January 5th, 2019

завтрак аристократа

Лео Яковлев Норберт Винер 1995 г.

Столетний юбилей великого философа и математика Норберта Винера — одного из тех, кто самым радикальным образом изменил ход развития человеческого общества и чьи идеи определили это развитие во второй половине XX века и будут определять его в течение ближайших столетий, прошел незамеченным.

Отчасти нас может извинить то, что в некоторых советских изданиях в качестве года его рождения указан 1895-й. В действительности же Винер родился 26 ноября 1894 года. Рассказывать о жизни Винера довольно трудно, так как практически все о себе он рассказал сам в великолепных автобиографических книгах «Бывший вундеркинд» и «Я — математик», но неписаные юбилейные правила все же заставляют нас коснуться основных вех его жизненного пути и попытаться сообщить о нем то, что он забыл или не успел о себе сказать.

Винер родился в семье американских евреев — потомков эмигрантов из русской Польши, из Белостока, покинувших родные края не в поисках счастья, а в предчувствии готовящихся погромных «акций». Вероятно, дар прогнозирования был присущ этой семье изначально, и знаменитый белостокский погром ее миновал.

Отец Норберта — Лео Винер — был профессором славянской лингвистики в Гарвардском университете и свободно владел несколькими языками, в том числе русским, что позволило ему перевести на английский 20-томное собрание сочинений Льва Толстого. Отец имел огромное интеллектуальное и нравственное влияние на Норберта, многое определившее в его последующей взрослой жизни. Под влиянием же отца в своих художественных и литературных вкусах семья была ориентирована на немецкую культуру, и немецкий язык наряду с английским был родным языком Норберта.

Сам Норберт от рождения был крайне близорук, почти слеп, что в значительной мере определило его физическое развитие — полноту, малую подвижность, одиночество, перешедшее в любовь к уединению. Читать он начал в четыре года, и почти сразу же круг его чтения составила научно-популярная и научная литература, в основном, в области естественных наук; к семи годам его «умственный багаж» был огромным и разносторонним.

В 14 лет Винер получил степень бакалавра, а в 18 — докторскую степень в Гарвардском университете, получив при этом стипендию для совершенствования знаний за границей. Там, в Кембридже, одним из главных его учителей в области математики и философии стал замечательный ученый Бертран Рассел. Именно Рассел убедил его заниматься не только философией математики, но и самой математикой, что привело его на лекции Г. Харди в Кембридже, а затем Д. Гилберта и Э. Ландау в Геттингене.

Потом последовало несколько лет преподавательской работы в университетах США, и, наконец, в 1919 году, в двадцатичетырехлетнем возрасте Винер попадает в одну из великих крепостей американской науки — Массачусетский технологический институт (МТИ), в стенах которого, образно говоря, проходит вся его дальнейшая жизнь, так как все его последующие планы, путешествия и достижения связаны с работой в МТИ.

Как и у Эйнштейна, характер и жизненные принципы Винера сформировались в семье, не следовавшей еврейским традициям и настроенной на ассимиляцию. О своем происхождении Винер узнал в 15-летнем возрасте, и это знание не стало для него ни потрясением, ни причиной особой гордости или радости. Он принял его как факт, который в дальнейшем никогда не скрывал и которым никогда не тяготился. Однако, в отличие от Эйнштейна, к еврейскому движению он не примкнул. Тем не менее, события века вторгались в его жизнь, и после прихода Гитлера к власти в Германии Винер откладывает многие свои научные начинания и вплотную занимается спасением и трудоустройством евреев-ученых, преследуемых нацистским режимом.

Весьма значителен его вклад и в американскую оборонную промышленность, сыгравшую большую роль в разгроме вермахта. Такова внешняя канва его жизни, ничем не выделяющая его судьбу из судеб многих американских ученых его времени, независимо от их этнической принадлежности.

Обратимся же к его творческому пути и к основным этапам и событиям его внутренней, самой главной для него жизни. Эта его невидимая жизнь прошла на грани свободы и необходимости. Он был абсолютно свободен в выборе общих проблем, и в то же время жизнь и обстоятельства ставили перед ним конкретные задачи в самых различных областях человеческой деятельности, и он не уклонялся ни от того, ни от другого.

Первый успех в области математики Винер связывает со своей работой по проблеме броуновского движения — проблеме, с которой был связан также и первый научный успех Эйнштейна. Но именно в этой кажущейся аналогии скрыты и все принципиальные различия между этими двумя основоположниками эры нового мышления в XX веке.

Свою творческую удачу в объяснении одного из аспектов броуновского движения — этой модели хаоса — Эйнштейн воспринял как факт, убеждающий в полной определенности (детерминизме) окружающего мира, и всю свою дальнейшую жизнь он посвятил поиску общих законов этого мира, скрытую гармонию которого он постоянно ощущал.

«На худой конец, я могу вообразить, что Бог может создать мир, в котором нет законов природы. Короче, хаос. Но я совершенно не согласен, что должны быть статистические законы, которые заставят Бога бросать кости в каждом отдельном случае», — писал Эйнштейн. Фразу же о том, что Бог в кости не играет, он повторял неоднократно.

В отличие от великого теоретика, великий прикладник Винер воспринял хаос и его маленькую модель — броуновское движение как признак реального мира, и, не исключая возможности познания абсолютных законов гармонии Вселенной, пока еще скрытых от человека, свои труды он посвятил поиску пусть временных, но достаточно надежных статистических законов как средств управления тем Хаосом и потоком случайностей, который в представлении современного человека царит и в Природе, и в человеческом обществе.

Вот почему проблема броуновского движения, оставшаяся для Эйнштейна лишь эпизодом его творческого пути, в котором свои интересы он посчитал исчерпанными, для Винера оказалась неисчерпаемой, и он неоднократно возвращался к ней в расцвете сил и вернулся к ней в конце жизни.

«Точно так же изучение броуновского движения и временных рядов… заставило меня сейчас пересмотреть роль, отведенную в нашем мире причине и случаю», — писал 60-летний Винер.

Таким образом, Винер допустил, что Господь Бог может иногда бросать кости, и решил с ним сыграть. При этом он руководствовался другой знаменитой фразой Эйнштейна, выбитой на каменной доске в Институте перспективных исследований в Принстоне: «Господь Бог изощрен, но не злонамерен», которую Винер цитирует в своих книгах. Эта вера в изначальную доброжелательность Бога-Природы привела Винера к реальным успехам в той самой «игре в кости», о которой говорил Эйнштейн, к созданию надежного компаса для людей в их бушующем хаотическом мире.

Проблемы, к которым в течение своей долгой жизни в науке прикоснулся своим разумом Норберт Винер, в своей совокупности тоже могут служить моделью вселенского Хаоса: здесь и дарвинизм, и специальные разделы биологии, и фрейдизм, и общая психология, и философия математики, и многие проблемы «чистой» математики, и теория связи, и электроника, и электротехника, и волновые теории, и излучение мозга, и «высокая» художественная литература, и многое, многое другое. Каким путем из этого Хаоса родились теория информации, теория управления и основные положения комплекса идей и методов, обозначенного им словом «кибернетика», без которых уже невозможно представить себе сегодняшнюю и будущую жизнь человечества, и почему для того, чтобы возвестить о них людям, был избран полуслепой, склонный к абстрактному мышлению человек, пока еще определить невозможно. Но факт остается фактом, и Норберт Винер остается главным действующим лицом в создании этих новых областей человеческого знания.

Естественно, он был не один. В его трудах читатель найдет полный благодарный перечень всех тех, кто ставил свои незаменимые кирпичи в фундамент построенного им здания — от замечательного нашего земляка (если говорить об СНГ) А. Н. Колмогорова до не менее замечательного Клода Шеннона, его собственного земляка и коллеги по МТИ и лаборатории Белла. Но главным архитектором этого Дома Кибернетики был Норберт Винер, и он не только построил его, но и первым рассказал людям о том, каким он будет, что он будет для них значить и что их ждет в этом новом компьютерном мире. И здесь будет уместно сказать о том, что талант математика и философа благодатно совмещался в нем с незаурядным литературным даром, о чем свидетельствуют его автобиографические и научно-популярные книги «Кибернетика» и «Кибернетика и общество», на многие годы становившиеся бестселлерами на его родине и во всем мире.

Помянем же его добрым словом и памятью в первый год его второго столетия, в которое он вступает вместе с нами, и да будут нам во всех наших делах нетленным образцом его честность, порядочность, доброта и принципиальность, вера в могущество Разума и в великое будущее человечества, которыми проникнута каждая его мысль и каждое слово его замечательных книг.

из книги  "Штрихи к портретам и немного личных воспоминаний"


http://flibustahezeous3.onion/b/222197/read#t28
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Бердяев Николай Александрович 05-01-05

Иван Толстой: Портрет русского европейца. Сегодня - Николай Бердяев. Его представит Борис Парамонов.

Борис Парамонов: Николай Александрович Бердяев (годы жизни 1874 - 1948) - самый бесспорный кандидат на звание русского европейца; да и не кандидат даже, а человек, обладающий всей полнотой прав этого звания. Начать хотя бы с того, что он уже при жизни был всемирно известен. Не только в европейском масштабе, но именно всемирно: в автобиографии "Самопознание" Бердяев пишет, как он однажды получил письмо от читателя из Чили, и как стало ему грустно, что его знают везде, но не знают на родине. Сейчас, конечно, положение изменилось, Бердяев вошел в пантеон отечественной классики, книги его широко изданы в России. Тут не обошлось, конечно, без парадоксов: поначалу, когда рушились цензурные препятствия, в эпоху гласности и перестройки, Бердяева начали издавать такими тиражами, что, как говорится, затоварили рынок. Приехавший из Парижа культурный эмигрант, занимавшийся как раз изданием за границей запрещенных в СССР русских книг, увидев на прилавках книжных магазинов кипы нераспроданной книги Бердяева "Истоки и смысл русского коммунизма", сказал: "У меня нет сил комментировать этот факт, я должен сперва его обдумать".

Это был, конечно, русский курьез, что-то вроде Демьяновой ухи. Но вот ажиотаж схлынул, русский культурный пантеон восстановлен в полноте, значимость той или иной фигуры этого пантеона определилась, кажется, на вечные времена. Что же можно сказать о Бердяеве и России сейчас?

