January 7th, 2019

завтрак аристократа

Лео Яковлев Из книги «Некрологи» - 2

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/842963.html

Исаак Израилевич Минц


Иногда присутствие Майских за столом мозжинской дачи разбавлялось Минцем. Приходил он сам, что влекло его — не знаю. Может быть, он понимал, что говорит с человеком, чьим трудам суждена вечность, может быть, он был способен на личные симпатии, может, уважал ту тайную силу, которая удерживала Тарле от гибели даже в трудное для него начало пятидесятых. Обращаться к самому Минцу по этим вопросам бесполезно. Лет шесть-семь назад я позвонил ему по пустяшному делу, представился, и мне показалось, что он так и не вспомнил, кто такой Тарле. Маразм был в каждом его слове и телефонном вздохе, я повесил трубку, не договорив, ибо понял, что мне не преодолеть этот маразм.

А тогда это был подвижный мужичок с ничего не значащей физиономией. Представил мне его Тарле без церемоний и с юмором: «А это наш академик Исаак Израилевич Минц, бывший гусар». Минц криво улыбнулся; вероятно, упоминания о его кавалерийском прошлом ему порядочно надоели.

В беседе он почти не участвовал, но слушал всегда очень внимательно, и только когда речь заходила об организационных академических делах, он считал себя вправе вставить пару слов, а то и высказаться поподробнее. Из трех академиков, собиравшихся за столом у Тарле, именно ему была суждена самая долгая жизнь. При Хрущеве его дела поначалу пошли неважно, и он засел в Московском пединституте. Потом стал капитально работать над историей Октября, обустроив тем самым и этот миф, и себя самого: он получил высшую премию и прошел в патриархи. Где-то в семидесятых я случайно увидел его на экране: в виде нагрузки вместо киножурнала пустили фильм о невинно убиенном Акиме Акимовиче Вацетисе, сделанный еще в традициях позднего реабилитанса, и предварял документальную часть этого фильма Минц собственной персоной на весь широкий экран да еще и в цвете — как бывший друг покойного, очевидец и свидетель…

Но, как ни странно, именно под эгидой академика Минца в пединституте в середине шестидесятых, когда полубессмертный Суслик уже стал изымать Тарле из литературного и научного обихода, Е. И. Чапкевич приступил к работе над первой крупной биографией Тарле, причем две статьи этого исследователя, увидевшие свет в то время, были значительно интереснее, острее, чем изданная им в 77-м книжка. Воистину не ходит жизнь путями прямыми.


1982

Николай Михайлович Дружинин


Этот исторический деятель из новых академиков урожая 53-го года появился в сфере моего внимания только после смерти Тарле, в году 56-м, так как половина мозжинской дачи перешла в собственность Академии наук (из-за того, что тетя Леличка пережила Тарле на целых два месяца и умерла, не составив завещания на свою долю) и была выделена Дружининым. Человеком он оказался бесконечно длинным, бесконечно нудным и потому — бессмертным, ибо не могла природа-мать собрать такие редкие качества в такой густой концентрации в какой-нибудь недолговечный сосуд: чувствовалось, что Дружинин был рассчитан на века. Первое, что они с супругой изволили заявить, появившись на даче, была просьба снять (за отдельную плату) чердак над выделенными им двумя комнатами, ибо им нужно «работать» в абсолютной тишине. Услышать такое людям, привыкшим к тому, что Тарле никаким шумом невозможно было отвлечь от работы, было как-то неловко. Я даже отыскал в «Академкниге» какой-то не распроданный труд новоиспеченного академика, дабы уяснить, над чем он собственно «работает». Оказалось, что читать им написанное человеку, читавшему Карамзина, Костомарова, Ключевского, Тарле нет никакой возможности, настолько оно было нудным, корявым, неинтересным и, можно сказать, микроскопически обстоятельным. А вот одна из книжек его дражайшей супруги (возрастная разница у них была аж в 30 лет!), посвященная «золотому веку Екатерины», потемкинскому освоению Северного Причерноморья, мне понравилась.

При всех последующих встречах на дачном участке Дружинин был сух, корректен, нелюдим и невозмутим. Однако потом он добросовестно подготовил «свой» том из собрания сочинений Тарле, а позднее опубликовал краткую брошюрку «Воспоминания и мысли историка», в которой он предстает человеком более интересным, чем казался и чем написанные им книги. Человеком, способным на поступки. В этой же брошюрке он недвусмысленно осудил, не называя, правда, имени Тарле, возню, затеянную сусловскими провокаторами вокруг него по поводу пожара Москвы в 1812 году.

Отсюда я сделал важный вывод и, может быть, не ошибся: чрезмерное самомнение и переоценка собственных трудов не всегда зло, так как иногда этот штришок характера, вероятно, полностью исключает зависть к более талантливому собрату, которому, как тогда казалось, предстояло замолчать навек.


1982

http://flibustahezeous3.onion/b/222197/read#t6
завтрак аристократа

Е. КОРОБКОВА "Я же Ваню оттенял. Как же Ваня без меня":

Ушел Иван Бортник, легенда кино и настоящий друг Высоцкого

Интервью с ним мало, а передач - раз-два и обчелся. И везде он или в дверях, или прислоняясь к дверному косяку, мол, я на минуточку, я ухожу

Иван Бортник в 2006 году

Разговаривать с Бортником почти невозможно. Все играет, как Вовчик из «Родни», «Жизнь, как грится, Марусь, сложилась, жаловаться грех». "Я, Марусь ни от кого не завишу. Хочу шляпу натягиваю до самых бровей, а хочу - снимаю, перед кем нужно..." А потом устанет, махнет рукой и скажет, что пришли? Уходите, и интервью не будет. Почему? Потому что куражу никакого. Все.

И тут же извинится.

- Я же по матери-то Горячкин. А прапрадед у меня Лютый, из Запорожской степи, значит. Горячкин я и Лютый. Мне мать еще говорила, у тебя, Ваня, врагов нет. Ты сам себе враг...

Талант и дикость уживались в Иване Бортнике. Потому и называл его Любимов «злым мальчиком», потому нажил себе кучу недоброжелателей. Потому и сыграл так мало. В основном, эпизоды.

"Может быть, опасались его, слишком яркого, затмевающего, если войдёт в ракурс и раж", -напишут о нем в фейсбуке.

Бортник высокий, худой, седой, внешности непримечательной. Такая внешность может быть у кого угодно, у слесаря, у зэка, у соседа и даже немножко - у Бари Алибасова, только не у актера, конечно. И играл он все время пьяниц, зэков вроде Промокашки из «Места встречи изменить нельзя», и верили люди, что вот он играет сам себя, что такой Промокашка и есть: «Давай-давай, сбацай че-нибудь".

Высоцкий уговаривал режиссера отдать Бортнику роль Шарапова. Но достался - бессловесный Промокашка, про которого у Вайнеров только и сказано было, что «входит парень в шестиклинке».

- Я сам речь ему придумал. Написал на бумажке. Я все речи сам написал. Я писатель, наверное...

Во время съемок он стал консультантом режиссера. Как ходили, как говорили, во что одевались бандиты. Когда консультант из милиции увидел фильм, возмутился: что это? Как пропустили? Будет по такому Промокашке в каждом дворе.

Как воду глядел. Народная любовь началась тогда.

Не был он ни бандитом, ни шпаной. Родился в суперинтеллигентной семье. Мама - филолог из института мировой литературы. Папа - директор издательства.

- Притворяется беглым каторжником, а сам - Анненского и Фофанова томами цитировать мог, - вспоминал Вениамин Смехов.

Ваня знал всю русскую литературу, включая неизвестный тогда еще никому Серебряный век. Играл на виолончели, таскал инструмент с собой и из всех шалостей в детстве было - по дороге в музыкалку водить металлическим шпилем, виолончельной палкой, вдоль заборов и стен домов.

Такого Бортника можно увидеть в первом его фильме - «Исповедь», снятом еще в 1962 году. Молодой, черноволосый, он сыграл кроткого и нежного художника Василия. Однако этот фильм с тех пор никогда не пересматривал. Мол, «в нем куражу нет».

Знаменитый его кураж и был его актерством.

Скучаю, Ваня, я, кругом Испания.

Здесь пьют все горькую, лакают джин

Без разумения и опасения.

Они же, Ванечка, все без пружин.

Так писал ему в Высоцкий. Его единственный и настоящий друг на всю жизнь. Они играли вместе. И с общим бесом боролись вместе. Пружина - это не про кураж, а про алкоголизм. Марина Влади привозила из-за границы средство «Эспераль», которое Любимов называл то «спиралью», то "пружиной" и грозился уволить обоих, если не зашьют "пружину" в задницу.

Любимова он называл шефом. Шеф, хотя и ругался с ним постоянно, любил Бортника безмерно. И на «Таганку» взял, спасая от суда и от тюрьмы. Рассказывали, что по пьяной лавочке Бортник замахнулся на кортеж «дорогого Леонида Ильича». Отмечал 7 ноября, вышел, увидел машину, замахал. Откуда было знать, что по перекрытой Москве не такси едет, а брежневский кортеж? Может быть, и посадили бы, во всяком случае, родной театр Гоголя, где работал Бортник, от артиста моментально избавился. «Весь театральный мир отвернулся. И никто не помог, а Любимов - взял в свою Таганку», - пишет в фб театровед Элла Михалева.

Театралы видели другого Бортника. Гения сцены. И Золотухин признавался, как плакал, слушая из уст Сатина-Бортника монолог "Человек- это звучит гордо" . И сама мама не узнала Бортника в роли старухи-Коробочки из «Ревизской сказки». И как легенду, из уст в уста рассказывают о гениальной роли Моцарта. Роли, от которой не сохранилось ничего, кроме парыфотографий и историй о том, как органичен был Бортник в этой роли. Потому что оба - и он, и Моцарт - играли легко.

"Ах, милый Ваня, мы в Париже нужны как в бане пассатижи", - пел про него Высоцкий.

Может быть, он был и неправ. Даже за эпизоды, что сыграл Бортник - там дают "Оскара". У Бортника же ничего особо не было, и ролей под конец жизни - тоже, разве что эпизоды. Разве что статус друга. Настоящего, друга.

Высоцкий сделал его героем своих мифов, своих песен. Никому Высоцкий не писал таких нежных и трогательных писем.

Я же Ваню оттенял.

Как же Ваня без меня, - писал Владимир Семенович в одном из стихотворений.

Ване без него было плохо. Столько лет прошло после смерти друга, но всякий раз, вспоминая, плакал. Он поссорились за год до ухода Высоцкого. Потом общались, помирились вроде бы, но Бортник все переживал.

«И я считал себя виноватым, но подойти, сказать – не получалось. Гордость заела. Мы продолжали встречаться, но ссора между нами стояла…"

Так говорит Бортник, прислоняясь к дверному косяку, как в "Гамлете" Пастернака.



"Гамлета" ему играть предлагали. Сам Любимов рассказывал, что предлагал. Эту роль играл Высоцкий, но больно рвано играл, Любимов терял терпение. Сказал Бортнику однажды, мол вы похожи по темпераменту, ничего переделывать не придется. Учи роль.

А он отказался. Никто от таких предложений не отказывается, а Бортник, злой мальчик, отказался.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Наталья Катаева (Мордюкова): Нонна мне рассказывала - играя в «Родне» хмелеющего на глазах у Маруси бухгалтера Коновалова, Иван Бортник был трезв, как стёклышко

Журналисты "Комсомолки" навестили и поздравили с Новым годом и наступающим Рождеством Христовым Наталью Катаеву (Мордюкову), которая имеет самое прямое отношение к кинематографу. Наталья Викторовна многие годы проработала в кино художником по костюмам, была замужем за известным кинооператором Петром Катаевым. Вспомнили мы в этот день и Ивана Сергеевича Бортника (подробности).

Умер Иван Бортник - актер, "вернувший" Высоцкому роль Гамлета и так и не сыгравший Шарапова в "Месте встречи"

Народный артист России, актер театра на Таганке скончался вечером 4 января. Ему было 79 лет (подробности).


https://www.kp.ru/daily/26927.3/3976405/


завтрак аристократа

Б.М.Парамонов С оружием не прощаются 10 Январь 2016

Несомненно, наиболее ожидаемым событием начала января в США было выступление президента Обамы в формате так называемого городского митинга, когда президент встречается и в неформальной обстановке беседует с гражданами по актуальным политическим темам. На этот раз таун-митинг проходил в университете "Джордж Мэйсон" в городе Фэрфакс, штат Вирджиния. Темой митинга была инициатива президента по ужесточению правил покупки и приобретения огнестрельного оружия американцами. Право на владение оружием является конституционной прерогативой американцев, утвержденной в так называемой Второй поправке к Конституции, принятой еще в конце XVIII века.

В те далекие времена, когда в молодых Соединенных Штатах еще не было развитых институтов государственности – полиции, армии, эффективных орудий общественного самоуправления, права граждан на защиту осуществлялись непосредственно самими гражданами, что и давало им право приобретать и держать оружие. Исторически это было идеей вооруженного народа как демократического инструмента, противопоставленного деспотическому правлению монархов с их армиями и прочими инструментами государственного насилия. Интересно, что идея вооруженного народа была действенной силой во всех народных революциях. "К оружию, граждане!" – пелось в "Марсельезе", гимне Великой французской революции. Как курьез необходимо отметить, что такое же требование вооружения народа и ликвидации профессиональных правительственных армий выдвигалось даже в пресловутых "Апрельских тезисах" Ленина. Будущие узурпаторы власти большевики тоже примеряли демократическую маску, естественно, сброшенную и забытую, как только они захватили власть и создали лояльные режиму вооруженные силы.

Идея вооруженного народа кажется многим непоправимо устаревшей, а вторая поправка к Конституции США – глубоким анахронизмом в эпоху развитых государственно-общественных институтов правовой защиты граждан. Тем не менее, американцы в основном страстно защищают эту правовую норму и поднимают голос каждый раз, когда делается попытка каким-то образом и в какой-то степени ограничить владение оружием. Кандидатам на выборные должности трудно одержать победу, если они бескомпромиссно выступают за такие ограничения. Между тем вопрос становится все острее: насильственные действия с применением огнестрельного оружия стали в США бытовым явлением. И речь идет не только о таких экстраординарных событиях, как терроризм, так или иначе мотивированный. Массовые убийства в Сан-Бернардино или в школе "Сэнди Хук" вызывают громадный резонанс и служат поводом в очередной раз поставить вопрос о правомерности владения оружием.

Но все такие случаи – исчезающе малая часть практики вооруженного насилия в стране. В Америке каждый год происходит до 30 тысяч убийств при помощи огнестрельного оружия. И чаще всего – это не политические или квазиполитические акции, а всего лишь бытовые ссоры, заканчивающиеся смертоносной стрельбой. К этой печальной цифре можно прибавить еще 3 тысячи самоубийств, совершенных при помощи огнестрельного оружия.

Таким образом, проблема не исчезает, хотя при каждой новой вспышке домашнего бытового терроризма бурно в очередной раз обсуждается. Характерно, однако, что стойкому большинству американцев любого политического спектра чужда идея запрещения оружия или его изъятия. Речь чаще всего идет о контроле за продажей оружия, за ужесточением условий этой продажи, о мерах по проверке личности покупателей оружия. Да, в США оружие можно купить, только получив на это лицензию, но дело в том, что лицензии раздаются вне жесткой системы контроля. Еще одна цифра: только в 18 американских штатах существует требование проверки психического состояния или биографических обстоятельств потенциальных покупателей. Сплошь и рядом оружие приобретают лица с изъянами в психике.

Президент Обама на таун-митинге больше всего говорил именно об этом. Он отнюдь не ставил вопроса о запрете на владение оружием, а призывал ужесточить и сделать более эффективной систему контроля за продажей. Он даже сказал, что примет подобные меры в обход Конгресса в порядке так называемого исполнительного решения – у президента есть такая прерогатива, употребляемая, кстати, очень редко. Вся обстановка таун-митинга была весьма далека от принятия каких-то экстраординарных мер, и наиболее интересным сюжетом этого собрания были выступления граждан, высказывающих мнения, отличные от президентского.

