January 9th, 2019

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Многогранник Гранина 08.01.2019

Новый год открылся юбилеем великого писателя

Начну с темы "Гранин и наука". Для писателя это редкая удача, когда в народ имя его героя уходит раньше, чем его собственное имя. Даниилу Гранину эта удача улыбнулась почти на старте: имя Лобанова я услышал раньше, чем имя его создателя. Когда мой брат, будущий высококлассный инженер, вступал в комсомол, своим любимым литературным героем он назвал не канонического Павла Корчагина или Олега Кошевого, а инженера Лобанова из романа "Искатели". Но я только через много лет понял, что Гранин один из первых и очень немногих пытался подтолкнуть нашу власть к развороту от романтики войны к романтике научно-технического творчества, однако наши идеологи прислушаться не пожелали, они хотели совместить несовместимое - творческую свободу и социальную униженность. Но Макиавелли правильно учил: не наноси малых обид, ибо за них мстят, как за большие. Мелкие, но постоянные унижения не позволяли нам ощущать свою жизнь красивой, а это одна из важнейших потребностей сколько-нибудь культурного человека. Советский Союз и был погублен эстетическим авитаминозом.
В здании Рейхстага после его речи русскому писателю Даниилу Гранину аплодировали стоя. Фото: Виктор Васенин/ РГВ здании Рейхстага после его речи русскому писателю Даниилу Гранину аплодировали стоя. Фото: Виктор Васенин/ РГ
В здании Рейхстага после его речи русскому писателю Даниилу Гранину аплодировали стоя. Фото: Виктор Васенин/ РГ

Гранин серьезнейшим образом повлиял на все мое поколение и прежде всего на мою личную судьбу.

Именно поэтому я не мог избавиться от робости перед ним, даже когда между нами установились, мне кажется, очень теплые отношения. По крайней мере, когда я ему звонил, он всегда говорил растроганно: "Как это приятно!" - хотя уж вниманием-то он был никак не обделен. Но мне кажется, он видел, что я испытываю к нему не обычное почтение, с которым к нему относились решительно все, но что-то вроде сыновних чувств: тебя, как первую любовь...

Вторая важная тема - "Гранин и блокада". Разумеется, и до Гранина с Адамовичем "блокадный подвиг ленинградцев" постоянно (и более чем заслуженно!) воспевался как нечто героическое. Но скрывая от нас, так сказать, "низкую" сторону ужасов, глупые советские пропагандисты тем самым обесценивали и сам подвиг. Ведь только контраст между теми, кто сдался голоду и холоду и превратился в зверя, и теми, кто отстоял свои ценности, позволял оценить масштаб их мужества.

А после своего триумфального выступления в том самом здании Рейхстага, которое мы столько раз видели в военной кинохронике, Гранин мне рассказывал, что до последней минуты колебался, пощадить немецких слушателей или врезать им правду-матку. И в последний момент решил: а пусть послушают! И рассказал, как мать кормила старшую девочку супом из кусочков мяса, которые она отрезала от замороженного трупика ее младшей сестренки. Рассказал, как весной люди черпали воду из Невы, отталкивая плывущие по воде трупы. Но в итоге история блокады для него была не историей людоедства и утраты брезгливости, а историей совести: спасались те, кто спасал других.

И ему аплодировали стоя. И он сам во время своего долгого выступления ни разу не присел.

Вот что еще помимо прочего дает долгая жизнь - человек становится представителем ушедшего поколения, его голосом начинает говорить сама история.

Если, конечно, он был вписан в историю так, как в нее был вписан Даниил Гранин. Я и робел-то перед ним больше всего именно из-за этого - мне казалось, со мною говорит сама история.

А "Мой лейтенант" открыл еще и умение Гранина-эпика писать пронзительную исповедальную прозу. Притом военную.

Лирический герой "Моего лейтенанта" предстает то наивным петушком, рвущимся на фронт в тайной уверенности, что это будет недолгое победоносное приключение, то перепуганным ребенком, способным разрыдаться от ласкового слова, а после годами сгорающим от стыда за смрад своей трусости: "Война воняет мочой". Но именно из-за того, что он ничуть не приукрашивает себя, мы и проникаемся к нему нежным сочувствием и доверием - и верим, что именно так и происходит превращение перепуганного пацана в солдата.


Это еще и комментарий к той доктрине, что война была выиграна благодаря заградотрядам - что же они не остановили бегство армии на госгранице, если они так могущественны? Армия тоже вооружена, между прочим. В "Моем лейтенанте" есть еще одна сцена, демонстрирующая, насколько немыслимо запугать вооруженную массу, неделями ведущую борьбу со смертью. Уже в Пушкине милиционер в белоснежной гимнастерке требует от офицеров подтянуть бойцов, каждый из которых выбрался из окружения лишь благодаря личному везению, и даже грозит: а то-де мы сами наведем порядок, - и через час герой книги уже видит его застреленным вместе с напарником.Василий Гроссман в очень сильном романе "Жизнь и судьба" все же довольно ученически воспроизводит схему "Войны и мира": наткнувшись на неодолимое сопротивление русских при Бородине, Наполеон утрачивает свое сверхчеловечество и понимает, что беззащитен перед случайным ядром или отрядом противника - и впервые со страхом смотрит на тела убитых, - а Гитлер, ощутив свое бессилие в Сталинграде, начинает понимать, что ему может выстрелить в спину каждый часовой - и со страхом вспоминает технические устройства для уничтожения людей, которые еще недавно обсуждал со сверхчеловеческим спокойствием. Подобно Толстому, Гроссман тоже усматривает источник воинской доблести в чувстве "мы": когда "мы" начинает распадаться на отдельные "я", распадается и воинский дух армии. Однако Гранин рисует картину полного разгрома и распада армии на группы измотанных одиночек, не только не имеющих никакой материальной связи с армейским целым, но допускающих даже, что и не только Ленинград, который они обороняли, но и Москва сдана немцам. И, блуждая по лесам, одна из таких группок встречает на пути обгорелого майора - "лиловые щеки в пузырях", - который не собирается заканчивать войну, сколько бы территории ни захватили немцы. Никакого "мы" уже нет, но абсолютно без всякого приказа сверху майор собирает осколки разбитой армии и намеревается разрушать тыловые немецкие коммуникации, а там будем поглядеть. Один из ополченцев высказывает штатское одобрение типа "разумное предложение", и командир гаркает: "Это не предложение, это приказ!"

И все-таки главный удар остервенения направлен против немцев. А также против тех, кто попытается стать на пути у этой ярости, увы, не всегда благородной.

Бойцы собираются держать оборону в ослепительном царскосельском дворце, и возмущенный старичок-смотритель пытается их вытурить, указывая на царапины на великолепном паркете. Но младший лейтенант Осадчий срывает с плеча автомат и дает очередь по зеркалам, по лепнине, по зеркальному паркету: для кого бережешь, для немцев?! И это делает не дикарь, не варвар - еще вчера этот же самый младший лейтенант в войлочных тапочках почтительно разглядывал бы эти же самые зеркала и эту же самую лепнину, почтительно внимая рассказам экскурсовода, а сегодня он запросто готов убить этого экскурсовода за один только намек, что не все должно быть подчинено нуждам войны.

Это к вопросу о том, нельзя ли было выиграть войну с меньшими культурными потерями. Правители, уличенные подобными Осадчими в такой бережливости, быстро утратили бы популярность, а то и предстали прямыми изменниками: "Для кого бережете?!". Боюсь, и в этом случае, как и во многих других, власть всего лишь выполняла волю наиболее страстной части народа - той, на которую власть и опиралась.

Чуть ли не впервые в нашей военной прозе в "Моем лейтенанте" звучит и мотив "потерянного поколения". Звучит, если так можно выразиться, наизнанку по отношению к Ремарку. Как жить дальше, если война оказалась кровавой бессмыслицей, спрашивают себя герои Ремарка. Как жить дальше, если главное дело жизни уже исполнено, спрашивает себя герой Гранина. И начинает работать спустя рукава, пускаться в загулы, не проявляя щепетильности в выборе собутыльников и партнерш, так что верно ждавшая его жена в конце концов упрекает его, что он и с ней обращается, как с армейской бл***ю. И все-таки ее терпение и преданность берут верх - недаром она так верила в любовь, как другие верят в Бога.

Книга написана с редкой личной откровенностью, но Гранин не был бы Граниным, если бы его голос в чем-то очень важном не был эхом русского народа. Его простодушный доверчивый герой произносит пророческие слова: "Мы будем вновь и вновь возвращаться к моему времени, оно было красивым и героическим".

И это после изображенных без всяких прикрас ужасов и безобразий...

Для истории грандиозность - грандиозность подвигов и грандиозность ужасов привлекательнее, чем умеренное и аккуратное процветание. Разумеется, я имею в виду не историю научную, озабоченную тем, как было "на самом деле" (если бы даже нам каким-то чудом сделались в точности известны поступки исторических личностей, для толкования их мотивов все равно сохранился бы полный произвол), - я имею в виду историю воодушевляющую, которая только и может сохраниться в общественной памяти. Поскольку главная функция человеческой психики - самооборона, выстраивание картины мира, в которой и личность, и народ предстают себе красивыми и значительными.

А потому сегодняшняя ностальгия по прошлому, разумеется же, вовсе не тоска по тирании (такое просто невозможно!), но лишь тоска по величию, тоска по участию в истории. Гранин это показал точно и аскетично, не впадая в пафос и не форсируя голос.

Гранин до последней минуты, что называется, жил жизнью страны, он никогда не заводил разговоров о старости, о здоровье, о неотвратимо приближающейся смерти, - как-то сказал о смерти: ну ее в ... - далее последовало вполне солдатское словцо. Он размышлял только о том, что будет с Россией, об участи человека-творца в его борьбе с человеком-прагматиком. И если мы хотим продолжать дело Гранина, мы должны находить и выносить в центр общественного внимания все новые и новые образцы для подражания, как это проделал Гранин с Любищевым и Тимофеевым-Ресовским.

* * *

Когда я говорю о воодушевляющей истории, я имею в виду мифологию, пропускающую в свое пространство исторические факты очень избирательно. И что бы ни писали честные историки и мемуаристы, это останется в истории академической, но в общественное сознание попадет лишь в контексте другой, альтернативной мифологии. Борьба за историческую память не может быть борьбой правды и лжи, но только борьбой мифов. И миф гранинского лейтенанта, я думаю, окажется сильнее не потому, что лично я отнесся к нему недостаточно критично, а потому, что люди хотят жить в красивом, воодушевляющем мире, и с этим поделать ничего нельзя. Люди готовы принять историю как трагедию, но - как красивую, а не безобразную трагедию, возвышающую, а не унижающую.

К счастью, легендарная история создается лишь для того, чтобы примириться с непоправимым, творить новые ужасы она может подтолкнуть разве что совершенных дураков. И те бахвалы, которые возглашают "Если надо, повторим", вполне убеждены, что им повторять ничего не придется.

А вот Гранин умел слышать оба эти запроса - и запрос на воодушевление, и запрос на горькую правду.

Кстати

С большим писателем наедине

Даниил Александрович прожил большую жизнь именно потому, что не уставал восхищаться ею. Припоминаю, как когда-то в кулуарах говорили: "Гранин сумел заявить о себе в нужное время, в нужном месте". Своим рассказом "Собственное мнение", опубликованным в "Новом мире", он обратил на себя внимание самого Никиты Хрущева. Спустя годы в одной из своих книг писатель по старым записям обрисовал атмосферу того Съезда Союза писателей СССР. Однако эпизод, касавшийся его самого, не стал упоминать.

Как бы там ни было, Гранин всю жизнь утверждал свое независимое авторское кредо. Его "Иду на грозу", "Искатели" открывали перед читателями иные горизонты, наполняющие жизнь высоким смыслом.