Я не думаю, что он стал бестселлерным автором; да и не должен таким быть философ. Его издают и читают - те, кому сегодня надо читать такие книги. В конце концов, на большее никакой серьезный автор и не может претендовать. Но заметно и другое: в России некоторые философские имена оказались предпочтительней других, некоторые авторы имеют аудиторию, как бы и превышающую корректные академические или учебные масштабы. Похоже, что слишком популярным стал Иван Ильин, когда-то написавший серьезную - лучшую в России - двухтомную книгу о Гегеле, но потом, в эмиграции, ставший, прямо скажем, черносотенным публицистом. Одну из его книг "О сопротивлении злу силой" именно Бердяев назвал сочинением Великого Инквизитора.

Что касается самого Бердяева, то у него с эмиграцией возникли холодноватые отношения. Его уважали, с ним считались - по причине его славы, - но он оставался чужим среди русских. В эмигрантской церковной среде Бердяева вообще ненавидели, почти открыто. При этом в европейских культурных кругах Бердяев считался едва ли не наиболее типичным русским: его тип мышления таким считали, видя в нем, думается, одного из философствующих героев Достоевского, хорошо знакомого на Западе. Вот тут и намечается центр бердяевского проблемы: знаменитый русский - не совсем и русский по складу своего мышления, по типу своей духовной личности. Тем более стоит говорить о европейском его спецификуме.

Впрочем, сам Бердяев в упоминавшейся уже автобиографии "Самопознание" определил очертания и границы своего отношения к русской и западной культурной традиции:

"Я был человеком западной культуры. Можно даже про меня сказать, что западная культура мне имманентна и что я имманентен ей. С какими же русскими мыслями приехал я на Запад? Думаю, что прежде всего я принес эсхатологическое чувство судеб истории, которое западным людям и западным христианам было чуждо и, может быть, лишь сейчас пробуждается в них. Я принес с собой мысли, рожденные в катастрофе русской революции, в конечности и запредельности русского коммунизма (:) Принес с собой сознание кризиса исторического христианства. Принес сознание конфликта личности и мировой гармонии, индивидуального и общего, неразрешимого в пределах истории. Принес также русскую критику рационализма, изначальную русскую экзистенциальность мышления. (:) Я многому учился у западной мысли, более всего у германской, многому продолжаю учиться за годы своего изгнанничества в Западной Европе. Но во мне всегда оставалось что-то неистребимо "мое" индивидуально-личное и мое русское. (:) Я принес также с собой своеобразный русский анархизм на религиозной почве, отрицание религиозного смысла принципа власти и верховной ценности государства. Русским я считаю также понимание христианства как религии Богочеловечества".

Бердяев оказался прав в том, что западные люди вскоре сподобились приобщиться катастрофам. Всё прочее в этом перечислении не такое уж и стопроцентно-русское. Подобные темы и мотивы можно обнаружить в мировой философии, и Бердяев сам будет писать о вкорененности экзистенциального типа мышления - которое он здесь бегло очерчивает - в большую европейскую традицию. Экзистенциальность мышления - отнюдь не исключительно русская черта философии. Можно сказать и больше: главная черта мысли Бердяева, его философского даже не типа, а лица - обостренный персонализм - вообще вряд ли русская особенность. Бердяев был самый острый - и едва ли не единственный - персоналист в русской мысли, в русской культуре как таковой. Философия Бердяева - философия свободного духа, отвергающего любые социальные и культурные объективации, даже категорию бытия считающего результатом объективирующей рационализации. Родовая характеристика русской культуры - поиск соборности в мысли и социальном бытии. Европейцы действительно ошибались, принимая Бердяева за типично русского. Типично русские мыслители - это философы христианизированного платонизма, софиологи, идущие от Владимира Соловьева: Флоренский, о. С. Булгаков, Карсавин, связанные с той же традицией евразийцы, да тот же Иван Ильин, если постараться не думать о его истерическом казаковании с воображаемой нагайкой в руках (а папаху казацкую он в самом деле носил). Вот показательный штрих: крупнейший сейчас знаток, да и продолжатель, если угодно, русской философии Сергей Хоружий в своих "Путях русской философии", выстраивая традицию, говорит о всех, кроме Бердяева, старается забыть его, вытеснить из сознания.

И еще - если хотите, главное: свойствен ли русскому мышлению тот анархизм на религиозной почве, который усвояет себе Бердяев? Тут всё нужно повернуть вверх головой и вниз ногами. Невозможно спорить с тем, что русские действительно анархисты не только внутри себя, в своем коллективном бессознательном, но и на высочайших высотах культуры. Достаточно назвать одно имя: Лев Толстой. Это был гений, на высотах культуры начавший погром культуры. Есть очень серьезные историко-культурные интерпретации Толстого, связывающие его с большевизмом (одна из таких интерпретаций принадлежит самому Бердяеву в статье 1918 года "Духи русской революции"). И есть даже не соблазн, а скорее горькая необходимость думать о том, что авторитаризм русской истории и пытающейся осознать ее философии объясняется реакцией на этот природный - докультурный и противокультурный - анархизм, на угрожающую опасность русского бунта, бессмысленного и беспощадного.

Бердяев же был по своей природе бунтарь, и пишет об этом констатирующим тоном, но одновременно как бы и с гордостью. Несомненно, случай Бердяева не может вызвать сомнения в оправданности персонализма - острого сознания первостепенной ценности личности, ее богоподобия, неподвластности никому, кроме Бога, осознания самого Бога не как карающей власти, а как модели и побуждения к высшему творчеству. Но это такая высокая планка, которую редко брали и в Европе, а сейчас, в эпоху масс и массовой культуры, вообще забыли о таких высотах. Философия Бердяева - вся, целиком - апология гениального творчества. А мы слабы и малодушны. Какое дело поэту мирному до нас - и далее по тексту.

Бердяеву не понадобятся массовые тиражи.

завтрак аристократа

Зеленый листок Михаила Цвета 1 апреля 2016 г

Автор гениального открытия номинировался на Нобелевскую премию по химии 1918 года, а через несколько месяцев умер от голода

18 сентября 1918 года в Стокгольме на заключительном заседании комитета Нобелевских премий по химии кипели страсти. Кто окажется победителем? Кто получит престижную премию? Девять номинантов из разных стран. Лучшие из лучших. О том, что среди них был русский ученый Михаил Цвет, у него на Родине узнают только через 73 года.
Русский ученый, ботаник-физиолог Михаил Семенович Цвет. 1900 г. Фото: РИА Новости
Русский ученый, ботаник-физиолог Михаил Семенович Цвет. 1900 г. Фото: РИА Новости

"Возвращение" в Россию

В мае 1872 года Семен Николаевич Цвет и Мария де Дароцции, путешествуя по Италии, проездом оказались в городке Асти. Русский и итальянка. Не женаты. Мария беременна. В маленькой гостинице "Реаль" и появился на свет человек, открывший тайну зеленого листа.


Через несколько дней после рождения сына его мать умерла. Отец должен был возвращаться в Петербург на службу в Министерстве финансов. Слабого здоровьем малыша он отвез в Швейцарию, оставил на попечении няни и кормилицы. И навещал один-два раза в год. Однажды приехал с новой женой и детьми. И Миша, пусть ненадолго, смог забыть о своем отчаянном одиночестве. Оказывается, у него есть большая семья. Может быть, он выучится и переедет в Россию, о которой так много рассказывал отец.

А пока он получал в школе высшие баллы по химии, физике, естественным наукам. Очень любил походы в горы. Весной на лесистых склонах Швейцарских Альп покрывались зелеными листьями дубы, буки, клены. Осенью они становились желтыми, красными, оранжевыми. Что происходит в этих листьях? Каким образом один цвет переходит в другой? Это казалось чудом, загадкой, которую хотелось разгадать.

Может быть, само провидение наградило его фамилией Цвет?

В 1891 году Михаил поступил в Женевский университет. Там ботаническая школа - лучшая в мире. Профессор Робер Шода начинает интереснейшие исследования по изучению растительной клетки. Цвет - один из лучших его учеников. Но в 1895 году Михаил решительно порывает со своим учителем и переходит в другую лабораторию. А все из-за чего? Якобы профессор поступил несправедливо по отношению к одному из коллег...

Никакого расчета, никаких компромиссов - русская ли горячая кровь бурлила в нем? Итальянская?

В октябре 1896 года Цвет успешно защитил диссертацию по физиологии растительной клетки и получил диплом доктора естественных наук. Ему всего 24 года, и он мог занять место в любой из престижных лабораторий. Но он снова ставит в тупик своих швейцарских друзей. Позже напишет в своей автобиографии: "В 1896 году я вернулся в Россию".

Он "вернулся" в Россию, в которой никогда не был.

Так выглядела химическая лаборатория Женевского университета, когда в ней занимался студент Михаил Цвет. / Родина
Так выглядела химическая лаборатория Женевского университета, когда в ней занимался студент Михаил Цвет. Фото: Родина


Загадочные пигменты

Петербург встретил Михаила сурово. Холодно, сыро. Ни места, ни заработка, ни друзей. Диссертация, на которую ушло столько труда, в России не давала никаких прав. Отец, конечно, помогал ему. Но перспектива зависеть от родительского кошелька приводила Михаила в уныние.

"Я пришел к выводу, очень печальному и обескураживающему, - пишет он своему другу Джону Брике. - В течение тех шести с лишним месяцев, что я в России, я тщетно пытаюсь заставить себя почувствовать, что в моей груди бьется русское сердце! Я пересек всю Россию... Ничто не дрогнуло, ничто не отозвалось во мне. На своей родине я чувствовал себя иностранцем. И это чувство меня глубоко и отчаянно удручает. Теперь мне жаль, что я покинул Европу".

Но он был обречен на крутые повороты своей судьбы. В 1897 году Михаил попал на лекции биолога Петра Лесгафта и понял: это то, что искал. Лесгафт поражал силой своей личности, энтузиазмом, умением покорить любую аудиторию. В основанной им биологической лаборатории Цвет нашел и себя, и соратников. В свой круг его приняли выдающиеся ботаники под предводительством академика Фаминцына.

И когда друг Брике подыскал-таки ему отличную вакансию в Германии, Цвет ответил решительно:

"Благодарю Вас за предложение, которое год назад я рад был бы принять, не колеблясь. Однако теперь я добился здесь положения столь же хорошего, как и то, которое Вы мне предлагаете. В недалеком будущем оно должно еще улучшиться...
Мы русские. Со всех точек зрения я могу сказать "мы", потому что я достиг того, что стал совсем похож на своих соотечественников".

Думал ли тогда Михаил, что через три года совершит в науке революцию? Конечно, нет. Он просто пытался найти способ разделить пигменты зеленого листа. Казалось бы, скромная научная задача. Но ученые тщетно бились над ней весь XIX век. Пигменты не разделялись, и все тут! Слишком близки они по химическим свойствам.

