January 4th, 2019

завтрак аристократа

Лео Яковлев Загадки Альберта Эйнштейна

(Заметки неспециалиста к двум неотмеченным юбилеям)

Мир будет единым, или погибнет.

А. Эйнштейн

Альберт Эйнштейн родился 14 марта 1879 года, а умер 18 апреля 1955-го.

Таким образом, в марте 1994 года Эйнштейну было бы 115 лет, а в апреле 1995-го исполнилось 40 лет со дня его смерти.

За период с марта 1994-го по апрель 1995-го отмечались многие юбилеи, в том числе столь же «некруглые», как «115-летие» или «40-летие», но эти вехи посмертной судьбы Эйнштейна специально отмечены не были. Случайные же заметки о нем время от времени и без того бродят по мировым средствам массовой информации. При этом, чтобы привлечь внимание пресыщенного новостями и сенсациями читателя конца века, в ход, обычно, идет что-нибудь позабористее — например, лживая публикация про эйнштейновский интим с «редким» портретом, где «герой-любовник» изображен с высунутым языком, про продажу его законсервированных глаз каким-то «врачом»-подонком и т. д., и т. п.

Правда, среди всего этого обычно мутного потока периодической грязи и беспардонной дезинформации промелькнула одна небольшая заметка, в которой рассматривались результаты опроса немецкой молодежи на тему: «делать жизнь с кого?». Учитывая «менталитет» опрашиваемых, трудно было, конечно, ожидать в этом случае появления в качестве «образцов» традиционных «советских» персонажей типа «дедушки Ленина», «железного Феликса» и др., но итоги опроса достойны удивления даже для свободного мира: внуки и правнуки тех, кто 75 лет назад скандировал «убейте Эйнштейна!», призывал «разорвать глотку этому паршивому еврею», организовал газетную травлю еврея Эйнштейна и изгнание его из Германии, поставили его во главу списка своих идеалов — списка, в котором другой еврей — Иешуа из Назарета (Иисус Христос) — занял лишь седьмое место.

Попробуем же разобраться, как эти необычные итоги весьма обычного опроса связаны с судьбой и жизнью Альберта Эйнштейна.

Начнем с того, что в представлении человеческого большинства (об альтернативном меньшинстве поговорим позже) Эйнштейн был и остается гениальным ученым.

Однако многие его ученые собратья не всегда используют эту привычную формулировку, и вообще стараются избежать какой-либо определенности в этом вопросе. Скорее всего происходит это потому, что каждый «настоящий физик» всегда чувствовал и по сей день чувствует в Эйнштейне «чужого», беззастенчиво нарушающего все неписаные каноны и традиции, свойственные ученому сословию.

Эти «недопустимые нарушения» начинаются в детстве: Эйнштейн никогда не был вундеркиндом, решающим в уме сложные математические задачи, и не стремился к скорому постижению всех наук. Наоборот, он был «трудным ребенком», с «поздним развитием», «неважным учеником», неохотно покидающим ради естественных наук свой любимый мир музыки. Ему претила «немецкая основательность» в начальном и среднем образовании, и он был нетерпим к любому принуждению, а его нежелание изучать то, что он не считал для себя необходимым, было истолковано добросовестными ефрейторами и капралами провинциального народного образования второго рейха как «умственная отсталость». Эти «оценки» выглядят особенно пикантными теперь, когда мы знаем, кого удалось подготовить к 1933 году славной немецкой «миттель-шуле».

К числу ранних симптомов научной проницательности Эйнштейна обычно относят его детское высказывание по поводу впервые увиденного им компаса о том, что вокруг стрелки «что-то» есть, которое скорее всего было проявлением примитивной детской логики, а не догадкой о существовании магнитного поля.

Бесславно закончив свою борьбу с немецким средним образованием уходом из гимназии, Эйнштейн продолжает учебу в Швейцарии, всепроникающий демократизм которой обеспечил его характеру, ориентированному на безграничную личную свободу, более комфортные условия. Воспоминание же о немецкой школе было столь тяжким, что Эйнштейн, будучи почти ребенком, принимает свое второе после ухода из гимназии ответственное решение в направлении полного освобождения: просит отца подать за него, несовершеннолетнего, прошение о выходе из вюртембургского гражданства. В 1896 году это прошение удовлетворяют, и с этого момента Эйнштейн никаких юридических связей с покинутой родиной не имеет.

В Швейцарии Эйнштейн заканчивает Аараускую кантональную школу, основанную на принципах Песталоцци, ничего общего не имеющих с военной дисциплиной, муштрой, долбежкой и зубрежкой, и поступает в Цюрихский политехникум.

В свои студенческие годы Эйнштейн был очень избирателен в выборе курсов и преподавателей, будто заранее знал, что ему пригодиться в будущем. Он не вел конспектов и был рассеян на лекциях, которые часто пропускал, предпочитая самостоятельную работу с трудами корифеев физики и естествознания. Это сказывалось на его репутации у преподавателей, среди которых был и замечательный математик Герман Минковский, придавший впоследствии математический блеск гениальной теории относительности, созданной его нерадивым учеником.

За пределами Политехникума в студенческой среде Эйнштейн не был отшельником, и в цюрихских кафе того времени, где молодость компенсировала недостаток средств и скудость застолий, часто звучал его громкий и веселый смех.

Способность Эйнштейна легко проникать в сущность самых различных предметов позволила ему без особого труда сдать в 1900 году выпускные экзамены и среди прочих, ничем не выделяясь из студенческой массы, получить диплом преподавателя физики.

Следующие два года ушли у него на поиски работы и регулярное получение отказов на предложение своих услуг. Лишь в 1902-м он по рекомендации приятелей стал экспертом в Бюро патентов в Берне.

Работа с патентами не требовала высокого умственного напряжения, и, наоборот, даже развлекала Эйнштейна, позволяя ему следить за ходами человеческой мысли в ее попытках решить различные технические задачи. Ну а всю свою еще не востребованную человечеством силу мышления он направляет на продолжение овладения знаниями, которые, как он интуитивно чувствовал, ему понадобятся для собственных выводов. При всей уникальности эйнштейновской системы мышления, ему нужны были собеседники, и он находит их в лице студента-философа М. Соловина и бывшего своего соученика по Политехникуму — К. Габихта. Эти собеседники в своих воспоминаниях сохранили тот удивительный список авторов, труды которых входили в круг интересов Эйнштейна в 1902–1905 гг.: Б. Спиноза, Гельмгольц, Ампер, Б. Риман, Р. Авенариус, А. Пуанкаре, Д. С. Милль, Д. Юм, Э. Мах, Клиффорд, Дедекинд.

Из этого, на первый взгляд, совершенно случайного набора «интеллектуального сырья» возникли первые пять небольших статей двадцатишестилетнего Эйнштейна, три из которых принадлежат к числу величайших работ в истории физики. С одной из этих статей под скромным названием «К электродинамике движущихся тел» началось триумфальное шествие теории относительности.

Эта статья поразила специалистов-физиков не только своим содержанием, но и формой: в ней не было ни цитат, ни ссылок на авторитеты, ни благодарностей тем, кто помогал — обычных атрибутов научной публикации. В ней было очень мало математики. «Приводимые в его статьях доводы выглядели несокрушимыми, а выводы — совершенно невероятные выводы! — казалось, возникали с необычайной легкостью. К этим выводам он пришел, пользуясь силой и логикой своей мысли, не прислушиваясь к мнению других. Это кажется поразительным, но именно так и создавались его труды», — писал Ч. Сноу.

Сноу, вероятно, не знал о том, что сам Эйнштейн, оглядываясь на свою молодость и, возможно, имея уже несколько иные представления о своем предназначении, высказал совершенно противоположное мнение:

«Открытие не есть порождение логического мышления, даже если его конечный результат облечен в логическую форму».

Здесь можно, наконец, и указать причины той сдержанности в оценках Эйнштейна как ученого, присущей многим физикам, о которой говорилось выше. В физике, как и в других науках, существуют два типа великих ученых, которые можно условно обозначить «великие библиографы» и «великие экспериментаторы». Первые, овладев всей огромной существовавшей до них информацией, делают из нее «свежие» выводы и добавляют в эту копилку собственные теоретические разработки, основанные на логическом анализе, вторые, также овладев наследием предшественников, делают свой шаг вперед, воссоздавая натуру в лабораториях. Если в одном ученом соединялось величие теоретика-библиографа и экспериментатора, то он получал титул «гениального». Эйнштейн, как видно из всего сказанного выше, не относился ни к одному из этих привычных типов, и это настораживало его коллег.

После первых открытий жизнь Эйнштейна изменилась. Информация о перевороте в древней науке, совершенном молодым чиновником патентного ведомства, вскоре стала достоянием мировой общественности. Слава Эйнштейна росла, и он стал получать приглашения на преподавательскую работу в различных учебных заведениях Европы, но нигде так и не смог «осесть». Вот как описывал свои впечатления о непродолжительном профессорстве Эйнштейна в Карловом университете его преемник Ф. Франк:

«Когда Эйнштейн прибыл в Прагу, он походил скорее на итальянского виртуоза, чем на немецкого профессора, тем более, что он был женат на южной славянке. Он явно не укладывался в стереотип рядового профессора немецкого университета в Праге».

Наконец, в ноябре 1913 года он был избран членом Берлинской академии наук и летом 1914-го переехал в Берлин, начав преподавательскую работу в Гумбольдтовском университете. И время, ушедшее на скитания по Европе, и первая часть берлинского периода были годами активной творческой работы Эйнштейна. Число сторонников теории относительности в этот период неуклонно росло. Появились первые монографии, развивающие принципы Эйнштейна. Сам же он продолжал совершенствовать свои идеи и закончил эту работу статьей «Основы общей теории относительности», увидевшей свет в начале 1916 года. Год спустя Эйнштейн написал свою итоговую «книгу» — первую книгу в его жизни — «О специальной и общей теории относительности». Слово «книга» здесь взято в кавычки, потому что это издание насчитывало… 70 страниц! Все его фундаментальные идеи, связанные с этим направлением физики, были изложены, и он предоставил им самостоятельную жизнь.

Последние годы двенадцатилетия, отданного теории относительности, были омрачены совершенно неприемлемыми для Эйнштейна политическими событиями. Дело в том, что в нем изначально была заложена идея единения человечества, и он считал, что понимание этой идеи присуще всем людям и что мир идет по этому единственно верному пути. Явный признак торжества этой идеи он видел в искренних, как ему казалось, взаимоотношениях и сотрудничестве интеллектуалов всех народов, что, как ему казалось, делало совершенно невозможными серьезные столкновения тех стран, которые они представляли. Первая мировая война нанесла жестокий удар по этим представлениям Эйнштейна и отрезвила его, но не лишила надежды, и он начал борьбу за свои политические идеи с той же, а может быть, и с еще большей отвагой, чем та, что была проявлена им в науке.

Глубокий аналитический дар Эйнштейна был универсален, и ему не понадобилось, как полвека спустя Андрею Сахарову, личное общение с каким-нибудь идиотом-генералом с его похабными генеральско-фельдфебельскими анекдотами, чтобы увидеть, в чьи руки попадет созданное интеллектуалами оружие. «Кто есть ху» он увидел сразу. Он увидел, что на пути реализации столь очевидной для него изначальной и естественной идеи создания единого мирового сообщества людей, на этом единственном, как он точно знал, пути выживания человечества стоит огромная злобная и агрессивная «масса» подонков и человеческих отбросов, кормящихся, и неплохо кормящихся, за счет разобщения людей, — это многоликая, но слаженная и хорошо организованная группа «профессиональных политиков», военных, военных промышленников, «отцов наций» и прочих» видных деятелей», прикрывавших свои психические отклонения, комплексы неполноценности и нежелание заниматься полезным трудом лозунгами «заботы о своем народе», о «судьбе нации» и т. п. Сразу же постиг Эйнштейн и сам механизм одурачивания масс, используемый этой шайкой негодяев, живущих человеческой кровью: проповедь превосходства «своей» нации, ее «прав» на управление другими народами, на «духовное» руководство всем прочим человечеством.

В то же время Эйнштейн по натуре был прагматиком, и твердость его личных убеждений не исключала для него возможности общения с «сильными мира сего» и попыток обращения их на путь столь очевидной для него истины. Он мог бы расписаться под словами одного из героев Р. П. Уоррена: «Будем делать Добро из Зла, потому что его больше не из чего делать». И он не только сам, используя свою славу, пытается достучаться до затуманенного сознания масс, но и ищет «лучших из худших» — общается с политиками, поддерживая умеренных, стремящихся к мирному сосуществованию, к единению людей на демократической основе. И ставшие легендой его симпатии к Ленину, Черчиллю, Ф. Рузвельту, В. Ратенау и другим есть лишь выражение надежд на то, что разум может победить безумие.

Тяжелым ударом для Эйнштейна было приобщение интеллектуалов к националистическим играм. По этому поводу он в марте 1915 года писал Роллану: «Даже ученые в различных странах ведут себя так, как если бы у них восемь месяцев назад были ампутированы большие полушария головного мозга». Впрочем, эти события подготовили его к еще более тяжелому удару — к переходу в услужение к Гитлеру большинства его ближайших коллег по берлинской академии и университету: «Преступления немцев поистине самое отвратительное, что только можно обнаружить в истории так называемых цивилизованных наций. И поведение немецкой интеллигенции — в целом как группы — было ничем не лучше, чем поведение черни», — писал он после войны в одном из своих отказов на многочисленные просьбы различных немецких ученых сообществ почтить их своим участием.

Две идеи определяли сущность почти сорока лет жизни Эйнштейна после завершения им «своей» части работ по теории относительности — это объединение человечества и создание единой теории поля. Первую из этих идей «ученые физики» и «видные деятели» считали блажью, а вторую — манией. (Слова типа «маниакальное увлечение» применительно к единой теории поля присутствуют даже в «благожелательных» воспоминаниях об Эйнштейне.) Но Эйнштейн был непреклонен, поскольку он точно знал, что мир, дорогой ему человеческий мир, должен быть един, или исчезнет бесследно, и не менее точно он знал, что единая теория поля существует.