Чрезвычайно впечатляющим было выступление женщины, десять лет назад подвергшейся изнасилованию. Она вышла замуж, растит троих детей, и эта женщина сказала, что право иметь и применять оружие является для нее требованием прямой ответственности за жизнь и безопасность ее детей.

Президент заявил: у него нет оружия, он никогда не владел им. Но однажды, когда молодожены Мишель и Барак Обама жили на отдаленной ферме, супруга президента говорила, что нужно бы завести оружие. При этом важна одна подробность: насильственные преступления с применением огнестрельного оружия считаются чертой и пороком жизни в так называемых "иннер сити", в городских бедняцких гетто. Но не менее важно, что большинство американцев живут не в многонаселенных городах, а в частных домовладениях, расположенных в малонаселенных местностях. В этих условиях любое жилище приобретает характер осажденной крепости, требующей оружия для защиты. Это аргумент, который не обойти ни в какой дискуссии о праве американцев на оружие.

При всей развитости общественных институтов Соединенные Штаты Америки – страна, альфой и омегой которой является частная жизнь, протекающая в удаленных местностях. Для такой жизни револьвер не менее важен, чем автомобиль. Можно считать такой образ жизни издержкой сверхразвитости этой страны. Но это факт, который не обойти и с которым приходится считаться как руководителям страны, так, что еще важнее, и ее свободным гражданам.

завтрак аристократа

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 22

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XXXVI-XL


Письмо XXXIX

Москва, сентябрь 1826 года

Балы, празднества, пышные собрания занимают теперь все наши вечера. Однако военные смотры, маневры и миниатюрные сражения, которые каждый день разыгрываются перед императором в окрестностях Москвы, составляют не менее интересную часть пышных зрелищ, всюду представляемых нам. Поэтому предлагаю тебе, мой друг, поближе познакомиться с русской армией, мирные упражнения и бескровные битвы которой дополняют удовольствия, которыми радует нас московское гостеприимство.
Русская армия постоянно держится в боевой готовности, она организованна и собранна, как перед выступлением. Любой ее корпус или дивизия имеет собственную артиллерию и свое командование, поэтому через сутки после получения приказа может выступить в поход и начать кампанию. Так же формируются и армейские резервы, обильным источником которых служат военные поселения, нововведение императора Александра, поддержанное и усовершенствованное императором Николаем[xiii].
Каждая армия расквартирована постоянно в определенном месте, положение которого продиктовано соображениями обороны; необходимость же прокормить огромное число солдат заставляет размещать большую часть армии так, что вся территория России представляет собой гигантский военный лагерь, постоянно угрожающий соседним народам. Казармы существуют лишь в некоторых больших городах — Петербурге, Москве, Риге и других.
На первый взгляд, кажется, что армия недорого обходится государству. Поскольку продовольствие и необходимая для обмундирования материя дешевы, а жалованье, выплачиваемое офицерам и солдатам, весьма скромно, могло бы показаться, что России легко держать под ружьем столь большую военную силу, однако пристальный взгляд обнаружит всю ошибочность такого мнения. Хотя и верно, что сумма, непосредственно выделяемая государством на содержание войск, гораздо меньше, чем та, в которую обходится содержание того же числа человек иным правительствам, необходимо добавить натуральный сбор, которым обложены жители местности, где расквартирована армия. Если прибавить его к казенным расходам, получится примерно та же сумма, что и всюду. Вот почему остается вопросом, сумеет ли Россия в течение долгого времени содержать столь мощную военную машину. Сегодняшнее состояние ее финансов, как кажется, не позволяет ей надеяться на это; ее печальное положение в этом отношении связано с злоупотреблениями администрации, которые, как бы освященные временем, вошли в норму, или, лучше сказать, стали системой. Несмотря на решимость императора преодолеть их, на это понадобятся долгие годы. Слишком много людей заинтересованы в их сохранении, а кроме того, какое доброе начинание может преуспеть там, где все зависит от решения одного человека, чей гений должен в одиночку открыть все средства, необходимые для достижения цели?
Однако пока Россия поддерживает свою военную мощь на том уровне, что сейчас, она будет по-прежнему внушать страх своим соседям. Эта империя заинтересована в большой войне против Запада, и чтобы вести ее, не нужны деньги: это тот случай, когда война кормила бы сама себя. В отношении же Востока дела обстоят иначе: двинь Россия свои полки в эту сторону, ей пришлось бы кормить армию за свой счет. Вероятно, это и является главным препятствием к справедливой войне, к которой влекут Европу христианские устремления. Люди прозорливые полагают, что военным действиям, которыми, по-видимому, грозит неожиданное нападение Персии, Россия положит конец при первом же случае заключить достойный мир.
Некоторые путешественники пытались подсчитать, сколько солдат держит Россия под ружьем. Тому, кто не проехал всей ее обширной территории, трудно составить точное представление об этом, но я полагаю, что численность регулярной армии составляет примерно пятьсот—шестьсот тысяч человек[xiv]; однако кто может сказать, сколько резервов таят в себе вассальные народности, которые могут поставить многочисленное нерегулярное войско?
Внешний вид российских войск замечателен своим строгим единообразием. Пошив мундиров изящен, покрой формы приятен на вид и удобен для солдат. Достаточно облегающая и в то же время достаточно просторная, чтобы не стеснять воина в движениях, она избавилась теперь от того, что так поразило нас в русских солдатах, которых мы увидели в 1814 году. Фигура их сложена крайне необычно: привычка с ранней юности крепко стягивать тело в поясе приводит к чрезвычайному расширению верхней части тела. Этим и объясняется то, что при первом взгляде кажется, что мундир русского солдата необыкновенно плотно подбит. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что на самом деле он не имеет даже подкладки!
Избавившись от всего, что стесняло его в одежде, русский солдат получил необходимую легкость при ходьбе, а оружием он пользуется с легкостью и изумительной точностью. Никакая другая армия не знает такого ровного строя!
Русские крестьяне крепко сложены и обыкновенно высоки ростом, поэтому армия состоит из бравых молодцов. Особенно примечательна императорская гвардия: есть гренадерский полк, в котором самый малорослый солдат не ниже пяти футов шести дюймов.
Я уже имел случай говорить, мой друг, и должен снова повторить, что русский народ, закаленный деятельной жизнью и тяжелым климатом, с легкостью переносит тяготы и лишения. Прекрасно обходящиеся без вина, когда того требует положение, и неудержимые, когда могут дать волю своей наклонности к излишествам; презирающие роскошь и наслаждающиеся ею, когда она доступна, они переходят от самой строгой аскезы к наслаждениям и снова оставляют их, словно никогда не ведали. Эта легкость перехода от крайности к крайности делает русских солдат и офицеров в высшей степени пригодными к военным действиям и помогает им переносить тяготы суровой дисциплины.
Русский солдат служит двадцать пять лет, и все это время, за исключением войн, он проводит в расположении армии. Отлучки разрешаются крайне редко. Многочисленные караулы, бесконечные учения в теплое время года, крайняя строгость начальства делают его участь тяжелой и утомительной. Жесткость распорядка такова, что в течение тех суток, что он находится в карауле, ему ни на мгновение не позволено снимать ни кивер, ни снаряжение. Он не может ложиться и практически даже садиться—в кордегардии[xv], рассчитанной на двадцать человек, едва можно заметить скамью или пару стульев. В любой момент дня он должен быть начеку и брать в руки оружие при приближении офицера, что происходит по тридцать—сорок раз в день. Вокруг каждого поста на определенном расстоянии выставлены солдаты, чтобы предупреждать о приближении офицера, которому следует отдавать честь.
Однако, несмотря на эту суровость, справедливость требует отдать должное поистине отеческой заботе о солдатах со стороны командования. В каждой казарме имеется отдельная квартира — для женатых солдат, где они живут со своими семьями как дома, причем свадьбы всячески поощряются, так как правительство непосредственно заинтересовано в этом. Вставая под знамена, крестьянин перестает быть рабом своего господина и принадлежит уже империи, как и его дети. Для воспитания детей в каждом полку заведены школы, где они получают начальное образование, а оттуда переходят в различные военные учебные заведения: почти все младшие офицеры армии, образованные и способные молодые люди, выходят из стен этих заведений.
Военное образование младших офицеров и солдат очень основательно, чего по большей части нельзя сказать о старших офицерах. Рассказывая о дворянах, я уже писал тебе, дорогой Ксавье, что они обязаны служить, и как только молодой человек получит основы образования, он поступает в специальное учебное заведение — в школу гвардейских подпрапорщиков, по окончании которой зачисляется в гвардию или в армию в чине прапорщика. После этого он старается вознаградить себя за те лишения, которым подвергался во время учебы, и предается рассеянной жизни. Военная служба для него — лишь средство получить чин, который, придав ему веса в свете, позволит с почетом оставить службу: как мы уже замечали, имя и состояние ничего не значат в России, уважение приносит только должность.
Все богатые аристократы вступают в гвардию. Поскольку продвижение осуществляется по старшинству и по полкам, то шансы военной карьеры, хотя и различные для каждого, таковы, что офицер, только что поступивший на службу, может быть уверенным, что по истечении десяти лет станет капитаном гвардии, что соответствует чину армейского полковника. Обычно чин этот является предметом устремлений представителей высшей знати: достигнув его, они считают, что исполнили свой долг перед государством, и переходят в придворное или гражданское звание, оставляя поприще, избранное часто по необходимости. Эта особенность, о которой я уже упоминал, объясняет, почему в русской армии так мало старых офицеров. В гвардии, где продвижение происходит быстрее, чем в армии, сегодня немного найдется полковников, участвовавших в войнах. Явление это, удивительное в стране, располагающей столь многочисленной армией и столькими старыми солдатами, заметно и в линейных войсках, хотя и в несколько меньшей степени.
Пища русского солдата обильна, он питается почти тем же, что и крестьянин. В местах расквартирования для солдат устроены специальные огороды, излишки же продаются. Во время кампании солдат окружен тщательными заботами. Казармы, правда, и в самом деле содержатся плохо: для отдыха казна предоставляет лишь походные кровати, а если солдат желает иметь матрас, то должен купить его на свои средства. Это, однако, объясняется обычаями страны. Еще недавно невозможно было найти кровати в самых роскошных дворцах Москвы, и ты, возможно, помнишь, мой друг, что я писал тебе в этой связи о трактирах на пути между Москвой и Петербургом. У себя в хижине русский крестьянин спит на деревянной лавке, завернувшись в овечью шкуру, так что отсутствие кроватей в казармах для солдата не лишение, но лишь следование привычке.
Войска, располагающиеся на постоянных квартирах, как гвардия, имеют роскошно содержащиеся полковые госпитали. Изысканность в их обустройстве дошла до того, что в каждом имеется библиотека для офицеров. В больших городах существуют общие госпитали, более скромные, но примечательные своей чистотой и вниманием, которое уделяют здесь исцелению больных. За ними ухаживают старые солдаты-инвалиды, а солдатские дети обучаются там основам медицины и хирургии. Впрочем, этим двум наукам в России предстоит еще долгий путь, прежде чем они достигнут современного уровня знаний. В России крайне мало образованных докторов и хирургов. Лишь несколько иностранцев со знанием дела практикуют здесь эти искусства. Военную хирургию возглавляет англичанин доктор Уиллис, которого император Александр удостаивал личного доверия[xvi]. Вот почему здесь почти не встречаются калеки: солдат, получивший серьезное ранение, требующее сложной хирургической операции, погибает.
Теплое время года в России так коротко, что его стараются использовать для военных учений. Там, где земля неплодородна и может без ущерба подвергаться вытаптыванию, во время больших маневров достигается такая степень совершенства, как нигде в мире. Мы наблюдали учения, происходившие на поле в пять-шесть лье в течение нескольких дней: войска располагались бивуаком на месте, занятом ими с вечера, и использовали это подобие военного положения с равной пользой для генералов и для солдат. Для зимнего времени в Петербурге и Москве построены закрытые павильоны для учений. Внушительных размеров московский манеж, конструкция которого являет собой настоящий шедевр, — произведение француза, умершего на русской службе, генерала Бетанкура[xvii]. Во многих частях Петербурга имеются также крытые манежи, предназначенные для занятий в плохую погоду.
Российская кавалерия великолепна; артиллерия маневрирует с несравненной скоростью: говорят, это самая подвижная артиллерия в Европе. В Петербурге есть артиллерийское училище, выпускающее офицеров, — предмет неустанных забот его командующего, великого князя Михаила[xviii]. Каждый год великий князь требует отчет о поведении выпускников своего заведения, и представленные о них сведения заносятся в специальный реестр. Таким образом складывается картина личных способностей каждого офицера, что позволяет использовать его в соответствии с его наклонностями и возможностями. Число артиллерийских офицеров, выходящих из этой школы, невелико, и всех офицеров этого рода войск можно поделить на два класса — ученые и те, что обладают лишь основами математических познаний и умеют только стрелять из пушки, которой пользуются так же, как пехотинец ружьем. Хорошо или дурно такое разделение, судить не мне, но кажется, что русская артиллерия превосходна.
Инженерные войска и штабные подразделения имеют учебные заведения в Петербурге; в Москве есть также кадетский корпус[xix]. Поистине Россия обладает огромными возможностями для подготовки офицеров, но, так как большинство из них стремится покинуть службу, под знаменами остается лишь небольшое число тех, кто соединяет теоретические познания с опытом.
Вот те сведения, которые мне удалось собрать, мой дорогой Ксавье, и наблюдения, которые я мог сделать касательно организации российской армии. Возможно, она призвана сыграть большую роль в будущих событиях, и мне показалось, что эти подробности будут тебе небезынтересны. Теперь я хотел бы поведать тебе о разнообразных праздниках, начало которым было положено коронованием. Они и составят предмет моих следующих писем.



[xiii] Организовать военные поселения, с целью сокращения расходов на со держание армии и создания резерва обученных войск, Александр I поручил А.А. Аракчееву в 1810 г.; активные работы развернулись с 1815 г. С восшествием на престол Николая I Аракчеева сменил в этой роли П.А. Клейнмихель.

[xiv] Российская военная статистика приводит следующие данные о численности армии на 1826 г.: в регулярных войсках генералов — 506; офицеров — 25 919; солдат— 848 201, в иррегулярных войсках генералов — 15, офицеров — 2415, солдат— 178051 (см.: Военно-статистический сборник. СПб., 1871. Т. 4, ч. 2. С. 46). С другой стороны, маршал Мармон, ссылаясь на М.С. Воронцова, пишет, что за вычетом корпусов, расквартированных в Азии и Финляндии, внутренних войск, польской армии и казаков, численность армии, которой русский император мог располагать для военных действий в Европе, с 1815 г. не превышала 300 тысяч человек (см.: Marmont. P. 96).

[xv] Кордегардия — караульное помещение.

[xvi] Имеется в виду Яков Васильевич Виллие (Вилье; 1765-1854). Баронет, уроженец Шотландии, Виллие прибыл в Россию в 1790 г. С 1799 г. — лейб- хирург, в 1809—1838 гг. — президент Медико-хирургической академии. Сопровождал Александра I во всех путешествиях; умер в должности главного военно- медицинского инспектора русской армии.

[xvii] Бетанкур Опостен (Августин Августинович; 1758—1824) — французский инженер. Получил образование и работал в Париже в 1801—1807 гг., когда был приглашен на русскую службу и зачислен в армию с чином генерал-майора. В 1816 г. возглавил Комитет по делам строений и гидравлических работ в Петер бурге; в 1819—1824 гг. — гл. директор путей сообщения России, основатель и директор петербургского Института путей сообщения. Автор проектов и руководитель строительства многих зданий, среди прочих — московского Манежа (экзерциргауза) (1817).