Цвету было всего 28 лет, когда он нашел ключ к этой тайне.


"Цветопись", которая не потрясла мир

Если взять стеклянную трубку, наполненную толченым мелом, налить сверху спиртовой экстракт зеленого листа, а потом добавлять по капле растворитель, произойдет чудо. На меловом столбике появится зеленая полоска, потом желтая, оранжевая. Как будто в стеклянной пробирке за считаные минуты расцветут и весна, и лето, и осень.

Этот метод разделения близких по свойствам веществ, основанный на явлении адсорбции, ученый назвал "хроматографией" - в переводе с греческого означает "цветопись".


30 декабря 1901 года в Санкт-Петербурге Цвет рассказал о своем открытии на съезде естествоиспытателей. Метод был так странно прост, так не похож на громоздкие, с большим количеством реактивов опыты предшественников, что многие ученые не восприняли открытие. Великий Тимирязев и вовсе не держал швейцарского выскочку за настоящего ученого и называл не иначе, как "некто господин Цвет". А тут еще академика Лесгафта выслали в 1901 году из Петербурга по политическим мотивам, лабораторию закрыли. Михаил Цвет остался без работы. Все повторялось - отчаяние, поиски места и возможности заниматься наукой.

Цвет соглашается на скромную должность в Варшавском университете (Царство Польское тогда входило в состав Российской империи). Ассистент на кафедре, он же - нештатный лаборант. Подрабатывает чтением лекций в школе садоводов. Почти все заработанное тратит на приборы и реактивы. 8 марта 1903 года на заседании Варшавского общества естествоиспытателей тридцатилетний лаборант рассказал "О новой категории адсорбционных явлений и о применении их к биохимическому анализу".

И снова сдержанная реакция. Да и кто мог предвидеть, что его метод станет основой многих открытий XX века? Что он будет востребован и химией, и медициной, и ядерной физикой?

Единственного человека, верившего в его счастливую звезду, звали Елена Трусевич.

Михаил Цвет и Елена Трусевич. 1912 г. / Родина
Михаил Цвет и Елена Трусевич. 1912 г. Фото: Родина


Одиночество гения

Она работала в университетской библиотеке. Михаил увидел ее и вдруг особенно остро почувствовал свое одиночество. Может быть, это она его спасение, его ангел-хранитель?

Только в день помолвки Елена узнала, что у будущего мужа нет жилья и он ночует в ботаническом кабинете на лабораторном столе. Они поженились, и все заботы о быте Елена взяла на себя. Она обустраивала домашний очаг, помогала мужу готовить иллюстрации к докторской диссертации. Она заботилась о его слабеющем здоровье. Она была предана ему фанатично.

Цвет устроился преподавателем в Политехнический институт, защитил докторскую диссертацию. Казалось, в его жизни наступила белая полоса.


Но все планы перечеркнула война.

В Политехническом институте разместился госпиталь. В аудиториях, кабинетах, лабораториях лежали раненые. Выпускников забирали на фронт. Цвет, который когда-то легко поднимался высоко в горы, теперь с трудом мог преодолеть несколько лестничных пролетов. По воспоминаниям студентов, это был уставший грустный человек в одежде безысходно темного цвета.

Елена решила отвезти мужа в городок Тараща в Киевской губернии, чтобы немного подлечить. Но стоило им уехать, как в институт с пометкой "секретно" поступило предписание "вывезти представляющее известную ценность имущество, отсутствие которого не отразится на правильном ходе работы". Имущества набралось 10 вагонов.

Бумаги Цвета туда не попали, их не посчитали ценными.

Свой институт Михаил Цвет отыскал в Нижнем. Приходилось заново создавать лабораторию, искать приборы и реактивы. Сил было совсем мало, а признания он так и не получил. Многие химики называли ботаника Цвета дилетантом, "белой вороной". В 1917м его назначили ординарным профессором в Юрьевский (Тартусский) университет. Но в октябре к власти пришли большевики. Через полгода они заключили Брестский мир и отдали немцам огромную часть России, в том числе и Юрьев с его университетом.

Михаил Цвет мог остаться и читать лекции на немецком языке. Но он отказался. Бросив личные вещи, книги, лабораторное оборудование, 7 сентября 1918 года приехал вместе с университетом в Воронеж.

В том самом сентябре, когда в Стокгольме решалась судьба Нобелевки. Но Цвет не знает, что год назад профессор Гронингенского университета Корнелиус ванн Висселинг выдвинул его кандидатуру на получение самой престижной в мире премии. И не узнает, что премию получил немецкий химик Фриц Габер - позднее его назовут одним из величайших злодеев XX века за создание отравляющего газа.

В сентябрьские дни 1918 года больной, изможденный, смертельно уставший Цвет с трудом добирался до университета, чтобы прочитать лекцию. Он голодал. Ему было трудно стоять, говорить, дышать. У него болело сердце. 26 июня 1919 года оно остановилось. Похоронен он в Воронеже на территории Алексеево-Акатова женского монастыря.

Михаилу Цвету было всего 47 лет. Елена пережила мужа на три года, не научившись жить без него.


Второе возвращение в Россию

В конце 1930х годов зарубежные ученые один за другим стали получать Нобелевские премии за исследования сложных химических соединений - гормонов и витаминов. Все революционные исследования были проведены с помощью хроматографии Цвета. Его метод сыграл свою роль и в "Проекте Манхэттен" при выделении в чистом виде продуктов атомного расщепления.

Тогда-то на Родине открыли ученого, так безнадежно преданного ей.

А еще через несколько десятилетий были рассекречены документы Нобелевского комитета...

Сегодня изданы все труды Михаила Цвета. Его "цветопись" используют ученые, исследующие космос и океан. Его метод - на вооружении геологов и медиков. А тайну зеленого листа, в которую он проник, знает каждый школьник. И все же, все же...

Как несправедливо мало ярких красок отпустила судьба человеку с весенней фамилией Цвет...

Могила Михаила Цвета в Воронеже. / Родина
Могила Михаила Цвета в Воронеже. Фото: Родина

https://rg.ru/2016/03/31/rodina-cvet.html

завтрак аристократа

Елена Руфанова Иди и играй! 29 декабря 2018

о режиссерской и педагогической мудрости Игоря Владимирова

100 лет исполняется со дня рождения выдающегося режиссера Игоря Петровича Владимирова, который 40 лет, до своей смерти в 1999 году, руководил Театром им. Ленсовета. Мне посчастливилось учиться на курсе Игоря Петровича, все студенческие годы я практически жила в этом театре, а потом уже как актриса «ленсоветовской» труппы несколько лет выходила на эту сцену. И мне бы хотелось почтить память Мастера, который с такой любовью выпустил в профессиональную жизнь своих многочисленных учеников и благодаря которому я обрела свой первый театральный дом.

Игорь Петрович вообще был «актерским» режиссером и прекрасно чувствовал актерскую природу. Доказательство этого чутья — целых шесть поколений учеников, от первого выпуска, где учились нынешние корифеи Театра им. Ленсовета Лариса Луппиан и Сергей Мигицко, до последних его студентов. На нашем, предпоследнем для Владимирова курсе учились Александр Новиков, Эвелина Бледанс, Анастасия Мельникова, Юрий Стыцковский, Алексей Агопьян (оба — участники популярной в свое время телепередачи «Каламбур»), Сергей Щербин, теперь известный как кинорежиссер… На этом же курсе училась и Варвара Владимирова, дочь Игоря Петровича и Алисы Бруновны Фрейндлих, что, к слову, никак не сказывалось на ее положении на курсе.

Владимиров строил театр-дом, и закономерно, что труппа во многом состояла из его учеников. Для Игоря Петровича мы были как дети, и старшие артисты труппы, очень тепло нас принявшие, относились к нам так же. Мы учились в атмосфере любви, праздника и озорства. Нас сразу же включили в работу, ввели в спектакль «Левша» в массовку, постепенно вводили на эпизоды и второстепенные роли. Еще студенткой я вышла на сцену в спектакле «Победительница», где моей партнершей была, на минуточку, Елена Соловей, я играла секретаршу ее героини. Всё это — бесценный опыт и память на всю жизнь.

Владимиров стремился собрать вокруг себя людей одной «группы крови», чтобы артисты понимали друг друга с полуслова. Сложно сформулировать, в чем это родство заключалось, но понятно одно: всё, что делал Игорь Петрович, было движимо любовью, его удивительной интуицией и бесконечным чувством юмора. Когда мы, студентки, приходили в институт, нам говорили, что «владимирский» курс узнается сразу: мол, вы, девочки, такие красивые, жизнерадостные, на занятия всегда ходите с удовольствием. И спектакли Владимирова были такими же — легкими, озорными, праздничными. Но вместе с тем в них были мудрость и глубина.

Годы, которые я провела в театре Владимирова, запомнились мне как легкий и радостный период — с увлекательными репетициями, прекрасными капустниками, гастролями. Признаться, я не помню какой-то усиленной работы Игоря Петровича с нами или, боже упаси, «теоретических» изречений. В память врезалось, как он хохотал от души, озорничал, хвалил (а он был щедр на похвалы). Когда бывал чем-то доволен, то всем своим видом это показывал. Когда выходишь на сцену, то чувствуешь, любят тебя в этом театре или нет. Я ощущала, что Игорь Петрович меня любит. Он никогда не одергивал, позволял искать и ошибаться, а я убеждена, что только такое отношение к актеру помогает ему расти.

Владимиров всегда очень любил поющих артистов, и репертуар Театра им. Ленсовета в свою золотую пору славился музыкально-драматическими спектаклями — такими, как «Трехгрошовая опера», «Укрощение строптивой», «Дульсинея Тобосская», «Люди и страсти». Мне посчастливилось сыграть Малыша в легендарном спектакле «Малыш и Карлсон» — роль, в которой когда-то Алиса Бруновна восхищала детей и взрослых. И хотя Ирочка Балай, игравшая маму, была ростом ниже меня, что становилось поводом для шуток, я очень органично чувствовала себя в этом спектакле.

Пожалуй, главное, чему меня научил Игорь Петрович, — это отношению к своей профессии и театру как к игре. Актеры, словно увлеченные дети, строят в песочнице какие-то домики, придумывают взаимоотношения и с помощью режиссера воплощают это. Пока актер остается внутри ребенком, он убедителен.