В пору противостояния двух систем и поисков "идеологических диверсий", когда "в Ленинграде, как говорил Гранин, улавливали скрип дверей в Москве, на Старой площади, в ЦК", он умел писать не в угоду политическому моменту. Он, остро чувствуя запросы времени, оставался самим собой, не таился, не числился в рядах литературного "андеграунда". Припоминаю, как в начале 80-х, на открытии одной из выставок ленинградских художников, тогдашний партийный руководитель Ленинграда и области Г.В. Романов обратил внимание на пейзаж, где была воссоздана атмосфера небольшого провинциального городка. "Смотрите, - сказал он, обращаясь к окружению, - совсем как у Гранина в его книге "Картина". Его взгляды и суждения кое-кому из городских руководителей бывали не по нутру, но писатель отстаивал свои взгляды, не искал укрытий ни в столице, ни за рубежом.

Особый резонанс в свое время вызвала написанная им в соавторстве с Алесем Адамовичем "Блокадная книга". Горькая правда, проступающая из многочисленных свидетельств о ленинградцах, переживших голод и холод, была куда объемней, чем официозная героико-победная концепция.

Он восставал против остаточного принципа финансирования культуры. Тревожился о том, чтобы Ленинград не превратился в ординарный областной центр. Заботился о судьбах тех, кого перелом в судьбе страны оставил без должной социальной поддержки и защиты. "Милосердие" - общественная организация, у истоков которой стоял Гранин. Он напоминал о том, как высоко звучал голос российской интеллигенции в общественной жизни почти два столетия.

Писатель оказался в эпицентре идейно-политических борений. Он избран на Съезд народных депутатов, член "Межрегиональной группы", задававшей тон на том драматическом этапе формирования нового конституционного строя России.

В эссе "Страх" и позже в "Причудах моей памяти" писатель обращался к судьбам личностей, которые умели говорить вождям правду, отстаивать свои взгляды вопреки всему. Такими перед нами предстают воссозданные Граниным образы академиков Капицы, Тимофеева-Ресовского, Лихачева. Из книги в книгу проступает "сквозная тема" - судьба России, ее прошлое и настоящее. У нас есть все для счастья - но вечным стал вопрос: "Отчего у нас не получается счастье, благополучие, даже сносная жизнь?" Он перечислял: может быть, "здравого смысла и любви к России... Даже не столько к России, сколько к людям"?

Он говорил о своей жизни: "Мне достался мир постоянно воюющий, суровый, где мало улыбок, много хмурого, мало солнца. Обилие талантов и запретов. Я попал в него не в лучшую пору. В этом мире мне тем не менее повезло. Мне достались времена трагические, весьма исторические, главное же, от них осталось сокровенное чувство счастья - уцелел!"

Не уцелел, а выстоял и создал своими произведениями художественную летопись времени. Повезло и поколению его современников: оно могло учиться у героев Гранина. Повезло и мне... Вновь и вновь вспоминаю эпизоды, в которых он остался для меня незаменимым собеседником.

Подготовил Виктор Лопатников, автор биографии Гранина в серии "ЖЗЛ"


https://rg.ru/2019/01/08/novyj-god-otkrylsia-iubileem-daniila-granina.html

завтрак аристократа

А. Ганин Лев Троцкий против Особого отдела ВЧК 1 сентября 2015 г.

"Считаю Павлуновского человеком психически неустойчивым..."


Деятельность военных специалистов в Красной армии периода Гражданской войны неразрывно связана с репрессиями в их отношении и не всегда оправданной подозрительностью. Осуществлявшая значительную часть арестов военная контрразведка с 1919 года оказалась выведена из военного ведомства и подчинена ВЧК. Председатель Реввоенсовета Республики (РВСР) Лев Троцкий, инициировавший политику массового привлечения в новую армию бывших офицеров, порой был вынужден выступать в качестве рьяного защитника арестованных. Тем более что часть арестов даже сами большевики воспринимали с явным недоумением. Один из таких случаев произошел летом 1919 г. и повлек серьезные преобразования в Особом отделе ВЧК*.

СТАРЫЙ БОЛЬШЕВИК И КРАСНЫЙ КАЗАК

Адам Яковлевич Семашко (1889-1937) происходил из польско-немецкой семьи1. К большевикам он примкнул еще в сентябре 1907 г. В Первую мировую стал прапорщиком. Несмотря на молодость, ко времени Гражданской войны он уже считался старым большевиком. После большевистского переворота находился на партийной работе в войсках: был комиссаром Главного штаба, Орловского военного округа, членом реввоенсовета (РВС) Северного и Западного фронтов, а затем 12й армии, оборонявшей Киев. Именно в 12-й армии Семашко встретил начальника штаба армии Г.Я. Кутырева, с которым затем на короткий срок разделил арестантскую участь. Служба Семашко, несмотря на определенный партийный иммунитет, протекала не безоблачно. Так, в начале 1919 г. Семашко с видными военспецами Д.Н. Надежным и Н.Н. Доможировым был предан суду Реввоентрибунала по обвинению в передаче совершенно секретных сведений в незашифрованном виде2.


Службу в старой армии донской казак, выпускник Новочеркасского казачьего училища и ускоренных курсов 2-й очереди Военной академии Гавриил Яковлевич Кутырев (1887-й), закончил подъесаулом. Наряду с другими курсовиками своего выпуска он проявлял недюжинную общественную активность. В 1917 г. состоял членом комитета офицеров старшего класса курсов3. 22 марта 1918 г. вместе с однокурсниками был причислен к Генштабу4, а 27 июня 1918 г. приказом по Всероссийскому главному штабу переведен в Генеральный штаб5.

Первоначально Кутыреву достался пост начальника отделения штаба военного руководителя Московского района6. Затем вместе с некоторыми товарищами по выпуску он оказался в оперативном отделе (Опероде) наркомата по военным делам, где с 1 августа 1918 г. занимал должность консультанта отделения связи7. Руководивший Оперодом С.И. Аралов вспоминал: "Вспоминаю также генштабистов выпуска 1917 года тт. Моденова, Кутырева, Доможирова. Они составляли сводки, проверяли выполнение оперативных и организационных заданий, подготавливали проекты решений"8.

Г.И.Теодори под арестом.
Г.И.Теодори под арестом.

В октябре 1918 г. Кутырев перешел на службу в разведывательное отделение9. С ноября военную разведку сосредоточили в Регистрационном управлении (Региструпр) Полевого штаба РВСР. Там молодой военспец возглавил агентурное отделение10, а после ареста в начале 1919 г. своего однокашника по академии Г.И. Теодори стал вр.и.д. консультанта управления11. Так донской казачий офицер оказался одним из основоположников советской военной агентурной разведки. Впрочем, спокойно работать ему не давали. Как отмечалось в резолюции на докладе начальнику 1го отдела Региструпра от 19 февраля 1919 г. о состоянии агентурной разведки: "Картина безотрадная. Вызвана полнейшей изоляцией от работы лиц, даже пользующихся доверием (Теодори, Срывалин, Кутырев и т.д.)"12.

Кутырев был среди трех уполномоченных однокурсниками ходатаев, которые обратились в конце апреля 1919 г. к руководителю советской военной контрразведки - председателю Особого отдела ВЧК М.С. Кедрову для ознакомления с делом их арестованного товарища Г.И. Теодори13. Возможно, эта деятельность и привела к аресту Кутырева. Характерно, что летом 1919 г. были арестованы все три ходатая. У Кутырева имелось и еще одно "прегрешение" перед властью - ранее он среди прочих ходатайствовал об освобождении из-под ареста бывшего генерала В.И. Селивачева, подозревавшегося в связях с белым подпольем14.

"РЯД ПРОИЗВОЛЬНЫХ АРЕСТОВ"

В июне 1919 г. Кутырева направили на Украину вместе с бывшим генералом Н.Г. Семеновым, назначенным командующим 12-й армией. При Семенове Кутырев занял должность начальника штаба.

Вскоре председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский потребовал арестовать Кутырева и Семашко. Началась переписка, растянувшаяся на три недели. Троцкий 25 июля направил своему заместителю Э.М. Склянскому для ЦК заявление, что, "принимая во внимание ряд произвольных арестов, считаю возможным осуществление этих арестов, которые внесут жестокую дезорганизацию, только по прямому постановлению Ц.К."15. Тем не менее, Семашко и Кутырев были арестованы. Арест якобы был вызван хорошими взаимоотношениями Семашко и военспецов16. Известно, что Семашко требовал подчинения 7й армии Западному фронту, но это вряд ли можно было вменить в вину.

Арест произошел вопреки договоренности председателя СНК Украинской ССР (УССР) Х.Г. Раковского и председателя Всеукраинской ЧК М.Я. Лациса, вопреки требованию Троцкого и без санкции ЦК РКП(б)17. Украинское руководство не скрывало своего возмущения. Налицо было и нарушение действовавших нормативных актов - членов РВС нельзя было арестовывать без согласия РВСР.


1 августа 1919 г. Раковский отмечал дезорганизацию работы чекистов и просил председателя СНК В.И. Ленина подтвердить их действия, так как Кутырев производил впечатление скромного работника18. По всей видимости, ответа не последовало, и 4 августа Раковский повторил запрос19.

Запросы Троцкого и Раковского о причинах ареста Семашко и Кутырева некоторое время игнорировались. 6 августа председатель РВСР телеграфировал своему заместителю Э.М. Склянскому из Киева: "Член Реввоенсовета Семашко и нач[альник] шта[ба] 12 [армии] Кутырев арестованы и отправлены 5 августа в Москву. Несмотря на мои и Раковского запросы, Цека никаких пояснений относительно ареста Семашко не получил. Настоятельно прошу проверить основательность ареста Семашко и Кутырева"20. В тот же день вопрос об аресте Кутырева обсуждался без Троцкого на заседании Политбюро ЦК РКП(б), причем постановили запросить И.П. Павлуновского из Особого отдела ВЧК21.

9 августа Раковский сообщал Троцкому из Киева в Конотоп шифротелеграммой: "Время колебаний прошло, и я обязуюсь выжать из советских и партийных аппаратов все. Военные руководители здесь не на высоте. Изъятие из Реввоенсовета Кутырева, Фека (?)22, Семашко, которые каждый в своей области работали хорошо, первые два очень хорошо, дезорганизовало аппарат. Подвойский, уезжая в Москву, забрал с собой всех хороших генштабистов. От реввоенсовета отправился с группой политработников [В.П.] Затонский, но с задачей он не справился и пошлем [в] подкрепление другого. Обещанные подкрепления из центра патронами окажут свое воздействие, если будут присланы своевременно"23.

Необоснованные аресты разрушали военную работу. 6 августа Троцкий сообщил Склянскому и Ленину, что после устранения Семашко РВС 12й армии ослаб, туда срочно требовался опытный и твердый работник вроде М.М. Лашевича24. В военном отношении на 8 августа также экстренно требовался и новый начальник штаба взамен арестованного Кутырева25. 11 августа главком С.С. Каменев предложил назначить начальника штаба 3й армии М.И. Алафузо "как опытного и твердого"26. А Троцкий в тот же день вновь запрашивал ЦК о причинах ареста, но ответа опять не получил27.

Ф.Э. Дзержинский и чекисты.
Ф.Э. Дзержинский и чекисты.

КОНТРАТАКА ТРОЦКОГО

Доверие Троцкого к Особому отделу ВЧК было подорвано массовыми произвольными арестами военспецов по делу Полевого штаба РВСР в июле 1919 г. Такие меры вредили укреплению армии и лишь служили инструментом устранения назначенцев Троцкого по политическим причинам.


14 августа председатель РВСР перешел в контратаку - он выступил против руководства Особого отдела в лице заместителя его председателя И.П. Павлуновского и телеграфировал Склянскому: "Считаю Павлуновского человеком психически неустойчивым. Выдавать ему заслуженных работников на основании его подозрений невозможно. Если Особому отделу придается значение, нужно поставить во главе его ответственное лицо, внушающее доверие к способности разобраться в деле и в людях"28.