[xviii] Вел. князь Михаил Павлович (1718—1849) — с 1819 г. управляющий артиллерией русской армии, в 1820 г. учредил в Петербурге Артиллерийское училище, которое и курировал до своей смерти. «Великий князь Михаил Павлович посещал училище почти ежедневно, а иногда и чаще, приезжая во всякое время дня и ночи, нередко присутствовал при училищных разводах, и случалось, что лично отпускал юнкеров со двора, осматривая, исправно ли они одеты. При таком частом посещении он знал всех юнкеров по фамилии и знакомился с их поведением, строевым образованием и успехами в науках» (Платов А., Кирпичев Л. Исторический очерк образования и развития Артиллерийского училища. 1820-1870. СПб., 1870. С. 59-60).

[xix] Имеются в виду Петербургское Училище колонновожатых и Московский кадетский корпус.
завтрак аристократа

С. Экштут Владимир Ленин: За изуродование портрета арестовывать нельзя... 1 декабря 2016 г

Девять эпизодов из жизни организатора и вдохновителя Всероссийской чрезвычайной комиссии

Б.В. Щербаков. В.И. Ленин и Ф.Э. Дзержинский.
Б.В. Щербаков. В.И. Ленин и Ф.Э. Дзержинский.

Эпизод первый: ДЕКРЕТ (7 декабря 1917 года*)

Председатель Совета народных комиссаров РСФСР Владимир Ильич Ленин пишет записку Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому с проектом декрета о борьбе с контрреволюционерами и саботажниками к его докладу на заседании Совета народных комиссаров (СНК) об организации Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией (ВЧК).

"Товарищу Дзержинскому

К сегодняшнему Вашему докладу о мерах борьбы с саботажниками и контрреволюционерами.

Нельзя ли двинуть п о д о б н ы й декрет:

О борьбе с контрреволюционерами и саботажниками


Буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и эксплуатируемых масс.

Буржуазия идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов. Сторонники буржуазии, особенно из высших служащих, из банковых чиновников и т. п., саботируют работу, организуют стачки, чтобы подорвать правительство в его мерах, направленных к осуществлению социалистических преобразований. Доходит дело даже до саботажа продовольственной работы, грозящего голодом миллионам людей.

Необходимы экстренные меры борьбы с контрреволюционерами и саботажниками"1.

В тот же день состоялось заседание СНК под председательством Ленина. Проект декрета "О борьбе с контрреволюционерами и саботажниками" на этом заседании не обсуждался. Заслушав доклад Дзержинского, СНК постановил организовать комиссию по борьбе с саботажем:

"Задачи комиссии: 1) Пресек{ать} и ликвидир{овать} все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили.

2) Предание суду Революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними.

3) Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения. ...

9. Назвать комиссию - Всероссийской чрезвычайной комиссией при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем - и утвердить ее.

Опубликовать"2.

Уже на следующий день ВЧК произвела первые аресты, причем Ленин чётко сформулировал, как именно их следовало осуществлять технически. "Аресты, которые должны быть произведены по указаниям тов. Петерса, имеют и с к л ю ч и т е л ь н о большую важность, должны быть произведены с большой энергией. О с о б ы е меры должны быть приняты в предупреждение уничтожения бумаг, побегов, сокрытия документов и т. п."3


Протокол заседания Совета Народных Комиссаров о создании Комиссии по борбе с саботажем. 7 декабря 1917 года.
Протокол заседания Совета Народных Комиссаров о создании Комиссии по борбе с саботажем. 7 декабря 1917 года.

Эпизод второй: ФОРМУЛИРОВКА (21 декабря 1917 года*)

Ленин председательствует (с 19 час.) на заседании СНК и редактирует проект постановления по вопросу о взаимоотношениях Народного комиссариата юстиции и ВЧК.

С первых же дней своего существования ВЧК заняла исключительное место в системе органов государственной власти Республики, причём Председатель Совнаркома постоянно и целенаправленно поддерживал ВЧК, когда у неё возникал конфликт интересов с другими ведомствами - Наркоматом юстиции и Наркоматом внутренних дел. Руководителям этих ведомств было разъяснено, что они не имеют права вносить какие-либо изменения в постановления ВЧК или же отменять их, освобождая тех, кого арестовали чекисты.


Вот характерное предложение Наркомюста: "Аресты и возбуждение дел против членов Учредительного собрания и других лиц, задержание которых имеет выдающееся политическое значение, происходят лишь с ведома Народного комиссариата юстиции и внутренних дел".

Ленин решительно зачёркивает предложенную Наркомюстом формулировку и предлагает свой вариант:"Об арестах, имеющих выдающееся политическое значение, комиссии извещают Народные комиссариаты юстиции и внутренних дел"4.

Руководители силовых ведомств получают разъяснение: все их конфликты с ВЧК, по которым не удалось достичь соглашения, поступают на окончательное разрешение Совнаркома, "не останавливая обычной деятельности" ВЧК5. Ленин закрепляет за собой роль верховного арбитра во всех грядущих спорах руководителей силовых структур.

Народный комиссар юстиции Николай Васильевич Крыленко позже писал, что ВЧК быстро превратилась в особый орган государственной власти, "страшный беспощадностью своей репрессии и полной непроницаемостью для чьего бы то ни было взгляда всего того, что творилось в ее недрах".


Постановление Совета Народных Комиссаров "О красном терроре".
Постановление Совета Народных Комиссаров "О красном терроре".

Эпизод третий: МЯТЕЖ (6 июля 1918 года)

В интервале между 15 час. 20 мин. и 15 час. 30 мин. Ленин узнаёт по телефону от управделами СНК В.Д. Бонч-Бруевича о покушении на германского посланника графа Вильгельма фон Мирбаха в 14 час. 40 мин. В Москве начинается левоэсеровский мятеж, все нити по ликвидации которого Ленин незамедлительно берёт в свои руки и санкционирует превентивные аресты всех подозреваемых в причастности к мятежу.

"Мобилизовать все силы, поднять на ноги все немедленно для поимки преступников. Задерживать в с е автомобили и держать до тройной проверки".

"Сомнительных по партийной принадлежности привозить в Кремль на выяснение".

"Настоятельная просьба организовать как можно больше отрядов, чтобы не пропустить ни одного из бегущих.

Арестованных не выпускать без тройной проверки и полного удостоверения в непричастности к мятежу".

"Весь мятеж ликвидирован в один день полностью. Арестованных много сотен человек"6.


Именно ВЧК была основным инструментом реализации красного террора - комплекса карательных мер, проводившихся большевиками в ходе Гражданской войны в России против социальных групп, провозглашённых классовыми врагами, а также против лиц, обвинявшихся в контрреволюционной деятельности. Председатель Совнаркома Ленин, не считаясь со временем, вникал в мельчайшие подробности оперативной работы ВЧК, ставшей важнейшим органом "диктатуры пролетариата" по защите государственной безопасности Республики, систематически контролировал работу чекистов и неустанно давал им руководящие указания.

Обратимся к ленинскому эпистолярному наследию.

"Удивлен отсутствием известий. Сообщите срочно, сколько хлеба ссыпано, сколько вагонов отправлено, сколько спекулянтов и кулаков арестовано"7.

"Не сочтете ли полезным произвести ночью аресты по указанному адресу, т. е. в районном комитете? Может быть, удалось бы найти нити и связи контрреволюционеров..."8

"Пользуюсь оказией, чтобы послать Вам привет и материалы для следствия. Хорошо обдумайте заранее и обсудите с 2-3 надежнейшими членами Чрезвычайки и поймайте называемых здесь мерзавцев обязательно. Налягте изо всех сил, чтобы поймать и расстрелять астраханских спекулянтов и взяточников. С этой сволочью надо расправиться так, чтобы все на годы запомнили"9.

"Надо усилить взятие заложников с буржуазии и с семей офицеров - ввиду учащения измен. Сговоритесь с Дзержинским.

Мельничанскому дайте (за моей подписью) телеграмму, что позором было бы колебаться и не расстреливать за неявку"10.

"Дали депеши по Чека?

Массовые обыски по Москве подготовляются?

Надо непременно, после Питера, ввести их повсюду и неоднократно"11.


Иван Владимиров. Допрос в комитете бедноты. 1918 год.
Иван Владимиров. Допрос в комитете бедноты. 1918 год.

Эпизод четвертый: ПРАЗДНИК (7 ноября 1918 года)

В течение всего дня Председатель Совета народных комиссаров РСФСР Владимир Ильич Ленин принимает участие в праздновании первой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Вечером Ленин, встреченный бурей аплодисментов, выступает с речью на митинге-концерте сотрудников ВЧК (Большая Лубянка, д. 13, клуб ВЧК).

"Товарищи, чествуя годовщину нашей революции, мне хочется остановиться на тяжелой деятельности чрезвычайных комиссий.


Нет ничего удивительного в том, что не только от врагов, но часто и от друзей мы слышим нападки на деятельность ЧК. Тяжелую задачу мы взяли на себя. Когда мы взяли управление страной, нам, естественно, пришлось сделать много ошибок и естественно, что ошибки чрезвычайных комиссий больше всего бросаются в глаза. Обывательская интеллигенция подхватывает эти ошибки, не желая вникнуть глубже в сущность дела. Что удивляет меня в воплях об ошибках ЧК, - это неумение поставить вопрос в большом масштабе. У нас выхватывают отдельные ошибки ЧК, плачут и носятся с ними.

Мы же говорим: на ошибках мы учимся. Как во всех областях, так и в этой мы говорим, что самокритикой мы научимся. Дело, конечно, не в составе работников ЧК, а в характере деятельности их, где требуется решительность, быстрота, а главное - верность. Когда я гляжу на деятельность ЧК и сопоставляю ее с нападками, я говорю: это обывательские толки, ничего не стоящие. ...

В глубоких массах укрепилась мысль о необходимости диктатуры, несмотря на ее тяжесть и трудность. Вполне понятно примазывание к ЧК чуждых элементов. Самокритикой мы их отшибем. Для нас важно, что ЧК осуществляют непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, - нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом"12.


1918 год. Петроград. Демонстрация в поддержку красного террора.
1918 год. Петроград. Демонстрация в поддержку красного террора.

Эпизод пятый: ТЕЛЕГРАММА (6 марта 1919 года)

Ленин, получив телеграммы из Царицына от начальника первого участка милиции В.С. Усачева и красноармейца Минина с просьбой дать распоряжение об освобождении 17летней служащей жилищного отдела Царицынского исполкома В.В. Першиковой, арестованной за разрисовку портрета Ленина, пишет телеграмму с запросом по этому делу.


Царицын

Губисполкому

Копия ЧК

Некая Валентина Першикова, 17 лет, арестована будто бы за мой портрет. Сообщите, в чем дело.

Предсовнаркома Ленин13.

Двумя днями ранее, 4 марта 1919 г., сотрудник Царицынской губчека Калашников обнаружил в помещении жилотдела 3го района города исчерченный и разрисованный портрет Ленина, вырванный из брошюры с его краткой биографией. Портрет исчертила и разрисовала служащая жилотдела и дочь бывшего лесопромышленника В.В. Першикова, в связи с чем она как социально чуждый элемент была арестована.


Удостоверение Особого отдела ВЧК, выданное Степану Архиповичу Болотову  17 мая 1919 года.
Удостоверение Особого отдела ВЧК, выданное Степану Архиповичу Болотову 17 мая 1919 года.

Эпизод шестой: ФЕЛЬЕТОН (8 марта 1919 года)

Ленин проявляет великодушие и пишет телеграмму председателю Царицынской губернской ЧК П.П. Мышкину с предписанием немедленно освободить Першикову, делая при этом многозначительную оговорку о проведении чекистских спецмероприятий.


Царицын

Предгубчрезкома Мышкину

За изуродование портрета арестовывать нельзя. Освободите Валентину Першикову немедленно, а если она контрреволюционерка, то следите за ней.

Предсовнаркома Ленин.

В этот же день Председатель Совнаркома даёт поручение секретарю: "Напомнить мне, когда придет ответ предчрезвычкома. (а материал весь потом отдать фельетонистам)"14.

Как сложилась дальнейшая судьба Валентины Першиковой - неизвестно. Фельетон о слишком ретивых сотрудниках губернской ЧК потом так и не появился. Безусловная и не подлежащая никакому сомнению правота "карающего меча революции" не могла быть подвергнута издёвке.


Почётный знак ВЧК-ГПУ (к 5-летию организации). 1922 год.
Почётный знак ВЧК-ГПУ (к 5-летию организации). 1922 год.

Эпизод седьмой: СЧЕТ (19 июля 1919 года)

Ленин проверяет присланный ему хозяйственным отделом Московской ЧК счет за купленную одежду - одну пару сапог, костюм, подтяжки и пояс. Вместо указанных 1 тысячи 417 рублей 75 копеек передает 2 тысячи рублей и пишет записку:


"Передавая при сем 2000 рублей (две тысячи), прошу - и категорически требую - исправить этот счет, явно преуменьшенный"15.

Торжествует неоднократно воспетая ленинская скромность, а сотрудники "карательных органов" получают наглядный урок бережного отношения к государственной копейке. То, что Предсовнаркома в своей стране делает покупки с помощью ЧК, конечно, вне не обсуждения.


А. Калинников. Чекисты.
А. Калинников. Чекисты.

Эпизод восьмой: ПОЕЗДКА (16 января 1922 года)

Ленин, совершив накануне поездку по железной дороге, пишет письмо заместителю председателя ВЧК И.С. Уншлихту и председателю Высшего совета по перевозкам, замнаркому путей сообщения В.В. Фомину (копия управделами СНК Н.П. Горбунову) о своем ознакомлении с работой автодрезин ВЧК.


"Состояние, в котором я нашел автодрезины, хуже худого. Беспризорность, полуразрушение (раскрали очень многое!), беспорядок полнейший, горючее, видимо, раскрадено, керосин с водой, работа двигателя невыносимо плохая, остановки в пути ежеминутны, движение из рук вон плохо, на станциях простой, неосведомленность начальников станций (видимо, понятия не имеющих, что автодрезины ВЧК должны быть на положении особых литер, двигаться с максимальной быстротой не в смысле быстроты хода - машины эти, видимо, "советские", т. е. очень плохие, - а в смысле минимума простоя и проволочек, с военной аккуратностью), хаос, разгильдяйство, позор сплошной.

Первый раз я ехал по железным дорогам не в качестве "сановника", поднимающего на ноги все и вся десятками специальных телеграмм, а в качестве неизвестного, едущего при ВЧК, и впечатление мое - безнадежно угнетающее. Если таковы порядки особого маленького колесика в механизме, стоящего под особым надзором самого ВЧК, то могу себе представить, что же делается вообще в НКПС! Развал, должно быть, там невероятный"16.


"В ночь расстреляны...." Заметка "Ответ на белый террор" в газете "Голос бедняка". Витебск. 1918 год.
"В ночь расстреляны...." Заметка "Ответ на белый террор" в газете "Голос бедняка". Витебск. 1918 год.

Эпизод девятый: РЕОРГАНИЗАЦИЯ (23 января 1922 года)

Ленин высказывается за принятие решения Политбюро о разработке проекта Положения об упразднении ВЧК и создании в составе Наркомвнудела Государственного политического управления (ГПУ).


"Принять особым постановлением:

а) центр деятельности ГПУ должен быть сосредоточен в постановке дела осведомления внутренней информации и изучения всех контрреволюционных и антисоветских деяний во всех областях,

б) сохранить максимально боевой аппарат ВЧК с таким расчетом, чтобы при обострении гражданской войны он мог бы быть быстро и решительно развернут,

в) за НКЮстом сохраняется право контроля за законностью действий ГПУ,

г) ввиду перехода карательных функций, бывших в распоряжении ВЧК, в суды усилить всемерно судебный аппарат, между прочим, введением в состав судей особо выдвигаемых ВЧК лиц"17.

