится, поведал Алексису об одном давнем предании, которое живо среди местных жителей и поднесь. Рассказывают, что глубокой осенью 1812 года в наши места забрел отряд французских фуражиров, который, видимо, чем-то не потрафил патриотически настроенным крестьянам, и они вырезали французов до последнего человека, а после свалили тела несчастных в большой овраг. С тех пор этот овраг называется «французским», и местные почему-то в его направлении ни ногой.

– За что же им такая злая участь, – посетовал Алексис, – ведь солдаты, наверное, платили чистой монетой за продовольствие и фураж…

– Платили, – отвечал я, – но фальшивыми ассигнациями, больше поддельными сотенными билетами, которые приказал печатать император Наполеон. Ты можешь себе представить, чтобы наш Александр Первый Благословенный занимался бы изготовлением фальшивых франков? Лично я не могу, по той простой причине, что наш монарх был благородный человек, не то что некоторые выскочки из простых.

– А где находится этот самый Французский овраг? – задумчиво спросил меня Алексис.

– Так я же говорю: километрах в трех отсюда, сразу за деревней, которая рассосалась сама собой.

В общем, договорились как-нибудь посетить место захоронения фуражиров, что и было исполнено несколько дней спустя, как раз на Медовый Спас. Мой приятель приехал ко мне в деревню, будучи уже немного на взводе (в последнее время он что-то стал попивать), и мы отправились в путь, предварительно отведав крепчайшего кофе, причем мой француз закусил гвоздичкой, чтобы отбить алкогольный дух. Дорогой мы спели «Марсельезу» до стиха «Qu’un sang impur abreuvenos sillons»[3] (дальше мы слов не знали), заехали в сельский магазин за водкой, чтобы, как полагается, помянуть усопших, и немного поговорили о значении голубого колера у Дали.

Место захоронения французов оказалось малопримечательным: овраг как овраг, с боков поросший заячьей капустой и чабрецом. Алексис постоял-постоял на краю оврага, пронзительно глядя в землю, потом сказал:

– Вот лежат родные кости в чужом краю, за четыре тысячи лье от Парижа, и никому до этого дела нет.

– Ну почему же? – возразил я. – Конечно, в Париже вряд ли кто помнит восемьсот двенадцатый год, а у нас в России никак не забудут про «нашествие двунадесяти языков» и всё, поди, интересуются, искоса глядя в сторону «французского» оврага: какого хрена вы к нам пришли? Тем более что мы, дескать, не любим Запад, а Запад не любит нас.

– Нет! – твердо сказал француз. – Я этим парням точно памятник поставлю – в виде наполеоновского орла из чистой меди – и подведу под него мраморный постамент!

– Ни в коем случае! – сказал я. – Потому что наши огольцы снесут птицу в металлолом.

Что-то через неделю после того, как мы едва живые разъехались по домам, спев на прощание раза три «Чаттанугучу-чу», я нанес Алексису ответный визит, застал его в директорском кабинете за чтением каких-то бумаг и примостился на табурете напротив письменного стола.

– Ну, как живешь-можешь? – справился я больше для проформы, без расчета нарваться на коллекцию новостей.

Алексис ответил:

– Сейчас скажу. Во-первых, разругался с женой… дай вспомнить, как это говорится по-русски… вдрызг! Во-вторых, теща во всем приняла мою сторону и мы теперь с ней не разлей вода. В-третьих, бухгалтерия показывает, что прибыль на нуле, и я, главное, не пойму, почему она на нуле. В-четвертых, рабочие вот-вот объявят забастовку ввиду того, что им в столовой черного хлеба не подают. Я говорю: хлеб есть вредно, особенно ржаной, но они уперлись, как под Сталинградом, и хоть ты что! Наконец, в-пятых: вчера кто-то украл станок.

– Какой станок? – изумился я.

– Обыкновенный револьверный станок, немецкий, производства компании «Рейнметалл». Позавчера он еще стоял в цеху на своем месте, а вчера кто-то его увел.

– Но ведь для этого нужна бригада такелажников, транспорт, подъемный кран! Не по воздуху же эта махина улетела невесть куда!

– Может быть, и по воздуху, недаром у вас говорят: «Голь на выдумки хитра».

Замечу, что в дальнейшем этот инцидент получил неожиданное развитие, причем именно по пословице «Голь на выдумки хитра». Поскольку исчезновение револьверного станка нарушило всю технологическую цепочку и производство остановилось, необходимо было как-то заткнуть дыру, и тогда главный инженер Петушков придумал такую штуку, что все пришли в оцепенение и восторг. Чуть ли не из старинного барометра, коробки передач от сломанного КамАЗа и прочих затейливых составных он соорудил хитроумный аппарат, который просто-напросто исключал из технологической цепочки похищенный «Рейнметалл». Дюшес выписал Петушкову премию в размере годового оклада жалованья и подарил три ящика водки, затем что главный инженер систематически выпивал.

– Так вот я и говорю, – между тем продолжал я, – ты, главное, не переживай, потому что у нас, как в Голливуде, все кончается хорошо. Ты помнишь, Лёха, с чего начинаются «Братья Карамазовы»? Со скандала в келье старца Зосимы, который был праведник, но «протух». А как кончается?..

– Кажется, так: « “Ура Карамазову!” – еще раз восторженно прокричал Коля, и еще раз все мальчики подхватили его слова». Только Достоевский был фантастический реалист.

– Неважно, что фантастический, важно, что реалист. Вот так и наша жизнь: начинается погано, а кончается хорошо.

В том, что касается судьбы Алексиса Дюшеса, это правило подтверждения не нашло. В конце концов, правда, дела у него наладились, когда он вернулся на родину и завел в Новой Каледонии прибыльное дело, связанное с поставками калийных удобрений, но прежде он много настрадался и претерпел.

Начать с того, что от него ушла каширская жена и поселилась во Франции на правах приемной гражданки Пятой республики, причем перевезла за рубеж все домашнее хозяйство, включая чуть ли не сковородки и утюги. Затем его надули хитроумные компаньоны Восьмеркин и Шульц, самым коварным образом переписав на себя завод, а кроме того, отобрали у Алексиса его «мерседес» и четырехкомнатную квартиру – якобы за долги. Мой приятель, гол как сокол, перебрался с тещей в съемную комнату в заречной части города и сразу ушел в запой. Теща за ним ходила как мать родная, отпаивала капустным рассолом и валерьянкой и потом даже ездила в Москву с фальшивой справкой о предынфарктном состоянии, чтобы продлить зятю визу, поскольку он уже не помнил своего имени, никого не узнавал и не мог сообразить, как он оказался в бедной комнате за рекой. Ну не везет в наших краях французам, катастрофически не везет.

С тех пор как Алексис обосновался во Франции, он мне звонит раз в полгода и мы с ним ведем беседы о том о сем. Я, бывало, спрошу:

– Ну как живешь-можешь?

Он отвечает:

– Посуди сам: на днях купил себе японский внедорожник, девушка у меня есть, счет в банке, дом с видом на океан, кроме воды, ничего не пью. Короче, хорошо живу, припеваючи… вот только не с кем поговорить.

1] Извините нас за этот маленький инцидент (фр.).

[2] Дословно «делать музыку» (фр.).

[3] Пусть кровь нечистая бежит ручьем. – Пер. Н. Гумилева.

Журнал "Октябрь" 2015 г. № 7

http://magazines.russ.ru/october/2015/7/3p.html