Телеграмма развивала аналогичное сообщение Троцкого от 9 июля по прямому проводу Склянскому о председателе Особого отдела М.С. Кедрове: "Кедров, прибыв на Юж[ный] фронт, стал арестовывать военнослужащих не только без согласия, но и без предварительного уведомления Юж[ного] фронта. Причем успел совершить ряд совершенно бессмысленных дезорганизаторских шагов. Арестованные им будут освобождаться реввоенсоветом фронта и мною. Предлагаю немедленно отозвать Кедрова. В случае дальнейших его дезорганизаторских действий буду вынужден выселить его из пределов Юж[ного] фронта"29.

Августовский прецедент с арестом не только военспеца-генштабиста, но и старого большевика, члена РВС армии, причем без санкции РВСР, был использован Троцким для более решительного противодействия волюнтаризму Особого отдела. Троцкий привел конкретные примеры произвола чекистов. С этой точки зрения рассматривалось предписание арестовать командира 1й бригады 9й стрелковой дивизии 13-й армии военспеца В.Л. Афонского. Этот военачальник в 1918 г. вместе с А.И. Геккером подавлял Ярославское восстание, за боевые заслуги в 6й армии был награжден орденом Красного Знамени, бригада Афонского считалась лучшей в 13й армии. И хотя супруга Афонского весной 1919 г. якобы отправила офицера к Деникину30, видные политработники - секретарь ЦК КП(б) Украины С.В. Косиор, член РВС 13-й армии Г.Л. Пятаков - считали обвинения фантастическими.

В середине августа объяснение особистов было получено. Речь шла о тянувшемся несколько месяцев расследовании дела Западного фронта. Материалов у следствия было достаточно, но не для ареста. Когда в июле в Москву приезжал заместитель Лациса, ему были переданы все материалы для разбирательства на месте силами Всеукраинской ЧК. Планировали действовать деликатно - допросить фигурантов без ареста. В вопрос были посвящены видные партийные работники С.И. Гусев и К.Х. Данишевский. Однако неожиданный арест и доставка арестованных в Москву сорвали эти планы31. Арестован был и делопроизводитель штаба армии Рогозин.

В результате вмешательства председателя РВСР оба арестанта вышли на свободу 13 августа 1919 г. без предъявления обвинений32. Склянский выяснял вопрос о возможности для недавних арестантов вернуться в 12-ю армию, куда они просились. При невозможности этого Семашко мог быть назначен в управление по формированию Южного фронта. 15 августа через ЦК Троцкий просил передать им слова сочувствия: "Уважаемые товарищи Семашко и Кутырев. Выражаю крайнее сожаление по поводу учиненного над Вами безобразия. Арест был совершен вопреки прямому моему воспрещению и является следствием злой воли и бессмысленной путаницы. С товарищеским приветом Троцкий"33. В Киев Кутырев и Семашко приехали только накануне занятия города белыми34, произошедшего 31 августа 1919 г. На прежние должности недавние арестанты не вернулись.

Наступление Троцкого на особистов принесло плоды. На заседании Политбюро 16 августа вопрос снова обсуждался. Скупые строки протокола свидетельствуют: "Заслушав телеграмму т. Троцкого о Павлуновском, Ц.К. находит, что никаких данных для присоединения к мнению т. Троцкого нет"35. В отношении комбрига Афонского, как сообщалось, имелись весьма серьезные обвинения36. Партийное руководство поддержало особистов, не позволив отсутствовавшему Троцкому провести свои предложения.


Но игнорировать проблему было невозможно, и определенные кадровые перестановки в руководстве Особого отдела ВЧК произошли. М.С. Кедров был смещен с поста председателя Особого отдела, который с 18 августа по решению Оргбюро ЦК РКП(б) лично возглавил Ф.Э. Дзержинский. Фактическое же руководство работой особистов ввиду загруженности Дзержинского осуществлял все тот же Павлуновский37. Еще одной уступкой военному ведомству в контексте последствий громких летних арестов в армии стало принятое на заседании Оргбюро ЦК 29 августа 1919 г. решение ввести в состав коллегии Особого отдела ВЧК представителя военного ведомства, назначаемого РВСР с правом делать в РВСР доклады. Впрочем, кандидатуру такого представителя должны были утвердить сами чекисты38.

Через перебежчика известия об арестах в штабе 12й армии просочились к белым и в преувеличенном виде были использованы в пропагандистских целях: "Недавно арестован весь штаб 12 армии с капитаном Ген. штаба Хушоревым (Кутыревым. - А.Г.) во главе по подозрению в измене Красной армии. Хушорев отвезен в Москву"39.

СУДЬБЫ ФИГУРАНТОВ

После освобождения Кутырев продолжил службу. Начальством учитывалось его казачье происхождение, из-за чего военспеца долгое время не назначали на Южный фронт против казаков. В разговоре с товарищем по службе осенью 1919 г. Кутырев заметил по поводу возможной службы на юге: "Сия комбинация меня совершенно не устраивает и по очень серьезным мотивам - не могу же я драться на Южном фронте против дядюшек и тетушек и тому подобное. Это было, видимо, учтено высшим командованием, почему есть такое распоряжение главкома, прошу вас, если возможно, отправить меня на Восточный фронт, хотя бы уборщиком, не назначать в 14-ую армию"40.


Работал он с большим перенапряжением и сообщал товарищу: "Мотивы, заставляющие уйти с такого высокого поста, - такое страшное переутомление, мне приходится по ночам спать под наркозом"41. В итоге военспец попал на Восточный фронт, оказавшись в сентябре 1919 г. в распоряжении начальника штаба 5-й армии, где и проходила его служба вплоть до весны 1920 г. С декабря 1919 г. по начало 1920 г. он был и.д. начальника штаба 5-й армии, в январе 1920 г. стал начальником оперативного управления штаба армии42, а с 25 марта по ноябрь 1920 г. занимал пост военрука Приуральского военного округа. Там же военкомом округа с сентября 1919го служил его старый знакомый А.Я. Семашко. С 30 ноября 1920 г. по 28 июня 1921 г. Кутырев значился начальником штаба войск Донской области, причем временно исполнял обязанности командующего. Затем состоял в распоряжении начальника штаба Отдельной Кавказской армии, а последняя известная его должность - начальник штаба Батумского укрепрайона с 25 августа 1921 г. На этой должности он значился и в 1923 г. Далее следы военспеца теряются.

Семашко впоследствии перешел на дипломатическую службу и стал советским поверенным в делах в Латвии. В 1923 г., разочаровавшись в большевиках, он уехал в Бразилию, оказавшись одним из первых советских невозвращенцев. Однако к 1927 г. обывательская жизнь ему наскучила - революционер решил вернуться в СССР. Несмотря на полученные гарантии, на границе он был арестован и, отсидев десять лет на Соловках (причем в знак протеста неоднократно объявлял голодовку), был расстрелян в Карелии. Через три дня после казни Семашко в Москве расстреляли чекиста Павлуновского. По возрасту Кутырев, Семашко и Павлуновский были примерно ровесниками, на момент событий в 1919-м им было от 29 до 32 лет. Революция была уделом молодых.

История беспрецедентного ареста старого большевика, члена РВС армии Семашко и военспеца-генштабиста Кутырева интересна. Самым активным защитником арестованных оказался Лев Троцкий. Будучи прагматиком, он прекрасно понимал, что необоснованные аресты преданных людей, высокопоставленных военных и партийных работников недопустимы. Вмешательство Троцкого привело к освобождению арестантов и к некоторым уступкам партийного руководства военным: кадровым перестановкам в руководстве Особого отдела ВЧК и введению в состав коллегии Особого отдела представителя военного ведомства. Впрочем, уступки были осуществлены не в том формате, на который рассчитывал вождь Красной армии.


Примечания
1. Подробнее см.: Генис В.Л. А.Я. Семашко, "возвращенец" из Бразилии // Вопросы истории. 2008. N 6. С. 109-117; Он же. Неверные слуги режима: первые советские невозвращенцы (1920-1933). Кн. 1. "Бежал и перешел в лагерь буржуазии..." (1920-1929). М., 2009. С. 62-74.
2. РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 76. Л. 3.
3. РГВА. Ф. 33892. Оп. 1. Д. 3. Л. 149.
4. РГВА. Ф. 11. Оп. 6. Д. 115. Л. 50об.
5. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 1123. Л. 142.
6. РГВА. Ф. 25863. Оп. 1. Д. 36. Л. 28об.
7. РГВА. Ф. 104. Оп. 5. Д. 353. Л. 7.
8. Аралов С.И. Ленин вел нас к победе. Воспоминания. М., 1989. С. 38.
9. РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 142. Л. 148.
10. РГВА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 3. Л. 76об.
11. Там же. Л. 268.
12. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 194.
13. Подробнее см.: Ганин А.В. "Мозг армии" в период "Русской Смуты": Статьи и документы. М., 2013. С. 40-64, 380-414, 748-752.
14. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 218.
15. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 254.
16. Там же. Л. 302, 305.
17. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 147.
18. Там же. Л. 135.
19. Там же. Л. 141.
20. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 21. Л. 88.
21. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 49. Л. 1об.
22. Так в документе.
23. РГВА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 145. Л. 888.
24. The Trotsky papers 1917-1922. Vol. 1. 1917-1919. L. - Hague - P., 1964. P. 638.
25. РГВА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 145. Л 889.
26. Там же. Л. 910.
27. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 147.
28. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 318; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 146.
29. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 239.
30. РГВА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 145. Л. 951.
31. Там же. Л. 949-949об.
32. Там же. Л. 949об.
33. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 153.
34. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 8. Л. 78.
35. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 51. Л. 1.
36. Там же. Л. 2.
37. Зданович А.А. Отечественная контрразведка (1914-1920): Организационное строительство. М., 2004. С. 171, 176.
38. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 7. Л. 55.
39. ГА РФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 44.
40. РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 918. Л. 394-394об.
41. Там же. Л. 394об.
42. РГВА. Ф. 185. Оп. 3. Д. 1191. Л. 84.

https://rg.ru/2015/09/04/rodina-trotskij.html

завтрак аристократа

Надежда Сорокина Джеймсам Бондам запрещено любить русских 19.11.2004

В списках официальных подруг британских разведчиков нет наших соотечественниц

Паулина Невиль-Джонс - человек почти легендарный. Помните строгую даму, главу английской разведки в последних фильмах о Джеймсе Бонде? Так вот ее прообразом и была госпожа Невиль-Джонс. Член управляющего Совета корпорации Би-би-си, а ранее помощник премьер-министра и председатель объединенного межведомственного разведывательного комитета Великобритании Паулина Невиль-Джонс согласилась дать эксклюзивное интервью "РГ".

- Госпожа Невиль-Джонс, расскажите, как женщины попадают на работу в разведку? Да еще в такую древнюю, прославленную, как британская.

- Я получила медицинское образование. Кстати говоря, мои отец и мать тоже были врачами. Очень многие мои родственники тоже врачи. Мой брат и я выбрали совсем другую профессию. Мой брат - юрист. А я окончила университет и сразу же поступила на госслужбу, а именно на дипломатическую службу. Я говорю по-немецки и по-французски. Я сразу должна сказать, что в оперативной разведке не работала. Я работала в отделе, который занимается анализом разведывательных данных. Наше управление занимается составлением различного рода разведывательных сводок, отчетов, докладов для британских министров.

Здесь речь идет не только о так называемой секретной разведке или секретных разведданных. Речь идет вообще об информации, которая необходима для того или иного высокопоставленного государственного чиновника. Этой работой я занималась в рамках межведомственного комитета по делам разведки, где мы действительно находимся в тесном контакте с руководителями разведслужб. В этом комитете работают представители спецслужб, представители МИД и других структур.

Что касается британской разведки, то надо отметить, что женщины там работали и работают. Насколько я знаю, две женщины у нас занимали руководящие должности в разведывательных службах. У Англии сейчас нет никаких барьеров для продвижения женщин на руководящие посты в спецслужбах.