Памятник Дзержинскому стал экспонатом московского Парка искусств "Музеон". / РИА Новости
Памятник Дзержинскому стал экспонатом московского Парка искусств "Музеон". Фото: РИА Новости

ТОЛЬКО ЦИФРЫ

Трибуналы, приговоры, жертвы

ВЧК - Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК Российской Республики была создана 20 декабря 1917 года. Упразднена 6 февраля 1922 года с передачей полномочий ГПУ при НКВД РСФСР. Председатель ВЧК Феликс Дзержинский имел кремлевский телефон N 007.


Согласно подсчетам англо-американского историка Роберта Конквеста (1917 - 2015), по приговорам ревтрибуналов и внесудебных заседаний ВЧК в 1917-1922 годах было расстреляно 140 тысяч человек. Российский исследователь истории ВЧК, доктор исторических

наук Олег Мозохин на основании архивных данных подверг критике эту цифру. По его словам, "со всеми оговорками и натяжками число жертв органов ВЧК можно оценивать в цифру никак не более 50 тыс. человек".

ДЛЯ СРАВНЕНИЯ:

в Российской империи с 1826 по 1905 годы по политическим преступлениям было вынесено 625 смертных приговоров, из которых только 191 был приведен в исполнение.

В годы Первой русской революции - с 1905 по 1910 год - было вынесено 5735 смертных приговоров по политическим преступлениям, из которых приведен в исполнение 3741.


P.S. В декабре 1917 года аппарат ВЧК насчитывал 40 человек, в марте 1918 года - 120 сотрудников. В ноябре голодного 1921 года сотрудникам ВЧК было выделено 75 000 пайков.

Совет труда и обороны (СТО) под председательством Ленина принял решение: "определить, за счет уменьшения каких статей следует покрыть пайки для сотрудников ВЧК"18



1. Ленин В.И. Записка Ф.Э. Дзержинскому с проектом декрета о борьбе с контрреволюционерами и саботажниками. 7 (20) декабря 1917 г. // Ленин и ВЧК. Сборник документов (1917 - 1922 гг.). 2е изд., доп. М.: Политиздат, 1987. С. 19.
2. Из протокола N 21 заседания СНК 7 (20) декабря 1917 г. // Там же. С. 23, 24.
3. Ленин В.И. Записка Г.И. Благонравову и В.Д. Бонч-Бруевичу. 8 (21) декабря 1917 г. // Там же. С. 24. Яков Христофорович Петерс (1886 - 1938) - профессиональный революционер, член партии с 1904 года, один из создателей и первых руководителей ВЧК. Член Коллегии и заместитель председателя, вр. и. о. председателя ВЧК с 7 июля по 22 августа 1918 г. Расстрелян во время Большого террора.
4. Правка проекта постановления СНК о разграничении функций между Народным комиссариатом юстиции и ВЧК. 21 декабря 1917 г. (3 января 1918 г.) // Там же. С. 28, 29.
5. Там же. С. 29.
6. Там же. С. 61, 63, 64, 65.
7. Телеграмма В.Л. Панюшкину. 3 июня 1918 г. // Там же. С. 53.
8. Записка Ф.Э. Дзержинскому. 30 августа 1918 г. // Там же. С. 84.
9. Из записки А.Г. Шляпникову. 12 декабря 1918 г. // Там же. С. 104 - 105.
10. Записка Э.М. Склянскому. 9 июня 1919 г. // Там же. С. 174. Григорий (Гершон) Натанович Мельничанский (1886 - 1937) - профессиональный революционер, член партии с 1902 года, советский профсоюзный деятель. Во время Гражданской войны - член Совета обороны от ВЦСПС. Расстрелян во время Большого террора.
11. Переписка с Ф.Э. Дзержинским на заседании Совета обороны. 18 июня 1919 г. // Там же. С. 178.
12. Ленин В.И. Речь на митинге-концерте сотрудников Всероссийской чрезвычайной комиссии. 7 ноября 1918 г. // Там же. С. 92, 93.
13. Там же. С. 135.
14. Там же. С. 136.
15. Там же. С. 191. Счет подписал заведующий хозяйственным отделом МЧК Николай Карлович Маршан (1883 - 1937), расстрелянный в годы Большого террора.
16. Там же. С. 520 - 521.
17. Из протокола N 91а заседания Политбюро ЦК РКП(б). 23 января 1922 г. // Там же. С. 523.
18. Из протокола N 266 заседания СТО. 11 ноября 1921 г. // Там же. С. 495.

https://rg.ru/2016/12/13/rodina-vchk.html

завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 4

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 5

Подножки приставок. Пара «надеть/одеть», «завернуть/обернуть», приставки «пре-», «при-» и «пере-»


Приставки похожи на небольшие пристройки к дому. Крыльцо или мезонин могут изменить весь облик здания, сделать его нарядным и привлекательным. А приставка делает слово более точным, нацеленным, помогает ему вернее передать нашу мысль. Или, можно сказать, она похожа на лекарство, которое точно поможет больному, если… врач не ошибется в выборе. А иногда ошибиться довольно просто.

Пример, известный нам со школы: разница между словами «надеть» и «одеть». Возможно, вы даже еще не забыли мнемоническое правило «надеть одежду или одеть Надежу». А помните, что оно означает?

Обратимся к словарям.

Толковый словарь Ушакова рассказывает:


ОДЕ́ТЬ, одену, оденешь, повел. одень, совер. (к одевать).

1. кого-что во что или чем. Облечь в какую-нибудь одежду. Одеть ребенка.

|| Покрыть, закутать чем-нибудь для тепла. Одеть коня попоной. Одеть больного одеялом.

2. перен., что чем. Покрыть, окутать, обволочь (поэт.). Зима одела поля снегом. Горы одели тенью долину.

3. кого-что. Снабдить одеждой, помочь кому-нибудь завести одежду. Одеть и обуть всю семью.

|| Сшить кому-нибудь одежду.

4. что. неправ. вместо надеть. Одеть калоши (вместо надеть калоши).


Заодно узнаем, что в первой половине XX века (4 тома словаря Ушакова были выпущены в 1935–1940 годах) с глаголом «одеть» сочетался не только винительный падеж с предлогом «в» («одеть ребенка в шубу»), но и творительный без предлога («одеть коня попоной»). И что уже тогда многие путали эти зловредные «надеть» и «одеть».

А что говорит словарь Ушакова о глаголе «надеть»?


НАДЕТЬ, надену, наденешь, пов. надень, сов. (к надевать).

1. что на кого-что. Покрыть, облечь чем-н. кого-что-н., приладить что-н. к кому-чему-н., покрывая, облекая. Надеть чехол на мебель. Надеть шапку на ребенка. Надел ему на голову колпак. Надеть наконечник на карандаш. Надеть кольцо, петлю на что-н.

2. что. Облечь себя во что-н., покрыть себя чем-н. (какой-н. одеждой, частью костюма и т. п.; ср. одеть). Надеть пальто. Надеть перчатки. Надеть калоши. Надеть очки. Надеть значок. Надеть кольцо.


Теперь нам понятно, что означает выражение «надеть одежду, одеть Надежду», почему загадка сообщает:

«Скатерть бела весь мир одела»,

а Анна Ахматова пишет:

«Я надела черную юбку, чтобы казаться еще стройней».

Если же вам все равно трудно запомнить это правило, то, может быть, помогут эти стихи Новеллы Матвеевой:

«Одень», «надень»… Два слова
Мы путаем так бестолково!
Морозный выдался рассвет,
Оделся в шубу старый дед.
А шуба, стало быть, надета.
«Одень», «надень»… Давай глядеть:
Когда одеть и что надеть.
Я полагаю, что на деда
Три шубы может быть надето.
Но я не думаю, что дед
На шубу может быть надет!
* * *

Еще одна пара слов с «хитрыми» приставками – «завернуть» и «обернуть».

Как правильно сказать:

«Учитель попросил детей, чтобы они завернули книги»

или

«Учитель попросил детей, чтобы они обернули книги»?

А это зависит от ситуации!

В уже знакомом нам словаре Ушакова находим:


ЗАВЕРНУ́ТЬ, заверну, завернёшь, совер. (к завертывать).

1. кого-что. Обернуть, упаковать, окутать. Завернуть покупку в бумагу. Завернула ребенка в одеяло. Завернуть ноги в плед.

2. без доп. Поворотить, скрыться за поворотом. Автомобиль завернул направо, к крыльцу. Завернуть за угол. Завернуть в переулок.

3. без доп. Зайти или заехать мимоходом, по пути, на короткое время (разг.). Он проездом завернул в деревню. По дороге он завернул в закусочную.

4. что. Завинтить, закрутить. Завернуть кран. Завернуть гайку.

|| Завинтив, закрутив (какой-нибудь прибор), прекратить действие, истечение чего-нибудь (прост.). Завернуть лампу (погасить). Завернуть воду (завернуть кран водопровода). Завернуть газ.

5. что. Загнув, приподнять (одежду; прост.). Завернуть полу пальто. Завернуть подол.

6. что. Сказать ловко, удачно (прост.). Завернуть словцо.

|| Сказать что-нибудь неожиданное или непристойное (прост. фам.). Он такое завернул, что все рот разинули.


ОБЕРНУ́ТЬ

оберну́, обернёшь, сов.

1. (несов. обертывать и оборачивать) что во что. То же, что обвернуть. «Около парня лежала… коса без черенка, обернутая в жгут из сена», Максим Горький.

|| что. Намотать вокруг чего-н. Обернуть косу вокруг головы.

2. (несов. оборачивать и обертывать) кого-что. Повернуть в какую-н. сторону (разг.). Обернуть кого-н. лицом к окну. «Пьер… обернул оживленное лицо к князю Андрею», Л. Толстой.

|| перен. Придать чему-н. (мысли, ходу какого-н. дела) иной смысл, неожиданное направление (разг.). Обернуть дело в свою пользу. «Всё обернуть умеет он в бесславье нашему союзу», Баратынский.

3. (несов. оборачивать) что. Перевернуть на другую сторону, наизнанку (простореч.). Обернуть лист в книге. Обернуть брюки.

|| Опрокинуть, повернуть вверх дном (разг.). Обернуть лодку. «Викентьев обернул шляпу вверх дном», Гончаров.

4. (несов. оборачивать) кого-что кем-чем или в кого-что. В сказках – превратить в кого-что-н., заставить принять образ кого-чего-н. с помощью волшебства. Колдунья обернула его лисой. «Колдун: А захочу… в зайчат вас оберну», Полонский.

5. (несов. оборачивать) что. Пустив в оборот, вернуть (деньги, капитал; торг.). Купец разбогател, трижды обернув свой капитал.

6. (несов. оборачивать) что. Произвести весь круг работ, необходимых для какой-н. производственной операции с чем-н. (разг.). В неделю обернули всю корректуру.

7. (несов. обертывать и оборачивать) без доп. Съездить туда и обратно (простореч.). До города ехать далеко, в один день не обернем.

|| что. Быстро справиться с чем-н. (со своими делами; простореч. обл.). Обернул в два дня все свои дела и уехал домой.

• Обернуть вокруг пальца кого (разг.). Обманув, перехитрив, подчинить чьи-н. поступки своей воле. «Парень этот простой… кругом пальца его оберну», Короленко.


То есть, если ЗАВЕРНУТЬ учебник, его нельзя будет раскрыть: бумага окутает его со всех сторон. А вот если положить его раскрытым на бумагу и загнуть ее вокруг обложки, то учебник окажется ОБЕРНУТЫМ.

Итак:

«Учитель попросил детей, чтобы они завернули книги прежде, чем отнесут их на почту»,

но

«Учитель попросил детей, чтобы они обернули книги прежде, чем принесут их в школу».

И, кстати, стало понятно, почему есть слово «оборотень», но нет никакого «заворотня».

* * *

Пока в наших примерах речь шла только о парах слов. Но существуют приставки, вызывающие затруднения в любых словах, в которых они употребляются. Это «пре-», «при-» и «пере-».

И есть только один способ их различить: понять значение, придаваемое слову каждой из них.

Приставка «при-» имеет следующие значения:

– приближение: «приехать», «прилететь», «приплыть»;

– присоединение: «прислонить (-ся)», «приклеить (-ся)», «присохнуть»;

– принадлежность: «прибрежный», «пришкольный»;

– неполнота действия: «пригнуть», «притворить»;

и, напротив,

– завершение действия: «придумать», «пристрелить».

По поводу «пре-» «Справочник по правописанию, произношению, литературному редактированию», составленный Д. Э. Розенталем, Е. В. Джанджаковой и Н. П. Кабановой, разъясняет:


приставка «пре-» придает словам:

а) значение высокой степени качества или действия (возможно заменить приставку словами «очень», «весьма»), например: «преинтересный», «преувеличить», «преуспеть»;

б) значение «через», «по-иному» (близкое к значению приставки «пере-»), например: «превращать», «преступать».

* * *

Нужно только помнить о существовании нескольких слов, которые почти ушли из русского языка, и их легко спутать со знакомыми нам словами.

Например, замечательное слово «ПРИЗИРАТЬ» означает вовсе не то же, что «ПРЕЗИРАТЬ».

Владимир Иванович Даль посвящает ему в своем словаре большую статью:


ПРИЗИРАТЬ, призреть на что, на кого, взглянуть, бросить взор со вниманием, с участием, сочувственно, милосердно. Прозираяй на землю и творяй ю трястися. Призри на мя и помилуй мя, Псалтирь. Яко призри на смирение рабы своея, Лук. Призирайте на нужды ближнего своего.

| – кого, или призревать, призреть и призрить (акад. словарь), принять, приютить, пристроить, дать приют и пропитание, взять под покров свой и озаботиться нуждами ближнего. Призирайте нищих, оденьте нагих, напитайте алчущих. Бог призревает сирот. Его нагого добрые люди призрели.

| Призирать, призреть за чем, за кем, приглядеть, присматривать, наблюдать, смотреть. – ся, быть призреваему. Призирание, призревание длит. призрение окончат. действие по гл. б.ч. в последнем знач. Приказ общественного призрения, губернское место, заведующее этою частью, заботой о нищих, калеках, больных, сиротах, содержащее их на счет земства и пр. Призор, муж. присмотр, надзор, наблюдение, смотрение за чем. Хозяйство требует призору. Дом без призору – яма.

| Призренье или попечение, забота, призирание неимуших, дряхлых, сирых, больных и пр.

| церк. и народное, сглазь, озёв, озева, порча от дурного глаза, от уроков, изурочья. Соблюди (Господи) от насилия духов и от очес призора, из Требника. Оберегайте младенца от призора. С призора попритчилось. Призиратель, – ница, призирающий на что, призревающий кого. Призреник, – ница, призренный кем или где; богадельник, – ница. Призорный, ко призору вообще относящийся. Призорчивый, заботливый по надзору за чем или усердный смотритель. Призорить кого, сев., вост. урочить или портить сглазом, озевывать; опризорить, сглазить.

| Позорить, стыдить (в Словаре Академии ошибочно призаривать). -ся, быть опризорену. Призрак, муж. обманчивая видимость, образ, явление, представшее чувствам нашим или чувству внутренему; все мнимое, мечта, бред, греза; видение, привидение; невещественое явление, дух, во образе. В зеркале один только призрак человека. Тень есть призрак, в ней – ни существа, ни вещества. Марево призрак. Радуга и пасолнца призраки, но падающия звезды и огневые явления в воздухе не призраки, они вещественны. Во сне являются призраки, быть может, видения из духовного мира. И видевше его (Христа) по морю ходяща, смутишася, глаголюще, яко призрак есть, Лук. Т. е. мара, мана, морока, обманчивое, ложное видение. Призрак покойника, тень его, привиденье во образе его. Душа порывается за призраком, за чем-то неуловимым, воображаемым. Тебя пугает призрак, мечта, воображение, мнимое, чего нет на деле. Весь видимый мир есть призрак, коего существенность заключена в мире духовном. Призраковый, призрачный, до призрака относящийся, невещественый; мнимый, мечтательный, воображаемый; обманчивый, обольстительный; недоступный уму и чувствам, недосягаемый, непостижимый, неуловимый. Призрачные явления марева. Призрачные стремления ко счастью. Призрачность марева весьма обманчива. Призрачник, – ница, кто ходит призраком.