Анализируя ход истории человечества или даже всей биологической истории Земли, в целом ряде отмеченных памятью человека и Природы случайностей можно заметить определенные закономерности, создающие впечатление некоторого целенаправленного корректирования этих бесконечных (по человеческим оценкам) процессов. Такое вмешательство осуществляется иногда непосредственно силами Природы (стихией, как говорят комментаторы событий), но чаще всего через действия отдельных, не всегда «исторических» личностей, которых условно можно назвать «корректорами». Свои задачи или свою единственную задачу такой корректор, как правило, выполняет, не осознавая возложенной на него миссии, как «бабочка Бредбери», но в отдельных и, вероятно, весьма редких случаях, корректор может и осознать свое предназначение.

Судьба и события жизни Эйнштейна ярко и недвусмысленно свидетельствуют о том, что ему выпало на долю стать одним из наиболее влиятельных «корректоров» истории человечества, которую он направил в совершенно новое русло. И в его жизни, во всяком случае, во второй ее половине, есть явные признаки того, что он понимал сущность своей миссии. Свидетельство этому и его убийственное для науки, подрывающее все ее основы замечание о том, что в истинных открытиях не участвует логическое мышление, и в его предсмертных словах: «Свою задачу на Земле я выполнил», и во многих других «странных» для обывателя его высказываниях, разбросанных в его письмах, рукописях, записанных современниками разговорах.

Да и многие поступки Эйнштейна — поступки «корректора». К таковым можно отнести его «странничество» — отсутствие привязанности к какому-либо месту, пренебрежительное отношение к быту, к личному благополучию, к счастью, стремление к которому он отождествил с «амбициями свиньи». А одна из его записей, сделанных на закате жизни, звучит как своего рода кодекс «корректора»: «Я никогда не принадлежал беззаветно ни стране, ни государству, ни кругу друзей, ни моей семье.

Внешние условия играли второстепенную роль в моих мыслях и чувствах.

Восприятие мира рассудком, отбрасывая все субъективное, стало сознательно или бессознательно моей целью с юных лет.

Еще юношей я уже ясно осознал бесплодность надежд и чаяний, исполнения которых большинство людей добивается всю жизнь».

И его упорство в проповеди единения человечества и в работе над единой теорией поля также является упорством «корректора», знающего свое предназначение. Этим своим упорством он служил Истине, которую за три года до его рождения философ-космист Вл. Соловьев записал как откровение, исходящее от того, что теперь называют «космический Разум», «Единое информационное поле», «Высший Разум», что Эйнштейн вслед за Спинозой называл «Богом-Природой», а сам Соловьев именовал «Софией» — всеобщей Сущностью: «Люди могут господствовать над силами природы, если решительно откажутся от всех земных целей».

Но связанные тысячами нитей Вл. Соловьев и Эйнштейн — это огромная самостоятельная тема, поэтому ограничимся здесь лишь той ясностью, которую вносит соловьевская мысль в загадочное упорство Эйнштейна, поскольку совершенно очевидно, что получение человечеством такого бесценного дара, как единая теория поля, приведет его к освобождению от оков гравитации и превращению земной человеческой цивилизации в космическую, как очевидно и то, что это знание не может быть передано разобщенному миру, поскольку оно может стать мощным орудием взаимоистребления людей и гибели человечества.

Разгром нацизма и создание ООН вселило в Эйнштейна новые надежды на то, что его чаяния осуществятся, и он снова напомнил об идее «единого государства». В связи с этим несколько советских академиков публично разъяснили советскому народу и всему миру «некоторые заблуждения проф. Альберта Эйнштейна» (Новое время. 1947. № 48. С. 14). Сущность этих «разъяснений», высказанных через два-три года после депортации крымских татар, греков, караимов, поволжских немцев, чеченцев, ингушей, болгар, калмыков и других народов и в период подготовки к депортации евреев, части населения Закарпатской и Западной Украины звучала весьма пикантно: «идея «единого государства»… предназначена для того, чтобы дискредитировать естественное стремление каждого народа к самостоятельности…»

Радость Эйнштейна оказалась преждевременной и, конечно, не потому, что призывы «профессора» не одобрили со своих «высот» советские академики, а потому, что человечество еще не было готово к столь радикальным преобразованиям, и объявление Эйнштейном наступления эры нового мышления было, как выражаются канцеляристы, всего лишь «принято к сведению».

Эйнштейн же остался непреклонен до конца своих дней.

Поскольку эти заметки посвящены не только явлению Эйнштейна, но и годовщине его ухода, здесь будет уместно рассказать о его смерти.

Вот как пишет об этом Ч. Сноу:

«Последние годы жизни Эйнштейн постоянно болел. Его мучили болезни кишечника, печени и под конец тяжелое заболевание аорты. Он был лишен житейских удобств, часто страдал от острых болей, но оставался приветливым и спокойным, не обращая внимания на свою болезнь и приближение смерти. Смерть он встретил спокойно.

— Свою задачу на Земле я выполнил, — сказал он безо всякого сожаления.

В то воскресенье ночью на столике у его кровати лежала рукопись. В ней были новые уравнения, приводящие к единой теории поля, которую он никак не мог завершить. Он надеялся, что завтра боли утихнут, и он сможет поработать над рукописью. Но на рассвете произошел разрыв стенки аорты, и он умер».

Этот рассказ совпадает с воспоминаниями падчерицы Эйнштейна:

«Он говорил с глубоким спокойствием, даже с легким юмором о лечивших его врачах и ждал своего конца как неизбежного естественного события. Насколько бесстрашным он был в жизни, настолько тихо и смиренно встретил смерть. Этот мир он покинул без сентиментальности и без сожаления».

Кроме рукописи по теории поля на его столе осталось незавершенным и его очередное политическое обращение. Последняя написанная им фраза актуальна и сегодня, более чем через 40 лет:

«Повсеместно развязанные политические страсти требуют своих жертв».

Что ж, за жертвами дело не стало.

Эйнштейн, небезразличный к своей известности при жизни, категорически запретил все погребальные обряды. Могилы Эйнштейна на Земле не существует: по его завещанию он был кремирован и прах его развеян по ветру. Он вернулся в Космос, некогда случайно или неслучайно избравший его для передачи людям новой информации, открывшей эпоху нового мышления:

«Одиссей возвратился, пространством и временем полный».

Хотелось бы закончить эту часть беглого рассказа о прижизненном пути Эйнштейна опровержением еще одной легенды, вот уже полвека существующей на обывательском уровне: Эйнштейн никогда не был причастен к разработке атомной и водородной бомб, и хотя его теоретические выводы находят свое подтверждение и в некоторых процессах в микромире, его работы никакого отношения к атомному оружию не имели и не имеют, а известное письмо, положившее начало атомному проекту в США, было им подписано лишь потому, что он знал, что оставшиеся в Германии физики были близки к техническому решению атомной бомбы, и, помня об их предательстве, опасался, что они в своем стремлении угодить «фюреру» вложат это оружие в руки вермахта.

В заключительной части этих заметок следует остановиться еще на одной загадке Эйнштейна — его «увлечении» сионизмом. Это «увлечение» часто являлось предметом посмертных споров и шокировало многих его современников. Мемуаристы самого разного толка и биографы, как правило, говорят о нем вскользь, как о чем-то крайне малозначительном.

Вот как пишет об этом «академик главный Иоффе» в своей статье «Альберт Эйнштейн», написанной к пятилетию со дня его смерти:

«Столь же непродуманным является на мой взгляд его поддержка сионистского движения. Жена убедила его даже выступить на концерте, который был организован сионистами в синагоге».

Надо сказать, что эта, не вполне отвечающая грамматическим нормам, фраза соответствует духу всей статьи, написанной в известной манере «советского биографического жанра», то есть основной упор в ней делается на том, чего Эйнштейн недоучил, недопонял, недодумал, недоделал и на то, что он вообще все не так делал и думал, поскольку, в отличие от автора статьи, не был «вооружен марксистско-ленинским учением». Поэтому приведенная выше сентенция об эйнштейновских нехороших симпатиях и поступках в контексте всего сочинения даже не режет слух. Тем более, что Иоффе, мотивируя «сионистскую выходку» Эйнштейна с выступлением его в синагоге влиянием жены, сам того не зная, положил начало новой плодотворной теории сионистского влияния жен на неустойчивых физиков, которая расцвела пышным вонючим цветком в эпохальной «борьбе» «советских, людей» с Андреем Сахаровым.

Но если любой бывший «советский человек» хорошо понимает, почему «пролетарский ученый» и «марксист-ленинец» Иоффе осуждал поддержку сионизма Эйнштейном, то почему английский пэр Сноу назойливо повторяет одну и ту же фразу о том, что «Эйнштейн давно и окончательно порвал с еврейской общиной», а ему «навязывали роль знаменитого еврея», понять трудно, тем более, что именно в Англии в 1930 году своим первым изданием вышла книга «О сионизме. Речи и письма профессора Альберта Эйнштейна».

Вместе с тем сэр Чарльз Сноу совершенно прав в своем утверждении, что Эйнштейн был «последовательным интернационалистом» и «ненавидел всякое проявление сепаратизма и национализма», и именно в свете этих его твердых взглядов, основанных, как уже подробно говорилось выше, на изначальных убеждениях в необходимости полного объединения человечества, его «поддержка сионизма» выглядит парадоксом.

Август 1994 — август 1995

из книги  "
Штрихи к портретам и немного личных воспоминаний"

полностью очерк -

http://flibustahezeous3.onion/b/222197/read#t28
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Художник и комендант 21 Декабрь 2017

Кадр из фильма "В огне брода нет"


50 лет назад вышел фильм "В огне брода нет". Полвека прошло, а он жив и помнится. Само его появление было чем-то вроде чуда. В 67-м году уже наметился застой, а фильм еще явно оттепельный. Режиссер Глеб Панфилов поначалу был комсомольским работником, и даже вполне высокого ранга – вторым секретарем горкома комсомола. Должно быть, умел с номенклатурными людьми разговаривать, потому и фильм свой пробил. Но это, конечно, шутка, и куда проще, не вдаваясь в такую конкретную социологию, говорить просто о чуде. Таким чудом была сама оттепель, Хрущев, заговоривший о преступлениях Сталина и распустивший лагеря. Но "В огне брода нет" проскользнул в прокат, повторяю, уже на излете оттепели, это было удачей. Вскоре Панфилов и другой фильм с Чуриковой сделал – "Начало", опять же о талантливой девушке из самого что ни на есть народа, но там уже другой контекст был: не революция, а вполне устоявшаяся советская жизнь.

Главной удачей, главной сенсацией была, конечно, Инна Чурикова в роли Тани Теткиной, простенькой дурочки, у которой вдруг явился художественный талант. Кстати сказать, первоначальное название фильма было "Дура", и в фильме его героиню не раз именно так и называют. И сочетание такой простоватости с художественным талантом было острым сюжетным ходом, много способствовавшим успеху картины. Но это же, кажется, как раз помогло ее выпуску на экраны: начальство советское всегда было благосклонно к такому сочетанию, к прославлению талантов из народа. Советская власть как бы даже способствовала такому процессу, поддерживала всякую самодеятельность, и подчас под видом самодеятельности удавалось реализовать очень смелые художественные проекты. Об одной такой истории рассказывает знаменитый театральный художник Эдуард Кочергин: как авангардную постановку "Клопа" Маяковского выдали за работу каких-то любителей, и она завоевала первый приз на всесоюзном смотре этой самой самодеятельности, и Кочергин за это получил квартиру. Деньгами не давали, потому что именно самодеятельность, – так Кочергину именно на этом повезло, квартира была дороже денег.

В фильме Панфилова наиболее заметным (но в сущности не главным) был другой мотив, и вот тут бросалась в глаза непривычная смелость: был заведен разговор о гражданской войне как беде всенародной, о трагедии, которой не гордиться следует, а о которой сожалеть надо. Был белый офицер, печалящийся о братоубийственной войне, который отпускает попавшую в плен Таню, и офицер этот был всячески человечен, и в живописи разбирался, и поверил Таниному таланту, когда она, посмотрев на иконы, сразу увидела лучшую. И была такая же человечность на другом полюсе: комиссар санитарного поезда Игнатьич, которому невмоготу было его комиссарство и который от этого комиссарства сбежал, можно сказать, дезертировал на фронт. Комиссар, не желающий командовать, тяготящийся своим маузером, – это был очень необычный персонаж в советском кино. Да пожалуй, такого вообще не было нигде, кроме как в панфиловском фильме.



Режиссер Глеб Панфилов (в центре) на съемочной площадке фильма "В огне брода нет"
Режиссер Глеб Панфилов (в центре) на съемочной площадке фильма "В огне брода нет"



И был еще один персонаж, который в принципе и в реале, как теперь говорят, как раз был бы уместен на комиссарском посту, он был эвфемистически обозначен как комендант поезда. Это свирепый инвалид на деревянной ноге Фокич. Вот чьей пастью говорила партия, вещала революция. Этот Фокич хотел сразу всех расстрелять, радовался расстрелу царской семьи, бранил Игнатьича за слабость, говорил: какой из тебя комиссар. Ну и, наконец, он нес главный, хотя замаскированный месседж картины, тут-то и таилось зерно замысла, идея фильма: он был цензором. Ударная сцена фильма: художник расписывает агитвагон, а Фокич ему говорит: как ты солнце нарисовал, это ж не солнце, а колесо. Художник отвечает: иди отсюда, занимайся своим делом, я, а не ты художник. На что Фокич отвечает: ты художник, а я комендант. Сдается, что для этого диалога и был сделан фильм "В огне брода нет". Этот фильм не столько о гражданской войне (строго говоря, вообще не о ней), а декларация о намерениях, даже декларация независимости советского времени художников, завуалированный их бунт против идеологической и всякой другой цензуры.