- Почему женщин берут в аналитическую разведку? У них есть особые качества, преимущества перед мужчинами?

- Я думаю, что женщины более наблюдательны и внимательны, чем мужчины. Если взять мой личный опыт работы в правительстве, то я заметила, что многие женщины, которые занимали ответственные должности, уделяют большое внимание деталям. Я считаю, что это очень важно в разведке и спецслужбах. При выполнении задач специального характера надо быть исключительно внимательным и дотошным человеком. Женщины как раз обладают такими способностями. И это у нас ценится.

- Много ли желающих попасть на службу в МИ-6? Какие критерии существуют для отбора?

- Да, таких желающих много. Очень непросто попасть на службу в МИ-6. Во-первых, надо соответствовать интеллектуальным стандартам. Кстати говоря, это требование по интеллектуальным качествам предъявляется ко всем, кто поступает на госслужбу. Далее мы оцениваем другие способности человека. В конечном счете всегда проводится очень глубокое интервью для того, чтобы быть принятым вообще на госслужбу, не говоря уже о МИ-6.

- Важны ли внешние данные?

- Я не думаю, что это играет первостепенную роль. Я обратила внимание, что в МИ-6 есть люди с совершенно разной внешностью.

- Какими качествами современный Джеймс Бонд не должен обладать?

- Я не хочу быть заподозренной в пропаганде элитаризма. Образ Джеймса Бонда создан в кино. Это некий идеальный образ. Однако могу сказать, что Бондами не могут стать люди малоэнергичные, неамбициозные и негибкие. Знаете, есть такие прямые, квадратные люди, нетворческие, примитивные. Вряд ли их отберут в разведку.

- Имеет ли право сотрудник МИ-6 влюбиться на службе за границей? Имеет ли он право на ошибку?

- Никакого права на ошибку! Лучше не делать никаких ошибок! Ну, что касается любовных дел, то мы не можем запретить делать выбор сугубо личного характера. Раньше правила были очень жесткие, была масса ограничений. Сейчас правила облегчены, многие ограничения сняты. Нет запрета на то, чтобы разведчик за рубежом влюбился и соединил свою судьбу с человеком дружественной нам страны.

Но проблемы будут, если эта страна нам недружественна! В нашем МИДе у нас те же ограничения. Это нормально. И, кстати говоря, в других странах существует такой же подход.

- Приведите, пожалуйста, пример дружественных и недружественных Британии стран.

- Дружественными для нас являются наши партнеры по Евросоюзу.

- А Россия?

- Не знаю ответа на этот вопрос.

- Престижно ли для британских разведчиков работать в России?

- Да, престижно быть назначенным для работы в России. Я думаю, что любой российский разведчик сказал бы, что получить назначение для работы в любую крупную столицу мира - это престижно. Это такое универсальное восприятие этой работы.

- Трудно ли британцам работать в России?

- Не знаю.

- Удается ли западному человеку понять и до конца постичь душу славянина? Или "русская душа" по-прежнему остается загадкой?

- Во всяком случае сейчас понять Россию намного легче, чем это было в недавние времена. Потому что сейчас нет ограничений для поездок по стране. Понять душу людей можно только тогда, когда ты можешь с ними встречаться и разговаривать. Кстати говоря, работники всех дипломатических миссий, всех посольств работают в этом направлении, чтобы постоянно обновлять свои знания о стране пребывания.

Надо сказать, что мы начинаем понимать, что многого не знали о вашей стране. Сейчас есть возможность это исправить. Это интересное, увлекательное дело.

- Вы можете раскрыть небольшой секрет: какой метод конспирации является самым лучшим для современных разведчиков?

- Я вам честно скажу, что мир разведки в кино, на страницах книг выглядит привлекательнее, чем на самом деле.


https://rg.ru/2004/11/19/nevil-dzhons.html

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Катков Михаил Никифорович 12-01-05

Иван Толстой: Портрет русского европейца. Сегодня - Михаил Катков. Слово Борису Парамонову.

Борис Парамонов: Михаил Никифорович Катков (1818 - 1887) воспринимался в русском 19-м веке и до сих пор помнится как консервативный публицист, издатель реакционной газеты "Московские Новости", которая активно препятствовала курсу на либеральные реформы в России, начатые в царствование Александра Второго. Для оценки такой позиции нелишне вспомнить, что царь-реформатор был убит 1 марта 1881 года, что, конечно, дало некоторые основания считать путь либеральных реформ в России чреватым неожиданными последствиями.

Мы будем говорить, однако, об эволюции взглядов Каткова, но сразу же поставим необходимый вопрос: можно ли числить реакционера Каткова в числе русских европейцев? Во-первых, реакционером он был не всегда, а в молодости и прямо принадлежал к кругам знаменитых впоследствии "идеалистов сороковых годов", то есть первого издания русских культурных западников. Во-вторых, европеец отнюдь не всегда синоним либерала, а уж тем более для эпохи Каткова - середины и второй половины 19-го века, классической "викторианской" эпохи.

В свое время мы в ряд русских европейцев поставили славянофила Хомякова, - и как раз с Хомяковым было у Каткова некое знаменательное сходство: оба они были англоманами. Общий знаменатель их англоманства - сочувствие к органическому строю общества, к традиционным его институтам, не тронутым разрушительным влиянием правительственной бюрократизации и централизации. У славянофилов это настроение продиктовало теорию государства и земли, подчеркивающую внегосударственный, внеполитический характер русской народной жизни, отсутствие каких-либо политических амбиций в самом строе русской души. Катков же говорил об английском уроке буквально следующее:

"В самом деле, именно в Англии не только нет никакого антагонизма между правительством и обществом, но нет почти никакого явственного раздела между ними, так что трудно указать, где начинаются действия правительства и где оканчиваются действия общества. Именно в Англии, при ее общественной свободе, видим мы полнейшую солидарность между правительством и обществом".

Вот эта установка и продиктовала позицию Каткова в начале эпохи реформ, сделав его горячим защитником оных: реформы взяли курс на развитие общественной самодеятельности, на ликвидацию деспотически-мелочного контроля правительственным аппаратом всех сторон национальной жизни. В качестве влиятельного журналиста Катков чрезвычайно поспешествовал выработке и принятию одной из важнейших реформ - закона о печати 1862 года. В обществе единодушно полагали, что тогдашней свободой печати Россия обязана Каткову.

Любимую свою "английскую" идею о единстве общества и власти Катков увидел воплотившейся в событиях 1862 года, когда во время польского восстания русское общество искренне и горячо поддержало правительство в его борьбе с польским повстанцами. Был тогда единственный крупный русский человек, поддержавший поляков, - Герцен; но это и стоило ему утраты влияния в стране, его тамиздатский "Колокол" перестал быть ориентирущим чтением. Чтобы понять эту нелестную для русского общества ситуацию, можно провести сегодняшнюю параллель: за кого сейчас в России большинство по украинскому вопросу - за Ющенко или Януковича?

Поддержка обществом правительственной политики в Польше стимулировало дальнейшее либеральное рвение Каткова - вот ведь парадокс для незнакомых с подробностями русской истории. Катков писал министру внутренних дел Валуеву по поводу разрабатывавшейся земской реформы - проекта местного самоуправления:

"Смею сказать, что вы совершили бы истинно государственное дело, если бы решились пересмотреть основания проекта. Он возник под влиянием той мысли, что земское собрание должно иметь исключительно хозяйственный характер. Но многое изменилось с того времени. Теперь, после тех событий, которые совершились, и при том направлении, которое очевидно приняло дело, эти учреждения, очевидно, должны стать элементами всей нашей политической жизни".

Мысль Каткова ясна: общество, солидарное с правительством в вопросе такой первостепенной внешнеполитической важности, заслуживает доверия и участия в политической власти внутри страны.

Дальше - больше. После первого, караказовского покушения на царя в 1866 году Катков опять же призывал к дальнейшему расширению общественного влияния на политический курс. Общество у нас здоровое, утверждал Катков, в нем нет причин для революционных настроений, враждебная антигосударственная деятельность в России - плод внешних инспираций. Можно было бы сказать по-тогдашнему, "англичанка гадит", если б не англоманство самого Каткова. В России нет и не может быть революционного подполья, это происки внешних враждебных сил, их агентура.

Самое трудное сегодня - понять, что такой разговор о шпионаже и диверсиях вел не оголтелый сталинист, а человек 19 века, занимавший и отстаивавший либеральные позиции.

Каткову пришлось покинуть эти позиции после Первого марта. Прозвучал его знаменитый лозунг: "Правительство возвращается!". Это был даже не лозунг и не констатация факта, а призыв к возобновлению правительственной доминации. Катков не следовал реакции - он ее делал, он сам был реакцией на либеральные иллюзии. Он разуверился в русском обществе. Были ли у него основания для этого? Казалось бы - да: убийство царя-освободителя не шутка. Но дело было куда сложнее, чем мнилось Каткову. Само его понятие об обществе рушилось, доказало свою недостаточность. Оно было слишком общим, приближаясь даже в некотором смысле к славянофильскому мифу о "земле" - именно мифология, а не социология. В России общества по существу тогда и не было: старые органические структуры разложились, а новая социальная стратификация шла замедленно. В России не было сильного среднего класса, либеральные адвокаты и журналисты таковым считаться не могут - ни тогда, ни сейчас. Средний класс должен был появиться в крестьянской массе, но для этого нужно было ликвидировать общину, сковывающую производительную энергию и личную инициативу людей. А за общину держались все - даже народовольцы, стрелявшие в царя.

Катков, безусловно, был русским европейцем. Но сама Россия не была Европой, она оставалась традиционистским обществом в моменте его разложения - самая трудная эпоха из всех возможных в истории. В такие эпохи и рождается террор как истерическая реакция на выпадение из современности. Нам ли сегодня этого не понимать - в мировом уже, а не только российском масштабе.