А словарь Ушакова высказался кратко:


ПРИЗРЕ́ТЬ, призрю, призришь, совер. (к призирать и к призревать), кого-что (книжн.). Дать кому-нибудь приют и пропитание. «Дядя мой, г-н Сипягин, брат моей матери, призрел меня», А. Тургенев.


В то время как «презирать», «презреть» означает (опять согласно словарю Даля):


ПРЕЗИРАТЬ, презреть кого, или чем, пренебрегать, считать ничтожным, подлым, недостойным внимания, ниже всякого уважения. И тот, кто кормит наушника, сам презирает его. Наши институтки обожают либо презирают учителей своих, по достоинству их глядя.

| Презирать угрозы, опасность, смерть, считать за ничто, нипочем, не щадить себя. Призреть, см. ниже. – ся, страд. Презирание, презрение, действие по гл. или чувство пренебрежения, омерзения. Презрительный, презренный, презираемый или достойный презрения; подлый; презрительность, презренность, свойство или качество это. Барин презрительно улыбнулся, изъявляя презрение, отворотясь, прищурясь и отдув нижнюю губу. Презиратель, презритель, – ница, презирающий кого. Презорливый, презирающий самодовольно всех, – зоравый, высокомерный, гордый, надменный, напыщенный, никого не уважающий. Презорливость жен. презорство ср. презор муж. высокомерие, гордость, надменность, кичливость ума, самоуверенность. Презорник муж. – ница жен. презритель правил, ослушник, небрегущий законами. Презорствовать, презорничать, самодуреть, высокомерно презирать порядки, обычаи, правила.

* * *

Другая такая пара «преклонить»/«приклонить»:


ПРЕКЛОНИ́ТЬ, преклоню, преклонишь и (разг.) преклонишь, совер. (к преклонять), кого-что (книжн. устар.).

1. Склонить, опустить вниз, нагнуть. Преклонить голову (почтительно опустить; не смешивать с приклонить!). Преклонить колена. «Василий Васильевич слушал, преклоня колено, опустив голову», А. Н. Толстой.

2. Убедив, склонить на что-нибудь, расположить к чему-нибудь. Преклонить на милость.


ПРИКЛОНИ́ТЬ, приклоню, приклонишь, совер. (к приклонять), кого-что (разг.). Склонить книзу, пригнуть, наклонить. Приклонить ветви дерева к земле. Приклонить голову (нагнув, прислонить к чему-нибудь; не смешивать с преклонить!).

• Негде голову приклонить – негде приютиться, поместиться, жить. Приклонить слух или ухо (книжн. устар.) – внимательно прислушаться.

* * *

Вот еще пара: прилагательное и причастие «преходящий» и «приходящий».


ПРЕХОДЯ́ЩИЙ, преходящая, преходящее; преходящ, преходяща, преходяще (книжн.).

1. прич. действ. наст. вр. от преходить (устар.).

2. Временный, недолговечный, такой, который скоро проходит. Это явление преходящее. Преходящие радости и печали.


ПРИХОДЯ́ЩИЙ, приходящая, приходящее.

1. прич. дейст. наст. вр. от приходить. Он будет с поездом, приходящим в шесть часов утра. Мысли, приходящие в голову.

2. Такой, который является куда-нибудь для исполнения своих обязанностей, для лечения и т. п., но не живущий, не находящийся постоянно в этом месте. Приходящая домработница. «После обхода палат началась приемка приходящих больных», Чехов.

* * *

Следующую пару различать легко: слово «притерпеться» («привыкнуть») не встречается без послелога «-ся», а слово «претерпеть» («перенести») – наоборот.

А вот эти слова можно спутать только в спешке или по рассеянности:

предать (совершить предательство) – придать (сделать каким-нибудь по виду, добавить),

пребывать (находиться где-либо) – прибывать (приезжать, прилетать),

претворить (осуществить) – притворить (прикрыть),

претвориться (осуществиться) – притвориться (принять иной вид),

преступить (нарушить) – приступить (начать что-либо делать),

предел (граница) – придел (пристройка к храму).

* * *

И еще одно замечание: есть слова, в которых приставка уже давно стала частью корня. Тем не менее она – «по старой памяти» – подчиняется правилам, «работавшим», когда слово еще только складывалось. Например: «природа», «притязания», «прибор». И «прельщать», «прелесть», «прекословить», «препона», «знаки препинания».

Существуют также слова, заимствованные из иностранных языков, – их правописание нельзя объяснить правилами русского, а можно только запомнить: «президент», «президиум», «преамбула», «препарат», но «привилегия», «примитивный», «приватный», «приоритет».

* * *

А что же приставка «пере-»?

Она означает:

– в существительных – повторное действие или явление («перевыборы», «перерасчет»),

– в глаголах:

а) направленность действия или движения через какое-либо пространство или предмет («перешагнуть»);

б) направленность действия или движения из одного места в другое («передвинуть»);

в) совершение действия вновь («переделать», «перешить»);

г) распространение действия на ряд предметов («переложить»);

д) доведение действия до нужного предела («перезимовать»);

е) доведение действия до излишнего предела («перекормить»).

Как в этом чудесном стихотворении Ходасевича:

Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял – теперь ищи…
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.

Теперь вы видите, что даже маленькая приставка может скрывать много тайн.


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t4
завтрак аристократа

В.А.Пьецух ЖИЗНЬ В ВЕНЕЦИИ

Прошло несколько минут, прежде чем какие-то
люди бросились на помощь Ашенбаху,
соскользнувшему на бок в своем кресле.

Томас Манн. Смерть в Венеции

Не так давно нелегкая занесла меня в Северную Италию, когда тамошние слависты затеяли что-то вроде всемирного конгресса литераторов, которых более или менее регулярно переводят на романские языки. Ехать я не хотел, и сразу по нескольким причинам: во-первых, я довольно наездился по странам Западной Европы, похожим одна на другую, как Рыбинск и Кострома; во-вторых, я терпеть не могу пустых словопрений и на всех заседаниях нервничаю, томлюсь и сижу в креслах как на гвоздях; в-третьих, у меня разыгралась подагра обеих ног. Единственное, что заставило меня переменить настроение, было то, что дело затевалось в Венеции, где жил мой старинный приятель Арнольд Нахалов, русский эмигрант, лет двадцать как обосновавшийся на Апеннинах и преподававший в Венецианском университете что-то вроде семантики минойского языка.

Мы с этим Нахаловым, еще студентами-филологами, шабашили вместе на Колыме. Именно в небольшом поселке золотодобытчиков на берегу речки Бурхалинки, где-то между Дебином и Ягодным, мы строили детский сад. Даром что мы были молоды и полны неуемных сил, пятнадцатичасовые смены выматывали нас до приостановки ощущений, и мы плелись ночевать в барак, наспех сколоченный из горбыля и ящиков из-под водки, не чуя ног. Брезентовых рукавиц нам хватало на две-три смены, Нахалов похудел на двадцать килограммов, у меня ладони сделались похожи на подошвы от башмаков. Но страшнее самого изнурительного труда были колымские комары; они клубились вокруг нас как дополнительные одежды, не боялись ни ДЭТА, ни махорочного дыма, пребольно кусались, и мы ненавидели их пуще, чем американский империализм.

Выходные у нас выпадали раз в две недели, по воскресеньям, и то во второй половине дня. Единственным нашим с Нахаловым развлечением были пешие прогулки в окрестностях туземного поселка, которые были на удивление живописны, хотя им полагалось быть сумрачными, суровыми, так как в климатическом отношении в этих местах господствовала полутундра-полутайга. По обоим берегам нашей речки высились зеленеющие сопки, а то гольцы, то есть почти что горы темно-серых оттенков, словно обожженные, отдаленно напоминавшие донецкие терриконы, на которых не росло решительно ничего. Напротив, в распадках между сопками буйствовала карликовая береза, какой-то кустарник резко континентального происхождения, ярко-салатовый ягель, плантации томно-оранжевых подосиновиков, водившихся здесь в неимоверном количестве, и как будто дремали гранитные глыбы размером с маленького слона. Над этим экзотическим великолепием то плыли по небу облака, похожие на пожарный дым, и тогда резко падала температура воздуха, то нещадно палило солнце, окрашивая наши лица в курьезные тона, какие еще бывают у третьёводнишних утопленников, терна и алычи; смывался колымский загар только на другой год, чуть ли не по весне.

Мы бродили с Нахаловым вдоль реки, пока не набредали на что-нибудь достопримечательное, например, на якорную лебедку неизвестного предназначения с японским клеймом или на кладбище зэков, где захоронения были помечены жестяными табличками с загадочными цифрами, как-то: 1214-1621, и гадали на пару, что бы такое они могли означать, и приходили к заключению: под сей табличкой покоятся с лишком четыреста человек. А раз мы наткнулись на заброшенный концлагерь из тех, что в свое время скопировал у нас Гиммлер, но растиражировал на чисто немецкий лад, именно с нравоучительным лозунгом на воротах, цветочными клумбами и дорожками, посыпанными белым речным песком. Трудно было сказать, как в прошлом выглядел этот колымский лагерь, поскольку от него только и осталось, что развалины барака из шпал, пропитанных креозотом, покосившаяся вышка для вертухая, бунт колючей проволоки и алюминиевая ложка с дыркой на черенке.

Но особенно увлекательными бывали прогулки, посвященные поискам золота, что в буквальном смысле валялось у нас под ногами вроде того необоримого сора, который безобразит в России всякое железнодорожное полотно. Мы копались в отвалах, оставленных золотодобывающим прибором, и находили то микроскопический пепельно-желтый значок, то даже самородочек причудливой конфигурации, и радовались находке, как набитые дураки. При этом нас, помнится, не оставляло чувство некоторого разочарования в связи с тем, что чистое золото с ничтожной присадкой магния выглядело не слишком авантажно, но мы неизменно складывали добычу в картонный спичечный коробок.

В конце концов нам с Нахаловым пришлось расстаться с нашими сокровищами, так как однажды мы вычитали в газете, что магаданский городской суд приговорил к расстрелу кормящую мать, которая пыталась вывезти «на материк» три килограмма золота, запрятанного в резиновую трубу. Мы с Арнольдом не на шутку перепугались и скрепя сердце выбросили наш спичечный коробок в Охотское море, неподалеку от пристани Марчекан. В те годы мы побаивались режима, гораздого на какие угодно выходки и злодейства, верили в то, что коммунисты будут царствовать еще как минимум триста лет и что Западной Европы нам не видать как своих ушей.

Вот с этим-то Нахаловым я и рассчитывал встретиться в Венеции, куда меня, как уже было объявлено, не так давно нелегкая занесла.

По прибытии в этот чудной город, стоявший по колена в воде, я поселился в районе Дорсодуро, чуть не на самой стрелке, где-то между музеем Пегги Гуггенхайм и собором Санта-Мария делла Салюте, похожим на огромный засохший торт. Я занял комнату в одном невзрачном отельчике, выходящем фасадом на вечнозеленый сад; дело было в феврале, когда отечество еще накрывали невылазные снега и морозец щипал в ноздрях, и оттого умильно было видеть благородный лавр темно-защитного цвета, агаву, набухшую соком, финиковые пальмы с чуть пожухшими кронами и прочие нерусские чудеса.

Отельчик был так себе, хотя и поприглядней того, чем благословляют путника Рыбинск и Кострома; комната хотя и маленькая, но приютная, с железными ставнями на окнах и дальним видом на канал делла Джудекка, на завтрак изо дня в день подавали омлет и жареную пармскую ветчину, в вестибюле красовались старинная кираса и шлем, увенчанный гребешком, портье были неприторно любезны, но «покупались», как дети, и, когда я в первый раз возгласил: Ciao, bambini! (то есть «Привет, ребята!»), они залопотали, залопотали, наивно полагая, что у меня в запасе больше двух итальянских слов. Я внимал, но ни беса не понимал.

Время я проводил по преимуществу в созерцании – скажем, часами смотрел на воду, как завороженный, и думал о всякой всячине, например: почему мы, русаки, в глазах Европы, выходим варвары, а они в худшем варианте enfantsterribles? Почему они безобразничают, и как будто так и надо, а нашим воли давать нельзя? Ведь на деле-то выходит, что и мы шпана, и они шпана, и наш Иоанн Грозный сдирал с живых людей кожу, и венецианский дож Дзиани закапывал преступников вниз головой… (тут я с ужасом представлял себе, как несчастный сучит ногами, по колени торчащими из земли). Между тем русские до известной степени романтичны, а венецианцы жулики, как следует из истории, и с ними нужно ухо держать востро, потому что у них коммерция с уклоном в уголовщину даже не спорт, а конфессия, и то, что у нас Нагорная проповедь, у них золотой цехин.

А воды тем временем всё рябились перед глазами, отчасти пленяя тем, что в пасмурную погоду они бывали мутно-зеленоватыми, а в солнечную погоду мутновато-зелеными с золотым отливом, как хризолит. (Мои братья по ремеслу, будь они неладны, добродушно издеваются надо мной, говоря, что я помешан на цветовой гамме, как Гёте, только он у них гений, а я чудак.)

В другой раз я отправлялся на прогулку, если не было наводнения, и вдоль каналов по набережным, и перпендикулярно водным артериям и созерцал кружевные дворцы, инфицированные тленом и запустением; разноцветные двухэтажные, даром что частью ободранные, дома с железными ставнями от летнего зноя; лавчонки, торговавшие разной симпатичной ерундой; игрушечные площади с обязательным фонтанчиком посредине, приютные, как московские кухни;плавучие базары, производившие сильное впечатление изобилием и свежестью овощей, и время от времени садился передохнуть. Обычно я выбирал какой-нибудь закоулок и прилаживался на лавочке под сенью лаврового дерева или шел пить граппу в забегаловку «Аль Боттегон», устраивался на ступеньках моста Тровазо, наблюдал, что творится напротив, в мастерской, где делают уключины для гондол, и потягивал виноградную водку, похожую на первач. Если же было наводнение и вода поднималась чуть ниже колен, я покупал у портье бахилы ядовито-желтого цвета и все равно шел прогуляться, скажем, в сторону лагуны, балансируя на дощатых мостках, как канатоходец, с помощью китайского зонтика и клюки. Местные, видать, давно привыкли к таким капризам водной стихии, и школьники равнодушно шлепали по лужам, напялив на ноги по пластиковому мусорному мешку.

Если я сворачивал налево, в сторону набережной Неисцелимых, то всегда останавливался напротив высоченной стены белого камня, за которой пряталась средневековая больница для сифилитиков и прокаженных, а на стене красовалась мемориальная доска в честь Иосифа Бродского, непонятно с какой стати и почему. Может быть, потому, что он нашел свое последнее пристанище в Венеции, которую обожал, но тогда при чем тут страдающие люэсом и лепрозорий?.. Хотя… этих итальянцев толком не разберешь.

Позже я нарочно посетил могилу поэта на острове Сан-Микеле, который весь занят городским кладбищем, когда для препровождения времени таскался по островам. (По соседству с Бродским лежали Стравинский и Дягилев под мраморным надгробным камнем, увешанным гроздьями балетных пуантов, пожухшими от дождей.) Я присел рядом с могилой Нобелевского лауреата, подперев голову, и сказал:

– А как же «Ни страны, ни погоста / Не хочу выбирать, / На Васильевский остров / Я приду умирать?!» Или вы, Иосиф Александрович, просто-напросто человек западных гигиенических принципов, а стихи – это так… снадобье на десерт?

Поэт, понятное дело, не отвечал.

Я тогда заодно побывал еще на Мурано, заполоненном японцами, которые закупают впрок знаменитое муранскоестекло, на Бурано и на Лидо. Больше всего мне понравилось на Лидо.