Удивительно, что начальство не заметило этого. Вот это и было подлинным чудом, отнюдь даже не сам фильм, строго говоря: ведь художники, люди искусства и всегда должны говорить независимую правду. Чудом было вот это невнимание начальства, оно выступило, как Таня Теткина, дурой. Но искусство от этого только выиграло. И кинозрители, конечно.


https://www.svoboda.org/a/28926931.html

завтрак аристократа

В. Нордвик Историк Ольга Эдельман: Между Робеспьером и Лениным - пропасть! 1 ноября 2016 г.

Кандидат исторических наук, ведущий специалист Государственного архива Российской Федерации - о живых исторических личностях и безжизненных мифах



В.И. Ленин с группой командиров обходит строй войск Всеобуча. 25 мая 1919 года. Фото: Н. Смирнов/РИА Новости
В.И. Ленин с группой командиров обходит строй войск Всеобуча. 25 мая 1919 года. Фото: Н. Смирнов/РИА Новости

Романовы против Ульянова

- Дело Ленина живет и побеждает, Ольга Валериановна?

- Перед тем, как отвечать, давайте сначала попробуем разобраться, что же подразумевать под его делом. А это не так просто, как может показаться. Наверное, заметили, что в нашей стране уже долгое время не появляется серьезных научных исследований о Ленине и РСДРП?

- В OZON.ru, крупнейшем книжном интернет-магазине, полное собрание сочинений вождя можно купить без всяких проблем. Скажем, за пятьдесят пять томов (плюс два дополнительных, видимо, в качестве бонуса) 1971 года издания просят десять тысяч пятьсот рублей. Менее двух сотенных за том. Считайте, даром отдают.

- Вот видите: ажиотажного спроса на произведения классика не заметно... Впрочем, мы говорим сейчас не о том, что вышло из-под пера Ленина, а об осмыслении сделанного им, о следе, который он оставил в истории. В СССР существовала мощная историко-партийная литература, над изучением этой темы работало огромное количество людей, писались диссертации, издавались монографии. Как ни парадоксально, все закончилось с падением Советского Союза.

Казалось бы, специалисты прекрасно знали, что партийная история во многом сфальсифицирована и идеологически выверена. Имевшие дело с первоисточниками исследователи в кулуарах и на кухонных посиделках рассказывали, как все обстояло в действительности. С курсом на гласность и открытость, который был провозглашен с высоких трибун в 1985 году, вроде бы появилась возможность говорить обо всем прямо и без оглядки, но подобного не произошло. Пересмотра отношения к Ленину и деяниям большевиков, по сути, не случилось.

- Почему?

- Тому виной комплекс причин. Далеко не все историки занимались изучением наследия Ленина и его сподвижников, что называется, по зову сердца. Для кого-то это была поденщина, отработка востребованных при советской власти тем, кем-то двигали откровенно конъюнктурные цели, поскольку на этой проблематике проще и быстрее строилась карьера...

В какой-то момент все заметно утомились от истории КПСС в целом и событий 1917 года, в частности. Когда стали доступны прежде закрытые архивы, профессиональные исследователи с воодушевлением переключились на "белые пятна", а фактически на мало изученные области из прошлого. Скажем, в советское время никто не мог писать о внутренней политике царизма. Да и сюжеты по внешнеполитическому курсу Российской империи после освобождения от идеологического диктата потребовали переосмысления. Строго говоря, все, что лежало за пределами историко-революционных сюжетов, надолго выпало из зоны внимания: корни российской благотворительности, купечества и земства, личности и жизнь царей... Перечислять можно долго.

Словом, специалисты, которых, в действительности, не так уж и много, с радостью сосредоточились на истории семьи Романовых и Российской империи. Кроме того, о советском периоде тоже стали говорить и писать по-новому. Я уже работала в архиве и видела, какой вал документов вдруг оказался в свободном доступе. Тысячи и тысячи единиц хранения! Историки, занятые двадцатым веком, ринулись изучать такие громадные темы, как коллективизация, индустриализация, политический террор, внутрипартийная борьба за власть, разнообразные аспекты событий 30-40-х годов, казавшихся наиболее актуальными, базовыми. Вернулись из забытья имена Каменева, Зиновьева, Бухарина, Троцкого... И, конечно, возникла сильная потребность в новом взгляде на Великую Отечественную войну.

Вот и получилось, что Ленин остался в стороне, к нему утратили интерес. Нашлось более актуальное.

В. И. Ленин открывает мемориальную доску на стене Кремля в память павших за мир и братство народов. 1918 год. / РИА Новости
В. И. Ленин открывает мемориальную доску на стене Кремля в память павших за мир и братство народов. 1918 год. Фото: РИА Новости


Плохой хороший человек

- Может, это и хорошо?

- Ну, как сказать... Наверное, и в кривое зеркало можно смотреться, только вряд ли отражение будет правильным. Объективную оценку прошлому дать необходимо. Между тем, в разговорах о Ленине и РСДРП приходится апеллировать к изданиям 30-40-х годов прошлого века. Мне, например, понадобилось вникнуть в кавказские дела, относящиеся к дореволюционному периоду жизни Сталина, и в качестве литературы я вынуждена ссылаться, извините, на доклад Берии "К истории партийных организаций Закавказья". После Лаврентия Павловича на эту тему писали очень мало.

- Полагаете, если копнуть поглубже, нас ждут серьезные открытия?

- Не исключено, но никто наверняка не знает, поскольку давно не копает! Я - одна из немногих, кто хоть как-то занимается сегодня историей РСДРП, поскольку изучаю биографию Сталина до 1917 года. Коллеги разрабатывают другие темы, к которым прежде не прикасались. Так, появились прекрасные исследования о меньшевиках. А большевики остаются сейчас бесхозными. Вот что удивительно! Научной ревизии фигуры Ленина на разных исторических этапах до сих пор не случилось. И вряд ли это произойдет в обозримом будущем, поскольку на изучение понадобится много времени. Его наследие огромно! Вы уже упоминали про 55 томов собрания сочинений, и это лишь вершина айсберга.

- А как вы относитесь к творчеству Дмитрия Волкогонова, получившего в 90-е годы Госпремию за трилогию о Ленине, Сталине и Троцком?

- Дмитрий Антонович называл свои книги политическими портретами. Скорее, это публицистические произведения с элементами документальной литературы, чем научные работы. В схожем ключе работали Рой Медведев, Эдвард Радзинский, другие авторы. Историки не имеют права на интерпретации и вольное обращение с фактами. Писателям это позволительно.

На самом деле, надо, опираясь на документы, переосмысливать все заново. Сегодня ни у кого нет на это сил, хотя, не исключаю, какие-то исследователи уже приступили к решению задачи или собираются этим заняться.

- Пока же все вылилось в стеб в стиле Сергея Курехина, рассуждавшего на тему, не гриб ли вождь мирового пролетариата, да в псевдоисторическую литературу вроде творения Орса-Койдановской "Интимная жизнь Ленина"?

- Так и есть. Вне зависимости от личного отношения к Ленину, бесспорно, что и сегодня он - заметная медийная персона. Но плохо изученная. В итоге мы обсуждаем не историческую реальность, связанную с конкретным человеком и плодами его деятельности, а набор борющихся друг с другом мифов. Кто-то говорит, что Ленин плохой, в ответ несутся возражения, мол, он хороший. Но эти оценки не подкреплены серьезными знаниями. Увы...

В.В. Сурьянинов. Строить жизнь по Ленину. 1978 год.
В.В. Сурьянинов. Строить жизнь по Ленину. 1978 год.


Моноидея вождя

- А на ваш взгляд, дорогой Владимир Ильич какой? Плохой или хороший?

- Безусловно, Ленин в значительной мере определил лицо ХХ века. Его не вычеркнуть из мировой истории. Хотя... лично мне он не симпатичен.

- Почему?

- Повторю, я не занимаюсь предметно именно Лениным, но, так или иначе сталкиваясь с его словами и делами, каждый раз убеждаюсь: это был на редкость не обаятельный человек. Вернее, он обладал весьма своеобразной харизмой, которая, подозреваю, производила благоприятное впечатление на ленинских сторонников, но не вызывала положительных эмоций у нейтральных наблюдателей.

- В чем же заключалась ленинская специфика?

- Прошу отнестись к тому, что собираюсь сказать, как к частным оценкам, а не выводам исследователя. Думаю, Ленин был в некотором смысле человеком моноидеи. Мы знаем, что его оставляло равнодушным все, относившееся к сибаритскому, житейскому ряду. Он был абсолютно антиэстетичен и не требователен в быту. Всегда простецки одевался, питался без изысков, не претендовал на хоромы или царские палаты. Но это вообще характерно для круга профессиональных революционеров. Как правило, их отличало личное бескорыстие. При этом Ленин в роли вождя большевиков всегда ухитрялся добывать деньги для своей фракции, делал это цепко, жестко, цинично.

Сужу об этом по книге Бориса Николаевского, который начинал как большевик, но уже в 1906 году перешел к меньшевикам, много лет собирал материалы по политической истории России. Борис Иванович подробно проанализировал ленинское поведение в дореволюционные годы и считал, что немалая часть внутрипартийных расколов была связана исключительно с желанием Ленина завладеть кассой РСДРП. Но еще раз подчеркну: он не роскошествовал, не позволял себе золотых рукомойников. Максимум житейских радостей - одну-единственную кружечку пива с товарищами по партии где-нибудь в Цюрихе.

В то же время от чтения даже ранних ленинских работ остается негативное послевкусие. Человек был словно заряжен на ненависть и разрушение, но не на созидание. Очевидно, что Ленину сильно не нравился царизм, однако при попытке понять, кого же он любит, кому сочувствует и симпатизирует, быстро заходишь в тупик. Ответа нет.

- Может, это тоже общая черта пламенных революционеров? Как говорится, "до основанья, а затем..."

- Знаете, тут все не столь линейно. Под знаменами борьбы с царским режимом собралась совсем не однородная публика. С разным происхождением, воспитанием, образованием, эстетикой и нравственными ценностями. Их роднила причастность к профессиональному революционному движению. Скажем, Красин был вполне успешным инженером, а Троцкий много читал художественной литературы и этим выгодно отличался, был гораздо тоньше Ленина, чьи рассуждения о прекрасном весьма примитивны. Недавно я вслух цитировала своим домашним литературно-критические работы Льва Давидовича. Они блистательны! Меткие, остроумные, едкие, даже ехидные... Хороший язык, чувство слога и стиля. От Владимира Ильича подобных экзерсисов ждать не приходилось. Он был сосредоточен на борьбе с царизмом и старался не отвлекаться ни на что постороннее. Ради достижения цели любые средства хороши. Отсюда - расчет, цинизм, безжалостность, готовность при необходимости с обескураживающей легкостью менять одну позицию на противоположную. Наверное, это и предопределило его успешность в политике.

Александр Моравов. В.И. Ленин на охоте. 1958 год. / РИА Новости
Александр Моравов. В.И. Ленин на охоте. 1958 год. Фото: РИА Новости


Манипуляция со Сталиным

- А у вас, Ольга Валериановна, есть объяснение, почему сегодня Ленина как бы задвинули на второй план, зато в спорах о прошлом на авансцену вышел Сталин?

- Полагаю, тут произошло парадоксальное скрещение разных линий - общественных, исторических, публицистических и даже конъюнктурных. С одной стороны, к концу советской власти мы подошли с четким пониманием, что в истории СССР существовали потайные страницы. Первыми об этом смогли написать свободные от партийной цензуры западные советологи и историки. В годы "холодной войны" сложилась яркая плеяда исследователей нашей страны, у которых особый интерес вызывала именно фигура Сталина. Он долго возглавлял советское государство, был причастен к узловым событиям и решениям. В этом смысле Ленин утратил актуальность. Как, скажем, Первую мировую войну напрочь заслонила Вторая.

Параллельно идет линия, начатая ХХ съездом КПСС. По сути, разоблачение культа личности вождя - весьма сложный маневр. Партии в целом, ее верхушке в лице ЦК, персонально Хрущеву нужно было, не разрушая существовавшую идеологию, не подвергая опасности самих себя и - автоматически - советскую власть, дистанцироваться от преступлений режима. Удобнее всего оказалось переложить вину за репрессии 30-40-х годов лично на Сталина и часть его окружения. Якобы это они - враги, перевравшие святое ленинское учение и нарушившие нормы партийной жизни, а остальные как бы ни при чем. Главная задача заключалась в том, чтобы не подставить под удар КПСС, сохранить Ленина как знамя. И ХХ съезд блестяще справился с ролью.

Конечно, это ловкая манипуляция. Сталин плоть от плоти партии, без нее он никогда не состоялся бы. Семинарист-недоучка, сын грузинского сапожника, то ли сильно, то ли умеренно пившего... Какие перспективы его ждали? РСДРП создала Сталина, он обязан ей всем - карьерой, ростом, возвеличиванием. Когда начинаешь вникать в детали биографии молодого Иосифа Джугашвили, понимаешь, что в морально-нравственном плане он ничем не отличался от сподвижников. За исключением единственного: на фоне остальных Сталин был чуть более дельным.

- Деятельным?

- Деловым, обязательным, исполнительным, скажем так. Что и позволило ему переиграть в борьбе за власть сотоварищей. Еще раз повторю: революционное движение объединило очень разных людей. Да, там были и интеллигенты с высшим университетским образованием, публицисты, адвокаты. Они составляли рафинированную партийную верхушку, своего рода элиту, которая подолгу жила в эмиграции и вела теоретические споры о судьбах России. Рядовой состав партийцев был совсем иным. Как и в любом другом подполье. Туда прибилось немало людей, не сумевших найти себя в нормальной, легальной жизни. Многие из них попросту не могли ничего делать, не обладали профессией, были, в конце концов, банальными разгильдяями. Подполье оказалось для них удобной нишей, способом самореализации.

Повторю, максимум, который светил тому же Сталину, - место сельского учителя или приходского священника где-нибудь в горах Грузии. А партийное движение позволило ему выделиться, стать заметной фигурой. Он начинал с того, что вел агитацию среди рабочих и на их фоне, конечно, казался умным и всё знающим. Этот параллельный мир позволил ему подняться над толпой и сделать карьеру. Сталин, как и многие его сотоварищи, превратил революцию в профессию.