завтрак аристократа

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 24

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XLI-XLIV


Письмо XLI

Сентябрь 1826 года

Среди всех торжеств, коим Москва стала ареной, не было более привлекательного для многочисленной публики, чем праздник, устроенный маршалом герцогом Рагузским, чрезвычайным послом Франции в России. Элегантность и изящество, шедшие рука об руку с великолепием, были главными чертами этого блестящего вечера, где все, казалось, благоухало для нас ароматом отечества.
Я ждал этого момента, мой друг, чтобы рассказать тебе о достойно представившей Францию миссии, появление которой соединило мирные воспоминания с памятью о славе нашей доблестной армии. Чрезвычайное посольство состояло из следующих лиц: гг. виконт Талон, граф де Брой, Дени-Дамремон, генерал-майоры; маркиз де Кастри, граф де Ка-раман, маркиз де Полна, полковники; граф де Дамас, командир эскадрона; граф де Вильфранш, граф де Комон-Лафорс, граф де Брезе, капитаны; маркиз де Воге, граф де Бирон, виконт де Ла Ферроне, подпоручики, в качестве кавалеров посольства; затем гг. де Кемеровски, Ашиль де Гиз, Деларю и де Сен-Леже, адъютанты маршала; наконец, гг. Декруа, де Майе и де Дюрас, адъютанты. С некоторыми из этих представителей нашей армии царская столица познакомилась, когда они явились победителями на ее стенах, я же наслаждался созерцанием цвета славы нашего отечества: прежние и новые знаменитости, объединившись вокруг военачальника, поистине достойного представлять новую Францию, образовали вокруг него блистательный венок.
Еще до праздника, показавшего чудеса роскоши и вершины великолепия, г. маршал каждый вторник открывал двери своего дома для московского общества, что позволило нашим офицерам снискать изяществом манер и изысканностью обхождения одобрение нации, уважение которой они уже заслужили на полях сражений.
Чрезвычайный посол Англии[i] прибыл в Россию с явным намерением затмить французское посольство, на что ему было отпущено четыре миллиона. В этом сражении, однако, наша вечная соперница потерпела поражение, ибо для цели, которую она ставила перед собой, золота было недостаточно: неоспоримое преимущество празднествам, данным г. маршалом, обеспечил хороший вкус, качество гораздо более редкое, чем принято считать. Писательница, прославившаяся не только своим выдающимся умом, но и высоким положением, которое она по достоинству занимает во Франции, в одном из своих романов, еще вернее отображающих действительность, чем повести, которыми она насыщала жадное любопытство публики, так высказалась о хорошем вкусе: «Мне не кажется, что это свойство, включающее в себя так много составляющих, столь поверхностно, как думают обычно. Оно предполагает тонкость ума и чувств, привычку к соблюдению принятых условностей, избавляющих от необходимости задумываться о многих мелочах, наконец, такт, определяющий всему этому меру. В жизненных привычках необходимо изящество и величие, необходимо душою и чувствами быть выше своего положения, ибо по-настоящему наслаждаться благами этой жизни можно, только стоя выше них»[ii]. Каждый, кто посещал нашего посла, имел возможность убедиться в верности этого определения вкуса — качества, играющего столь важную роль в обществе.
Господин маршал занимал дворец Куракина[iii] на Старой Басманной улице. Как ни богато и ни обширно это здание, но для праздника, который должен был явить французские обычаи на берегах Москвы, во дворе особняка за несколько дней, словно по волшебству, был сооружен еще один огромный зал. Он оказался рядом с великолепной галереей, куда выходят несколько блестяще отделанных гостиных. Чтобы освободить проход для императорской фамилии, один пролет стены был снесен; перистиль и двойная лестница украсились источающими аромат цветами и кустарниками. Вдоль лестницы стояли пятьдесят лакеев в сияющих ливреях, слуги и метрдотели. Офицеры в богато расшитых мундирах выстроились в прихожей, а в следующей зале кавалеры посольства встречали дам, вручали им по букету цветов и провожали на заранее отведенные для них места. Когда пробило девять часов, фанфары возвестили о прибытии императора. Он вошел в сопровождении всей семьи, и начался бал — за чинным полонезом последовал вальс и французские танцы.
Присутствие государя, благосклонное выражение его лица и ласковые слова, которые он обращал к каждому, с кем говорил, оживили веселость танцующих. Глаз встречал всюду стройный порядок, ничем не смущаемое движение, и великолепный праздник, ничем не походя на те, где напыщенность часто соседствует со скукой и тщеславием, стал местом самого искреннего и непринужденного веселья.
Два часа пронеслись незаметно, и вот уже, по распоряжению императора, г. маршал подал сигнал, и распахнувшиеся двери явили восхищенным взорам гостей огромный шатер столовой. Свет трех тысяч свечей играл на оружии, украшавшем стены своим воинственным великолепием; стол для императорской фамилии возвышался над остальным пространством, где за тридцатью шестью круглыми столами блистали четыреста дам. Аромат корзинок с благовониями, блеск бриллиантов, радуга цветов и переливы света в хрустале — эта волшебная картина невольно уносила зрителя в один из волшебных дворцов, созданных воображением поэтов. Когда дамы, вслед за царской фамилией, направились в бальную залу, в руках у каждой было по маленькому хрупкому букетику — произведению кондитера, совершенно неотличимому от творений природы.
С необычайной быстротой стол был накрыт снова и позволил мужчинам, до того окружавшим своим вниманием дам и предупреждавшим их малейшие желания, в свою очередь ознакомиться с чудесами наших современных Вателей[iv]. Они должны были признать, что никогда еще московские гурманы не встречали такой тонкой изысканности в сочетании с таким изобилием.
Император удалился в три часа ночи, но праздник продолжался до шести часов утра, и танцы окончились с первыми лучами солнца[v]. Тем самым молодой монарх, которого еще ни один праздник не удерживал так долго, дал Франции еще одно подтверждение своих добрых чувств. Это было не единственное исключение, сделанное им во время пребывания нашего чрезвычайного посла в России: царь многократно выказывал г. маршалу свидетельства своего особого уважения, адресуя свои добрые чувства равно и Франции, и воину, столь достойно ее представившему[vi].



[i] Имеется в виду Уильям Спенсер Кавендиш, 6-й герцог Девонширский (1790-1858).

[ii] Цитата из романа герцогини Клер де Дюрас (1778—1828) «Эдуард», вы шедшего в Париже в 1825 г. (указано В.А. Мильчиной).

[iii] Куракин Александр Борисович (1752—1819), князь— обер-прокурор Сената. В 1798 г. был удален Павлом I от двора и переехал в Москву; в 1800 г. вновь был призван на службу и назначен вице-канцлером. В 1809—1812 гг. — русский посол в Париже.

[iv] Ватель Франсуа (1631—1671) — метрдотель министра финансов Людовика XIV Н. Фуке, а затем принца Конде. В 1671 г., во время приема короля в замке Шантильи, Ватель, обнаружив, что стол не может быть сервирован в соответствии с его указаниями, посчитал свою честь запятнанной и покончил с собой. Имя Вателя вошло во французский язык как нарицательное обозначение повара-виртуоза.

[v] Бал у французского посла подробно описал в своем дневнике А.Я. Булгаков. «8-го [сентября] бал у французского посла маршала Мармонта, герцо га Рагузского. Он занимает дом покойного князя Александра Борисовича Куракина в Старой Басманной. <...> Мармонт построил огромную залу для ужина на дворе, рядом с танцевальною залою, а дабы сие не был один токмо вид, то построена была еще другая комната на улицу, она вела в гостиные, и в ней помещены были музыканты. <...> Лестница была убрана цветами и усеяна до передней лакеями в богатых ливреях. Дамы были встречаемы в первой комнате посольскою свитою, и всякой поднесен был букет натуральных цветов: взяв их за руку, кавалеры сии провожали их до гостиной и сажали их на места. <...> Государь изволил прибыть в 9 часов, имея на себе белый кирасирский мундир и голубую ленту Св. Духа. <...> Танцы не переставали ни на минуту. Беспрестанно носили по всем комнатам конфекты, пирожное и разные напитки, все это было отменно хорошо приготовлено. <...> Между украшениями столов находились розы, тюльпаны и разные другие цветы из сахара, сделанные и столь живо, что я сначала все принимал их за настоящие цветы. Всякая дама запасалась оными беззапахными, но сладкими игрушками, всякая привезла домой гостинец и souvenir французского празднества. <...> Государь во время ужина отвел маршала Мармонта в гостиную, посадив его возле себя на канапе, и имел с ним весьма продолжительный и, сколько можно было заметить, важного содержания разговор. <...> Государь был очень весел и пробыл на бале до половины почти третьего часа. Бал продолжался до 6 часов утра. В 4 часа был накрыт еще стол для мужчин, кои в первом ужине почти не участвовали. Бал продолжался до 7 часов утра и стоил (как уверяют) хозяину около ста тысяч рублей: одна зала для ужина, которая тотчас сломается, стоила 40 тысяч. 9-го был отдых. 10-го бал у аглинского посла герцога Девонширского.
<...> Многие сравнивали бал сей с балом французского посла и спрашивали, который был лутче? Решить это мудрено. В обоих было хорошее и были недостатки, но мне кажется, что, ежели все взять вместе, то француз перещеголял англичанина» (РГАЛИ. Ф. 79. Ед. хр. 4. Сообщено С.В. Шумихиным). Бал у французского посла описал в своих воспоминаниях и М.А. Дмитриев, разойдясь с Ансело лишь в мелких деталях (см.: Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний о моей жизни. М., 1998. С. 250—253). Несмотря на то что московское общество было поглощено коронационными торжествами, «самую крупную новость эпохи» составляли, по словам Д.Н. Толстого, «прощение Пушкина и возвращение его из ссылки» (РА. 1885. Кн. 2. С. 29). «В то самое время, когда царская фамилия и весь двор <...> съезжались на бал к французскому чрезвычайному послу, маршалу Мармону, герцогу Рагузскому, в великолепный дом князя Куракина на Старой Басманной, — писал М.Н. Лон-гинов, — наш поэт [Пушкин] направлялся в дом жившего по соседству (близ Новой Басманной) дяди своего Василия Львовича Пушкина, оставивши пока свой багаж в гостинице дома Часовникова <...> на Тверской. Один из самых близких приятелей Пушкина [С.А. Соболевский], узнавши на бале у герцога Рагузского от тетки его, Е.Л. Солнцевой, о неожиданном его приезде, отправился к нему для скорейшего свидания в полной бальной форме, в мундире и башмаках. На другой день все узнали о приезде Пушкина, и Москва с радо-стию приветствовала славного гостя» (Лонгинов М.Н. Сочинения. М., 1915. Т. I. С. 165).


[vi] Сам Мармон следующим образом описал этот бал: «Я занимал дворец Куракина, один из самых больших в Москве, по случайности уцелевших в пожаре 1812 года. Несмотря на свою обширность, он оказался мал для числа приглашенных, и по моему распоряжению была построена великолепная столовая в виде шатра, убранного трофеями и украшенная приличествующим образом. Специально на этот случай была написана кантата, однако император воспретил ее исполнение. Дамы получали в подарок по букету цветов. Строгий порядок царил повсюду. Блюда подавались с такой легкостью и аккуратностью, как будто это было маленькое дружеское собрание.
Император был необычайно любезен и беседовал со мной больше часа. Он остался на балу до двух часов ночи, что было для него весьма необычно. Меня он удостоил многочисленных проявлений своего благорасположения. Во время ужина женщины, которые сначала одни были усажены за столы, представляли ослепительную картину пышностью своих нарядов и блеском украшений. Тысяча семьсот свечей освещали залу подобно солнцу. Я не терял из виду императора, не утомляя его своим присутствием, но так, чтобы в любую минуту быть к его услугам и предупреждать малейшие желания. В конце концов я мог сказать себе, что ни один праздник не удался лучше, чем этот» (Marmont. P. 81—82).


завтрак аристократа

Станислав Сергеев Пятилетка Аджубея 9 января 2019

Журналист Станислав Сергеев — о том, как главный редактор «Известий» стал легендой

Сегодня исполняется 95 лет со дня рождения Алексея Аджубея, легендарного главреда «Известий». Эпитет «легендарный» в данном случае — не дежурный литературный штамп, а заслуженная оценка той роли в истории отечественной печати, которую сыграл в ней Алексей Иванович.

Высшее профессиональное звание «Легенда российской журналистики» Союз журналистов РФ присвоил Аджубею в 2013 году, через полвека после политически ангажированного снятия его с должности главного редактора «Известий» и через 20 лет после его ухода из жизни. Потребовалось больше двух десятилетий нашей истории, чтобы время и современники вернули этому человеку и несправедливо попранное достоинство, и право на профессию, от которой он фактически был отлучен почти на четверть века.

Справедливость и реальное развитие событий требуют констатировать: приближенность к первому лицу государства (Аджубей еще в студенческие годы стал зятем будущего лидера страны Никиты Хрущева) подняла на журналистский Олимп человека, обладавшего в этой профессиональной среде редким даром — талантом редактора. Одним из главных признаков хрущевской «оттепели» стали поистине революционные преобразования в советской печати, начатые именно Аджубеем.

В 2003 году известинцы-ветераны выпустили том воспоминаний о редакторе-реформаторе — «Алексей Аджубей в коридорах четвертой власти». Вот несколько откликов на него:

Егор Яковлев, в 1980-е годы спецкор «Известий» и собкор газеты в Чехословакии: «Много преданий ходит в изустном творчестве об Аджубее. Вспоминают, как стремился помочь людям. Мог влюбиться в способного журналиста, был неудержим в гневе… От преданности былых «Известий» своему читателю начинается для меня долгая дорога борьбы за права человека».