Сей географический феномен представляет собою длиннющий, но узкий остров, омываемый с одной стороны водами Венецианской лагуны, а с другой стороны – Адриатического моря, который минут за десять можно пересечь с запада на восток. Живет тут по преимуществу состоятельное старичье, одетое прилично и даже с вызовом в отличие от оборванцев-венецианцев, которые фланируют по улицам черт-те в чем. Занятно, что островитяне ни по-английски, ни по-французски, ни по-немецки не говорят.

По прибытии на Лидо я скорым шагом пересек остров и обосновался на пляже неподалеку от симпатичной парочки, щебетавшей по-польски и в паузах неосторожно целовавшейся на ветру. Я сказал шутки ради, но вообще-то сдуру:

Есчо Польска не сгинела, пуки мы жиемы [7] , – отчасти рассчитывая впутаться в разговор, однако парочка вспорхнула и унеслась, видимо, почуяв российский злокозненный элемент.

Между тем персонажи повести «Смерть в Венеции», тоже поляки, отдыхавшие на Лидо, особой нелюдимостью не отличались, хотя и компании ни с кем не важивали, блюдя свой шляхетский гонор и какую-то чисто польскую, оскорбленную самоцель. Странный народ, ей-богу, и Томас Манн странный писатель, сочинявший целые эпопеи из ничего. Наш отечественный злопыхатель, даже из посредственных, меньше чем на мировую идею не согласен, когда принимается за повесть или роман, а немец может высосать три тысячи страниц текста из становления какой-нибудь пошивочной мастерской. Вот о чем Томас Манн думал, когда писал свою «Смерть в Венеции»? – о страданиях престарелого педераста и больше, кажется, ни о чем. А у нас от Брянска до Колымы не найдется такого бумагомарателя, которого серьезно занимали бы подобные пустяки… Вопрос: почему сложилось так, что мы занозисты и печальны, а они жизнерадостны и просты? Или мы психически повреждены русским способом бытия и нам повсюду грезятся мировые идеи, или немец настоящего горя не нюхал и оттого его живо занимает становление пошивочной мастерской? Вообще, у них был один-единственный по-настоящему тонкий писатель, Генрих Гейне болезный, который пальцами себе глаза открывал, да и тот еврей.

Достойно упоминания, что, будучи в Венеции, я ни в музеи, ни в картинные галереи, ни в заседания конгресса писателей не ходил. Только однажды я решился, что называется, культурно провести время и побывал в концерте Вивальди, который устроили здешние меломаны в церкви Святого Маврикия, что на пути к площади Святого Марка, если взять от моста Академии круто наискосок. Господь всемогущий! Какой это был праздник для истерзанной души, что за болеутоляющее от мании преследования и панкреатита, когда под старинные своды храма взвились волшебные звуки «Времен года» и лица в публике побелели, как будто всех одновременно хватил сердечный приступ и внимать вечной музыке дальше было невмоготу. Мрачные мысли вдруг испарились, действительность отодвинулась куда-то далеко-далеко, дух точно освободился от скорлупы тела, обнажив такие силы проникновения, что мне, наверное, ничего не стоило бы мгновенно, как апостолам в Духов день, освоить семантику минойского языка. Однако достаточно было выйти из-под сводов старинной церкви и погрузиться в сырой, промозглый мрак венецианского вечера, как сразу пришло на ум: «макаронники», конечно, тоже люди неглупые, даром что не знают, где находятся Рыбинск и Кострома, но почему мне известно, кто такой Муссолини и что от Венеции до Падуи час езды, а они полагают, что Россия и Норвегия – это одно и то же, а Сталин по сию пору сидит в Кремле…

Кстати, о моем стародавнем друге Арнольде Нахалове, узком специалисте в области минойского языка: мы таки с ним встретились незадолго до моего возвращения в Россию и всласть наговорились за бутылкой розового вина.

День тогда выдался особенно гадкий: было холодно до судорог, от каналов веяло подвалом, в воздухе висела взвесь дождевой воды и ею скоро набухло мое черное драповое пальто.

– Ну и климат, будь он неладен! – сказал я Арнольду после того, как мы обнялись и расцеловались по московской привычке, уселись за столиком подле моста Академии и заказали литр розового вина. – Ты, часом, не знаешь, не сюда ли, в Венецию, итальянцы ссылали своих государственных преступников, как наши своих ссылали на Колыму?

– Климат, действительно, не ахти, – отвечал мне Нахалов, – но все-таки Венеция с Магаданом в сравнение не идет. Ты вспомни: двадцатипятипроцентная нехватка кислорода в воздухе, зимой минус пятьдесят с ветерком, летом тучи лютого комарья! Нет, таких мест, чтобы специально морить людей, в Италии не найдешь. Тут и волков-то нет, про медведей я даже не говорю...

Я:

– А помнишь, как мы в Дебине наткнулись на могилу, которую мишка расковырял? Там ведь, если помнишь, живого грунта всего сантиметров восемьдесят, а дальше вечная мерзлота. Поэтому усопших зарывают неглубоко. Ну, мишка и раскопал какое-то захоронение, разбил в щепки гроб и, видимо, покойником закусил.

Арнольд сказал:

– Фу, какие ты ужасы рассказываешь! Только, по-моему, медведи мертвечины и всякой падали не едят.

– По тамошней бескормице все сойдет. Колымские зэки, когда уходили в побег, живых людей ели, и это у них считалось за ничего.

– Да, – со вздохом сказал Арнольд, – нормальному итальянцу этой экзотики не понять.

– То-то и оно, что мы их не понимаем, а они нас. Вот почему это такое: казалось бы люди одной расы, а чужие друг другу, как антилопа и носорог?!

– Психическая несовместимость цивилизаций, – по-профессорски безапелляционно сказал Арнольд. – Русские застряли, увязли в девятнадцатом столетии, у них до сих пор остро стоит вопрос о смысле жизни, который на Западе давно не трогает никого. Потому что в конце концов стало ясно, что смысл жизни есть сама жизнь и прожить ее надо весело и легко. А русские всё про отвлеченное говорят! И вот если бы нас сейчас нечаянно подслушал какой-нибудь итальянец, понимающий по-русски (что, впрочем, здесь такая же невидаль, чудо, как таракан), то он бы подумал, что мы сбежали из сумасшедшего дома и нужно срочно вызывать санитарный автомобиль.

Я сказал, машинально и с опаской оглядевшись по сторонам:

– Все-таки не понимаю – за что они нас не любят?..

– Да вот за Колыму-то и не любят, потому что им это дико – как можно жить и выживать там, где зимой бывает минус пятьдесят с ветерком. Потому что им затруднительно уважать народ, который почти столетие терпел правительство идиотов, планомерно уничтожавших не самых плохих людей…

Таким манером мы с Нахаловым проговорили часа два и, надо сознаться, порядочно назюзюкались, так что наутро пришлось похмеляться той самой граппой, которая похожа на самогон. В тот день я отбывал восвояси и под воздействием винных паров сказал на перроне речь.

– Господа венецианцы! – вежливо сказал я, обращаясь скорее в пространство, нежели к наряду карабинеров с белой кожаной лентой через плечо. – У меня к вам накопилось несколько вопросов по существу. Например, что вам дался фат Муссолини и почему вы его повесили за ноги на потеху просвещенному буржуа? Зачем вы украли в Александрии мощи святого Марка? На каком основании разграбили Константинополь в тысяча двести шестом году?..

Ну и так далее в том же духе, пока не подали поезд на Вену, где у меня была пересадка непосредственно на Москву. Уже поднявшись в вагон, я высунулся в окошко, сделал ручкой и возгласил: Ciao, bambini! (то есть «Пока, ребята!»)

И был таков.

[7]Еще Польша не погибла, если мы живы (польск.). Гимн Польши.




Журнал "Октябрь" 2015 г. № 7

http://magazines.russ.ru/october/2015/7/3p.html





завтрак аристократа

Л.Я.Гинзбург из книги "Записные книжки. Воспоминания. Эссе"

Записи 1920—1930-х годов


1925—1926

Тынянов — ученик Венгерова (как все). Он уверял меня, что Семен Афанасьевич говаривал: «Как! Вы собираетесь доказывать влияние Катенина на Пушкина... так ведь Катенин же несимпатичная личность!»

Потом Ю. Н. добавил:

— Зато он делал то, чего мы, к сожалению, с вами не делаем. Он натаскивал на материал. Помнится, мне нужна была какая-то статья Герцена; я спросил Сем. Аф., где она напечатана. Он возмутился: «Как, вы это серьезно?» — «Серьезно». — «Как, я вас при университете оставляю, а вы еще весь „Колокол" не читали!»

Я только вздохнула... Меня вот оставляют при Институте, а много ли мы знаем? <...>

Шкловский не курит, почти никогда не пьет и, кажется, не испытывает потребности в развлечениях.

Борис Михайлович рассказывал мне характерный эпизод. После московского диспута Эйхенбаум отправился ночевать к Шкловскому. Пришел он в очень возбужденном состоянии: «А знаешь, Витя, хорошо бы было выпить чего-нибудь». — «Да у меня ничего нет. И поздно теперь. Вот приедешь в следующий раз — я тебе приготовлю горшок вина».

После ужина Шкловский тотчас же начал укладываться спать. Борис Михайлович ахнул: «Помилуй, ведь мы еще не успели двух слов сказать» (Эйхенбаум уезжал на другой день). — «Нет, ты как знаешь, а я должен выспаться». И улегся.

На каком-то публичном выступлении Шкловский изобразил современную русскую литературу в притче:

«Еду я вчера на извозчике, а у него кляча еле плетется.

— Что же это ты так?

— Это, — говорит, — что! Вот у меня дома есть кляча, так это кляча! Серая в яблоках. Красота!

— Так что ж ты ее не запрягаешь?

— А у меня для нее седока нету. Вот так и мы, писатели».<...>

В понедельник Тихонов читал в «Комитете» (современной литературы) новые стихи (прекрасные). Потом метры говорили. Все они говорят так, как будто им ужасно не хочется и они службу отбывают.

Потом заговорил Мандельштам. Говорит он шепеляво, запинается и после двух-трех коротких фраз мычит. Это было необыкновенно хорошо; это было «высокое косноязычие» — и говорил вдохновенный поэт. Он говорил о том, что стихотворение не может быть описанием. Что каждое стихотворение должно быть событием. (Я понимаю это в том смысле, что в стихотворении должно происходить движение и перемещение представлений.)

В стихотворении, он говорил, замкнуто пространство, как в карате бриллианта... размеры этого пространства не существенны... но существенно соотношение этого пространства (его микроскопичность) с пространством реальным. Поэтическое пространство и поэтическая вещь четырехмерны, — нехорошо, когда в стихи попадают трехмерные вещи внешнего мира, то есть когда стихи описывают...


Главное же — ощущение большого поэта. В первый раз я со страшной остротой испытала это ощущение, когда слышала, как Блок читает свои стихи. Это было в небольшой аудитории, в 21-м году, за несколько месяцев до его смерти. Блок читал «Возмездие» глухим и ровным голосом, как бы не видя и не чувствуя слушающих. <...>

Кто-то говорил, что есть два рода дураков: зимние и летние. Летнего дурака видно сразу и издали. А зимний должен сперва снять калоши и шубу и размотать кашне — тогда уже все становится ясным. В. добавляет, что попадаются еще тропические дураки.

Поэты

Недели две тому назад Борису Михайловичу <Эйхенбауму> в час ночи позвонил Мандельштам, с тем чтобы сообщить ему, что:

— Появился Поэт!

__ ?

— Константин Вагинов!

Б. М. спросил робко: «Неужели же вы в самом деле считаете, что он выше Тихонова?»

Мандельштам рассмеялся демоническим смехом и ответил презрительно: «Хорошо, что вас не слышит телефонная барышня!»

Вот она, живая история литературы, история литературы с картинками.

Пастернак нуждается; он не умеет халтурить. Его не печатают. Пастернак является к редактору пятнадцатикопеечной серии «Огонька». Редактор отвечает, что напечатать его не может, потому что у него с прошлого года лежит 800 штук рукописей и он их пускает в порядке очереди.

— Послушайте. У вас ведь есть разные рубрики. У вас есть проза, есть критические статьи, есть хорошие стихи, есть плохие стихи... неужели я ни под одну не подойду? <...>

Разговор Маяковского с барышней:

— С одной стороны, мне жалко уезжать.

— Ну, и...

— Но я приехал с другой стороны.

Маяковский говорил нам (Коварскому, Боре <Бухштабу>, мне): «Работайте на современной литературе. Бросьте заниматься филоложеством».

Позднее я узнала, что это утверждал и сам Пастернак.

Горький недавно говорил Николаю Эрдману о Толстом: «Вы думаете, ему легко давалась его корявость? Он очень хорошо умел писать. Он по девять раз перемарывал — и на десятый получалось наконец коряво».

Откуда эта потребность подбирать чужие слова? Свои слова никогда не могут удовлетворить; требования, к ним предъявляемые, равны бесконечности. Чужие слова всегда находка — их берут такими, какие они есть; их все равно нельзя улучшить и переделать. Чужие слова, хотя бы отдаленно и неточно выражающие нашу мысль, действуют, как откровение или как давно искомая и обретенная формула. Отсюда обаяние эпиграфов и цитат.

Бернштейн рассказывал о том, что специфическая манера Кузмина читать стихи основана на его органическом недостатке — заикании.

Этой зимой Шкловский назначил мне деловое свидание у Бриков. Он опоздал, и меня принимала Лиля Юрьевна. Одета она была по-домашнему просто, в сером свитере. По-видимому, мыла голову, и знаменитые волосы были распущены. Они действительно рыжие, но не очень, — и вообще на рыжую она не похожа. Тон очень приятный (не волос, а ее собственный тон).

Когда мы вышли, В. Б. спросил:

— Как вам понравилась Лиля Брик?

— Очень.

— Вы ее раньше не знали?

— Я знала ее только в качестве литературной единицы, не в качестве житейской.

— Правда, не женщина, а сплошная цитата?

Тынянов сказал вчера: «Литература живет не общим, а частным — ненужными частностями. Чем заметен Наполеон у Толстого? Тем, что от него пахнет одеколоном».

Тынянов говорил о Веневитинове: «Веневитинова проглядели из-за его безвременной смерти на 22-м году. Критики так занялись этой смертью, что для всего остального у них не хватило времени».

Вяземский писал: «Читая хорошие стихи без рифмы, мне всегда приходит в голову мысль: жаль, что эти стихи не стихами писаны». Мой слух тоже совершенно «не берет» нерифмованных стихов. Вернее, чтобы быть для меня совсем стихами, белые стихи должны быть такого масштаба, как «Вновь я посетил...», как мандельштамовское: «Я не увижу знаменитой Федры...», притом написанное строфически, с правильным чередованием мужских и женских окончаний — так, что оно как бы и не вполне белое.

Л. В. Щерба рассказал, что Бодуэн де Куртенэ вычеркивал в работах своих учеников тире, которое он называл «дамским знаком». Вслед за Бодуэном Щерба полагает, что тире, равно как и подчеркивания (в печати курсив), попало в литературу из эмоциональных форм: письма, дневника. «Сейчас письма не пишут. А прежде писали много, особенно женщины, — и многие очень хорошо писали». Он усматривает в употреблении тире и курсивов признак нелогичности или лености пишущего, который пользуется не прямыми, а добавочными средствами выражения мысли.

Я очень огорчилась — при моей орфографической бездарности тире было единственным знаком, кое-что говорившим моему уму и сердцу. Неужели у меня «дамская психология»!! Корн. Ив. Чуковский дал мне как-то менее уничижительное толкование этому пристрастию: «Тире — знак нервный, знак девятнадцатого века. Невозможно вообразить прозу восемнадцатого века, изобилующую тире».