Мне запомнился момент, когда я стояла за кулисами, готовясь к выходу в первой своей большой роли, и очень волновалась. Там же стоял и Владимиров, спросил: «А чего ты так нервничаешь?» Я ответила, что боюсь забыть текст. И тогда Игорь Петрович сказал: «Я тебе это разрешаю. Забудь весь текст, иди и играй», — и подтолкнул меня на сцену. Играй! Для меня этот жест стал символическим толчком в профессию, за который я Игорю Петровичу безмерно благодарна.

завтрак аристократа

Валерий Попов Век Гранина 1 января 2019

о человеке, которому хотелось подражать

1 января — 100 лет со дня рождения великого писателя, почетного гражданина Санкт-Петербурга, ветерана Великой Отечественной войны Даниила Александровича Гранина. Нам всем, кто был знаком и близок с ним, есть что вспомнить.

Первые сознательные шаги нашего поколения были сделаны под влиянием Гранина: все отличники и просто лидеры, жаждущие такими и оставаться, шагнули вслед за гранинскими «Искателями», «Идущими на грозу» в самые серьезные вузы, а потом в НИИ и КБ. Престижнее этого не было тогда ничего: хотелось быть такими же блистательными, ироничными, всемогущими, как гранинские герои, «расковывающие» грозные силы природы во благо отечеству и для его защиты.

Удивительно, что в суровых учреждениях, где мы собрались, и зарождалась свобода — именно в тех стенах выросли и барды, и модные поэты, и политические лидеры грядущих перемен. Всё это вело наше поколение в самом лучшем направлении — строились не только ракеты, но и могучие личности. Многие из великих того времени стали близкими друзьями Даниила Александровича. Их заслуги позволяли им быть независимыми, выражать свои мысли и не только полезно работать во благо общества, но и пытаться поправить его. И прежде всего надо было изменить сознание людей и, страшно сказать, — идеологию.

Каждый делал это по-своему. Сахаров — политически: создав мощь государства, он теперь расшатывал его устои (так считала власть) и за это жестоко поплатился. Гранин избрал другой путь — он расширял сознание людей средствами литературы. Решился на пару с Адамовичем рассказать страшную правду о блокаде, вселил в людях сомнение в непогрешимости строя и его вождей, учил рассматривать жизнь самостоятельно и критически. Это было необходимо, чтобы построить справедливое общество свободных людей.

Сколько гениев человечества стремились к этому! Но все делали это по-своему. Солженицын пошел на сокрушение основ советской эпохи, продемонстрировав ее ужасы и казни. Гранин писал книги не столь оглушительные и сокрушительные. О чем его повесть «Картина»? О том, что главнее всего чуткая, живая душа, запечатленная в искусстве, в культуре. Любые социальные перемены не принесут пользы, не спасут человечество, а сделают только хуже, если в этих резервуарах духовности не сохраняется душа. Можно переделать старые кварталы на новые, сделать жизнь удобнее — и создать общество бездумного потребления…

О чем Гранин и предупреждал. Проблема сохранения духовности важнее, чем перемена одного строя на другой. В процессе борьбы, составляющей основу нашей эпохи, утрачено милосердие — и Гранин писал об этом. Почему же все его опасения сбылись? В любимом его Комарове, где он жил летом в домике далеко не самом роскошном, отгороженном лишь частоколом, стоят теперь за высокими заборами огромные дома, и их обитатели, проносясь на джипах в офис и обратно, как-то не заинтересованы в сохранении прежней репутации этого поселка, представлявшего собой соцветие людей выдающихся… Всё эфемерно с точки зрения «новых», кроме цифр, а точнее — бухгалтерии.

Гранин делился своей тревогой с молодыми, часто выступал в любимом своем Университете профсоюзов. Получил там мантию и шапочку почетного академика. Одна из последних его работ — короткое вступление к книге о Петербурге, про «неприметную» петербургскую скульптуру на фасадах. Эту книгу он показал при последней с ним встрече. Я тогда напомнил, как мы впервые с ним встретились — больше полувека тому назад я приехал к нему в Комарово с просьбой о помощи.

Потом встречи были нечастыми. С писателями он не особо дружил, словно отгородив свою независимость, не желая вливаться в какой-то общий поток. Однако у калитки его домика всегда стоял какой-нибудь важный автомобиль, а то и два — к нему приезжали в гости сильные мира сего, спрашивали его благословения перед каким-нибудь важным шагом, и он давал точные советы, порой совсем не те, каких ждали.

Он стал «кардиналом», нужным всем правителям. Беседа с ним была для них индульгенцией, но и руководством: под его взором можно было делать далеко не всё, и они уезжали, просветленные, но и встревоженные проблемами, о которых их Гранин предупреждал. При нем казалось, что и от нас кое-что зависит, если Гранин говорит за нас.

О подробностях своих высоких бесед он нам не рассказывал — но, может быть, в том, что наша жизнь пока что еще достаточно сбалансирована, есть следы его мудрости. И пока влияние его слов сохраняется, мы можем быть относительно спокойны. Вот, на мой взгляд, главное, за что мы должны благодарить Даниила Александровича, немного не дожившего до своего столетнего юбилея, но много сделавшего за свой век.

https://iz.ru/829560/valerii-popov/vek-granina

завтрак аристократа

Роман Сенчин Сверстник советского века 1 января 2019

о нравственной литературе Даниила Гранина

Сегодня писатель Даниил Гранин мог бы отметить 100 лет. Да, вполне мог бы. Он не дожил до юбилея всего полтора года. Известно, что бессмертных людей не бывает. У каждой жизни есть предел. Но некоторых мертвыми представить невозможно — в сознании держится твердая уверенность: они будут всегда. Для меня таким являлся писатель Даниил Гранин.
Я познакомился с ним в 2006 году. По возрасту Гранин должен был оказаться глубоким стариком, дряхлым и немощным, а предстал моложавым, румяным дяденькой с острым умом, и в голосе ничего старческого не слышалось, была этакая петербуржская плавность. Помню, вернувшись домой с литературного мероприятия, я раскрыл энциклопедию, чтоб удостовериться, что родился Гранин действительно непостижимо для меня давно — во время Гражданской войны, 1 января 1919 года. И вот, почти 90-летний, он стоит без всяких палочек, улыбается, отвечает на вопросы писательского молодняка, в руке рюмка водки…
В начале 2017-го я видел Гранина в последний раз, и он почти не изменился. Разве что немного ссохся и говорил уже несколько с трудом. Но для 98 лет это мелочи. Ничего особо не указывало на ту глубинную усталость, которая, собственно, и называется старостью. И тем неожиданней стало известие, что летом того же года он попал в больницу, а через несколько дней скончался. Последний, кажется, из писателей, родившихся до образования СССР.
Имя Гранина я слышал с детства. Родители обсуждали его книги, по телевизору часто шел фильм «Иду на грозу» с Василием Лановым, Александром Белявским, Жанной Прохоренко — для поколения моих родителей, что называется, культовый. Подростком я пробовал читать Гранина, но было сложновато. Не по возрасту. Хорошо, что в очередной раз попытался лет в 16 — и на несколько недель провалился в «Иду на грозу», «Зубра», «Искателей»…
Да, хорошо, потому что буквально через полгода-год были сметены приоткрытые цензурой шлюзы, и хлынул поток запрещенного, «возвращенного», андеграундного. И для меня, да и большинства моих сверстников знакомства со многими советскими писателями или не случилось вовсе, или было отсрочено на многие годы. Некоторых я узнаю лишь сейчас, под конец пятого десятка.
До сих пор встречается уничижительное слово «совписы». Расшифровывается оно просто — «советские писатели», но значение имеет такое: приспособленцы, лгуны, конъюнктурщики, конформисты. И ведутся бесконечные споры — был ли, скажем, Окуджава этим самым совписом, или Шукшин, или Трифонов…
Все они, жившие и издаваемые в СССР, были, конечно, советскими писателями. И все в той или иной степени вынуждены были держаться в определенных идеологических рамках. Но, быть может, эти рамки не только сдавливали писателя, но и заставляли писать действительно полезные, а не только талантливые, высокохудожественные, сильные произведения?
Я то время почти не застал, поэтому и задаюсь этим вопросом. Ведь в отличие от последних трех десятилетий, давших, конечно, немало замечательных авторов, 1950-е – первая половина 1980-х — время литературы именно полезной для жизни.
Слово «полезное» может показаться в отношении к художественной литературе неуместным, употреблю «нравственное». Даже самые честные, самые безжалостные произведения были направлены на то, чтобы сделать человека лучше. Сегодня эта задача литературы не видна.
Даниил Гранин — советский писатель. Талантливый, наверное, честный в своих книгах, ставящий героев в сложные положения, но, скажем так, в воспитательных целях. Читатель после его книг, я уверен, становился сильнее. Даже если герои книг терпели крах, как в романе «Иду на грозу».
Я давно от корки до корки не перечитывал те его книги. Иногда заглядываю, чтобы восстановить в памяти стиль, не особенно, скажу, своеобразный. Но удивительное свойство гранинской прозы — он писал в основном об ученых, многие страницы посвящены научным спорам, а читается это довольно легко и увлекательно. Сегодня наука, медицина, спорт и многое другое — очень редкий гость в литературе. «Кто будет читать о физиках?» Будут. Если писать художественно. Гранин писал, его читали.
Читают его книги и сейчас. Но в основном другие, поздние. «Причуды моей памяти», «Всё было не совсем так», «Мой лейтенант». Это иной Гранин. Впрочем, не совсем и не во всём. У него есть небольшая повесть «Наш комбат», изданная в конце 1960-х. Страшная повесть о том, как штурмовали высоту, торопясь взять ее к дню рождения Сталина, и сколько людей положили в лобовых атаках. Почти весь батальон… Позже страшные подробности военных лет появились в документальной «Блокадной книге», которую Гранин написал (а вернее, собрал) вместе с Алесем Адамовичем. Полностью «Блокадная книга» вышла только в 2000-е.
Поэт в России, как известно, больше чем поэт. И Гранин не только писал книги, но и участвовал в общественной, политической жизни, был «литературным начальником», народным депутатом СССР. Одни не могут простить ему, что не встал грудью за Иосифа Бродского, когда над тем нависла угроза судебной расправы, другие восхищаются смелостью, что воздержался при голосовании об исключении Солженицына из членов Союза писателей РСФСР. Третьи проклинают за подпись в так называемом Письме сорока двух в октябре 1993-го, четвертым не понравилось выступление Гранина в бундестаге в 2014-м, пятые считают эту речь великим событием, настоящей точкой во Второй мировой войне.
Историк литературы Михаил Золотоносов раскопал, что биография Гранина, особенно военного периода, не соответствует созданной им в автобиографических книгах «Причуды моей памяти» и «Всё было не совсем так»; лет пять назад вышла книга Золотоносова «Гадюшник», состоящая в основном из стенограмм заседаний Ленинградского отделения Союза писателей СССР, где Гранин предстает в нелицеприятном свете.
Да, он фигура неоднозначная, сложная, противоречивая. Но кто из его сверстников по советскому веку простой, однозначный, консистентный? Многие поступки и слова Гранина со временем канут в Лету, а некоторые книги, уверен, будут жить. Это для писателя самое главное.
завтрак аристократа