Отто Лацис, в 1990-е годы политический обозреватель «Известий»: «Мне кажется некорректной попытка жестко разделить: вот здесь Аджубей, а здесь современная журналистика. Это всё равно что расчленять дерево: вот здесь — сердцевина, а здесь последующие годовые кольца. Одно без другого не растет… Забудем на минуту о плевелах, которые отравляли и отравляют нашу жизнь. Рассмотрим внимательно зерна в журналистике прошлого и настоящего. Мы обнаружим наличие аджубеевского наследия в том лучшем, что было тогда и есть сейчас».

Анатолий Друзенко, в 1990-е годы первый заместитель главного редактора «Известий»: «Среди символических примет 1950–1960-х годов прошлого века — спутник, «оттепель», Гагарин, Окуджава, «Летят журавли» — полноправно располагается и Аджубей. Сколько времени прошло, а фамилия не исчезает из народной памяти. Кому-то запала простенькая и не вполне справедливая поговорка «Не имей сто рублей, а женись как Аджубей», кто-то отдает должное его делам, означавшим в свое время если не революцию, то значительный прорыв в отечественной журналистике — от полнейшей придавленности до преодолевавшей цензурные барьеры раскрепощенности.

Ольга Кучкина, обозреватель «Комсомольской правды»: «Веселый, остроумный, жизнелюб, радикал и подрыватель устоев. Это определение принадлежит Раде Хрущевой, знавшей родного мужа ближе прочих. Ну, конечно, язвили, что Аджубею повезло больше других, поскольку зять Хрущева. Наверное. Хотя русская пословица говорит: зять — чего с него взять. Взять с этого — можно было с горы. Многое повернулось бы иначе, не будь Аджубей мотором, заводилой, человеком порыва, ума и воли».

Вот что, кстати, сам Алексей Иванович косвенно заметил по поводу своего родства, отвечая в одном интервью (уже после «реабилитации» — в 1988 году) на вопрос о месте и роли главного редактора: «Надо, чтобы сошлись в редакторе ощущение времени и способность его выражать. А то, что мой тесть — Хрущев… Возможно, это помогало мне почти интуитивно ощущать, что по «ближнему» просто так палить не станут. Но зато уж если били, то насмерть…»

Так практически и случилось в октябре 1964 года.

Что же, всё было так благостно в «Известиях» 1959–1964 годов? Нет, конечно. Был главный редактор по молодости горяч, порой даже груб, подчас непоследователен. Недоброжелатели и завистники ловили Аджубея на «слабостях» широкой русской натуры. Но всё это мелочи, застрявшие в памяти, как полуанекдоты. А по сути был он абсолютно доброжелателен и незлобив, людей ценил в первую очередь за деловые качества, даже если не мирился с какими-то человеческими недостатками.

Первое, что сделал Аджубей, в 35 лет возглавивший «Известия», — оживил обветшавшие мехи сухого правительственного официоза. Появились новые темы — острые и злободневные, газета стала писать о ярких человеческих судьбах, сложных конфликтных ситуациях на государственном и бытовом уровне. Расширилась тематика зарубежных материалов и началось вторжение в запретные доселе аспекты международных отношений. На страницах «Известий» была оперативная фирменная информация, неожиданные повороты сюжетов.

Безупречность вкуса, оригинальная игра мысли, непредсказуемость воображения, полемический задор, талант рассказчика делали Аджубея желанным собеседником для самых разных людей — от Тенгиза Абуладзе и Владимира Лакшина до Джона Кеннеди и папы римского, от крупных политических деятелей и ученых до военачальников и спортсменов.

Плюс — коренные преобразования в технологическом процессе (переход на московский вечерний выпуск, что позволило информационно опережать все другие издания страны). Инновации в формах газетной деятельности: создание первого в стране еженедельника для семейного чтения — «Неделя», завоевавшего невероятную популярность. Выпуск фундаментального тома «День мира», по следам коллективного «репортажа» международного журналистского сообщества, запечатлевшего один день жизни планеты Земля — 27 сентября 1960 года. И многое другое.

Всё это на пять «аджубеевских» лет определило курс новых «Известий», создало богатый запас на будущее. Фарватером, проложенным второй газетой страны, по популярности ставшей первой, двинулась советская журналистика — от «Правды» до районных газет.

завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 6

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 7

Всегда ли легко определить, с какой частью речи имеешь дело, и почему это может быть важно?


«Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо» – возможно, это самые известные слова Гете. Их любят цитировать, когда хотят покритиковать ученых, оторванных от жизни, – и, чаще всего, не к месту. Потому что на самом деле эти слова сказал вовсе не сам Гете, а Мефистофель, и вот в каком контексте. Когда Фауст с Мефистофелем ведут первую беседу, присматриваясь и примериваясь друг к другу, внезапно появляется студент. Он приехал поступать в университет и хочет посоветоваться со знаменитым профессором. Но Фауст совсем не в настроении с ним разговаривать. Тогда Мефистофель занимает его место, надев профессорскую мантию и университетскую шапочку Фауста. Студент еще не решил, какой факультет ему выбрать, и простит совета.

О, конечно же, Мефистофель охотно даст совет!

Сперва хочу вам в долг вменить
На курсы логики ходить.
Ваш ум, нетронутый доныне,
На них приучат к дисциплине,
Чтоб взял он направленья ось,
Не разбредаясь вкривь и вкось.
Что вы привыкли делать дома
Единым махом, наугад,
Как люди пьют или едят,
Вам расчленят на три приема
И на субъект и предикат.

Студент приуныл: эта перспектива его совсем не вдохновляет. Может быть, заняться юриспруденцией? Мефистофель не рекомендует:

Вот поприще всех бесполезней.
Тут крючкотворам лишь лафа.
Седого кодекса графа,
Как груз наследственной болезни.
Иной закон из рода в род
От деда переходит к внуку.
Он благом был, но в свой черед
Стал из благодеянья мукой.
Вся суть в естественных правах.
А их и втаптывают в прах.

Тогда, возможно, богословие? Конечно же, черт не может посоветовать изучать его!

О нет, собьетесь со стези!
Наука эта – лес дремучий.
Не видно ничего вблизи.
Исход единственный и лучший:
Профессору смотрите в рот
И повторяйте, что он врет.
Спасительная голословность
Избавит вас от всех невзгод,
Поможет обойти неровность
И в храм бесспорности введет.

А как насчет медицины? Тут Мефистофель оживляется:

Смысл медицины очень прост.
Вот общая ее идея:
Все в мире изучив до звезд,
Все за борт выбросьте позднее.
Зачем трудить мозги напрасно?
Валяйте лучше напрямик.
Кто улучит удобный миг,
Тот и устроится прекрасно.
Вы стройны и во всей красе,
Ваш вид надменен, взгляд рассеян.
В того невольно верят все,
Кто больше всех самонадеян.
Ступайте к дамам в будуар.
Они – податливый товар.
Их обмороки, ахи, охи,
Одышки и переполохи
Лечить возьмитесь не за страх —
И все они у вас в руках.
Вы так почтенны в их оценке.
Хозяйничайте ж без стыда,
Так наклоняясь к пациентке,
Как жаждет кто-нибудь года.
Исследуя очаг недуга,
Рукой проверьте, сердцеед.
Не слишком ли затянут туго
На страждущей ее корсет.

Студент в восторге:

Вот эта область неплоха.
Теперь гораздо ближе мне вы.

А Мефистофель подводит итог:

Теория, мой друг, суха,
Но зеленеет жизни древо.

Итак, не будем следовать совету Мефистофеля и отвергать теорию с порога. Тем более, в тех случаях, когда из теоретических рассуждений можно сделать практические и очень полезные выводы.

Хотите пример? Их много!

* * *

Но для начала давайте проверим вашу интуицию.

Как бы вы написали?

1. Голубинное перо или голубиное?

2. Скошенная трава или скошеная?

3. Анкета заполненна или заполнена?

4. Жаренная курица или жареная?

5. Воспитанница или воспитаница?

6. Перейти речку в брод или вброд?

7. Идти по двое или подвое? А может быть, по-двое?

8. В виду или ввиду?

9. Рубануть наотмашь или на отмашь?

10. Поступать наперекор отца или наперекор отцу? А может быть, на перекор?

Если вы ни разу не засомневались, отвечая на эти вопросы, можете сразу перейти в конец главы и проверить себя.

Если же вас «терзают смутные сомнения», читайте все по порядку.

1. СКОЛЬКО «Н» НЕОБХОДИМО?

Давайте поговорим не о дамских корсетах, а о том, сколько «н» нужно писать в суффиксе прилагательных и причастий.

Представим себе такую картинку: одна хозяйка решила подать на закуску собственноручно засоленные грибы. Какую банку она будет искать на полке: с надписью «Соленые грузди» или «Соленные грузди»? Вроде бы интуиция подсказывает нам, что «Соленые». Но почему тогда «засоленные» пишется с двумя «н»? Или я ошиблась и надо было записать «засоленые»?

Какой сегодня день? Ветренный или ветреный? А лицо может быть обветренное или обветреное?

Какой может быть окорок: копченый или копченный? А если на кастрюле много копоти, то она закопченная или закопченая?

И почему именно так? Где проходит граница между «н» и «нн»? Мы в этом никогда не разберемся, если не вспомним, что такое части речи и какие они бывают.

* * *

В данном случае поговорим о причастии – что это такое? (Думаю, что такое прилагательное, вы помните.)

Давайте обратимся за ответом к… учебнику русского языка. (Я взяла учебник для 10-го и 11-го класса под редакцией А. И. Власенкова и Л. М. Рыбченкова, вышедший в 2006 году; по нему занимался мой сын.) Там написано:

Общее грамматическое значение причастий – признак предмета по его действию. Морфологические признаки – сочетание свойств прилагательных и глаголов.

Синтаксические признаки: в предложениях бывают определением или сказуемым.

Согласуются с существительными в роде, числе и падеже. Могут иметь краткую и полную форму. Как и глаголы, бывают возвратными и невозвратными, имеют время (настоящее и прошедшее) и залог (действительный и страдательный). Причастия образуются от основы глагола.

То есть причастие – это плод незаконной любви глагола и прилагательного. А нужно оно для описания того, что проделывает или проделал предмет, или того, что над ним было проделано. Разница с глаголом – в форме подачи: речь идет не о непосредственном действии (глагол), а о признаке предмета (что сближает его с прилагательными).

Когда я училась в школе, причастия, как и деепричастия, были особыми формами глагола. Как мы видим, с тех пор они «пошли на повышение» и стали самостоятельной частью речи. Но сейчас это для нас несущественно.

Для тех, кто забыл школьную терминологию, напоминаю, что полная форма причастия выглядит так: «написанное письмо», а в краткой так: «письмо было написано». В полной форме причастия «работают» определениями, а в краткой – сказуемыми. И мы уже может сформулировать первое очень простое правило:


«В суффиксе причастий в краткой форме пишется одна “н”. (“Карандаш заточен, письмо написано и запечатано”)».


Вспоминаем дальше.

Действительные причастия – те, что относятся к существительному, которое «действует самостоятельно» («царапающаяся кошка»). «Страдательные» – те, что относятся к существительным, которые «страдают» от чьих-то действий («исцарапанная кошка»). Заметьте для себя, что страдательные причастия прошедшего времени образуются с помощью суффиксов «-енн-», «-нн-» и «-т-»).

Причастиями совершенного вида называют те, что описывают действие, которое уже завершено («построенный дом»), а несовершенного – те, что еще продолжаются в настоящее время («строящийся дом»).

Вот и новое правило:


«Суффиксы “-енн-” и “-нн” пишутся в причастиях, если:

1) причастие имеет приставку (кроме “не-”): “скошенная трава”, “исцарапанная кошка”;

2) причастие имеет зависимое от него слово: “жаренная на углях курица”;

3) причастия совершенного вида: “построенный дом”;

4) причастия, образующиеся от глаголов с суффиксами “-ова-”, “-ева-”, “-ирова-”: “маринованные опята”, “нарисованная лошадь”, “загримированный актер”».