Юр. Ник. Тынянов передавал свой разговор с Асеевым. Асеев сказал: «Мне надоело благополучие у Маяковского. Я решил писать неблагополучные стихи». Тынянов усматривает в этом авторском признании комментарий к эротической теме. Эротика стала существеннейшим стержнем литературы прежде всего как тема неблагополучная. <...>

Гумилев говорил: «Я понимаю, что в порыве первого вдохновения можно записывать стихи на чем попало, даже на собственных манжетах. Но для того чтобы работать над стихотворением, надо сначала взять лист белой бумаги, хорошие перо и чернила и аккуратно переписать написанное».

Гумилев рассказывал о том, что Мандельштам уже после основания Цеха поэтов еще «долго упорствовал в символистической ереси». Потом сдался. Стихи: «Нет, не луна, а светлый циферблат...» — были его литературным покаянием. Однажды позднимвечером, когда акмеисты компанией провожали Ахматову на Царскосельский вокзал, он прочитал их, указывая на освещенный циферблат часового магазина.

Дополнение 1979 года

О Гумилеве все здесь записано по собственным моим воспоминаниям. К зиме 1920/21 года относится мое предварительное пребывание в Петрограде (до окончательного переезда в 1922-м). У меня в Петрограде не было тогда никаких литературных связей. Я так и не добралась в тот раз до Института истории искусств, но каким-то образом добралась до студии Гумилева. Я приходила туда несколько раз, ни с кем не познакомилась и не произнесла ни одного слова. Но как-то (дело шло уже к весне и к отъезду домой) в темном коридоре вручила Гумилеву свои стихи, — довольно гумилевские, кажется.

В следующий раз опять дождалась его в коридоре. Стихи он одобрил, сказал, что надо больше работать над рифмой, но что писать вообще стоит. В стихах шла речь о Петербурге, который стал тогда большим моим переживанием. Помню строфу:

Покровы тьмы отдернув прочь, Мотор, в ночи возникший разом Слепит глаза горящим глазом, Чтобы чернее стала ночь.

После разговора с Гумилевым я шла по пустынным и темным петербургским улицам 1921 года в состоянии восторга. Это чувство обещанного будущего я испытала в жизни только еще один раз, когда Тынянов похвалил мой доклад, прочитанный у него в семинаре на первом курсе. Главное было даже не в похвале, а в том, что обсуждал его на равных правах, с полной серьезностью.

В дальнейшем у меня хватило ума не последовать советам Гумилева. Лет двадцати двух я навсегда перестала писать лирические стихи. Стихи мои были не стихи (не было в них открытия), хотя, вероятно, они были не хуже многих из тех, что печатают и считают стихами.

Свою аудиторию Гумилев держал в чрезвычайном состоянии заинтересованности. Гумилев был резко и по-особенному некрасив, с косящими глазами. Казалось, он каким-то внутренним усилием все это преодолевает.

Почти одновременно выходят: книжечка прозы Пастернака и книжечка прозы Мандельштама. Так сказать, красивый жест книжного рынка! У Пастернака самый большой и самый «новый» рассказ — «Детство Люверс». У Мандельштама маленькие заведомо бесфабульные очерки, связанные единством автобиографического героя-ребенка. Поворотили на детей. «Котик Летаев» сделал функцию героя-ребенка совершенно явной: мотивировка остранения вещи etc., etc. <...>

Известна (хотя, кажется, совершенно не изучена) традиция Полонского в поэзии Блока. Любопытно, что у Полонского существует линия, которая идет к самым сложным и интересным приемам Блока, к прозаическому в элегической лирике.

У Полонского стихотворение «Плохой мертвец»:

Схоронил я навек и оплакал

Мое сердце — и что ж, наконец!

Чудеса, наконец! Шевелится,

Шевелится в груди мой мертвец...

Ср. у Блока: «Сердце — крашеный мертвец».

Мир с тобой, мое бедное сердце!

...Жить хочу — выпускай на простор! Из-за каждой хорошенькой куклы

Стану я умирать, что за вздор!

Ср. хотя бы (цитирую по памяти):

Пристал ко мне нищий дурак, Идет по пятам, как знакомый.

— Где деньги твои? — Снес в кабак.

— Где сердце? — Закинуто в омут.

Это, таким образом, линия позднего Блока.

Смутно и гадательно намечается сопоставление (впрочем, быть может, об этом где-нибудь и говорилось): считают, что поэзия Пушкина синтезировала и завершила литературные тенденции конца XVIII и начала XIX века. Пушкин не имел ни школы, ни преемников (непосредственных) — ничего, кроме эпигонов. Блок, кажется, не имел даже и эпигонов, то есть сколько-нибудь литературных. Быть может. Блок был великим проявителем литературного негатива последних десятилетий XIX века. В нем вскрылись непроясненные тенденции Фета, Вл. Соловьева, Ап. Григорьева, Полонского, Некрасова. Все это дало огромные результаты, во-первых, потому что Блок был большой и новый поэт, во-вторых, потому что наша публика не читала ни Соловьева, ни Полонского, ни даже Фета, а Блока читала и удивлялась. <...>

Читаю я «Соборян», и меня берет тоска. Неужели старые (и даже не очень старые) прозаики, подобно средневековым живописцам, обладали невозобновимой тайной высокого мастерства? Сейчас под работой над языком сразу понимают фольклорную стилизацию, диалектизмы — лесковско-замятинскую линию или языковую кунсткамеру Зощенки... Как будто вне этого «курьезного» языка нет работы над оживлением нормального литературного слова (над выжиманием из каждого слова наибольшей силы выразительности). Можно подумать, что Лесков работал над словом, а Толстой не работал. <...>

В. говорит: «Если нужно записать что-нибудь важное, я всегда записываю на деньгах или на письмах любимого человека, потому что все остальное можно потерять».

Когда Гейне начинает разговор с возлюбленной с «Du hast Dia-manten und Perlen...», мы знаем, что рано или поздно он скажет возлюбленной дерзость (по правилам тыняновской двупланности). А вот у Полонского настоящая слеза и тоска полулитературных романсов.

Так и видишь: три часа ночи, пьяная компания, пьяная голова, плохое пение под рояль и кто-то, уже готовый заплакать над погибшей любовью. Кто с самой помутившейся головой и с самой безнадежной любовью будет плакать над: «Я вас любил. Любовь еще, быть может...» — ни один человек, почитающий поэзию. Бестактно обливать Пушкина слезами. Это не та реакция.

Другое дело — внелитературное, физиологическое действие ритма и трогательных слов.

Для того чтобы быть выше чего-нибудь — надо быть не ниже этого самого.

Н. Л., человек с самой благородной оригинальностью, какую я встречала в жизни, говорила:

— Прежде всего нужно быть как все.

Добавлю: все, чем человек отличается, есть его частное дело; то, чем человек похож, — его общественный долг.

Тынянов говорил о литературной биографии Пушкина: «Всем известно, что у Пушкина была няня... Я.не сомневаюсь в том, что она делала для Пушкина все, что полагается няне, но все-таки не она научила его быть национальным поэтом. Ранний Пушкин прошел под знаком французов — к русскому фольклору Пушкин приходит гораздо позже, уже зрелым поэтом».

Говорим со Шкловским о «Zoo». Вспоминаю его фразу о человеке, которого обидела женщина, который вкладывает обиду в книгу. И книга мстит.

Шкловский: — А как это тяжело, когда женщина обижает.

Я: — Все равно каждого человека кто-нибудь обижает. Одних обидела женщина, других бог обидел. К сожалению, последние тоже вкладывают свою обиду в книги.

Я сказала Брику:

— В. Б. <Шкловский> говорит точно так же, как пишет.

— Да, совершенно так же. Но разница огромная. Он говорит всерьез, а пишет в шутку. Когда Витя говорит: «Я страдаю», то это значит — человек страдает. А пишет он: я страдаю (Брик произнес это с интонацией, которую я воспроизвела графически). <...>

Несчастная любовь своего рода прерогатива мужчин; в том смысле, что она возможна для них без душевного ущерба. Она их даже украшает.

Смотреть на безответно влюбленную женщину неловко, как тяжело и неловко смотреть на женщину, которая пытается взобраться в трамвай, а ее здоровенный мужчина сталкивает с подножки.

М. Л. передавала мне сегодня свой разговор с Эйхенбаумом. Они столкнулись поздно вечером на Литейном. Он продержал ее на морозе минут двадцать. Говорил патетически. Говорил о средневековом догматизме и о кучке «гуманистов, которые почему-то делают свое дело».

Он сказал еще, что его педагогическая задача выполнена, что у него есть дети (мое имя было упомянуто), но что ему больше нечему их учить.

— Но ведь они так стремятся работать в ваших семинарах.

— Это они из любопытства...

Мне стало вдруг тяжело от этих слов. Я уже думала об этом. Мы жестокие ученики. У нас есть к учителям человеческая привязанность, есть благодарность и уважение (о, мы вовсе не наглы! — мы почтительны). Но нет уже веры и нет специфического пафоса ученичества (раньше был, в высшей степени). Тынянову все равно — он очень молод и очень силен. Другое дело Борис Михайлович...

Есенин повесился...

Почему-то теперь когда человек вешается (особенно такой), то страшно оттого, что кажется — он избрал этот способ нарочно, для вящего безобразия. Это все как будто пошло от Ставрогина.

http://flibustahezeous3.onion/b/273109/read

завтрак аристократа

106 лет назад: в январе 1913 года -

Январь


Это месяц, в котором Гитлер и Сталин встречаются, гуляя по парку дворца Шёнбрунн, Томасу Манну грозит аутинг, а Францу Кафке – сойти с ума от любви. К Зигмунду Фрейду на кушетку забирается кошка. Очень холодно, снег скрипит под ногами. Эльзе Ласкер-Шюлер не на что жить, она влюбляется в Готфрида Бенна, получает от Франца Марка открытку с лошадьми и обвиняет Габриэль Мюнтер в никчемности. Эрнст Людвиг Кирхнер рисует кокоток на Потсдамской площади. Выполнена первая мертвая петля. Но все тщетно. Освальд Шпенглер уже пишет «Закат Европы».


Первая секунда 1913 года. Выстрел оглушает темную полночь. Раздается щелчок, палец пружинит на металле курка – и второй глухой выстрел. Сбежавшиеся полисмены задерживают стрелявшего. Его зовут Луи Армстронг.

Украденным револьвером двенадцатилетний Луи хотел встретить в Новом Орлеане наступающий год. В итоге ночь он проводит в камере, а ранним утром первого января его отправляют в исправительное заведение, Colored Waifs' Home for Boys. Там он демонстрирует поведение настолько буйное, что директору заведения, Питеру Дэвису, не приходит в голову ничего лучшего, как подсунуть ему трубу (вообще-то он хотел надавать ему пощечин). И – о чудо – Луи Армстронг умолкает, чуть ли не с нежностью сжимает ладонями инструмент, и пальцы, еще ночью игравшие со спусковым крючком револьвера, вновь ощущают под собой холодный металл – но вместо выстрела, уже там, в кабинете, начинают извлекать из трубы первые теплые, буйные звуки.


Объявление о розыске. Пропала: «Мона Лиза» Леонардо. В 1911-м ее похитили из Лувра – и до сих пор ни следа. Полиция Парижа допрашивает Пабло Пикассо, но у того алиби, его отпускают домой. В Лувре скорбящие французы возлагают букеты цветов к голой стене.

В первые дни января – точная дата неизвестна – на венский Северный вокзал поездом из Кракова прибывает запущенного вида тридцатичетырехлетний русский. Он хромает. В этом году его волосы еще не знали мыла, а пышные усы, буйным кустом разросшиеся под носом, безуспешно пытаются скрыть оспины. Только прибыв, в поношенных ботинках и с набитым чемоданом, он не медля садится в трамвай до Хитцинга. Греческо-грузинское «Ставрос Пападопулос», стоявшее в паспорте, вкупе с неухоженной наружностью и морозом на улице не вызвало подозрений у пограничников. В Кракове, будучи в другой эмиграции, он вчера вечером успел в очередной раз обыграть Ленина в шахматы, седьмой раз подряд. Это он умел явно лучше, чем ездить на велосипеде. Последнему Ленин отчаянно пытался его обучить. Революционеры должны быть быстрыми, – втолковывал он. Но этот человек, который на самом деле звался Иосифом Виссарионовичем Джугашвили, а теперь выдавал себя за Ставроса Пападопулоса, ездить на велосипеде не научился. Незадолго до Рождества он скверно с него упал на оледенелых мостовых Кракова. Нога была еще в ушибах, колено вывихнуто, и только второй день как он вообще мог ходить. Мой «чудесный грузин», как назвал его с улыбкой Ленин, когда тот, хромая, пришел к нему за поддельным паспортом для поездки в Вену. В добрый путь, товарищ.

Границу он пересек беспрепятственно, лихорадочно корпел в поезде над рукописями и книгами, которые в спешке укладывал в чемодан при пересадке.

Прибыв в Вену, он снял маску грузинского имени. С января 1913 года он говорил: меня зовут Сталин. Иосиф Сталин. Сойдя с трамвая, он заметил слева дворец Шёнбрунн и раскинувшийся за ним парк. Он идет на Шёнбруннер Шлоссштрассе, 30, как указывалось в записке, которую дал ему Ленин. И еще: «Дверной звонок – Трояновский». И вот он сбивает снег с обуви, высмаркивается в платок, нерешительно жмет кнопку звонка. При появлении служанки произносит кодовое слово.

В Вене на Берггассе, 19 кошка прокрадывается в кабинет Зигмунда Фрейда, где началось очередное вечернее собрание по средам. Это уже вторая нежданная гостья за последнее время – поздней осенью к кругу господ присоединилась Лу Андреас-Саломе: поначалу на нее косились с подозрением, теперь – глядели, млея от восторга. На подвязке своих чулок Лу Андреас-Саломе носила целую коллекцию скальпов гениев, добытых ею: с Ницше она была в одной исповедальне в соборе Святого Петра, с Рильке – в одной постели и в гостях у Толстого в России; считается, что в ее честь Франк Ведекинд назвал свою «Лулу», а Рихард Вагнер – свою «Саломею». Теперь ее трофеем стал Фрейд – по крайней мере, трофеем интеллектуальным: этой зимой она даже удостоилась чести гостевать у него на рабочем этаже и обсуждать с ним его новую книгу «Тотем и табу», над которой он как раз сидел, а также выслушивать жалобы на К.Г. Юнга и этих цюрихских предателей. Но главное, к тому моменту уже пятидесятидвухлетнюю Лу Андреас-Саломе, автора нескольких книг о Духе и Эротике, маэстро сам обучал психоанализу – в марте она подумывала открыть собственный кабинет в Гёттингене. Теперь она пришла на семинар «Общества среды»: рядом с ней – ученые коллеги, справа – уже тогда ставшая легендарной кушетка, и везде статуэтки, которые собирал одержимый античностью Фрейд, пытаясь скрасить свое пребывание в современности. В этот круг блестящих умов вместе с Лу через дверь проскользнула и кошка. Фрейд сперва замешкался, но увидев, с каким любопытством кошка разглядывает греческие вазы и римские статуэтки, наказал принести ей молока. Но Лу Андреас-Саломе сообщает: «При этом, несмотря на всю его любовь и восхищение, она не обращала на него ровно никакого внимания: холодные зеленые глаза с косыми зрачками смотрели на него как на предмет, и если Фрейду вдруг становилось мало ее эгоистично-нарциссического урчания, то ему приходилось жертвовать собственным комфортом и, опустив ногу с кушетки, искусным движением кончика туфли добиваться внимания кошки». Впредь у кошки всегда был доступ на эти собрания, а когда она захворала, ей даже было дозволено, завернутой в компресс, лежать на кушетке Фрейда. Как оказалось, и она поддается терапии.

Кстати о хворающих. Куда делся Рильке?