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 20

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XXXVI-XL


Письмо XXXVI

Август 1826 года

Вчера император совершил торжественный въезд в Москву в сопровождении всей семьи, части гвардии и всех высших сановников государства[i]. Направляясь в Кремль, он проехал по самым оживленным кварталам города, и это торжественное шествие под звон колоколов, залпы артиллерийского салюта и возгласы ликующей толпы было достаточно похожим на торжества, свидетелями которых мы столь часто были во Франции; это избавляет меня от необходимости описывать его тебе, дорогой друг, во всех деталях.
Император ехал верхом, а рядом с ним в карете, вместе со своей матерью-императрицей, великий князь, юный наследник престола, в военном мундире[ii]. Я собрал кое-какие сведения о воспитании этого прелестного отрока, от будущего которого зависят судьбы империи, и был немало удивлен, когда узнал, кому поручено это столь важное для России будущее. Оказалось, что во внимание были приняты не известность рода, не древность дворянского титула; нравственное воспитание царского отпрыска было доверено человеку, отличившемуся своими талантами и просвещенностью: г. Жуковскому, первому поэту России. Есть страны, где древние дворянские грамоты значат несравненно больше, чем те бессмертные листки, на которых запечатлены творения гения; там подобный выбор был бы встречен презрительной улыбкой. Но у каждой нации свои предрассудки. Здесь имеют простодушие полагать, что для того, чтобы обучать, потребны знания и что, когда речь идет о развитии умственных способностей ребенка, которого ожидает царский престол, обширность познаний и возвышенность идей перевешивают славу самого древнего рода.
Все, кто близок к великому князю, единодушно одобряют систему воспитания молодого наследника. Если его рано развившийся ум есть следствие природной одаренности, то необычайная учтивость и доброжелательность ко всем окружающим — плоды получаемых им уроков. В нем воспитывают чувство признательности, добродетель, столь же ценную, сколь редкую; последний из его будущих подданных, оказав ему самую мелкую услугу, заслуживает его живейшую благодарность. Ему не говорят, указывая на народ: «Все эти люди принадлежат вам», — хотя, казалось бы, в какой другой стране подобное утверждение было бы более справедливым? Его ум развивают последовательно и настойчиво; характер же его не является предметом особых забот. Воспитатель великого князя стремится укрепить в нем мужество, презрение к боли и опасности, столь свойственные его народу, как уже было нами замечено, и недавно я имел возможность убедиться в его необыкновенном самообладании[iii].
Представители обоих французских посольств[iv] отправились осматривать Царское Село и собирались пересечь пруд на золоченых барках, которые во множестве покрывают его воды в летнее время. Великий князь, управляя собственным челноком, стоял у руля и предложил нескольким иностранцам присоединиться к нему. Один из приглашенных сделал неловкое движение и качнул лодку так сильно, что кормчий пошатнулся, руль ударил его в бок и лицо его исказилось от боли. Все бросились к нему, но воспитатель великого князя воскликнул: «Ничего страшного, русские умеют переносить боль!» Юноша отвечал ему улыбкой, ловко развернул челнок и дал знак к отплытию. Во все время прогулки прекрасное лицо наследника ничем не выдавало переносимого им страдания.
Разумеется, воспитание наследника престола считается делом первостепенной важности в любой стране, независимо от формы правления, но не требует ли оно забот еще более тщательных и внимания еще более пристального при самодержавии? Когда монарх всесилен, когда слово его имеет силу закона, забота о моральных качествах будущего правителя и направление его ко благу есть забота о счастии целого народа, чье будущее всецело зависит от характера одного человека. Нации, управляемые таким образом, не без основания считаются достойными сожаления, ибо судьбы людей, отданные во власть единой воли, оказываются в зависимости от капризов природы. Однако, присмотревшись пристальнее к участи самодержца, мы обнаружим, что его собственная судьба не менее плачевна. Если он родился на свет с возвышенной душой, а воспитание заставило его осознать всю тяжесть лежащего на нем долга и запечатлело в сердце желание ревностно его исполнять, — на какой же непосильный труд, на какие безмерные тревоги обречено его существование? Отвечая за все, он должен за всем уследить; люди и вещи, высочайшие интересы и мельчайшие детали — все он должен знать, оценить и учесть, ибо он — судия всему. На него одного устремлены надежды подданных, к нему обращены их мольбы, а если они страждут, на нем тяготеют их проклятья. Какое необозримое множество дел требует драгоценных мгновений его времени! Какую толпу несчастных может родить один час небрежения делами! Да, друг мой, я убежден, что абсолютный монарх, рожденный с благородной душой и добрым сердцем, не может быть счастлив. Согласимся, что конституционная монархия, чья сила кроется в незыблемых установлениях, а закон, признанный всеми, на всех простирает свою бесстрастную власть и оставляет государям лишь сферу благодеяний, есть самая счастливая форма правления не только для народов, но и для самих государей.

Письмо XXXVII

Москва, август 1826 года

Церемония коронования, так долго откладывавшаяся, назначена наконец на 22-е число этого месяца (3 сентября по нашему календарю). Герольды возвестили об этом по всей Москве, и новость эта удвоила рвение строителей, заставила быстрее биться сердца придворных, взбудоражила честолюбцев и ввела надежду под своды тюрем. Приближение торжественного дня волнует население этого обширного города, и одно простое событие, хотя имеющее важное политическое значение, произвело здесь сенсацию. Я говорю о неожиданном приезде в Москву великого князя Константина[v]. Завеса таинственности, окружавшая отречение этого принца от престола предков, к которому его призывало и рождение, и желание армии, мятеж, сделавший его имя призывным кличем, заронили во многих умах сомнения в искренности его заявлений. Каких только сплетен не
пускали возмутители спокойствия в народ, который всегда склонен встать на сторону гонимого! Рассказывали, что цесаревич арестован в Варшаве, что ему воспрещен въезд в города, где опасаются его присутствия, и что, воздерживаясь от приезда сюда, он протестует против воцарения брата. Лицемеры с осуждением говорили об интригах, жертвой которых якобы пал великий князь, и сожалели об участи изгнанника. Простодушные принимали эти сплетни на веру[vi], а сам я, признаюсь, не знал, как толковать это отсутствие, рождавшее столько домыслов.
Вдруг стало известно, что великий князь прибывает в Москву. Новость мгновенно облетает город; в хижинах и во дворцах, в харчевнях бедняков и в модных магазинах она становится главной темой разговоров. Вскоре наступает час ежедневного парада, цесаревич должен появиться вместе с императором и великим князем Михаилом на Кремлевской площади, где собираются войска. К площади устремляется толпа народа, каждый желает увидеть лицо великого князя и понять, каковы его чувства. Наконец трое братьев спускаются по ступеням дворца, взявшись за руки. По мере их продвижения вперед со всех сторон раздаются приветственные возгласы, в воздух взлетают шляпы и чепцы. Люди толкают друг друга, вытягивают головы; повсюду разносится «Ура Константин!».
Устремив глаза на цесаревича, я старался не упустить ни малейшего его движения и не могу передать тебе, как меня тронула его благородная манера держаться в том деликатном положении, в какое поставил его энтузиазм народа. Лицо его, оставаясь сдержанным, дышало открытостью; с какой внимательной заботливостью переносил он на императора те почести, которые воздавались неожиданному явлению его самого! Взгляд его не выражал ни тени торжествующей гордости, еще меньше было в нем сожаления; в нем читались лишь душевная удовлетворенность и спокойствие человека, внявшего голосу своей совести, и сознание выполненного долга. Каждое движение, каждый жест цесаревича, казалось, говорили народу и солдатам: «Будьте, как и я, верными подданными моего брата».
Мне известно, мой друг, что многие в Европе не верят в то, что возможно устоять перед притягательностью верховной власти, однако среди тысяч людей, ставших, как и я, свидетелями прибытия великого князя в Москву, не найдется ни одного, кто усомнился бы в его искренности. Да, люди готовы признать, что правители, подобные Дионисию, Сулле или Карлу V[vii], пресытившись властью и почестями, покидали престол, познав все доставляемые им радости и тревоги, однако с трудом верят в то, чтобы наследник короны мог отступить при виде ожидающего его трона, и в чем только не пытаются отыскать мотив, побудивший его к столь необычной жертве. Принца, явившего первый в истории пример такого шага, преследуют тысячи кривотолков. Мне же представляется, что за объяснениями далеко ходить не надо и нет нужды множить предположения, чтобы объяснить отречение цесаревича. Исполненный глубокого уважения к желаниям своей матери, человек истинно верующий, он не захотел взять назад слова, данного им брату при вступлении в брак, и верность клятве ничего не стоила его сердцу. Скромный в своих вкусах и привычках, любимый супруг обожаемой им женщины, не завидующий могуществу, с коим сопряжено столько тягот и обязанностей, он предпочитает царскому достоинству тихое счастье. Это может удивлять, не спорю, но кто смеет осуждать его? Я склоняюсь перед философом-практиком, каких столь редко приходится видеть в наши дни, тем более рядом с престолом.



[i] Въезд императора в Москву состоялся в воскресенье, 25 июля (6 августа) 1826 г.

[ii] Имеется в виду великий князь Александр Николаевич, будущий император Александр II (1818-1881).

[iii] Мармон писал в своих «Мемуарах»: «Искреннее восхищение вызвали у меня принципы воспитания, которое давал Николай своему сыну, отроку редкой красоты. Время, без сомнения, лишь укрепило лучшие свойства наследника. Я просил у императора позволения быть ему представленным. Он отвечал мне: "Вы хотите вскружить ему голову. Комплименты генерала, командовавшего армиями, заставят его возгордиться. Я очень тронут вашим желанием познакомиться с ним. Вас представят моим детям, когда вы поедете в Царское Село. Вы сможете узнать их и поговорить с ними, но представление со гласно этикету было бы нежелательно. Я хочу сделать из своего сына сначала мужчину, а уж после государя". Весь штат наследника великого престола состоял из подполковника, его гувернера и нескольких учителей. <...> Великий князь — наследник начальствовал над двумя полками гвардии, полком пехоты и гусарским полком; но в то время он имел звание всего лишь подпоручика и в таком качестве появлялся на смотрах. Я видел, как он командует взводом гренадер, вдвое превосходивших его ростом. Он держался спокойно и с достоинством. Я видел, как уверенно выступал он во главе взвода гусар на маленькой лошади, окруженный несколькими тысячами всадников. Глядя на сына с выражением самой нежной заботы, император говорил мне: "Вы можете представить себе, как я волнуюсь, видя этого мальчика, столь дорогого моему сердцу, в таком вихре. Но я предпочитаю терпеть эту тревогу, чтобы образовать его характер и приучить к самостоятельности с ранних лет". Вот прекрасные начала воспитания! А когда они применяются к юноше, которому предназначено стать во главе огромной империи, то сулят наилучший результат» (Marmont. Р. 30-31).