Безусловно, он был человеком организованным и целеустремленным. В отличие от большинства партийцев, которые оказывались не в состоянии справиться с элементарными задачами, он старался доводить порученное дело до конца, и это помогло ему быстро продвинуться по карьерной лестнице. Мне кажется, Ленин заметил Сталина и начал его по-особенному привечать в момент, когда у большевиков возникли проблемы с выпуском газеты "Правда". До того деньги, выделенные на печать, исчезали в неизвестном направлении, а партийный орган так и не начинал выходить. Ленин из эмиграции бомбардировал редакцию истерическими и отчаянными письмами, но это не приводило к результату. Тогда Ленин поручил дело Сталину и Свердлову. Выпуск "Правды" вскоре "волшебным образом" наладился...

Словом, надо понимать реалии того времени, а мы, благодаря советской историографии, продолжаем жить идеализированными представлениями. Дескать, какие они были пламенные революционеры и стойкие борцы. Действительность намного прозаичнее, не столь красива и романтична.

Аркадий Рылов. В.И. Ленин уходит в эмиграцию. Декабрь 1907 года. 1937 год. / РИА Новости
Аркадий Рылов. В.И. Ленин уходит в эмиграцию. Декабрь 1907 года. 1937 год. Фото: РИА Новости


Память наших дедушек

- Эта легенда оказалась выгодна всем.

- Разумеется! Старые большевики сами активно участвовали в ее создании. В рамках сочиненного образа даже кровавые репрессии можно было попробовать списать на идейный фанатизм. Такие попытки предпринимались. Хотя из того, что мы знаем сегодня, можно сделать однозначный вывод: как правило, фанатизм тут ни при чем, зачастую всё куда пошлее и непригляднее. Речь шла об абсолютном равнодушии к чужой жизни, неумеренной жестокости, желании не только уничтожить врагов, но и свести счеты с конкурентами, поиметь свой гешефт, продвинуться наверх.

В условиях повышенной социальной турбулентности выживают не самые лучшие и достойные, а наиболее хитрые, ловкие и подлые.

Всего этого в официальной партийной истории вы, конечно, не найдете, вместо этого нам предлагали легенду с алыми бантами и кумачовыми стягами.

- Но рукописи ведь не горят, как мы знаем. Значит, истину не утаишь?

- Осталось немало источников, относящихся к дореволюционному периоду РСДРП. Политическая полиция при царском режиме работала хорошо, но, как ни крути, она смотрела на революционеров под определенным углом зрения и не могла знать всего. Есть партийная публицистика и протоколы съездов, которые надо перечитать заново, что называется, свежим взглядом. Плюс огромный мемуарный пласт, хотя он цензурировался и создавался в рамках утвержденной легенды.

Но, знаете, проблема даже шире, чем кажется на первый взгляд. Чтобы пересмотреть партийную историю, надо строго ревизовать не только наши представления о Ленине или Сталине, но и о большевиках в целом. А с этим сложности.

Когда сегодня призывают публично покаяться за грехи советского прошлого, я прошу об одном: только, пожалуйста, давайте без горячки. Вопрос чрезвычайно тонкий и деликатный. Ведь у многих из тех, кого относят к творческой и политической элите современной России, в роду есть дедушка - старый большевик. Успешные и состоявшиеся в жизни люди, в том числе, носители демократических и либеральных идей, с теплотой рассказывают, как деды растили и воспитывали их, вспоминают, каким подспорьем во времена тотального дефицита служили продовольственные пайки из спецраспределителя.

Это не хорошо и не плохо, это факт биографии. Речь о другом. В этих рассказах убеждение, что советская власть была ужасной, переплетается с тем, что дедушка оставался замечательным душкой. И, конечно, он не имел никакого отношения ни к раскулачиваниям, ни к репрессиям. Боже упаси, ни-ни! Этим занимались другие дедушки, чужие.

Я плохо понимаю, как подобная избирательность в оценках соотносится с призывами немедленно покончить с наследием кровавого прошлого. По идее, начинать надо с себя и отрекаться от собственных предков, раз уж они творили революцию. Но мы ведь не хотим, чтобы вся страна поголовно превращалась в "павликов морозовых", правда? Такое было в нашей истории, и возвращаться в то прошлое нет никакого желания.

Думаю, в результате трудного двадцатого века мы пришли к некому консенсусу, что человеческие связи важнее общественно-политической принципиальности. Тогда тема покаяния становится еще запутаннее. Тут нет простых решений.

Мечислав Косыцельня. Ленин и Крупская на прогулке в Поронине. 1963 год. / РИА Новости
Мечислав Косыцельня. Ленин и Крупская на прогулке в Поронине. 1963 год. Фото: РИА Новости

- Про старых большевиков вы говорите абстрактно или подразумеваете и собственную семью, Ольга Валериановна?

- У нас в роду есть репрессированные, но они не состояли в коммунистической партии. Мой прадед был деятелем потребкооперации и в 38м получил десять лет без права переписки. Иными словами, его расстреляли, но семье долгое время ничего не сообщали. Прабабушке, учительнице, дали срок, она отсидела в ГУЛАГе, потом вышла, вернулась к дочерям. Это происходило в Сибири, в Красноярске. В общем-то, стандартная история, похожих в нашей стране миллионы...

Но, знаете, хочу особо подчеркнуть, что я противник любой войны с прошлым. Это бессмысленное и даже вредное занятие. Посмотрите на карту Парижа: Аустерлицкий виадук находится неподалеку от моста Александра Третьего, и французов подобное соседство нисколько не смущает. Страницы истории всегда надо помнить. И примирению с прошлым тоже надо учиться. Это непростой урок.

- Полагаете, и мавзолей не нужно трогать?

- Сложно судить. Не готова утверждать, будто наша жизнь не наладится, пока тело Ленина не будет предано земле. С другой стороны, у меня не вызывает восторга сознание, что в центре столицы европейской державы лежит непогребенный прах.

- А в магию цифр вы верите? Чем ближе столетие событий 1917-го, тем больше желающих проводить исторические параллели с днем сегодняшним. Вы видите для этого основания?

- Никаких. Круглая дата - повод оглянуться,

попытаться переосмыслить случившееся, но искусственно накладывать ту матрицу на настоящее - пустое занятие. Все изменилось - мир, общество, люди.

Аллюзии, сравнения с 17-м годом притянуты за уши. Да, те или иные нюансы могут повторяться, однако это не повод для широких обобщений. Профессионалы воспринимают историю через архивные документы и видят: даже при порой кажущемся сходстве ситуации абсолютно разные.

Скажем, много раз искали общее в событиях 1917 года и Великой французской революции. Но сколько ни сравнивай Ленина с Робеспьером, между ними пропасть. И Сталин - не Наполеон, хотя типологически они вроде бы находятся в чем-то схожих нишах. Один - вчерашний революционер, хитростью захвативший власть в партии и стране, второй - постреволюционный диктатор, пытающийся заново ваять империю... На этом совпадения заканчиваются, зато различия остаются, и они, согласитесь, колоссальные.

В.И. Ленин и И.В. Сталин в Разливе.
В.И. Ленин и И.В. Сталин в Разливе.


Культ без личности

- Тем не менее, что, по-вашему, стоит сделать в преддверии грядущего юбилея?

- На мой взгляд, это хороший шанс уйти от непрерывной гражданской войны и внутренней склоки по абстрактным поводам. С другой стороны, какие-то тезисы следует проговорить, разобраться в них до конца, избавиться от определенных иллюзий. Но я не стала бы жестко требовать, чтобы все определились в отношении к событиям февраля и - особенно - октября 1917 года. Слишком объемный период, и для его оценок надо обладать достаточным массивом знаний, которого нет у большинства наших соотечественников.

- Надо еще понять, есть ли у общества запрос на анализ того периода, желание разобраться в нем.

- Тоже правда. Все слишком погружены в повседневные житейские проблемы, чтобы отвлекаться на нечто отдаленное и потому несколько абстрактное. Но и не надо ждать от людей глубокой вовлеченности в процесс, это вопрос в первую очередь к специалистам. Здесь ведь тоже не все однозначно. Слышали, наверное: в западной науке сейчас популярно направление, занимающееся исследованием исторической памяти. Есть серьезные работы. Скажем, о культе Жанны д Арк, который не сразу появился и не всегда был актуален.

Да, в мире есть цивилизации, принципиально не пишущие свою историю и не считающие это сколько-нибудь важным, но мы - все же люди западной культуры, и для нас память о прошлом значима. Поэтому от вопросов об отношении к фигуре Ленина тоже не уйти.

Удивительно, но идеализировать его образ начали почти сразу после смерти. Недавно я перечитывала изданный в 1925 году сборник мемуаров о Владимире Ильиче. Под одной обложкой объединены воспоминания нескольких десятков видных партийных деятелей, которые подробно описывают основные этапы жизни Ленина. В итоге создается цельный и завершенный портрет вождя мирового пролетариата, каждый рассказ оказывается к месту и дополняет картину. Для меня остается загадкой, как удалось добиться подобного результата. Словно под копирку писали, хотя ясно, что никто не проводил партийных съездов, где в закрытом режиме обсуждалось бы, какими словами следует рассказывать о Ленине. Тем не менее все говорили примерно в одной стилистике, даже со схожими сравнениями и штампами. Про добродушную хитринку в глазах, про умение выслушать любого собеседника и понять его проблемы... Поразительно!

Вот и нарисовали нечто вроде иконы, хотя совершенно ясно: Ленин в действительности был не таким.

Кстати, с образом Сталина подобного эффекта добиться не удалось ни мемуаристам, ни тогдашним партийным историкам. Даже не получилось устранить множество мелких фактических разногласий, что не позволило создать законченной и непротиворечивой версии биографии вождя народов. Думаю, среди прочего и поэтому тогда, в сталинское время, решено было ограничиться "Краткой биографией". А сам Иосиф Виссарионович не очень-то приветствовал экскурсы в свое прошлое.

В принципе, выпавшим страницам из жизни Сталина можно найти объяснение. В революционной среде он долгое время никого особенно не интересовал, за фактами его жизни пристально не следили - не та фигура. Кто его знал молодым? Сподвижники, в основной своей массе готовые рассказать "так, как надо", в согласии с официальной версией истории, да грузинские меньшевики - эмигранты, задним числом сводившие счеты с советской властью. О Сталине всерьез начали писать, когда он оказался уже в Кремле. И делали это либо враги, либо сторонники. Шла открытая война версий с полярными оценками, зависевшими от отношения автора к герою. Отсюда и примитивные страсти, которые бурлили вокруг этой фигуры и продолжают бурлить до сих пор.

Полностью - 

https://rg.ru/2016/10/31/rodina-lenin-i-mif.html


завтрак аристократа

А.М.Мелихов Кисляй-авантюрист (о Грэме Грине)

«После ужина я сидел у себя в комнате на улице Катина и дожидался Пайла. Он сказал: „Я буду у вас не позже десяти“, — но когда настала полночь, я не смог больше ждать и вышел из дома. У входа, на площадке, сидели на корточках старухи в черных штанах: стоял февраль, и в постели им, наверно, было слишком жарко. Лениво нажимая на педали, велорикша проехал к реке; там разгружались новые американские самолеты и ярко горели фонари. <...>

Я заметил, что она стала причесываться по-другому, и ее гладкие черные волосы теперь падали прямо на плечи.

Любить аннамитку — это все равно, что любить птицу: они чирикают и поют у вас на подушке. Было время, когда мне казалось, что ни одна птица на свете не поет так, как Фуонг. Я протянул руку и дотронулся до ее запястья, — и кости у них такие же хрупкие, как у птицы».

Когда лет сто назад я начинал читать Грэма Грина, его «Тихий американец» сначала показался мне нормальной психологической прозой. Нормальной — значит очень хорошей, другой я не читал. То есть той самой, которая бесхитростному читателю, жаждущему экшена и драйва, представляется нестерпимым кисляйством. В глазах такого простака (а простаки видят свою часть правды, сокрытую от мудрых и утонченных) главный герой романа и сам кисляй — стареющий, ни во что не верящий, ни в чем не желающий участвовать журналист. Повстанцы стараются вытеснить французов из Индокитая, и рано или поздно это им удастся, а значит, так тому и быть, а ему нужно только дожить свой недолгий век, имея под рукой любимую птичку Фуонг да пару трубок опиума, которые эта самая Фуонг заряжает так заботливо. (Сегодня эти сцены были бы сочтены пропагандой наркотиков.)

И тут появляется американский комсомолец Пайл, ультрапорядочный, непьющий и чуть ли не девственник, свято верующий в демократию, что для главного героя-англичанина несколько смешно (в ту пору для нас было новостью, что американцы чем-то отличаются от англичан). Пайл влюбляется в Фуонг и благородно предлагает ей руку и сердце, чего его немолодой соперник сделать не может (жена-католичка не дает ему развода), и птичка перелетает в более перспективную клетку. Все это развивается с кисляйской неспешностью, но…

Пайл для внедрения демократии поставляет взрывчатку «третьей силе» — бежавшему в горы авантюристу, и тот устраивает жуткий террористический акт, в котором погибает куча ни в чем не повинного народа. Добродетельный Пайл, конечно, огорчен, но утешается тем, что жертвы теракта погибли за демократию. И пожилой циник, видя, что этого демократического комсомольца ничем не прошибешь, сдает его подпольщикам.

В итоге возникает удивительный гибрид психологической драмы и политического триллера, рассказанный изверившимся кисляем, лишь силой обстоятельств вовлеченным в борьбу, в которую он не верит.

По этой же формуле построен и другой знаменитый роман Грэма Грина «Комедианты», декорацией к которому служит уже не Индокитай, а Гаити эпохи жуткой диктатуры «папы Дювалье». Главный герой тоже унылый авантюрист поневоле, и ему идейно противостоит опять-таки парочка американских идеалистов-вегетарианцев, упорно не желающих видеть реальность сквозь свои розовые очки: если верить Грину, главный грех американцев вовсе не алчность и прагматизм, в чем их обычно обвиняют, но, напротив, инфантильный идеализм. Они враги всякой тирании и защитники чернокожих, но как быть, когда тиранию осуществляют чернокожие?.. Впрочем, официальная Америка вполне готова закрывать глаза на ужасы черных, лишь бы они противостояли красным: лучше Дювалье, чем Кастро.