Страх, что 1913 год окажется годом несчастливым, преследует современников. Габриэле Д'Аннунцио дарит другу свое «Мученичество Святого Себастьяна», предусмотрительно датируя посвящение годом «1912+ 1». Арнольд Шёнберг тоже затаил дыхание перед несчастливым числом. Неспроста он изобрел двенадцатитоновую музыку – основу музыки современной, рожденную из ужаса ее создателя перед тем, что его ждет. Рождение рационального из духа суеверия. В произведениях Шёнберга цифру 13 и не встретишь: ни такта такого нет, ни страницы. С ужасом обнаружив, что название его оперы о Моисее и Аароне состояло бы из 13 букв, он вычеркнул вторую «а» из имени Аарон, так что с тех пор она называется «Moses und Aron». А тут – целый год под знаком чертовой дюжины. Шёнберг родился 13 сентября и панически боялся умереть в пятницу 13-го. Но все тщетно. Арнольд Шёнберг умер в пятницу, 13-го (правда, лишь в 1913 + 38, то есть в 1951 году). Но и год 1913-й готовит ему сюрприз. На публике ему дадут оплеуху. Но все по порядку.



Закладываются основы двух национальных мифов: в Нью-Йорке выходит первый номер журнала «Вэнити Фэйр», а в Эссене мать Карла и Тео Альбрехтов открывает прототип первого супермаркета сети Aldi.


А у Эрнста Юнгера что? «Четверка с минусом». По крайней мере, такую оценку семнадцатилетний Юнгер получает в реформированной школе Хамельна за сочинение о «Германе и Доротее» Гёте. В нем он написал: «Эпос переносит нас во время Французской революции, чей жаром сияющий свет пробуждает от полусна повседневности даже мирных обитателей тихой Рейнской долины». Но учителю мало. Красными чернилами он отметил на полях: «Мысль на этот раз выражена чересчур серьезно». Что мы узнаём: Эрнст Юнгер уже был серьезным, когда никто еще не принимал его всерьез.


Эрнст Август Ганноверский в январе впервые целует прусскую принцессу Викторию Луизу.

20 января в среднеегипетской деревушке Тель эль-Амарна делят находки последних, финансируемых берлинцем Джеймсом Саймоном, раскопок Германского восточного общества: одна половина отходит Каирскому музею, а немецким музеям – другая половина, среди которой – «разрисованный гипсовый бюст некой принцессы королевского рода». Директор французского ведомства по предметам древности в Каире утверждает предложенное немецким археологом Людвигом Борхардтом распределение. Один лишь Борхардт, как только взволнованный египетский помощник сунул ему в руки этот бюст, смекнул, что держит в руках находку тысячелетия. Уже каких-то пару дней спустя гипсовая скульптура отправится в Берлин. Пока она еще не носит имени Нефертити. Пока она еще не стала знаменитейшим женским бюстом во всем мире.


Как лихо закручен этот год! Неудивительно, что русский летчик Петр Николаевич Нестеров выполнил в 1913-м первую в истории человечества мертвую петлю на своем бомбардировщике. И что австрийский фигурист Алоис Лутц в этом лютом январе на замерзшем озере так ловко крутанулся в воздухе, что этот прыжок и сегодня носит название «лутц». Для его выполнения нужен заход назад-наружу по пологой дуге и отскок с наружного ребра левой ноги. Чтобы добиться вращения, следует рывком прижать руки к туловищу. Для двойного лутца это логичным образом необходимо проделать дважды.


Целых четыре недели пробудет Сталин в Вене. Никогда больше он так надолго не уедет из России за границу, разве что только через тридцать лет – в Тегеран, где его собеседниками в переговорах станут Черчилль и Рузвельт (в 1913-м один был военно-морским министром Англии, другой боролся против вырубки американских лесов, будучи сенатором в Вашингтоне). Сталин редко покидает свое укрытие на Шёнбруннер Шлоссштрассе, 30 у Трояновских, он целиком поглощен написанием «Марксизма и национального вопроса» – поручения Ленина. Лишь иногда, днем, он разминает ноги в замковом парке Шёнбрунна, холодно и аккуратно раскинувшегося среди январского снега. Раз в день случается краткая суета, когда император Франц Иосиф покидает замок и едет на карете в Хофбург поуправлять страной. Невероятные шестьдесят пять лет, с 1848 года, Франц Иосиф стоит у власти. Со смертью своей любимой Сисси он до сих пор не справился, ее портрет во весь рост так и висит над его рабочим столом.

Престарелый монарх, сгорбившись, совершает несколько шагов до темно-зеленой кареты, за ним остается холодное облачко дыхания, ливрейный лакей закрывает дверь, и кони рысью уносятся по снегу. И снова – тишина.

Сталин идет по парку, размышляет; начинает темнеть. Ему навстречу идет другой гуляющий: двадцать три года, несбывшийся художник, проваливший вступительный экзамен в Академию искусств и теперь убивающий время в мужском общежитии на Мельдеманнштрассе. Он, как и Сталин, ждет своего большого шанса. Его зовут Адольф Гитлер. Возможно, они, о которых знакомые того времени рассказывали, что оба любили гулять около Шёнбрунна, однажды вежливо поприветствовали друг друга, приподняв шляпы, когда бродили по бесконечному парку.

Эпоха крайностей, этот страшный короткий двадцатый век, начинается январским днем 1913 года в Вене. Остальное – молчание. Сталин и Гитлер не встретились, даже когда в 1939-м заключили свой роковой «пакт». Никогда они не были в такой близи друг от друга, как в один из этих студеных январских вечеров в замковом парке Шёнбрунна.


Впервые синтезирован наркотик экстази, весь 1913 год будет подаваться заявка на патент. Но потом, на несколько десятилетий, о нем забудут.


А вот и весточка от Райнера Марии Рильке! Бегство от бессонницы и творческого кризиса привело Рильке в Ронду на юге Испании. Ехать в Испанию ему велела одна незнакомка на ночном сеансе, а так как Рильке всю жизнь зависел от указаний зрелых дам, то, видимо, приходилось обращаться к оккультным обитательницам межмирья, когда реальные меценатки и любовницы не знали, что посоветовать. И вот он пребывает в шикарном отеле «Королева Виктория», новомодном британском доме, но сейчас, вне сезона, почти пустом. Отсюда он прилежно шлет письма «дорогой милой маме». И другим далеким женщинам, с которыми он может повздыхать: Мари фон Турн-и-Таксис, Еве Кассирер, Сиди Надерни, Лу Андреас-Саломе. Об этих дамах мы еще услышим в этом году, не волнуйтесь.

В настоящее время Лу – женщина, лишившая его девственности и убедившая подправить имя с «Рене» на «Райнера» – котируется чрезвычайно высоко: «Лишь бы нам вновь увидеться, дорогая Лу („дорогая“ подчеркнуто трижды), вот самая большая моя надежда». На полях он нацарапает вдобавок «моя опора, мое все, как всегда». И – к почтовому поезду, которому до Гибралтара три часа езды. А оттуда – до Берггассе, 19, профессору Зигмунду Фрейду для Лу Андреас-Саломе. И Лу ответит «дорогому, милому мальчику», что поступает с ним теперь жестче, чем тогда. И: «Мне кажется, тебе необходимо страдать, и страдать ты будешь всегда». Это еще садо-мазо или уже любовь?

Так и тянутся дни в страданиях и письмах. Иногда Рильке продолжает работать над «Дуинскими элегиями», по крайней мере, строки с первой по тридацать первую шестой элегии ему удались, но закончить он ее никак не может – лучше выйти в белом костюме и светлой шляпе на прогулку или почитать Коран (чтобы сразу после этого сочинить экстатические стихи во славу ангелов и Вознесения Девы Марии). Здесь можно чувствовать себя вполне комфортно, вдали от мрачной зимы: поначалу Рильке даже наслаждается тем, что солнце здесь и в январе садится за горы лишь в половину шестого, что перед этим оно еще раз теплым светом озаряет так гордо раскинувшийся на скалистом плато город Ронда – «неповторимое зрелище», как пишет он своей госпоже, маме. Миндальные деревья уже в цвету, фиалки распустились, ирисы в саду отеля отливают светло-голубым. Рильке вынимает черную записную книжку, просит кофе на террасу, колени укрывает пледом, жмурится на солнце и записывает: «Ах, кто бы сумел расцвести, тому бы и сердца хватило / Опасность пустую презреть, утешиться полным величьем».[2]


Да, кто бы сумел расцвести. В Мюнхене Освальд Шпенглер, тридцатитрехлетний мизантроп, социопат и бывший учитель математики, работает над первой частью монументального труда «Закат Европы». Сам он подает хороший пример этому закату. «Я, – пишет он в набросках к автобиографии, – последний своего вида». Все движется к концу, в нем самом и на его теле видны страдания Европы. Отрицательная мания величия. Увядающие цветки. Шпенглера гложет страх. Страх войти в лавку. Страх перед родственниками, страх перед говорящими на диалекте. И конечно: «Страх перед раздетыми женщинами». Не страшно ему только размышлять. Когда в 1912-м затонул «Титаник», ему открылся глубинный символизм этого события. В возникающих параллельно записях он страдает, сетует, жалуется на тяжелое детство и еще более тяжкое настоящее. Каждый день он записывает в новой вариации одну-единственную мысль: великое время подходит к концу – неужто никто не видит? «Культура – последний вздох перед угасанием». В «Закате Европы» он сформулирует это так: «У каждой культуры свои новые возможности выражения, которые появляются, созревают, увядают и никогда не повторяются»[3]. Но такая культура идет ко дну медленней океанского судна, не волнуйтесь.


С начала года издательство Карла Симона в Дюссельдорфе налаживает сбыт новой серии оригинальных диапозитивов: семьдесят две цветные стеклянные пластины, семь картонных коробочек в деревянном ящике, приложение в виде брошюры на тридцать пять страниц. Тема – «Гибель Титаника». Страну накрывает волна показа слайдов. Сначала видны капитан, корабль, каюты. Затем – надвигающийся айсберг. Катастрофа, спасательные шлюпки. Тонущий пароход. Все верно: океанское судно идет ко дну быстрее Европы. Леонардо Ди Каприо еще не родился.

У Франца Кафки – одного, кстати, из тех, кто испытывает большой страх перед раздетыми женщинами – пока заботы совсем иного рода. Внезапно его осеняет. В ночь с 22 на 23 января он пишет уже, должно быть, двухсотое письмо Фелиции Бауэр, где спрашивает: «Ты вообще разбираешь мой почерк?»


Заглянем ненадолго к Фрейду на Берггассе, 19. Эти январские дни он проводит в кабинете, завершая работу «Тотем и табу». И само собой: бессознательное изо всех сил пробивается в эту книгу об этнологических принципах нарушения табу и фетишизации. Но кажется, будто сам Фрейд этого еще не осознал. В тот самый момент, когда собственные ученики, в первую очередь К.Г. Юнг из Цюриха, 1875 года рождения, осыпают его резкими упреками, Фрейд, 1856 года рождения, развивает теорию «отцеубийства». Еще в декабре 1912 года Юнг написал Фрейду: «Разрешите обратить Ваше внимание на то, что Ваш метод обращаться с собственными учениками как с пациентами является ошибочным». Таким образом он, дескать, производит на свет «наглых баловней» и «раболепных сыновей». И далее по тексту: «Между тем, сами Вы остаетесь на самом верху в качестве отца. В сплошной покорности никто не смеет дернуть пророка за бороду».

Мало что еще так заденет Фрейда, как это отцеубийство. Должно быть, много новых седых волосков появилось в его бороде за эти месяцы; он формулирует первое ответное письмо, которое, однако, не отправит, и которое лишь после смерти автора обнаружат в его письменном столе. Тем не менее, 2 января 1913 года он собирает волю в кулак и пишет К.Г. Юнгу в Кюснахт: «Ваша гипотеза, будто я обращаюсь со своими учениками как с пациентами, с легкостью подвергается опровержению». И затем: «Впрочем, на Ваше письмо нельзя ответить. Оно создает ситуацию, которая и в устной форме была бы обременена сложностями, а в письменной – и вовсе оказывается неразрешимой. Между нами, аналитиками, условлено, что никому нет нужды стыдиться собственного невроза. Ежели кто при ненормальном поведении не перестает кричать, что он здоров, тот дает повод усомниться в его умении распознать болезнь. Итак, я предлагаю нам с Вами вообще прекратить наши частные отношения. Я при этом ничего не теряю, ибо меня с Вами, по счастью, давным-давно связует лишь тонкая нить испытанных разочарований». Какое письмо! Отец, которому бросил вызов сын, в ярости колет в ответ. Никогда еще Фрейд так не выходил из себя, как в эти январские дни, никогда еще она не видела его такими подавленным, как в этом 1913 году, – будет потом рассказывать Анна, его любимая дочь.

К.Г. Юнг отвечает письмом от 6 января: «Я последую Вашему желанию прекратить частные отношения. Впрочем, кому, как не Вам, лучше знать, что означает для Вас этот момент». Это он пишет чернилами. А затем впечатывает на машинке, словно водружает надгробный камень на одну из самых масштабных в двадцатом веке интеллектуальных связей между двух мужчин: «Остальное – молчание». Какая прекрасная ирония в том, что один из самых толкуемых, описываемых и обсуждаемых разрывов 1913 года начинается с обета молчания. С этого момента Юнг эмансипирует свою работу от методов Фрейда, а Фрейд – от методов Юнга. Но прежде он еще раз совершенно точно сформулирует отцеубийство у первобытных народов: они надевают маски убитых отцов – и затем молятся своей жертве. Практически уже диалектика Просвещения.


Но остановимся пока на диалекте Просвещения. Десятилетний Теодор Адорно, прозвище «Тедди», живет на Шёне Аусзихт, 12 во Франкфурте-на-Майне, просвещается и учит гессенский диалект. Самое близкое существо, кроме мамы – шимпанзе Бассо во Франкфуртском зоопарке. Франк Ведекинд, автор «Пробуждения весны» и «Лулу», дружит в это время с Мисси, шимпанзе из Зоологического сада Берлина.


Марсель Пруст у себя в кабинете на бульваре Хаусманн, 102 в Париже обустраивает собственную клеть. Ни солнечный свет, ни пыль, ни шум не должны отвлекать его от работы. Весьма специфический work-life balance. Окна кабинета он занавесил тройными шторами, стены обил прессованной пробкой. В этой звукоизоляции Пруст сидит при электрическом свете за написанием чрезмерно вежливых новогодних писем, как и каждый год, с настоятельной просьбой уберечь его в будущем от подарков. Его не уставали приглашать, но каждый, кто это делал, знал, насколько это утомительное предприятие, ибо он неоднократно присылает сообщения и записки, приедет ли он, наконец, или нет, и почему, вероятно, все же не приедет, и так далее. В науке нерешительности с этим господином посоперничал бы разве что Кафка.

В этой звукоизоляции духа Марсель Пруст корпит над романом о памяти и поиске утраченного времени. Первая часть должна называться «Любовь Свана», и тонкими чернилами он выводит последнее предложение: «Реальность, которую я знал, больше не существовала. Определенное воспоминание есть лишь сожаление об определенном мгновении; и дома, дороги, аллеи столь же мимолетны, увы, как и годы».[4]


Способно ли воспоминание лишь на то, чтобы быть сожалением? Гертруда Стайн, парижская салонная львица и подруга авангардистов, мерзнет в двух улицах от Пруста. Она ужасно ссорится со своим братом Лео; их совместное проживание, длившееся не один десяток лет, грозит распасться. Все мимолетно? Она мечтает о весне. Согревает себя мыслями. Она смотрит на Сезаннов, Матиссов и Пикассо у себя на стене. Но придет ли весна одними только мыслями о ней? Она сочиняет маленькое стихотворение, в котором есть строчка: «Роза есть роза есть роза». Как и Пруст, она хочет удержать что-то, желающее пройти. Вот как далеко уже зашел мир поэзии и воображения в январе 1913 года.


Макс Бекман завершает картину «Гибель Титаника».



Из книги Флориана Иллиеса "1913. Лето целого века." (извлечения)

http://flibustahezeous3.onion/b/390403/read