[iv] Имеются в виду постоянное посольство, возглавляемое графом де Лаферроне, и чрезвычайная миссия маршала Мармона.

[v] Константин Павлович (1779—1831), великий князь; с 1815 г. — фактический наместник Царства Польского.

[vi] О слухах по поводу отречения Константина Павловича от престола см.: Кудряшов К.В.Народная молва о декабрьских событиях 1825 года // Бунт декабристов. Л., 1926. С. 311—320; Сыроечковский Б. Московские «слухи» 1825— 1826 гг. // Каторга и ссылка. 1934. Кн. 3. С. 79—85; Рахматумин М.А. Крестьянское движение в великорусских губерниях в 1826—1857 гг. М., 1990. С. 126-128.

[vii] По легенде, тиран Сиракузский Дионисий II младший (ок. 397—344 до н.э.) добровольно сдал город коринфскому полководцу Тимолеону и удалился в Коринф. Сулла, Луций Корнелий (138—78 до н.э.) — римский полководец. В 82 г. до н.э. стал диктатором, в 79 г. до н.э. сложил с себя полномочия. Карл V (1500—1558) — император Священной Римской империи (1519—1556), испанский король Карлос I в 1516—1556 гг., из династии Габсбургов. В 1555 г. добровольно передал своему сыну Филиппу II управление наследственными владениями (Испания, Нидерланды, Неаполь и Сицилию), а в 1556 г. отказался и от императорского престола.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Anselot/Ans_XXXVI_XL.htm
завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя. - 2

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 2
Каждой твари по паре: слова в мужском и женском роде


Кто проектирует новые машины и станки? ИНЖЕНЕР. Кто лечит людей? ВРАЧ или ДОКТОР. Кто учит детей? УЧИТЕЛЬ. А взрослых в университете? ПРОФЕССОР. А если всем этим занимается женщина? Кто она: инженерша, врачиха, докторша, профессорша? Конечно, нет. Она тоже ИНЖЕНЕР, ВРАЧ ИЛИ ДОКТОР, ПРОФЕССОР.

Каждое слово в языке имеет свою историю. Оно появляется в какой-то конкретный момент, когда в нем возникает потребность. Раньше женщина не могла получить образование, достаточное для работы в этих областях, поэтому словами «инженерша», «докторша», «профессорша» и т. д. назвали жен инженеров, докторов, профессоров. Когда в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» мы читаем о «губернаторше Елене Александровне», то понимаем: ее не назначали на пост губернатора, она просто губернаторская жена.

В конце XIX – начале XX века женщины добились того, чтобы их тоже принимали в университеты и обучали профессиям, требующим высшего образования. Так в России стали появляться женщины-врачи, инженеры, профессора. Но специальных названий для них придумывать не стали. Возможно, зря? Вот как, например, в одном из ранних рассказов Ивана Ефремова «Юрта ворона» разговаривают его герои:

– Жена ваша, она тоже геологом работает?

– Да, – улыбнулся Александров, – настоящая геологиня!

– Как это вы сказали – геологиня? – переспросил Фомин.

– Это я выучился называть от студентов. Мне нравится, и, кажется, так правильнее.

– Почему правильнее?

– Да потому, что в царское время у женщин не было профессий и все специальности и профессии назывались в мужском роде, для мужчин. Женщинам оставались уменьшительные, я считаю – полупрезрительные названия: курсистка, машинистка, медичка. И до сих пор мы старыми пережитками дышим, говорим: врач, геолог, инженер, агроном. Женщин-специалистов почти столько же, сколько мужчин, и получается языковая бессмыслица: агроном пошла в поле, врач сделала операцию, или приходится добавлять: женщина-врач, женщина-геолог, будто специалист второго сорта, что ли…

– А ведь занятно придумал, Кирилл Григорьевич! Мне в голову не приходило…

– Не я, а молодежь нас учит. У них верное чутье: называют геологиня, агрономиня, докториня, шофериня.

– Так и раньше называли, к примеру: врачиха, кондукторша…

– Это неправильно. Так исстари называли жен по специальности или чину их мужей. Вот и были мельничиха, кузнечиха, генеральша. Тоже отражается второстепенная роль женщины!

Старый горняк расплывался в улыбке.

– Геологиня – это как в старину княгиня!

– В точку попали, Иван Иванович! Княгиня, графиня, богиня, царица – это женщина сама по себе, ее собственное звание или титул. Почему, например, красавица учительница – это почтительное, а красотка – так… полегче словцо, с меньшим уважением!

– Как же тогда – крестьянка, гражданка?

– Опять правильно! Мы привыкли издавна к этому самому «ка», а в нем, точно жало скрытое, отмечается неполноценность женщины. Это ведь уменьшительная приставка. И женщины сами за тысячи лет привыкли… Разве вам так не покажется – прислушайтесь внимательно, как звучит уважительное – гражданин и уменьшительное – гражданка. А если правильно и с уважением, надо гражданиня или гражданица!

– Верно, бес его возьми! Чего же смотрят писатели или кто там со словами орудовать обязан? Выходит, что они о новом не думают, какие настоящие слова при коммунизме должны быть.

– Думать-то думают… да неглубоко, пожалуй, – вздохнул Александров.

Может быть, писатель сделал правильный прогноз и новые слова для женских профессий появятся в будущем? А может быть, и нет, ведь женщины уже привыкли к старым названиям? А вот слова УЧИТЕЛЬНИЦА, ПРОДАВЩИЦА, СЕКРЕТАРША, ПОВАРИХА, ДОЯРКА И Т. Д. существуют довольно давно и уже стали привычными. Потому что эти профессии стали доступны для женщин раньше и люди успели придумать для них особые названия. А уж справедливо это или нет – пусть решает каждый.

* * *

Что еще можно узнать об истории, заглянув в словарь?

Посмотрите, например, на такие пары слов: ТКАЧ и ТКАЧИХА, ПОВАР и ПОВАРИХА, ДОЯР и ДОЯРКА, КУХАРЬ и КУХАРКА…

Вам ничего не показалось странным? Откуда взялись эти слова «ДОЯР» и «КУХАРЬ»? Можно ли так говорить? По-русски ли это прозвучит? Есть ли вообще такие слова в русском языке?

Есть! Просто раньше мужчины занимались этими профессиями, но потом стали делать это настолько редко, что слова забылись. Попробуйте найти определение, обозначавшее бы мужчину, который нянчит детей или стирает белье? Не найдете. А слова «НЯНЯ» и «ПРАЧКА» хорошо известны всем.

Интересная история приключилась со словами «ПОВАР» и «КУХАРЬ». Они обозначают одно и то же – человека, готовящего еду: он ВАРИТ ее, работая на КУХНЕ. Причем слово «КУХАРЬ» – более старое. Например, Николай Семенович Лесков в повести «Скоморох Памфалон», действие которой происходит в Византии в IV веке нашей эры, пишет о нравах тамошних богачей: «При этом простолюдины знали, что именитые люди и сами между собой беспрестанно враждовали и часто губили друг друга. Они не только клеветали один на другого царю, но даже и отравляли друг друга отравами на званых пирах или в собственных домах, через подкуп КУХАРЕЙ и иных приспешников». Устаревшее еще во времена Лескова слово «кухарь» необходимо ему для того, чтобы читатели мысленно перенеслись в прошлое.

В XIX веке в России стало модно приглашать в богатые дома специалистов-французов, которые готовили еду и гордо назвали себя «КУЛИНАРАМИ» (от латинского слова culīna – кухня), а русские хозяева именовали их «ПОВАРАМИ». «Повара появились еще в Древней Греции и Риме, на Руси они работали в княжеских и монастырских поварнях, в домах богатых феодалов и горожан. Многие повара приобрели мировую славу (французский Эскофье, Карем и древнерусский Зест, Степан Герасимов и др.). В России в XVII–XIX веках в частных домах и ресторанах работали многие повара-иностранцы. В Древнем Риме, в Средние века в Европе (особенно во Франции) повара считались деятелями искусства», – рассказывает нам «Российский гуманитарный энциклопедический словарь». Еду же для прислуги по-прежнему готовили женщины, которых по старинке назвали КУХАРКАМИ или СТРЯПУХАМИ. Тогда-то слово «КУХАРЬ» и стало устаревшим, а слово «КУХАРКА» все еще было необходимо и потому осталось в языке. Конечно, в иных домах хозяевам было не по карману нанимать повара-иностранца, и они брали одну кухарку. Случалось, что она готовила не хуже французского кулинара. О таких мастерицах говорили «КУХАРКА – ЗА ПОВАРА» и уважительно звали их ПОВАРИХАМИ.

Кухарки делились на «белых», которые готовили для господской семьи (часто помогая повару), и «черных», стряпавших для прислуги. Поэтому, когда Лев Толстой описывает в «Анне Карениной», как «все смешалось в доме Облонских» – «Повар ушел еще вчера со двора, во время обеда; черная кухарка и кучер просили расчета», – он имеет в виду не кухарку-негритянку и не кухарку, редко мывшую руки, а именно кухарку, которая готовила для лакеев и горничных.

В чем-то похожая история произошла со словами «ВРАЧ» и «ДОКТОР». ВРАЧ – слово очень древнее и происходит от слова… «врать» – то есть говорить, заговаривать болезнь. А позже, в XVIII и XIX веках, когда для работы врачом стало требоваться университетское образование, их начали уважительно называть «ДОКТОРАМИ», подразумевая, что у них есть звание доктора наук. Постепенно слово «доктор» стало синонимом слова «врач» – так стали называть всех медиков, даже если у них не было докторской степени. (Кстати, само слово «ДОКТОР» происходит от латинского слова DOCTOR, ЧТО ЗНАЧИТ «УЧИТЕЛЬ».)