Стало сложнее? Потерпите немного, сейчас все разложим по полочкам.

* * *

Вспомним, что кроме причастий у нас есть еще и прилагательные. И в их суффиксах тоже может стоять как «н», так и «нн».

И все снова зависит от того, с помощью какого суффикса образованы эти слова.


Одна «н» пишется прилагательных, если они:

1) образованы от существительных с помощью суффиксов «-ан-», «-ян-», «-ин-»: «серебряный подстаканник», «куриный бог», «голубиный нрав», «ветряная мельница»;

2) образованы от существительных и не имеют суффикса: «румяный» («румяна»), «юный» («юность»), «свиной» («свинья»), «пряный» (пряности).


«Нн» пишется в прилагательных, если они:

1) образованы от глаголов с приставками: «поношенное пальто», «ускоренное воспроизведение», «затуманенный взгляд» (по сути, эти прилагательные – бывшие причастия, просто действие произошло так давно, что последнее превратилось в постоянный признак предмета);

2) образованы от прилагательных с помощью суффикса «-енн-»: «высоченный дом», «здоровенный мужчина»;

3) образованы от существительных, корни которых заканчиваются на «н», с помощью суффикса «-н-»: «сонный»;

4) образованы от существительных на «-мя», которые в косвенных падежах прибавляют к себе суффикс «-н-»: «пламя» – «пламени» – «пламенный»;

5) образованы от существительных при помощи суффикса «-енн-», «-онн-»: «клюквенный», «пенсионный»;

6) прилагательные «оловянный», «стеклянный», «деревянный» – исключения из правила.


Стало еще сложнее?

* * *

А теперь давайте посмотрим на эти правила с другой точки зрения. Для начала разделим все прилагательные на образовавшиеся от существительных («сова» – «совиный») и от глаголов (уже знакомое нам «поношенное пальто»).


Так вот: в ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ, КОТОРЫЕ ОБРАЗОВАЛИСЬ ОТ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ, КАК ПРАВИЛО, будет писаться одна «н». А именно:

– в прилагательных с суффиксами – ан-, -ян-, -ин-;

– в прилагательных, образованный от существительных с «н» в корне, но без помощи суффикса.


А «НН» ПИШЕТСЯ В ВИДЕ ИСКЛЮЧЕНИЯ:

– в прилагательных с окончанием на «-н», образованных с помощью суффикса «-н-»: «картон – картон-н-ый»; «истина – истин-н-ый»;

– в прилагательных, образованных от существительных на «-мя»: «имя – имени – имен-н-ой;

– в прилагательных с суффиксами «-онн-», «-енн-»: «революционный», «лекарственный», «провокационный»;

– в словах «оловянный», «стеклянный», «деревянный».


А что же отглагольные прилагательные? Они ведут себя как причастия и «предпочитают» «н»:

– в отглагольных прилагательных, образованных от глаголов несовершенного вида, не имеющих ни приставок (за исключением приставки «не-»), ни зависимых слов: «вареные овощи», «мороженая рыба», «путаный след», «златотканый ковер», «смышленый мальчик» (причастие образовано от глагола несовершенного вида «смыслить»);

– в сложных прилагательных с повторяющейся основой, вторая часть которых имеет приставку: читаные-перечитаные (книги), штопаные-перештопаные (носки);

– если слово происходит от краткой формы причастия: «конченый человек», «раненый», «контуженый», «названый брат», «посаженый отец», «прощеное воскресенье», «крещеный мир».


Но соглашаются на «нн»:

– в прилагательных и причастиях, образованных от глаголов совершенного вида (с приставками и без приставок): «купленный», «влюбленный», «возлюбленный», «воспитанный», «заштопанный», «сломанный», «брошенный»;

– в страдательных причастиях прошедшего времени, образованных от глаголов несовершенного вида, если причастие имеет зависимые слова: «тканный золотом ковер», «крашенная суриком стена»;

– в причастиях и прилагательных, образованных от глаголов на «-ованный», «-еванный»: рифмованный, линованный, балованный, корчеванный;

– в словах-исключениях: желанный, священный, неслыханный, невиданный, нежданный, негаданный, нечаянный, чеканный, чванный, медленный, недреманный, жеманный, деланный, черканный и других.


Этому же правилу подчиняется прилагательное «ВЕТРЕНЫЙ», которое хотя и происходит от существительного «ветер», но ведет себя как отглагольное. Если у него нет приставки, то в суффиксе пишется одно «н». Однако, стоит появиться приставке, как все срезу меняется, и мы находим на карте Карибского моря Подветренные и Наветренные острова. А вот слово «ВЕТРЯНОЙ» («ветряная мельница») покорно подчиняется правилу правописания прилагательных с суффиксом «-ян-».

* * *

Осталось сказать пару слов о краткой форме причастий и прилагательных. С первыми все просто: в краткой форме они «соглашаются» только на одну «н».

А вот вторые не обладают такой «твердостью принципов». В кратких прилагательных и наречиях пишется столько же «н», сколько и в полных, от которых они образованы: «обыкновенное чудо» – «теперь чудо уже стало обыкновенно» – «поездка прошла обыкновенно».

И если от причастий или отглагольных прилагательных образуется существительное, в нем пишется столько «н», сколько их было в том слове, от которого оно происходит: «избранный» – «избранник»; «путаный» – «путаник»; «воспитанный – воспитанник».

* * *

Теперь вам ясно, почему, шагая по мощеной улице, можно прийти на вымощенную брусчаткой площадь. Почему можно есть испеченную на углях картошку, закусывая ее печеным хлебом. Почему копченый окорок можно положить в закопченную кастрюлю. Человек с обветренным лицом может выйти на своей яхте в море в ветреный день, а может дождаться безветренного. А на банке в засоленными грибами может быть написано «Соленые грузди».

Конечно, нам пришлось здорово напрячь мозги и, возможно, вспомнить кое-что из уже давно забытого. Но ведь оно того стоило, не правда ли?

завтрак аристократа

П.Вайль Ван Клиберн, герой «холодной войны» 1994 г.

Тому, что обладающий большим музыкальным талантом техасский пианист Ван Клиберн сделался символом эпохи, содействовало очень многое. Его грандиозный московский успех весной 1958 года был предварен корейской войной, возникновением НАТО и Варшавского договора, подавлением венгерского восстания, запуском советского спутника, сигарообразными «бьюиками» цвета «брызги бургундского» на американской выставке в Москве и закреплен поездкой Хрущева в США, выходом переводов Хемингуэя и Сэлинджера, улыбкой Гагарина, Карибским кризисом, стуком ботинка по трибуне ООН, кукурузой, трагедией Кеннеди, джинсами, гастролями ансамбля Моисеева и множеством других памятных явлений и событий в истории взаимоотношений величайших держав планеты.

Клиберну или очень повезло, или очень не повезло — это как считать. С одной стороны, никакой, пожалуй, музыкант мира никогда не был (и, конечно, никогда уже не будет) так знаменит. С другой — он всегда воспринимался в контексте временных примет, что неизбежно причисляло его к низшему разряду в глазах эстетов. И может быть, главное — он был навсегда обречен не соответствовать ожиданиям.

Вероятно, именно поэтому, а не в силу пианистических особенностей Клиберн не расширял репертуар, шлифуя до совершенства то, что вознесло его на пик славы. Он так и остался исполнителем Первого концерта Чайковского и Третьего концерта Рахманинова, к чему можно добавить всего лишь десяток больших вещей: скандально короткий список.

Но и тут находятся — и преобладают! — люди, которые сравнивают Клиберна нынешнего с «тем» Клиберном, и понятно, в чью пользу. Но ведь понятно и то (хоть это и не проговаривается), что тогда молодой пианист стоял между направленными друг на друга и во все точки земного шара межконтинентальными баллистическими ракетами с ядерными боеголовками, а такое обстоятельство сильно обостряет восприятие Чайковского и Рахманинова по обе стороны океана.

Сейчас дело другое: музыкант остался с Чайковским и Рахманиновым наедине. И похоже, почувствовал себя не вполне уютно. Во всяком случае, августовский концерт Вана Клиберна с оркестром Московской филармонии под управлением Василия Синайского в зале нью-йоркской «Метрополитен-опера» странным образом напомнил о былом.

Прежде всего — о былом величии. Клиберн — пианист огромной силы и широкого жеста, монументальный и патетический. Коль скоро, как сказано, архитектура — это застывшая музыка, и сравнения тут правомочны, Чайковский в исполнении Клиберна — это мемориал Линкольна, ВДНХ, Эмпайрстейт-билдинг, Метрополитен имени Ленина, Капитолий, МГУ, советско-американский ампир, вознесенный и сомкнувшийся, как «Аполлон-Союз».

Идея такого противопоставления господствовала во всей обстановке нью-йоркского концерта. Слева и справа стояли государственные флаги США и России. Музыка началась с гимнов, причем российский был исполнен оркестром, а американский — солистом. Собственно же программа открылась «Портретом Линкольна» Аарона Копленда — вещью торжественной и патриотической. Как рассказывал мне Василий Синайский, это было настоятельное пожелание самого Клиберна, который солировал и тут — но уже в качестве не пианиста, а чтеца. Стройный, прямой, ростом точь-в-точь Линкольн — шесть футов четыре дюйма, то есть 193 см, — никак не похожий на шестидесятилетнего, он хорошо поставленным голосом взволнованно произносил под оркестр отрывки из речей великого американского президента. Среди них, между прочим, и начинающийся со слов «Нам не уйти от истории».

От истории не уйти никому. Особенно тем, кто зачинался в самой сердцевине ее коловращения. Тогда, в 58-м, понадобилось личное разрешение генерального секретаря ЦК КПСС, чтобы первый приз на конкурсе Чайковского получил американец, — и это был знак, стоивший сотен часов за столами дипломатических переговоров. Двадцатитрехлетний техасец стал кумиром русских, а Америка поняла, что таких русских можно не бояться. Это был мощный аккорд, виртуозный пассаж: Хрущев запустил Клиберна, как спутник.

Теперь все это история. И вот фрагмент ушедшей эпохи воскрешен в зале «Метрополитен-опера». Давным-давно сняты барьеры, никто не интересуется гражданством гастролеров, никому уже не приходит в голову обставлять совместное выступление российских и американских артистов флагами и гимнами как акт сближения держав. Но оказалось, что по временам противостояния можно испытывать ностальгию, и когда после неизбежного и великолепного Первого концерта Чайковского пианист и дирижер обнялись, показалось, что это Хрущев с Кеннеди, Юрий Гагарин с Джоном Гленном, Брумель с Томасом, холмогорская телка с коровой из штата Айова, что на дворе «холодная война», но вдруг на миг потеплело, забрезжила надежда, все взволнованы, полны взаимопонимания и осознания важности момента.

На самом деле ничего такого нет, и этого немножко жаль, потому что Чайковский, Хрущев и Клиберн существуют, разумеется, сами по себе, но в сочетании перемножаются — а такой арифметики больше не будет.


Из книги "Свобода - точка отсчёта"    http://flibustahezeous3.onion/b/305712/read

завтрак аристократа

В.Я.Тучков Там жили поэты Инсинуации - II

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/848956.html

Имена персонажей, использованных в данном произведении, не являются вымышленными. Все это реальные люди, поэты, которые составляют круг моего общения. Несокрытие их под именами вымышленными объясняется тем, что данные инсинуации никакого вреда их деловым репутациям нанести не способны. Поскольку деловая репутация и стиль бытования поэта — две вещи несовместные.

Автор

Можно предположить, что Виктора Коваля проще всего выследить на каком-нибудь токовище, спрятавшись на утренней зорьке в кустах и покуривая в рукав, дабы не спугнуть заслуженного поэта-орнитолога. И как только ласковое солнышко позолотит верхушки лиственных деревьев смешанной породы и послышится чавкающее приближение поэта из глубины заржавевшего еще в мезозой болотца, а также шумное дыхание сквозь метелку шляхетских усов, выскочить из укрытия и...