В лучшем романе Грина «Сила и слава» действие опять-таки происходит в экзотическом штате Мексики, и снова принужденным к подвигу оказывается персонаж, нисколько этого не желающий, — пьющий священник, обреченный на казнь очередной атеистической революцией из-за своего служения. И вся эта борьба не на жизнь, а на смерть снова предельно деромантизируется: и герой некрасив и не героичен, и экзотическая страна изображена предельно обыденно…

Используя язык простодушного читателя, можно, пожалуй, так определить формулу Грина: рассказанная умным кисляем захватывающая история, сплетающая воедино агрессивную политику и тщетно противящуюся ей частную жизнь. И книга Александра Ливерганта «Грэм Грин» (М., 2017) очень хорошо раскрывает личность создателя этой формулы.

Документальная книга читается как увлекательная проза с заведомо хорошим концом, ибо биография знаменитого писателя это всегда биография победителя, биография красавца-лебедя, каким бы гадким утенком он ни начинал свой жизненный путь.

Я хотел было извиниться за слишком длинные цитаты, но потом подумал, что за цитаты, рисующие детство утенка с такой точностью, следует скорее благодарить.

«Няня отличала Грэма от остальных детей, жалела мальчика, росшего тревожным, замкнутым и диковатым. Когда в 1971 году младшая сестра Грина, сидя в больнице у постели престарелой няни, читала ей только что вышедшую автобиографию своего знаменитого брата, умирающая прервала ее словами: „Грэм был такой сладкий мальчик, как же мне грустно, что в школе ему приходилось так тяжело“.

Многие воспоминания „сладкого мальчика“ неотделимы от страхов. У чувствительного, по любому поводу плачущего Грэма (над рассказом о детях, которых хоронили птицы, он однажды прорыдал всю ночь) страх вызывало всё. „Страх и уют сопровождали жизнь, — напишет Грин в 1926 году в стихотворении «Лекарство от грусти». — Страх без уюта жил, уют без страха — нет“. Боялся ложиться вечером спать; боялся ночных кошмаров, которые потом преследовали его всю жизнь и не раз повторялись. Сны снились не только страшные, но и провиденциальные: семейная легенда гласит, что, когда Грэму было семь лет, ему приснилось кораблекрушение (человек в клеенчатом плаще согнулся в три погибели под ударом гигантской волны) — и в эту самую ночь затонул „Титаник“. Стремясь отогнать кошмары, брал с собой в постель игрушечного медведя, или кролика, или синюю плюшевую птичку и требовал, чтобы няня зажигала ночник (не спать же в темноте!), отставляла приоткрытой дверь, чтобы слышны были голоса взрослых с ведущей в спальню лестницы. Случалось, нарочно ронял медведя или кролика на пол и звал няню — пусть подберет игрушку, укроет и приласкает. Или среди ночи вставал, выбегал из спальни и усаживался на ступеньках лестницы. А то как бы не прокралась к нему коварная ведьма, что подглядывала за ним, Грэм точно знал, из-за комода, — тут уж плюшевая птичка не выручит. Боялся обшитой зеленым сукном двери, ведущей из Школьного дома в здание школы, „где начались мои мучения“. Боялся — и не только в детстве — смотреть на воду, ведь где вода, там и утопленники: в местной газете не раз писали, что из канала выловлено тело и ведется расследование. И на небо: после того, как за городом рухнул одноместный аэроплан, которым управлял некий Уимбуш, ему стало казаться, что „аэроплан может упасть от одного моего взгляда“. Боялся зверей в клетках: придя в зоопарк впервые, разнервничался, уселся на землю и заявил: „Я устал. Отведите меня домой“. Боялся летучих мышей, птиц и даже мух, требовал, чтобы на ночь в спальне наглухо закрывали окна. Боялся, как бы в доме среди ночи не вспыхнул пожар. Со страхом прислушивался к шуму защелкиваемых замков и задвигаемых щеколд — отец запирал на ночь дом. Боялся шагов по лестнице, чужих людей. И не чужих тоже. Наставник приготовительного класса мистер Фрост — и не столько сам Фрост, сколько его „веселый, людоедский хохот“ и длинная, до полу, черная учительская мантия, которую он запахивал „театральным жестом“, — вызывали у мальчика панический страх, и он пропускал занятия под любым предлогом, далеко не всегда благовидным.

И страхами своими не делился, тщательно их скрывал. Вообще был скрытен, считал, что со взрослыми лучше не откровенничать».

Каким ты был, таким остался, — это относится не только к Грину, но и к любому из нас: какими мы были в раннем детстве, покуда еще не научились носить социальные маски, — это и есть наша глубинная суть. Которую не обманешь, сколько бы пугливый и мнительный мальчик, повзрослев, ни нарывался на опасные путешествия по горячим точкам. Зато лишь реальные опасности могли заглушить уныние, навеки поселившееся в его душе.

«Парадоксов хватает и у самого Грина, не только у героев его книг. „Желание покоя и тишины“, о чем так часто вздыхают его герои, сочетается у него с неустанной, лихорадочной, какой-то почти патологической „охотой к перемене мест“. В бегстве от тяжелых, затяжных депрессий Грин, как уже говорилось, изъездил весь земной шар, побывал, и не один раз, чуть ли не во всех „горячих точках“. Рисковал, нередко совершенно сознательно: игрой в русскую рулетку увлекался всю жизнь, с младых ногтей до глубокой старости. Постоянные, с самого детства, мысли о самоубийстве и не только мысли (в подростковые годы он многократно, с упорством, достойным лучшего применения, покушался на жизнь), передались и его героям. <...>

Импульсивность, обидчивость, гневливость, сумасбродство, безудержные вспышки ярости соседствуют у Грина с некоторой отрешенностью, „льдинкой в сердце“. Его многолетняя подруга и — по совместительству — секретарь Ивонн Клоэтта, описывая парадоксальный характер своего друга и кумира, не раз приводила в пример это словосочетание из „Комедиантов“».

Унылый и не слишком правоверный католик, менее всего напоминающий Дон Жуана, постоянно сожительствует с чужими женами, — могут сказать, что эта склонность Грэма Грина не имеет отношения к литературе, — так вот и нет, очень даже имеет: уж слишком часто его герои любят тех, с кем не имеют возможности соединиться, и остывают к тем, с кем соединиться удалось. Подобным же образом он, как и многие писатели, находил утешение от той реальности, на которую обречены смертные, в собственном выдуманном мире: «Грин, по отзывам хорошо его знавших, часто бывал подавлен, раздражен, уходил в себя, и если б не писательский труд, который он — и не он один — считал „формой терапии“, не постоянные увлечения, не сопряженные с риском странствия, — игра в русскую рулетку, боюсь, не затянулась бы так надолго».

«Левый уклон» Грина, приковавший его к Советскому Союзу, возможно, был сродни его неспособности хранить верность законной жене.

«„Если бы я должен был выбирать, где жить, в Нью-Йорке или в Москве, я, конечно, не задумываясь, выбрал бы Москву“. И в этом утверждении не было ни капли лицемерия. Писатель отчетливо левых взглядов, Грин всегда с сочувствием писал о коммунистах — вспомним доктора Мажио из „Комедиантов“ или южноафриканца Карсона из „Человеческого фактора“, или бывшего мэра Санчо из „Монсиньора Кихота“. Любил рассуждать, особенно когда бывал в России, об общности коммунизма и католицизма, леворадикальные и религиозные взгляды не противопоставлял друг другу, что мы увидим в „Почетном консуле“ и, конечно же, в „Монсиньоре Кихоте“. Не раз вставал на сторону левых режимов, в том числе и радикальных, высоко ставил Кастро, Альенде, Омара Торрихоса, Норьегу. Об СССР неизменно писал и говорил с воодушевлением, еще в оксфордские времена, как мы уже писали, вступил в компартию — главным образом ради того, чтобы побывать в первой в мире стране, строящей социализм. В России бывал многократно, завел у нас немало друзей — писателей, журналистов, критиков, художников. Никогда не отказывал советским газетчикам в интервью, с легкостью предоставлял права на перевод и публикацию своих произведений советским издательствам и, прежде всего, журналу „Иностранная литература“».

«Но чем бо`льшую симпатию испытываешь к стране, тем активнее борешься с творящимися там беззакониями», — он высказывался об СССР и так.

«В ответ на отказ передать его гонорары женам Синявского и Даниэля Грин запрещает публиковать свои произведения в СССР, однако и тогда от страны „развитого социализма“ не открещивается. „Я остаюсь поклонником Советского Союза и коммунистической системы, — говорит он в том же выступлении в ПЕН-клубе. — В конце концов, в любом правительстве имеется заговор дураков“».

Однако большой вопрос, кто лучше понимал ситуацию и кто кого использовал — советские начальники Грэма Грина или Грэм Грин советских начальников? Он хотел сохранить государственную собственность и государственное планирование, в коих и заключалась суть коммунистической системы, присоединив к ним индивидуальные свободы западного мира. Однако тотальное планирование несовместимо со свободами. Заставить миллионы людей действовать по какому бы то ни было единому плану может лишь армейская иерархия, и мы напрасно спорим, кто разрушил российскую экономику — Горбачев, Ельцин или мировая закулиса, — ее разрушила свобода.

Мудрее, чем принятая им социальная роль, была глубинная натура Грэма Грина: именно она диктовала ему политическое безверие его любимых персонажей. Да и религиозная его вера была весьма и весьма «лайт», как выражается сегодняшняя молодежь. В предсмертном интервью теологу и журналисту Колдуэллу Грин выражался ясно и жестко.

«— Вы верите в грех в теологическом смысле?

— В слове „грех“ есть что-то догматическое. „Преступление“ — другое дело. А вот в „грехе“ чувствуется что-то жреческое.

— Вы верите в дьявола или в демонов?

— Нет, не думаю.

— А в ангелов?

— И в ангелов, пожалуй, тоже (смеется).

— А в ад вы верите?

— Я не верю в ад. И никогда не верил. В этом понятии есть что-то противоречивое. Ведь говорят же нам, что Бог — это милосердие. Скорее есть пустота, а не ад.

— А в загробную жизнь верите?

— Мне хотелось бы в нее верить. В этом есть некая тайна…

— А в рай, в Небеса верите?

— Не могу вообразить, что собой представляют Небеса….

— А каким вы себе представляете Бога? Вы созерцаете Бога в абсолютном, бестелесном виде?

— Боюсь, что нет.

— Для вас Бог — Христос?

— Да нет, больше… да, что-то близкое…

На предположение Кордуэлла, и предположение совершенно справедливое, что для Грина вера — это борьба, Грин реагирует в привычном для себя ключе:

— Нет, дело обстоит хуже. Моя вера недостаточно сильна, чтобы называться верой.

Выслушав последний вопрос Кордуэлла: „«Вы боитесь смерти?“ — Грин сказал то же, что и на смертном одре: „Нет, и особенно теперь. Мне хотелось бы, чтобы она наступила быстрей“».

Натуру не одолеть — этого принципа герои Грина придерживаются по отношению ко всему человечеству. А в самом классике ни мировая слава, ни огромные доходы, ни путешествия, ни любовницы не сумели пробудить любви к жизни. Можно лишь надеяться, что они ослабили страх смерти. При тех картах, которые ему выдала судьба, Грэм Грин сыграл, пожалуй, идеальную партию.


Журнал "Звезда" 2018 г. № 4

http://magazines.russ.ru/zvezda/2018/4/kislyaj-avantyurist.html
завтрак аристократа