* * *

А теперь давайте снова заглянем в школу. С учителями мы вроде разобрались. Поговорим об учениках. Слова «УЧЕНИК», «ШКОЛЬНИК» имеют свои ПАРЫ – «УЧЕНИЦА», «ШКОЛЬНИЦА», и это никого не удивляет. В сельских школах в XVIII и XIX веках мальчики и девочки учились вместе. Гимназии же были мужскими и женскими, поэтому в русском языке прижились слова «ГИМНАЗИСТ» и «ГИМНАЗИСТКА». (Кстати, слово «ГИМНАЗИЯ» происходит от греческого слова «ГИМНАСИЙ» – школа в Древней Греции, в которой дети учились чтению и письму, а также занимались ГИМНАСТИКОЙ, бегом и борьбой.)

Поскольку девочек не принимали в военные училища, нет и женского рода у таких слов, как «ГАРДЕМАРИН», «КАДЕТ», «ЮНКЕР» и т. д. Зато существует термин «ИНСТИТУТКА», есть даже роман Лидии Чарской «Записки институтки». А вот никакой «институтицы» нет. Почему? Разве мальчикам было запрещено учиться в институтах?

Легко догадаться, что «ИНСТИТУТКИ», о которых идет речь в романе Чарской, учились не в простом институте, а в Институте благородных девиц. Это учебное заведение было открыто по приказу Екатерины II, желавшей видеть при своем дворе образованных и воспитанных дам. Она даже написала статью для журнала «Собеседник», в которой жаловалась, что видела, как в знатных домах за неимением гувернанток дочерей дворян обучают… француженки-актрисы, игравшие в театре. «Но если бы она знала что-либо, то за учением ролей своих преподать научений не могла», – писала императрица. Чтобы исправить положение, она основала первое в России учебное заведение только для девочек – тот самый Институт благородных девиц. Его разместили в Петербурге, являвшемся тогда столицей Российской империи, в здании бывшего Смольного монастыря. «Благородных девиц», которые учились с этом институте, стали называть не только институтками, но и «смолянками».

Всем петербуржцам хотелось взглянуть на этих необыкновенных девочек, у которых есть своя школа. Поэтому, когда смолянок первого набора повезли гулять в Летний сад, посмотреть на это диво собралась целая толпа народа. Позже одна из воспитанниц – Александра Левшина, которую подруги за смуглое лицо и темные волосы прозвали Черномазой Левушкой, – писала Екатерине II: «Уверяю Вас, казалось, будто ведут на прогулку пятьдесят обезьян – до того народ толпился за нами со всех сторон… Одним словом, мне казалось, что весь Петербург был в саду».

Александр Петрович Сумарков посвятил этой знаменательной прогулке такие строки:

Не нимфы ли богинь пред нами здесь предстали?
Иль сами ангелы со небеси сошли,
Ко обитанию меж смертных на земли,
Что взоры и сердца всех зрителей питали,
Как солнечны лучи, так взоры их сияют,
С красой небесною краса всех нимф равна;
С незлюбием сердец невинность их явна;
Конечно, божество они в себе являют.
Как сад присутствием их ныне украшался,
Так будет краситься вся русская страна.

Но позже, когда Институты благородных девиц открылись по всей России – в Москве, в Нижнем Новгороде, в Орле, в Казани, в Харькове, в Одессе, в Киеве и т. д., – к таким девочкам привыкли и стали называть их ИНСТИТУТКАМИ. Еще через некоторое время для девочек стали открывать гимназии. А после 1917 года, когда в придворных дамах уже не было нужды, институты закрыли, а слово «институтка» устарело.

* * *

Таким образом, каждое слово имеет свою историю. Оно появляется, когда в нем возникает необходимость, живет в речи, путешествует по миру и «засыпает», когда становится ненужным. Но оно может и снова проснуться, если о нем вспомнят. Подобная история произошла со словом «ЛИЦЕИСТ».

Первый лицей, в котором учился Александр Сергеевич Пушкин, был открыт в 1811 году в Царском Селе под Петербургом. Император Александр, внук Екатерины II, хотел, чтобы мальчики, которые в будущем должны были стать опорой российского государства, получали в нем лучшее в России образование. И он оказался прав. Ведь в лицее учился не только Пушкин и многие другие поэты (такие как Антон Антонович Дельвиг или Николай Александрович Корсаков), но и будущие дипломат Александр Михайлович Горчаков, полярный исследователь адмирал Федор Федорович Матюшкин, директор Публичной библиотеки Модест Андреевич Корф, рязанский и тверской вице-губернатор и писатель-сатирик Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин… Название «лицей» было взято из истории Древней Греции. Так называлась роща, где собирались ученики великих философов Сократа и Аристотеля.

Лицей, как и Смольный институт, был закрытым учебным заведением: мальчики жили там круглый год, и первое время их даже не отпускали на каникулы. Конечно, они скучали по дому, но находили время и для того, чтобы вместе пошалить и похулиганить. И даже тайком стрелялись на дуэли, как взрослые офицеры. Но, поскольку будущие государственные деятели должны быть предусмотрительными, пистолеты заряжались… ягодами клюквы. Лицеисты стали очень хорошими друзьями и после выпуска каждый год в день открытия Лицея – 19 октября – обязательно встречались. Пушкин старался бывать на каждом таком собрании и писать к этой дате стихи, которые позже вошли в золотой фонд русской поэзии.

Когда лицей закрыли, у слова «ЛИЦЕИСТ» появилась пометка – «устаревшее». Однако в XXI веке оно снова появилось в языке, а вместе с ним родилось и слово «ЛИЦЕИСТКА». Сегодня лицеями называют среднее общеобразовательное учебное заведение, специализирующееся на каком-либо направлении (на математике, естественных науках, биологии и т. д.), а ЛИЦЕИСТАМИ и ЛИЦЕИСТКАМИ – мальчиков и девочек, которые в них учатся.

Слова очень чутко откликаются на потребности людей, стараясь сделать так, чтобы тем было удобно выражать свои мысли. И за это они заслуживают благодарности, уважения и бережного отношения.


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t2
завтрак аристократа

В.А.Пьецух ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ

Неподалеку от Северного полярного круга, в Москве на Старой Басманной улице, есть маленький парк, где резвятся дети, интеллигенция выгуливает собак и с утра пораньше упражняются местные алкаши. Для большинства здешних жителей это дело прошло незамеченным, но именно в парке на Старой Басманной улице развернулись нешуточные события, которые огорошили демократическую общественность и, напротив, взбодрили финансовый капитал.

Дело было так… В первых годах нового тысячелетия один злостный выдумщик из числа гласных Московской городской Думы, по фамилии, кажется, Бубенцов, выступил с любопытной инициативой, которая, впрочем, смутила многие выдержанные умы. Именно он предложил устроить в Первопрестольной что-то вроде лондонского Гайд-парка, где каждый желающий мог бы свободно поведать с трибуны о наболевшем, поделиться своими соображениями насчет перспектив государственного строительства, пожаловаться на притеснения и вообще. В то время, действительно, что-то захирела юная российская демократия и власти предержащие мечтали вдохнуть в нее оживление и задор.

А жил этот Бубенцов как раз на Старой Басманной улице, поблизости от того самого парка, где резвятся дети, интеллигенция выгуливает собак и с утра пораньше упражняются местные алкаши. Однако же сама по себе эта площадка обнаруживала многочисленные преимущества и удобства как своеобразная агора для волеизъявления народного, как полигон для московских горлопанов, которые метят кто в страдальцы, кто в главари. Во-первых, Басманный парк располагался вроде бы и в центре города, и все-таки в стороне, так что не предвиделось особого беспокойства для кремлевских сидельцев, искони опасавшихся возгласов из толпы. Во-вторых, тут не было никаких посторонних строений, если не считать павильончика для тихих игр и качелей для детворы. Но главное, обустройство московского Гайд-парка практически не требовало затрат, если опять же не брать в расчет толченый кирпич для дорожек и поддержание газона в британском духе, тем не менее под эту затею все равно полагался какой-никакой бюджет, и, следовательно, заинтересованное лицо получало возможность наказать казну, фигурально выражаясь, на миллион.

В конце концов так оно и вышло: вместо толченого кирпича завезли даровой песок, натуральную трибуну для ораторов, в проекте отделанную шпоном красного дерева, подменили обыкновенным дощатым ящиком из-под вина, в павильоне для тихих игр открыли продажу пива подпольной фабрикации, газонная трава отчего-то пожухла сама собой. Вряд ли наш думец Бубенцов имел прямое отношение к этой возмутительной эскападе, может быть, он к ней вообще никакого отношения не имел, но некое заинтересованное лицо точно не упустило загаданный миллион.

Без этого у нас нельзя, без этого у нас никогда не было и быть не может, поскольку уж так устроен наш соотечественник, что хоть серафима русских кровей посади на живые деньги, он измучается весь, издергается, исхудает, но украдет. Оттого нимало не удивительно, что, как только англоманы зашевелились в Московской Думе, едва беззащитный клок земли между Старой и Новой Басманными улицами пришел как бы в подвешенное состояние и запахло жареным, на него тотчас положили глаз отпетые разбойники из банка «Спасские ворота», которые давно прикидывали, где бы им приткнуться среди центральных улиц и площадей. Сначала они собрались строиться на Лубянской площади впритык к музею Владимира Маяковского, но шеф внешней разведки пообещал банкиров пересажать. После планировали устроить штаб-квартиру непосредственно в Спасской башне, но это дело почему-то не задалось. Глава рекомого банка Зиновий Шприц все пороги пообивал, его первый заместитель Иван Пудик развозил по Москве взятки обувными коробками, начальник службы безопасности, некто Чужбинкин, грозил коменданту Кремля расправой, но в конечном итоге и это дело не задалось. А тут прошел слух, что сразу за Садовым кольцом очистился и парует лакомый кус земли.

Между тем московский Гайд-парк был оформлен документально, со стороны Новой Басманной поставили массивные ворота, правда сколоченные из вагонки, покрашенной под кирпич, установили на лужайке ящик из-под вина, открыли продажу пива, и публика валом повалила в парк, может быть полагая, что городские власти завезли для утешения замордованного народа какой-то заморский аттракцион. Но демократическая общественность приняла начинание более чем серьезно: на открытии парка играла военная музыка, выступал заместитель градоначальника и было зачитано приветственное послание из Кремля.

Затем пошли речи. Первым на импровизированную трибуну взобрался известный московский баламут, недавно изгнанный из коллегии адвокатов, сложил кисти рук рупором и заорал:

– Сейчас я озвучу эпохальное открытие: Россия – это филиал Османского халифата! Хотите верьте, хотите нет.