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 19

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XXXI-XXXV


Письмо XXXIV

Июль 1826 года

Возвращаясь во Францию, я намереваюсь проехать через Тулу, Киев и Орел, чтобы хоть бегло осмотреть внутренние области России. Поскольку дорога эта отдалит меня от провинций, по которым в 1812 году прошла наша армия, я решил посетить Можайское поле и отправился в эти прославленные места: здесь произошло то кровавое сражение, где, как утверждают, не было ни одного малодушного. Руководствуясь интересным и верным описанием графа де Сегюра[viii], я мысленно наблюдал ужасные битвы, открывшие Наполеону врата Москвы. Я следовал за всеми движениями наших солдат, видел редуты, атакованные с такой дерзостью и защищаемые с такой яростью; на них до сих пор можно видеть пушечные лафеты, трижды переходившие из рук в руки и оставшиеся в конце концов за нашей кавалерией. Кто может сохранить равнодушие при виде полей, где слава Кутузова померкла перед гением завоевателя Европы? Сколько крови было пролито, сколько подвигов совершено ради того, чтобы в конце концов овладеть руинами! Здесь можно видеть два могильных памятника, сооруженных матерью и женой на месте, где они нашли искалеченные останки своих самых близких. Французское оружие украшает крестьянские избы, а под тонким слоем песчаной почвы лежат человеческие кости. Плодородные поля Германии, вспаханные уже двенадцать раз, ничем не напоминают о сражениях, но на этих бесплодных землях колесница победы оставила глубокий след, и он сохранится надолго.
Можайская, или Московская, битва, которую русские называют именем деревни Бородино, отдала Москву в руки нашей армии. Эта победа поманила изнемогших воинов предвкушением покоя и, казалось, обещала щедро вознаградить их за долгие лишения. Но мы знаем, чем стала для них эта желанная победа, купленная столькими трудами и страданиями, знаем, к чему привела роковая решимость жителей, предавших огню священный город, вторую столицу империи. Что действительно неизвестно и чего не удалось выяснить и мне, собравшему многие рассказы и противоречивые мнения, — откуда исходил варварский приказ. В Европе это долгое время считали актом героического самопожертвования московитов, но факты опровергают подобное поэтическое объяснение. Если бы по внезапному движению души знатные фамилии решились на эту огромную жертву, то приняли бы меры, чтобы спасти сокровища, собранные в их дворцах. С другой стороны, до рокового дня жители города не знали, что их ожидает. Бодрые газетные сообщения, исходившие от московской полиции, запрет на иностранные газеты оставили людей в полной безмятежности: о приближении французов они узнали, увидев их у ворот города. Большинство москвичей, говорящих об этой страшной катастрофе с болью и горечью, возлагают вину за этот акт отчаяния на генерал-губернатора Ростопчина. Они утверждают, что кощунственное действие не имело никакого смысла, что продовольственные запасы частных лиц были на исходе, поскольку лето близилось к концу, а зерно и другие продукты завозятся из деревень зимой, когда устанавливается санный путь. Поэтому, утверждают они, достаточно было уничтожить запасы городских складов и магазинов и, вместо того чтобы сжигать город, оставить врагу пустые дома. Армии, привыкшей останавливаться на бивуаках, повредило бы не отсутствие жилищ, но отсутствие продовольствия.
Ростопчин, предмет ненависти московского дворянства, пытался оправдаться. Раздавленный непосильной ношей легшей на него ответственности, он полностью отрицал, что приказ о поджоге Москвы был отдан им, и за некоторое время до своего возвращения в Россию изложил эти утверждения в сочинении, опубликованном в Париже[ix]. Вынести суждение на фоне этой разноголосицы мнений почти невозможно. По крайней мере несомненным кажется, что Ростопчин сам поднес зажженный факел к своему загородному дому; несомненно и то, что его городской дом уцелел вместе со всем прилегающим к нему кварталом. Я ежедневно прохожу мимо этого здания, и мысль о странном стечении обстоятельств, пощадивших его, заставляет меня верить этому человеку. Если бы было установлено, что приказ о поджоге города исходил из его уст, то его собственный дом, уцелевший среди общего разрушения, навсегда опозорил бы его память[x].
Суждения москвичей и их мнение о бессмысленности пожара проистекают, конечно, из горьких сожалений об утраченном, которых не облегчило время; ибо нет никакого сомнения, что разрушение города было самым страшным ударом, нанесенным нашей армии. Оно не только лишило наших солдат всех необходимых ресурсов, но еще и раздражило народ, сделав каждого москвича их злейшим врагом, и уничтожило возможность мира, чаемого Наполеоном, а возможно, и Александром. Именно к этому стремилась Англия, для которой мир был бы крушением всех надежд и чья политика, терпевшая поражение повсюду в Европе, состоявшей тогда из наших союзников, избрала Москву своим последним оплотом. Поэтому так ли уж безрассудно полагать, что Ростопчин и в самом деле не отдавал приказа об этом ужасном деянии, ставшем гибельным для французов, хоть и столь болезненным для России, и что роковой факел был вложен в руки поджигателей управлявшей русским кабинетом тайной силой, которая лелеяла мечту о нашей погибели и переходила от двора к двору, рассыпая золото и собирая несчастья на нашу голову. Разве не Англия стояла за всеми несчастьями Франции? Мне неведомо, прольется ли когда-либо запоздалый свет на эту страницу современной истории, какие побуждения, какие приказы будущее назовет причиной этой великой катастрофы. Однако, видя, что современник, попавший прямо на ее арену и расспрашивающий ее свидетелей и жертв, не может составить мнения о действительной причине столь важного события, я должен признаться, что начинаю сомневаться в решительных вердиктах историков и вижу, что иногда благоразумнее подвергать все сомнению.
В этой столице, сегодня столь блестящей, готовящейся к пышным церемониям, мое воображение на каждом шагу пытается воссоздать картину, какую она явила глазам наших солдат, когда языки пламени окружили изнуренных победителей и заставили их содрогнуться перед своей победой. Мне кажется, я вижу перед собой этих несчастных, бегущих по обугленным развалинам, пытающихся вырвать сокровища у пожирающего их огня, спасти немногие сохранившиеся запасы продовольствия, — и все это в городе, где после стольких трудов они надеялись обрести изобилие. Мне слышится лай голодных собак и ржание испуганных лошадей, мечущихся без пристанища и хозяев по безлюдным улицам и площадям, где текут ручьи расплавленного железа, меди и свинца. Какую картину должен был являть рынок Китай-города, когда усиливающаяся день ото дня нужда пересилила наконец требования дисциплины и солдаты набросились на лавки, которым уже угрожал огонь! По вечерам, предаваясь мыслям и воспоминаниям, я брожу в саду под стенами Кремля. И мне представляется, что я вижу над древними стенами неподвижную фигуру Наполеона, прикрепившего здесь один из концов той огромной цепи, которая, начинаясь от дворца Тюильри, охватила сетью всю Европу. Но здесь же Всевышний положил предел его триумфам и окружившее его пламя подало народам сигнал к освобождению. Завоеватель чувствовал, должно быть, как древнее жилище царей содрогается под его ногами[xi]. Он удалился, и его переезд в Петровский дворец стал первым шагом бегства, закончившегося лишь на скале в Атлантическом океане!
Иностранные писатели, под влиянием увлечения, но не стремления к истине, упрекали французские войска в мародерстве. Злоупотребления, конечно, имели место, однако я с радостью слышал из уст самих москвичей, что главную вину они возлагают на баварцев, вюртембержцев и поляков. Особенно последние, вымещая старую ненависть, вызванную многолетним угнетением, дали волю ярости, которую не могли сдержать суровые приказы Наполеона. Французы же, когда голос нужды заглушал в них страх перед наказанием, присваивали лишь какую-нибудь утварь или одежду: мне рассказывали о случаях, когда французские солдаты грабили прохожих с каким-то подобием вежливости. Не испытывая недостатка в деньгах, они предлагали заплатить за то, что им было нужно, но где было найти магазины и продавцов в городе, оставленном на волю огня, где каждый старался спрятать то необходимое, если удалось его спасти? Они были вынуждены забирать то, чего не могли купить, и я рад повторить утверждение, слышанное десятки раз, что наши солдаты редко отнимали у москвичей золото или драгоценности. Главным предметом их вожделения была обувь, ибо большинство из них почти лишились ее. Встречая жителя в городе, они просили его прислониться к стене и снять сапоги, после чего отпускали, не причинив никакого другого вреда. Через это испытание прошел даже один встреченный мной здесь французский эмигрант. Он рассказывал, что происшествие это было тем более неприятно, что ноги жгла горячая земля, усеянная обломками.
Сегодня, мой дорогой Ксавье, мы должны бросить взгляд еще на несколько зданий, украшающих Москву. Хотя мое любопытство не упустило ни одной из достопримечательностей, я не заставлю тебя обходить их все и покажу только те, что особенно поразили мое воображение. Прежде всего своей оригинальностью внимание путешественника привлекают многочисленные церкви (их в Москве насчитывают 263). Почти все они связаны с какими-то историческими событиями, что удваивает интерес к ним. Европейца больше всего изумляет количество и непривычная форма куполов, придающих этим христианским церквам восточный облик, хотя они и не являют собой точных копий ни Святой Софии в Константинополе, ни древних церквей Греции и Малой Азии. Знатоки древностей упорно искали, в какой части света можно найти прообраз этих куполов, и полагают, что нашли его на могилах персидских царей. Хоть я и не имею возможности проверить справедливость данного мнения, вид этих сооружений не перестает поражать меня. Особой причудливостью и разнообразием куполов отличается церковь Василия Блаженного, о которой я уже упоминал. Этот храм — без сомнения, самое необычное создание необузданного воображения. Как все русские церкви, он не отличается большими размерами, и нетрудно понять причину: суровость климата препятствует возведению таких же обширных церквей, как в других христианских странах; здесь много двухэтажных церквей, в которых один этаж отапливается. На Василии Блаженном я насчитал семнадцать куполов, все разной формы, разного цвета и разных пропорций: один напоминает шар, другой сосновую шишку, третий дыню, четвертый ананас; зеленый, синий, желтый, красный и фиолетовый цвета перемешиваются в куполах-луковицах. Эта цветовая пестрота, покрывающая все здание, перегруженность орнаментами и странная форма шпиля являют взору самое дикое зрелище. Церковь эта, однако, была построена итальянским архитектором в правление и по приказанию царя Ивана, прозванного Грозным, в честь взятия Казани. Может быть, этот зодчий, живший в Италии в эпоху возрождения искусств, захотел, отдавшись игре своего воображения, создать монумент, отвечающий варварскому характеру царя, который его заказал? Такое объяснение кажется мне наиболее правдоподобным. Если верить легенде, зодчий угодил свирепому Ивану. Рассказывают, что плененный этим так называемым шедевром, царь приказал выколоть глаза его создателю, чтобы тот никогда более не смог создать ничего подобного. По другой версии, Иван приказал зодчему возвести самое прекрасное здание, какое может создать его талант, и договорился с ним о вознаграждении, но, прежде чем выплатить условленную сумму, спросил, смог ли бы тот за двойную сумму создать нечто еще более прекрасное. Получив утвердительный ответ, царь велел отрубить художнику голову, говоря, что тот обманул его, обещав создать шедевр, который никто не сможет превзойти.
Сухаревская башня, возвышающаяся над массивным зданием, расположенным в одной из самых высоких частей города, заслуживает упоминания не столько по красоте архитектуры, сколько сколько своим внушительным видом. Башня эта связана с историей империи: Петр I приказал возвести ее в память о преданности коменданта Сухарева, который помог царю расправиться со стрельцами, вооруженными властолюбивой Софьей.
Как приятно видеть, когда улицы, площади и здания большого города носят имена знаменитых людей; они взывают к памяти, возвышают мысль и душу, служат ободрением и примером. Во Франции в наши дни эта честь перестала быть наградой за высокую добродетель и великие дела и сделалась достоянием богатства. Я очень сожалею, что безвестные торговцы, пусть и добропорядочные граждане, но не имеющие никаких заслуг, кроме нажитого состояния, могут увековечивать свои имена золотыми буквами, претендуя на честь, которая должна быть знаком благодарности нации.
На Армянской улице взгляд прохожего привлекает могила Матвеева — простой памятник, украшенный четырьмя небольшими колоннами и двумя перевернутыми факелами. Это дань памяти боярину, верному министру и преданному другу царя Алексея Михайловича, отца Петра I. Он погиб в 1682 году, пав жертвой ярости стрельцов. Его неподкупная честность, благородство и щедрая благотворительность снискали ему горячую любовь московского народа. Рассказывают, что, когда скромный дом министра обветшал, царь посоветовал ему возвести новый, но тот отвечал, что его скромное состояние не позволяет идти на такие расходы. Тогда государь предложил ему оплатить необходимые издержки. Матвеев отказался, сам принялся за строительство, но оказалось, что в Москве невозможно раздобыть камни для фундамента дома. Узнав об этом, горожане явились к Матвееву с телегами, нагруженными камнями, и умоляли его принять их в знак признания их преданности. Тронутый до глубины души, боярин предложил людям вознаграждение, но услышал в ответ: «Камни эти не продаются: мы взяли их с могил наших отцов, чтобы отдать нашему благодетелю!» Что могло красноречивее свидетельствовать о благородстве и этих простых людей, и министра? В наше время правители, отстраивая свои дворцы, не рассчитывают на признательность народа, но находят более надежным брать с него плату вперед.



[viii] Сегюр Филипп Поль, граф де (1780—1873) — французский генерал, автор книги «История Наполеона и Великой армии в 1812 году» (Segur Ph. P. de. Histoire de Napoleon et de la Grande Armee pendant 1'annee 1812. P., 1824).

[ix] В памфлете «La verite sur 1'incendie de Moscou», изданном в Париже в марте 1823 г., а затем в том же году по-русски в Москве («Правда о пожаре Москвы») Ф.В. Ростопчин доказывал, что поджог столицы во имя изгнания неприятеля — дело всех жителей города.

[x] И.М. Снегирев так описывал историю дома Ростопчина: «Граф Федор Васильевич, действуя на умы соотчичей собственным примером и словом, зажег свои домы, один бывший в Москве на бывшей Брюсовой даче Катишке, другой в селе Воронове на старой Калужской дороге, сам выехал во Владимир. В изображенном здесь доме его на Лубянке остановился генерал-адъютант Наполеонов, граф Лористон, предлагавший мир Кутузову от имени своего императора. Пред выходом своим французы начинили порохом все трубы в печах; но, к счастию, истопник, заметив это, предупредил истребление палат своего господина. <...> Дом Ростопчина в 1814 г. был свидетелем блистательного торжества о покорении столицы Франции победоносному оружию русских и о заключении в стенах ее славного мира, которым решена была судьба Наполеона. Там на великолепном празднике известные лица московского общества разыгрывали пролог, сочиненный А.[М.] Пушкиным на это торжество и пели стихи к[нязя] Вяземского» ([Снегирев И.М.] Дом графа Орлова-Денисова, прежде бывший графа Ростопчина. М., 1850. С. 17, 18).

[xi] Однажды Наполеону показалось, что Кремль заминирован, и он перенес место своего пребывания в Петровский дворец, за пределами Москвы. (прим. Ансело)



завтрак аристократа

П.Вайль Герцог джаза 1989 г.

Исполнилось девяносто лет со дня рождения и двадцать пять лет со дня смерти Дюка Эллингтона.

В юбилейные дни становится особенно заметно, что Эллингтон портит красивую и стройную картину, сложившуюся за десятилетия. Согласно принятой схеме, джазовый талант должен родиться в бедном пригороде Нового Орлеана или Канзас-Сити, пристраститься к наркотикам и алкоголю с четырнадцати лет, вести жизнь бродяги, нетвердо представлять себе собственное семейное положение, нуждаться, а едва разжившись деньгами, немедленно все терять в сомнительных предприятиях, в которые втягивают дружки с уголовным прошлым.

Эта схема, впрочем, вполне годится для героя, собирающегося прославиться в любой иной области, не только в джазе. Но джаз в этом смысле убедительнее: его таланты — негры. И их дорога к славе — и в славе — проходила часто именно так. Но подобно бедным и бесправным неграм ведут себя попавшие в джазовую спираль и богатые белые. Белых музыкантов, вставших в один ряд с чернокожими джазистами, можно сосчитать по пальцам, и первый из них — трубач Бикс Бейдербек, сын промышленника и внук банкира, выходец из аристократической викторианской семьи. Бейдербек спился и умер в двадцать шесть лет. Видимо, искусству интуиции и импровизации, каким по преимуществу является джаз, предписана непутевость и противопоказана какая бы то ни было правильность вообще.

Нынешний юбиляр Дюк Эллингтон принятый канон нарушает. Сын родителей, принадлежащих к крепкому мидлклассу, он и прожил всю свою жизнь как крепкий уже аппер-мидлкласс: долго и благополучно. Эллингтона и звали как-то неподходяще для джазиста: Эдвард Кеннеди, и даже прозвище, ставшее, как это бывает, именем, у него — нетипично. При плебейской тяге джаза к титулам («Король» Оливер, «Граф» Бейси, «Президент» Янг) Эллингтон сделался «Герцогом», «Дюком», задолго до того, как мог получить такое право своими музыкальными достижениями. Он стал Дюком еще в школе, где его так прозвали за франтовство, за то, что он красиво одевался и очень следил за собой. Примечательно, что в титулованные особы Эллингтона вывел не известный всему миру талант, а совсем другой дар: он и в дальнейшем, лет до сорока, выглядел как с рекламы парикмахерской, и только в старости его облик приобрел значительность.

Ровно и последовательно развивалась карьера Эллингтона в музыке. Он все делал правильно и разумно, эксцентрика, к которой так склонны его коллеги, ему была чужда. Честолюбие — это другое дело, без честолюбия быть не может никакого таланта, но только в детстве он мог позволить себе здороваться с домашними: «А вот и я — блистательный великий Дюк Эллингтон». Взрослый Эллингтон если так и считал, то не подавал виду.

Только один раз, пожалуй, он был выбит из колеи и позволил себе увлечься. Когда еще в 30-е годы Эллингтон впервые приехал в Европу, он, взрослый человек и знаменитый музыкант, впервые узнал себе цену. Оказалось, что европейцы, особенно англичане, рассматривают его всерьез, что о нем пишут солидные музыковеды, его ценят симфонические композиторы. Джаз в своих высших проявлениях — одним из которых был, несомненно, Эллингтон — занимал в европейской музыкальной иерархии едва ли не такое же место, какое классическая музыка — в иерархии американской. Лучшие концертные залы Европы предоставлялись музыкантам, которые считали нормой играть в кафе и дансингах Нью-Йорка или Чикаго.

Конечно, нет пророка в своем отечестве. И конечно, джаз — это были негры, что и накладывало на него отпечаток экзотической низкопробности в глазах белой Америки. Но важен и невероятно высокий уровень джаза в Соединенных Штатах. Второстепенный музыкант отправлялся на гастроли и легко становился суперзвездой в Европе. А композитор и музыкант эллингтоновского уровня попадал в самую элиту. Этот перепад смутил Дюка, и он решил, что его призвание — большие формы. Но слава богу, Эллингтон сочинял их параллельно с обычными джазовыми пьесами, и что бы он сам ни думал об этом, крупные вещи представляют сейчас интерес лишь для специалистов. Эллингтон остался в истории благодаря другим заслугам.

Вот тут возникает вопрос, праздный лишь по видимости: благодаря каким заслугам? Дюк Эллингтон — один из тех немногих людей, имена которых первыми приходят на ум, когда речь заходит об американской культуре. Эллингтон репрезентативен. Собственно говоря, он — один из символов Америки. Кто еще? Таких культовых фигур немного — Чарли Чаплин, Хемингуэй, Мерилин Монро…

А в музыке, главном жанре американской музыки — джазе — таких, пожалуй, трое. Чарли Паркер, гений чистой воды, без примесей, со всеми атрибутами классического хрестоматийного гения: беспутной жизнью, невоздержанностью в пороках и дарованиях, безвременной смертью в расцвете сил. Луи Армстронг — огромный талант с привкусом «коммершелс»: широта, открытость, обаяние, улыбка. И Дюк Эллингтон — самый американец в этом самом американском из искусств.

Слава Эллингтона покоится, как и положено, на трех китах: он — пианист, руководитель оркестра и композитор. И в каждой из этих областей можно легко отыскать явления значительнее, таланты ярче, достижения внушительнее. Фортепиано? Эллингтон не встанет в один ряд с Артом Тейтумом или Бадом Пауэллом. Оркестры Бенни Гудмена или Каунта Бейси были никак не хуже эллингтоновского. Что же до композиции, в гигантском богатстве и многообразии американского джаза немудрено было бы затеряться и Моцарту.

Но в перечне достоинств Эллингтона пропущена еще одна его ипостась — то ли растворенная в тех трех, то ли объединяющая их. Эллингтон был гениальным аранжировщиком.

Занятно, что знаменитая пьеса Take the A train — «Садись в поезд А», которая стала фирменным знаком, музыкальной заставкой оркестра Эллингтона, сочинена не им. Автор «Поезда А» — Билли Стрейхорн, а Эллингтон — лишь аранжировщик.

В этом, конечно, есть смысл и символ. Гений Эллингтона и состоял в аранжировке, в приспособлении наилучшим образом мелодий и исполнителей. Не зря с ним так любили работать лучшие джазисты. Он создавал мощное творческое поле, а лучше сказать — сам являлся таким полем, в котором преобразовывалось все, что представляло для Эллингтона интерес. Вот в этом смысле он самый американец джаза, он и есть Америка.

Беглый взгляд на список американских нобелевских лауреатов поражает: немецкие, французские, японские имена. Из пяти ныне живущих американцев, получивших Нобелевскую премию по литературе, четверо пишут не по-английски: Башевис-Зингер, Бродский, Милош, Солженицын. Победители школьных олимпиад — китайцы и индийцы. Звезды музыки и балета — русские. В прошлом году из пяти режиссеров, выдвинутых на «Оскара», не было ни одного гражданина Соединенных Штатов.

Нет в Америке своих талантов? Скорее, есть еще один, общий на всю страну талант — аранжировка. Жалобы на «утечку мозгов» впечатляют, пока не взглянешь — куда утекают эти мозги и почему им нравится течь именно в этом направлении. В свое время Есенин, которому Соединенные Штаты не понравились, рассказал о том, как встретил американца, убеждавшего его: «Я видел Парфенон. Но все это для меня не ново. Знаете ли вы, что в штате Теннесси у нас есть Парфенон гораздо новей и лучше?» Это смешно, но любопытно соображение, которое тут же приводит Есенин: «Европа курит и бросает, Америка подбирает окурки, но из этих окурков растет что-то грандиозное».

В мощном силовом поле Америки вряд ли вырастет на голом месте Парфенон, но готовая рассада даст буйный рост и принесет плоды здесь скорее, чем в других местах. И это, конечно, не только деньги — иначе все Нобелевские премии уходили бы в арабские эмираты. Это комплекс традиций и навыков, это талант. Если угодно — гений.

Вот таким гением творческого поля был Дюк Эллингтон. И ему совершенно не нужно было строить заново свой Парфенон, сочиняя большие вещи, — и без того Игорь Стравинский и Леопольд Стоковский причисляли его к сонму великих имен музыки. Эллингтону было дано сугубо американское дарование предприимчивости. Речь идет не о деловитости, хотя и она была не слабой стороной Дюка, а о предприимчивости — и переимчивости — творческой. Не он, а его тромбонист Хуан Тисол написал «Караван», но лучшие классические режиссеры включают его в репертуар своих симфонических оркестров как пьесу Эллингтона, что совершенно справедливо — этот замечательный окурок вырастил до эпических масштабов Дюк.


Из книги "Свобода - точка отсчёта"    http://flibustahezeous3.onion/b/305712/read








завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя.

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 1
Ложные друзья переводчика, или Как из одного корня вырастают разные деревья


– Почему собакам нельзя верить?

– Потому что они издают лай!

Эту шутку поймет только человек, знающий английский язык и знающий, что по-английски слово lie, которое произносится как «лай», означает «ложь». Эти слова – омонимы, но омонимы необычные: они происходят из разных языков.

Впрочем, бывают случаи, когда переводчикам не до смеха. Так бывает, когда слова из одного языка – как правило, из греческого или латыни – пришли в другие языки, но в каждом из них значения этих слов немного изменились. У таких коварных слов есть даже особенное название – «ложные друзья переводчика». Профессиональные переводчики прекрасно с ними знакомы и осведомлены об их коварстве. Но тот, кто только начал знакомиться с языком, может легко попасть в ловушку.

«Разве такое может быть? – спросите вы. – Ведь известно, что греческим и латынью в Средние века пользовались образованные люди во всех европейских странах и именно поэтому итальянский ученый мог без переводчика читать труды своего английского коллеги, а французский юрист понять, о чем пишет испанец».

Но в том-то и беда, что универсальных языков не существует. Каждый говорящий вкладывает в слова свои оттенки смысла, и иногда эти оттенки «застывают» и становятся правилом языка.

* * *

Возьмем, к примеру, одно хорошо известное нам слово – «артист». Его значение кажется понятным: это человек, который играет роли на сцене и в кино.

И невнимательный переводчик, встретив в тексте фразу: «The true poet is always a true artist and words are the instruments of his art», переведет ее так: «Настоящий поэт – всегда настоящий артист, и слова – инструменты его искусства». Но какие у артиста инструменты?

Если же этот переводчик не поленится и заглянет словарь, то узнает, что слово artist в английском языке, в отличие от русского, означает не только музыканта, певца или танцора, но и художника. Ведь оно происходит от латинского корня «art» – искусство. Существовала даже такая латинская пословица: «Vita brévis, ars lónga» – «Жизнь коротка, искусство вечно».

Самое замечательное, что слово «артист» использовалось для указания на любого деятеля искусств и в России – еще в XIX веке. Например, в романе Ивана Гончарова «Обрыв» встречаем такой разговор между дядей и племянником:

– К чему ты готовишься?

– Я, дядюшка, готовлюсь в артисты.

– Что-о?

– Художником быть хочу, – подтвердил Райский.

– Черт знает что выдумал! Кто ж тебя пустит? Ты знаешь ли, что такое артист? – спросил он.

Райский молчал.

– Артист – это такой человек, который или денег у тебя займет, или наврет такой чепухи, что на неделю тумана наведет… В артисты!.. Ведь это, – продолжал он, – значит беспутное, цыганское житье, адская бедность в деньгах, в платье, в обуви, и только богатство мечты! Витают артисты, как птицы небесные, на чердаках. Видал я их в Петербурге: это те хваты, что в каких-то фантастических костюмах собираются по вечерам лежать на диванах, курят трубки, несут чепуху, читают стихи… а потом объявляют, что они артисты. Они нечесаны, неопрятны…

– Я слыхал, дядюшка, что художники теперь в большом уважении.

Если не заглянуть в словарь, этот разговор покажется бредовым. О ком говорят герои? О художниках или об артистах? Но если мы посмотрим, к примеру, в толковый словарь Ушакова, то увидим там вот что:


АРТИ́СТ, артиста, муж. (франц. artiste).

1. Занимающийся публичным исполнением произведений искусства. Оперный артист. Артист драмы. Артист балета. Артист эстрады. Цирковой артист. Звание народного артиста.

|| Актер. Артист художественного театра.

2. Человек, занимающийся творчеством в области какого-нибудь рода искусств, художник (устар.). «Я, дядюшка, готовлюсь в артисты… художником быть хочу», Гончаров.

|| Человек талантливый, художественно, с большим мастерством выполняющий что-нибудь (разг.). Портной был артист в своем деле.

3. Ловкач, плут, мошенник (разг., ирон.). Какой-то артист вытащил у меня бумажник.

* * *

Но на этом проблемы нашего начинающего переводчика еще не закончились. Что значит слово «instrument». Казалось бы, чего проще? Так и переводи: «инструмент». Но какие у артиста или даже у художника инструменты?

А все дело в том, что слово instrument в английском языке означает не только «прибор», но и «орудие, приспособление». Как, впрочем, и в русском. В том же словаре Ушакова находим:


ИНСТРУМЕ́НТ (инструмент прост.), инструмента, муж. (лат. instrumentum).

1. Ручное орудие для производства каких-нибудь работ. Слесарные, хирургические инструменты.

2. только ед., собир. Совокупность ручных орудий в какой-нибудь специальности (спец. прост.). Слесарь захватил с собой весь инструмент. Шанцевым инструментом называются лопатки, кирки и т. п. орудия для устройства окопов.

3. То же, что музыкальный инструмент (см. ниже). Духовые, струнные инструменты. Ударный инструмент.

|| Рояль, пианино (разг. – фам.). У вас есть инструмент? Новый инструмент оказался очень приятным по звуку.


Музыкальный инструмент – особый прибор, специально приспособленный для извлечения музыкальных звуков.

И снова «виновата» латынь! На ней «instrumentum» означает просто «орудие труда».

Итак, правильный перевод нашей фразы прозвучит так: «Настоящий поэт – всегда настоящий художник, а слова – орудие его искусства».

* * *

Иногда значение слов в разных языках «перекрывается» хотя бы частично (как в случае со словами «артист» и «artist»), а иногда их «ветви» разрастаются настолько широко, что слова обретают совсем разное значение.

Возьмем для примера тот же хорошо знакомый многим английский язык. В нем есть несколько слов, казалось бы, понятных и без перевода, – и тем не менее они вполне могут «подставить подножку» торопливому переводчику.

Например, слово «солидный». В русский язык оно попало из французского, а в тот – из латыни, где solidus означает «плотный, твердый». У древних римлян была такая монета – «солид», символизировавшая надежность и достаток. Позже, в эпоху Возрождения, инфляция превратила ее в разменную монетку «сольдо», одну двадцатую лиры. Помните, за сколько Буратино купил билет в театр? Верно, за четыре сольдо.

Но вернемся к нашему «солидному». Словарь Ушакова дает для него такие определения:


1. Прочный, крепкий, надежный. Солидная постройка. Солидные познания.

2. Важный, представительный. «Луна, полная и солидная, как генеральская экономка, плыла по небу», Чехов. Солидный вид.