Сделав эту декларацию, он уже было сошел с трибуны, но из толпы послышались неодобрительные выкрики, требования комментариев, и оратор был вынужден продолжать:

– Вы спрашиваете почему… Отвечаю: потому что только в Турции и России высшие офицеры щеголяли в смушковых папахах и, конечно, выглядели в них как полные дикари. Больше вопросов нет?

И сам себе ответил:

– Больше вопросов нет.

Вторым поднялся на ящик из-под вина никому не известный мужик в очках.

– Господа хорошие! – начал он. – Вот вы тут распинаетесь за смушковые папахи, а того не знаете и знать не хотите, что в доме номер пять, строение два, уже который год протекает крыша, а водосточные трубы забиты всякой дрянью и чепухой. Как-то: пищевыми отходами, строительным мусором, новорожденными котятами, которых наши жильцы не удосужились утопить. И ведь Яуза рядом, как говорится, рукой подать!

При чем тут котята?! – послышалось возражение из толпы.

– А при том, что совсем оборзел народ! Я прямо желаю представить на него анонимный сигнал: сволочь народ! крыш не латает! мусорит где попало! матерится при детях и беременных женщинах! гуманизма в нем этого ни на грош!

– Народ не трожь! – гневно запротестовал какой-то мужчина внушительного телосложения, грубо спихнул с трибуны очкарика и сказал: – В адрес предыдущего оратора… Ты, паразит четырехглазый, заруби себе на носу: наш народ святой, он все страдания прошел, как таблицу умножения, и по-прежнему подает признаки жизни, хотя бы и через раз! А некоторые отщепенцы сеют среди граждан вредные мнения, как будто русский человек – дурень, прохвост и руки у него приделаны кое-как. Вот ведь какая заноза и клеветник! Крыша у него, видите ли, течет… А ты подставь под протечку тазик, вместо того чтобы критику наводить! Да моя бы воля, я бы за такие кляузы обратно ввел смертную казнь, лучше через колесование, чтобы неповадно было наводить напраслину на народ. Вообще пора сворачивать эту свободу слова, которая рассчитана на бузотеров и дураков! И демократию вашу хорошо бы побоку, на хрена она нам сдалась?! Нам сейчас надо Финляндию приводить в чувство, Архипелаг по новой присоединять, также остров Мальту подать сюда…

– А на Мальту какие у нас права? – опять послышалось из толпы.

– Ну как же… Поскольку государя Павла Петровича избрали великим магистром Мальтийского ордена, то, стало быть, остров наш!

Этот отчаянный государственник еще некоторое время развивал свои территориальные притязания, пока его не сменила на трибуне некая дама в игривой шляпке и старомодных митенках, не сказать чтобы миловидная, но и чтобы она совсем уж была дурнушка, то же самое не сказать.

– Вот какое дело, – завела дама, сложив руки на животе, – муж от меня ушел.

– Бывает, – съязвили в публике сразу несколько голосов.

– Я для него и то, и се, и пироги пекла с маком, и носки стирала, а он, стервец, ушел к соседке по этажу!

– Молоденькая?

– В том-то, граждане, и беда! Бой-девка, кровь с молоком, ноги, как говорится, из зубов растут, но все-таки это не повод, чтобы бросать заслуженную жену. Я вам так скажу: уж коли ты женился, то будь любезен нести свой крест до логического конца. А то взяли моду – чуть что, сразу вострят лыжи в направлении кто куда! Подумаешь, я ему сотенную на пиво не дала, так что же теперь? Ликвидировать устоявшуюся семью?! Так вот я спрашиваю от имени всех соломенных вдов России: нельзя ли как-нибудь унять этот зарвавшийся элемент?

Прямого ответа из публики не последовало, правда, со всех сторон опять послышались ехидные голоса, но озорников усовестило близстоящее старичье.

Еще битый час или около того на трибуну поочередно поднимались ораторы из толпы, которые представляли самые разные направления гражданской мысли, вплоть до диаметрально противоположных, порой разыгрывались нешуточные страсти, внушавшие законные опасения, но до рукопашной, слава тебе господи, не дошло.

Тем временем руководитель банка «Спасские ворота» господин Шприц, его заместитель Пудик и начальник службы безопасности Чужбинкин сидели у себя в конторе, временно располагавшейся в полуподвале неподалеку от Калужской площади, попивали шотландское виски «Гленротс» (молт) и вели между собой занимательный разговор.

– Здание головного офиса будем строить десятиэтажным, – мечтательно говорил Шприц, – и никак, к сожалению, не выше, иначе архитектурное управление будет совать нам палки в колеса и вообще выйдет лишняя суета. На втором этаже будет ресторан для сотрудников с курительной комнатой, внизу подземный гараж на двести машино-мест

– А на крыше хорошо бы устроить пентхаусы, – предложил Пудик. – Для экономии жизни: проснулся, почистил зубы, и через минуту ты уже на своем рабочем месте, как говорится, у ваших ног!

– А не жирно будет? – серьезно поинтересовался Зиновий Шприц.

– По-моему, в самый раз…

– Ладно, это в сторону. Далее: вокруг разобьем настоящий парк вместо этой собачьей площадки, пинии высадим, кипарисы, а то и финиковые пальмы под колпаком.

Чужбинкин заметил:

– В этой Лапландии, то есть по нашему варварскому климату, это будет напрасный труд. В июле все померзнет к чертовой матери, и пойдут ваши пинии на дрова!

– Ничего не померзнет! – возразил Шприц. – Надо только насаждения шампанским поливать, по старинному версальскому рецепту, который я вычитал у Гюго. В пропорции полбутылки шампанского на ведро дождевой воды.

Пудик объявил:

– Пинии – это хорошо, но мы до самого главного не дошли. Кто будет строить-то наш офис на Басманной? Надо бы за границей какого-нибудь гения подыскать…

Чужбинкин:

– Я слыхал, что у французов есть такой выдающийся архитектор по фамилии Корбюзье.

Пудик:

– Вот голова садовая! Да этот Корбюзье умер полвека тому назад!

Шприц:

– Будет вам гений, по этому пункту базара нет. Знаю я одного выдающегося архитектора из города Одесса, штат Арканзас, этот не подведет.

И действительно: недели не прошло, как из Соединенных Штатов прилетел на удивление неразговорчивый господин. Он только сказал:

Hi, buddies?![6] – и больше не говорил.

Но проект десятиэтажного здания под штаб-квартиру банка «Спасские ворота» был готов точно к сроку, назначенному Шприцем, и теперь оставалось только завладеть земельным участком между двумя Басманными улицами, где до поры до времени бесновался простой народ. Соображаясь с финансовыми возможностями Шприца и компании, это дело не предполагало особенных затруднений и даже излишне было похищать малолетнюю дочку коновода Бубенцова, как советовал неуемный Чужбинкин, который всегда был сторонником крайних мер. Единственная существенная загвоздка обозначилась с неожиданной стороны: по агентурным данным, на тот же участок земли вдруг позарилось акционерное общество «Русский стиль», задумавшее строить на месте московского Гайд-парка огромное казино.

На этот раз обошлось без жертв. Как вышло впоследствии, ребята из «Русского стиля» оказались не в состоянии тягаться со «Спасскими воротами» в том, что касается вложений во власти предержащие, и вскоре лакомый кус земли вроде бы бескровно отошел к банку, был очищен от праздношатающейся публики, обнесен решетчатым забором, дополнительно защищенным колючей проволокой, и строители приступили к нулевому циклу, то есть отчасти уже и вырыли внушительный котлован. Вероятно, демократическая общественность и попыталась бы как-то протестовать против неслыханного выпада со стороны финансового капитала, но ей внушали родовой ужас охранники с помповыми ружьями и злющие московские сторожевые, которые сновали вдоль забора туда-сюда.

Только однажды думец Бубенцов смог-таки наладить небольшую сходку с плакатами и самодельными гвоздиками из папиросной бумаги, но эта акция прошла как-то вяло, и по-настоящему отличиться трибуну не удалось. Он и ногами топал, и кричал во все горло: «У кого на самом деле власть, дамы и господа?! Кто у нас заказывает музыку, правит бал, какая невидимая, притаившаяся сила руководит населением и страной?! Похоже, что вчерашняя шпана, подворотня, других вариантов нет…», но всё впустую, сходка была хмурой, не словоохотливой, как давеча, а тут еще один из охранников выстрелил в воздух, и через минуту окрест не было ни души. Кстати заметить: собственно Бубенцов донельзя разозлил своих оппонентов, и даже такой тихоня, как Ваня Пудик, сказал, что этого баламута следует пристрелить. Не исключено, что такое мнение сложилось еще и оттого, что трибун удалился на «мерседесе» новейшего образца.

Но вышло как раз наоборот, именно Пудика-то и пристрелили, вернее, нанесли ему несколько серьезных огнестрельных ранений в область грудной клетки и головы. Скорее всего, огольцы из «Русского стиля» приняли бедолагу за Шприца, или им было безразлично, кого из противников замочить для острастки, но как бы там ни было, бедный Пудик лежал в луже крови на пороге своего дома в Сивцевом Вражке и мелко сучил ногами, пока в скором времени не затих. Вследствие этого нападения Шприц в срочном порядке бежал за границу, Чужбинкин от греха подальше скрылся у родственников в соседнем Казахстане и стройка на Старой Басманной улице замерла. Поисчезали охранники со своими собаками, дачники мало-помалу растащили забор вместе с колючей проволокой, и заброшенный котлован, как после бомбежки, зиял своей ужасающей пустотой.

Наверное, из-за того, что котлован был похож на амфитеатр времен Софокла и Еврипида, скоро к месту действия опять потянулась демократическая общественность, которой, так надо думать, скучно было существовать помимо свободы волеизъявления или просто не с кем было поговорить. И даже в один прекрасный день, точнее одиннадцатого сентября две тысячи не запомнить какого года, тут состоялось полноценное собрание граждан, желающих поведать с трибуны о наболевшем, поделиться своими соображениями насчет перспектив государственного строительства, пожаловаться на притеснения и вообще.

Прения открыл давешний отчаянный государственник, которого давно на улицах узнавали, он взобрался на приснопамятный ящик из-под вина, чудом сохранившийся в передрягах последнего времени, и сказал:

– Я опять насчет Мальты: это как хотите, а остров наш!

Народ безмолвствовал, но внимал.

[6]Привет, парни (приятели)! (амер.)

Журнал "Октябрь" 2015 г. № 7

http://magazines.russ.ru/october/2015/7/3p.html