3. перен. Основательный, с установившейся репутацией, серьезный, не легкомысленный. Солидный человек. Он не по летам солиден. Солидный журнал. Вести себя солидно (нареч.).

|| Пожилой (разг.). Человек солидных лет.

4. Значительный, большой (разг.). Солидная сумма денег. Солидно (нареч.) зарабатывать. «На ногах… качалося солидное брюшко», Некрасов.


Отметим, что в прямом значении это слово употребляется редко, а вот в переносных – сплошь и рядом.

Не то – в английском языке. Там слово solid имеет множество значений, самые важные из которых:

– твердый (а не жидкий или газообразный),

– сплошной; цельный, без пробелов; непрерывный,

– прочный, крепкий,

– целый, долгий, непрерывный, нескончаемый (говоря о времени).

«The water has frozen solid» – «Вода, замерзая, становится твердой», а вовсе не «солидной».

«I have been waiting for you for three solid hours» – «Я ждал тебя целых три часа», а вовсе не «три солидных часа».

Встречается это слово и как существительное – в значении «твердое тело». Regular solid – это именно оно – геометрически правильное тело, а вовсе не какая-то «регулярная солидность». Другое значение этого существительного – сытная пища. И фразу «I am very well served at dinner with many and good dishes, and some of them solids» (A. Young) не стоит переводить как «Я был очень хорошо сервирован к обеду, со многими и хорошими блюдами, и некоторые из них были солидными». Гораздо больше будет походить на правду: «За ужином мне подали очень много хороших блюд, и некоторые из них были очень сытными». (Кстати, в этой фразе «спрятался» еще один коварный «ложный друг переводчика», но надеюсь, вы без труда нашли его сами.)

А вот еще несколько примеров.

Accurate – это скорее точный, правильный, верный, но не аккуратный в значении «опрятный» (tidy).

Air-port – при написании через дефис – вентиляционное отверстие-иллюминатор в борту корабля, а вовсе не аэропорт (airport).

Biscuit – печенье, а не бисквит (sponge cake).

Brilliant – (прилаг.) блестящий, сверкающий, замечательный, а не бриллиантовый (diamond). При этом есть существительное brilliant – вот оно означает драгоценный камень.

Cabinet – шкаф, ларец, футляр, а не кабинет (комната). Если это слово пишется с большой буквы – Cabinet, – то имеется в виду кабинет министров, правительство. А вот в роли прилагательного его значение в английском и русском языках совпадает: cabinet piano – кабинетный рояль.

Carton – чаще это небольшая картонная коробка (а не просто картон, как материал – cardboard).

Compositor – наборщик в типографии, а не композитор (composer, musician).

Crest – гребень петуха, грива или шлем, а не крест – cross.

Design – чаще план, замысел, схема, конструкция и очень редко в смысле «украшения, отделка интерьера» – то есть значении, в котором слово обычно употребляется в русском языке.

Examine – врачебный или технический осмотр, даже допрос (а не экзамен – test, exam). Если это слово выступает как глагол, то оно, опять же, может означать: осматривать, исследовать, а не только экзаменовать.

Genial – веселый, общительный, добрый, а не гениальный – genius.

Intelligent – умный, смышленый, интеллектуальный, а не интеллигентный (это слово имеет совершенно особое значение в русском языке, и наиболее близкий к нему английский аналог – civilized).

Magazine – популярный журнал или магазин для патронов, но не магазин с товарами – shop, store.

Mayor – мэр города, а не майор – major.

Plaster – замазка, штукатурка, а не пластырь – bandaid.

Resin – смола, а не резина – rubber.

Velvet – бархат, а не вельвет – corduroy.

Если во время чтения какого-либо текста вам встретятся подобные слова, не лишним будет их выписать, и тогда постепенно у вас составится своя забавная и поучительная коллекция.

А истинные друзья переводчика – это словари. И чем больше их будет на его столе, тем точнее окажется перевод.


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t2
завтрак аристократа

В.Я.Тучков Эффект Гопкинса

N клинописных памятников с приложением аутентичных тостов


ПРЕДИСЛОВИЕ

Подозреваю, что пытливый читатель, во всем стремящийся дойти до самой сути, спросит: а кто такой этот Гопкинс и что собой представляет его эффект?
Попытаюсь ответить, хоть это не столь и просто, как может показаться читателю, уверенному в том, что любой набор букв, зафиксированный в словарях, обозначает что-то вполне конкретное.
Не отвлекаясь на рассуждения об означаемом и означающем, отвечу: Гопкинс — это совсем не тот человек, который открыл эффект Гопкинса. Хоть и зовут его точно так же — Джоном.
Джон Гопкинс — американский бизнесмен и меценат, который жил в США в XIX веке. И его именем назван не эффект, а университет, расположенный в Балтиморе, штат Мэриленд. К исследованиям, которые могли бы внести вклад в какую-либо науку, никакого отношения он не имел.
Что же касается эффекта Гопкинса, то его автором является британский физик и электротехник Джон Гопкинсон, который жил и творил в том же самом XIX веке, но на другом материке.
Почему в названии эффекта столь беспардонно усечена фамилия автора? О том я не ведаю. А спросить уже не у кого, поскольку тех, кто впервые упомянул этот эффект в русской научной литературе, давно уже нет в живых. Вероятно, у них были какие-то резоны переврать имя автора. Может быть, возвышенные. А может быть, и низменные. Но дело сделано: Джон Гопкинс и никак иначе. Потому что если мы начнем переписывать историю науки, то весь мир кувырком полетит в пропасть одичания. Ну, то есть он в этом направлении уже движется, но не столь стремительно, как это могло бы быть при определенных условиях.
Гопкинс — и никаких гвоздей!
Как бы ни роптали на нас потомки знаменитого британского ученого, срок действия авторских прав давно истек.
Теперь перейдем к сущности эффекта. И вот тут я тебе, уважаемый читатель, мало чем могу помочь. Да, много лет назад я изучал его. Но не в Университете Джона Гопкинса, а в Московском лесотехническом институте на факультете электроники. И помню лишь, что там идет речь о каком-то изменении состояния магнитных материалов под воздействием чего-то такого, вероятно, физического. Больше мне сообщить нечего.
Произнеся все эти необходимые предваряющие слова, которые мало что объясняют с точки зрения истории физики, да и со всех других точек зрения, перейду к изложению главной темы этой книги.
А она абсолютно прозрачна: как жили, как любили, как страдали, как ликовали, как печалились и как совершали безумные поступки люди, которые в далеком прошлом именовались советским студенчеством. В том самом прошлом, существование которого из дня нынешнего представляется гипотетическим.

Автор


КВАДРАТНЫЕ МЕТРЫ

Надо сказать, брачевание в советских вузах начала семидесятых годов прошлого века было явлением не столь уж и редким. Студенты женились, как правило, где-нибудь к исходу учебы. Курсе на пятом, на дипломе. И женились преимущественно на одногруппницах. С кем, так сказать, бок о бок и в труде, и в бою, и на лекциях, и на картошке, и на демонстрациях, и на сдаче физкультурных нормативов, и на совместных вечеринках, и на субботниках, и в стройотряде, и в очереди за пивом... Впрочем, насчет пива это я немного того, загнул, поскольку в те былинные времена студентки особой загульностью по части алкоголя не отличались.
Женились и выходили замуж, не имея ни малейшего понятия о том, что такие «внутриродовые» браки в своем большинстве бывают непрочными. Да и приведи им статистику, заставь прослушать курс лекций о психологии семейной жизни, и все равно поступили бы по-своему. Поскольку сочли бы, что все это к ним не имеет ни малейшего отношения, что все это писано про тех, которые не способны любить по-настоящему.
Отношения между Лешей и Наташей, начавшиеся на втором курсе, развивались бурно, как в мексиканских сериалах. Серенады, именно серенады! — Леша прекрасно играл на гитаре и недурно пел — сменялись ссорами, да такими, что — по щеке ладонью наотмашь, с проклятьями, с полным разрывом, с девичьими слезами и юношеским скрежетом зубов.
Назавтра же — опять воркуют, опять из аудитории в аудиторию за руки, опять обоюдная нежность без границ.
А порой ссоры, во время которых влюбленные выжигали себя изнутри шекс-пировскими терзаниями, укладывались в мизерные отрезки времени. Однажды на лекции по теории информации Леша получил звонкую пощечину. Но уже через пятнадцать минут они с такой страстью заключили друг друга в объятья, словно это было у них впервые в жизни.

Так они и летали на качелях чувств вверх-вниз с еканьем сердец.

Неслись по крутым виражам американских горок со свистом в ушах.

Заныривали на страшную глубину, чтобы тут же вылететь на поверхность двумя пробками от «Советского шампанского», произведенного на Московском заводе шампанских вин по технологии непрерывного потока, разработанной в 1953 году профессором Г.Г. Агабальянцем, получившим за эту работу в 1961 году Ленинскую премию. Того самого советского шампанского, разливавшегося в десятки миллионов темно-зеленых бутылок емкостью 0,8 литра и предназначавшегося исключительно для советских трудящихся, чтобы они могли достойно встречать Новый год.

Наступил момент, и это самое «Советское шампанское» вспенилось на свадьбе Леши и Наташи.
Свадьба по нынешним меркам была совсем небогатой, что характерно для семидеся... Впрочем, ее небогатость была обусловлена еще и тем, что этот союз категорически не приняли родители новобрачных. И скромный вечер был чуть ли не полностью оплачен деньгами, заработанными Лешей на разгрузке вагонов.
С этого момента Леша стал ломовой лошадью.
Он что-то сторожил по ночам. Но этих денег было недостаточно не только на содержание молодой жены, но и на оплату комнаты, можно сказать, угла в деревянной халупе с удобствами во дворе. Поэтому в свободное от учебы, ночных дежурств и милований — а как же без них на первом этапе?! — время он еще что-то разгружал, подносил, сортировал, копал, закручивал гайки, забивал гвозди.
Но при этом на жизнь не роптал, был безоглядно счастлив. У него была любимая жена, чего же еще желать-то? Ведь счастье требует усилий. И не только душевных, но и физических.
(Забегая вперед, должен отметить, что паритета ни в одной семье нет и быть не может. Кто-то в общее счастье всегда вкладывает больше, кто-то меньше. Было очевидно, что Леша вкладывал больше, гораздо больше. Если воспользоваться спортивной терминологией, он жену «перелюбливал»).
И в таких нечеловеческих условиях молодожены окончили институт.
Однако след их не потерялся. Все мы жили и работали по распределению где-то не слишком далеко друг от друга. И порой пересекались. Либо мне кто-то рассказывал, что у них и как. Да и Леша, несмотря на всегдашнюю свою перегруженность — не только семья, не только основная работа, но еще и подработка — пару раз бывал у меня на дне рождения.
Иногда заходил и я к ним. Но уже не в старую деревянную халупу, а в комнату в кирпичном доме, где было все, что полагается, включая горячую воду и паровое отопление. И эту комнату Леша получил не только как перспективный инженер, нужный оборонному предприятию, но и как активный комсомолец, кажется, председатель или секретарь какой-то ячейки.
(Его еще и на это хватало!)
Казалось бы, живи и радуйся в тепле и сухости и с горячей водой. Однако комната у Леши и Наташи была весьма специфической. В квартире проживали еще пятеро соседей.
Один из них был запойным алкоголиком.
Другой — вором-рецидивистом. Этот был не шумным. И вполне вменяемым, пока трезвый.
Перманентно шумными были соседи справа, которые все свободное от сна время собачились.
Соседи слева жили душа в душу. Но при этом любили теплые компании, собиравшиеся не только по выходным, но и заунывными вечерами, чтобы развеять скуку легкой выпивкой и тяжелым пением советских шлягеров.
В общем, это был ад.
Адом в квадрате он стал после рождения первенца.
Квартиру Леше на его оборонном заводе все не давали.
И тогда он ушел с оборонного завода, чтобы получить квартиру в другом месте.
В этом месте тоже никак не выгорало.
И после рождения второго сына Леша пошел за квартирой в третье место. Куда устроился уже не инженером, а рабочим. Каким-то, кажется, наладчиком. Или монтером. Что неважно. Важно было то, что при получении жилья пролетариат имел приоритет перед ИТР, как в то время называли инженерно-техниче-ских работников.
Потом была следующая работа...
Еще одна...
В результате, когда дети стали подростками, они въехали в новую прекрасную квартиру.
Но получил ее не Леша, а Наташа, которая все это время работала на одном и том же месте в скромной должности простого инженера.
А через год у Наташи объявился мужчина.
В связи с чем семья распалась.
И Леша переехал в халупу.
Но не в ту, которую много лет назад снимал на первом году женитьбы.
И где был счастлив.
А в халупу, где доживали век его мать и его отчим.
Или его отец и его мачеха.
Не помню я этого сочетания.

Много лет спустя я встретил Лешу в электричке.
Не узнал.
Долго отвечал на его вопросы.
Пока не понял — Леша.
Не узнал сразу, не потому что он был уже в очках.
Глаза под очками были совсем другие.
Не его глаза.
В его глазах всегда был энергичный блеск, стремление рвануть вперед и вверх.
Был, как говорили в старину, энтузиазм.
И вера в свои силы.
Силы, может быть, и сохранились.
Но вера в них угасла.
Собственно, без веры не может быть и никаких сил.
Они именно ею питаются, на ней взрастают...
Точнее — на любви.

Сказал, что недавно сошелся с женщиной.
Стали жить вместе.
То ли у нее.
То ли у него.
Работает на какой-то базе электриком.
И почему-то пуще смерти боится, что там узнают, что у него есть диплом.
Полученный им в 1972 году вместе с обретенным счастьем.
Ну, или же боится пуще жизни.

Ну, за жизнь!
Чтобы она была милосердней к тем, кто, прогуливаясь под волшебной луной под чарующий аккомпанемент соловьиных трелей, не подозревает, что ночное светило имеет обратную сторону!

Журнал "Знамя" 2015 г. № 5

http://magazines.russ.ru/znamia/2015/5/7t.html