Однако нет в Москве никаких токовищ. Поэтому Виктор Коваль вынужден довольствоваться всякой банальной дрянью — воробьями, голубями, воронами и, если сильно повезет, сороками, трескучими, как просыпаемый на лист жести горох.

Идешь, бывало, по Соловьиному проезду или по Воронцову полю и натыкаешься на Виктора Коваля, автора знаменитой поэмы “Гомон”.

Стоит, крошит булку, хоть к петербуржцам и относится с большим лингвистическим недоверием, и, как может показаться на непросвещенный взгляд, беседует с пернатыми: курлы-курлы... фьюить-фьюить... тювик... гули-гули... чьвик, чунь...

И при этом горячится, пальцем грозит. А порой и гневно плюет наземь!

Подойдешь к нему потихоньку сзади и скажешь на ухо:

— О чем это вы, Виктор Станиславыч, беседуете?

Повернется, окинет диким взглядом, крякнет и воскликнет раздраженно:

— Да разве с этими бестолочами можно о чем-то поговорить?!

— А что так?

— Да поналетели тут всякие!

И начнет рассказывать о том, что московский птичий гомон вот-вот исчезнет безвозвратно. Потому что в столицу слетелась вся птичья российская периферия. Какой чудовищный, какой варварский выговор! Какое бескультурье и при этом такие спесь и апломб! Уже несколько лет поэт-орнитолог пытается хоть как-то облагородить этот сброд, давая ему, сброду, безвозмездные уроки истинно московского произношения и словоупотребления. Но тщетно! Не в коня корм!

— Простите, Виктор Станиславыч, а при чем здесь конь?

— Как это при чем? — возмущается моей непонятливости Коваль. — Да при том, что и у лошадей точно такая же ситуация. И у собак! И у кошек! И у крыс и мышей! Все, буквально все изъясняются на варварской тарабарщине! Школа Малого театра пошла псу под хвост!

— И с тараканами та же история? — пытаюсь сдержать смех Ивана-не-помнящего-родства.

Но он моего гнусного подтрунивания не улавливает. Горячится, глазами сверкает, усами шевелит.

И создается ощущение, что Виктор Коваль — единственный в столице человек, которому дорога ее культурная аура, подвергающаяся массированной атаке агрессивных стай пернатых варваров.

И пока Коваль стоит хоть каким-то заслоном, пока в силу отпущенных ему возможностей борется за фонетическую чистоту курлыкания и щебетания, надежда есть. Есть надежда, что однажды майскими короткими ночами мы не услышим в Соловьином проезде отвратительного курского акцента, в котором присутствует явный перебор водопойной россыпи и стукотни и плохо акцентированы желна, клыкание и дроби.

* * *

Знаете ли вы Татьяну Риздвенко? Смею утверждать, что Татьяну Риздвенко вы не знаете. И даже в том случае, если вы не просто читали ее стихи, но и готовы их декламировать, разбуди вас глубокой ночью ушатом холодной воды или сиреной образца тысяча девятьсот тридцать шестого года.

(Вполне понятно, что под сиреной я понимаю не Наталью Горбаневскую, которая в числе четырех интересных ей поэтов назвала Риздвенко, а механическое приспособление для извлечения отвратительного звука при помощи вращения ручки.)

Потому что бытовая ипостась Риздвенко, пусть и весьма привлекательная, — две руки, две ноги, посредине талия, сверху голова, изящная и набитая всяческими бытовыми и академическими премудростями, — третьестепенна для внешнего наблюдателя. И никак не может послужить для поэтической классификации.

Татьяна Риздвенко — это пристальный рентгеновский монокль. Поэтому всякий встретивший Риздвенко на улице, на литературном вечере, в метро, на лоне природы, не может стать по отношению к ней внешним наблюдателем, как бы он ни пыжился.

Он немедленно превращается из субъекта в исследуемый при помощи пристального рентгеновского монокля объект.

Об этом ее качестве догадываются наши продажные критики. Поэтому они стараются не попадаться ей на глаза. То есть не пишут о Риздвенко. Поскольку не хотят рисковать, дабы не попасть в коллекцию шкурок, которые она могла бы заготовить из критиков для пошива муфт, горжеток и воротников. Но, естественно, не шуб, поскольку хорошую шубу из всех наших вместе взятых критиков не сошьешь. Не более заячьего тулупчика.

Однако есть один способ, благодаря которому можно на время отсрочить превращение себя, любимого, из субъекта в объект.

Надо просто-напросто завести с Риздвенко разговор о квантовой физике. Однажды, например, на Старой Басманной я спросил:

— Таня, а знаешь ли ты, что наблюдатель влияет на изучаемый объект, даже если он к нему не прикасается ни пинцетом, ни измерительной линейкой, ни радиоволной?

— Как это? — ничего не поняла поэтесса, имеющая гуманитарное образование, несмотря на то что ее дед был генерал-лейтенантом артиллерии.

— А вот так. Представь себе, что ты являешь собой колонию молекул неизвестного происхождения, которая живет по неведомым человечеству законам...

И я минут десять пудрил ей мозги всяческой околонаучной ахинеей. Результат получился впечатляющий. Риздвенко обратила свой пристальный рентгеновский монокль внутрь себя и попыталась исследовать колонию молекул неизвестного происхождения, которая живет по неведомым человечеству законам.

В результате она стала одновременно и объектом, и субъектом. Мне же на эти десять минут удалось сокрыть от нее три только что совершенные подлости, одна из которых касалась человечества, а две — лично ее, пять постыдных и семь убогих мыслей, легкую экстрасистолию, кисту на почке, кохлеарный неврит, книгу, не сданную в детскую библиотеку в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году, и два чебурека, покачивающихся на волнах водки “Видоплясов-trip”.

* * *

Игорь Иогансон, выбирающийся в Первопрестольную из своей деревеньки, расположенной в Ярославской губернии, где зимой волки по-хозяйски заглядывают в затянутое бычьим пузырем подслеповатое оконце, а летом слепни и оводы за три минуты способны выпить из задремавшего человека всю кровь, являет собой жутчайшие зрелище. Словно все памятники, изваянные им за долгую и плодотворную монументалистскую бытность, одновременно воплотились в своем авторе и ведут напряженный творческий спор: кто из них главнее — девушка с ведром, Владимир Ильич Ульянов (Ленин), Крокодил Гена или академик Павлов на собачьей упряжке.

Идет он по Верхней Масловке, не налегке идет, а тащит по асфальту транспорт, который в его ярославской деревеньке называется волокушей. И не пустая та волокуша, а тяжело нагруженная.

Какой-нибудь остолоп, увидев такое, может беспардонно подойти и запанибратски спросить: откуда дровишки? И Игорь Иогансон в его сторону даже не глянет, не то что ответом удостоит.

Я-то знаю, я-то прекрасно знаю, что Игорь Андреич так надрываться может лишь в тех случаях, когда имеет дело не с бытовым, а с возвышенным. То есть с сочинительством, к коему он прикипел душой уж двадцать с лишним лет. Разбил молотком гипсовую голову Якова Свердлова и блестяще описал этот художественный жест в стихотворении, которое для потомков не сохранилось.

С тех пор его муза, находясь в постоянном поиске, словно любительница острых ощущений, шляющаяся по сомнительным клубам, которые иначе как притонами назвать невозможно, выписала не один зигзаг. Сонеты, просто рифмованные стихи, верлибры, какие-то шаманские рефрены, пьесы без слов, сценарии, мемуары...

— Над чем работаешь, Игорь Андреич, — спросил я, подойдя на расстояние акустической идентификации, разминая большим и указательным пальцами левой руки папироску “Казбек”.

— Вот, везу в мастерскую все, что сочинил за последние два месяца, — ответил он, остановившись и утирая обильно струящийся по лицу пот ветошью.

— Ого! — удивился я производительности Иогансона, прикидывая вес находящихся в волокуше рукописей. — Это ж, верно, гигабайтов сорок будет?

— Нет, совсем нет, — сказал Иогансон, и в голосе его прозвучала то ли обида, то ли досада. — Я сейчас пишу емко.

— А, понял! — хлопнул я себя пятерней по лбу. — Это все, наверно, черновики, варианты?

— Нет, — это одно стихотворение.

Изумлению моему не было предела. Я присвистнул, что было ложно истолковано пробегавшей мимо собакой.

Иогансон откинул рогожу, которая прикрывала плоды его творчества. Собака, глянув на груз натренированным глазом городского изгоя, вынужденного беспрерывно бороться за существование, и потеряв к происходящему всякий интерес, побежала в сторону стадиона Динамо.

В волокуше были деревянные дощечки. На дощечках были вырезаны буквы. Из букв были составлены слова. Слова, как я понял, должны были складываться в предложения, для чего необходимо было знать последовательность прочтения дощечек.

— А почему не на бумаге? — задал я вопрос, вполне естественный для человека заурядного.

— Я в ней разочаровался, — был мне ответ.

И Иогансон начал максимально доходчиво, ничуть не раздражаясь моей тупости, рассказывать о своей последней творческой эволюции. Бумага с отпечатанными на ней буквами сравнительно недавно начала вызывать в нем нравственные мучения. Вскоре он не мог уже сдерживать рвотные позывы, когда брал в руки какую-либо книжку или листок с отпечатанным на нем стихотворением.

И тогда он попробовал надиктовывать свои сочинения на электронные носители. Результат оказался даже более отрицательным. Во время прослушивания он внутренним своим зрением видел себя стоящим на громадной сцене, возвышаясь над беснующейся толпой поклонников рэпа, которые синхронно делали ему сотнями указательных и безымянных пальцев козу и вопили что-то на непонятном человеку его возраста языке.

Компьютер он, не раздумывая, отверг, назвав это дело мышиной возней.

И вдруг вспомнил про шумеров. Однако не стал их слепо копировать, а привнес в шумерский метод русский элемент, использовав не глиняные таблички, а березу, сосну и дуб.

О преимуществах нового метода записи сокровенных мыслей и чувств, облеченных в художественную форму, мы говорили уже в мастерской Иогансона.

И эти достоинства сыпались на меня как из рога изобилия. Впрочем, мысль моя по мере опустошения бутылки “Журавлей” становилась все более нитевидной, а внимание рассеивалось.

Вполне понятно, что главным достоинством нового метода Иогансон считает невозможность тиражировавания текстов и, следовательно, их девальвации.

Ближе к концу нашей встречи он уже витийствовал:

— Человечество окончательно ослепло. И, не различая абсолютно ничего впереди себя, движется к пропасти. Все традиционные способы предотвратить катастрофу абсолютно бесперспективны, поскольку они не учитывают тотальную слепоту. А мои скрижали любой слепой способен читать, прикасаясь к рельефным буквам подушечками пальцев...

Когда водки оставалось уже на донышке, я брякнул нечто совершенно неуместное: “Ну да. И еще когда зимой печку нечем топить, то можно использовать...”.

Иогансон вонзил в меня такой испепеляющий взгляд, что дощечка с буквами “ИБО ДЛАНЬ ПРОС-”, которую я держал в руках, начала желтеть, потом коричневеть по краям и вскоре начала слегка дымиться.

Иогансон до такой степени напугался и растерялся, что схватил со стола графин с водой и всю ее вылил не столько на скрижаль, сколько на меня.

Хорошо, что на дворе стояло знойное лето две тысячи десятого года, и эта водная процедура оказалась как нельзя кстати.

* * *

С Михаилом Павловичем Нилиным непросто. Очень непросто. Поскольку он внутренний потаенный поэт.

Именно такое необычное классифицирование приходит на ум, когда начинаешь вдумчиво знакомиться с его книгой стихов “Акцидентный набор”, обложкой для которой послужил рулон бумаги для светомаскировки во время налетов вражеской бомбардировочной авиации в период с 1941 г. по 1943 г., найденный автором на том же самом чердаке, где в свое время Мусиным-Пушкиным было обнаружено “Слово о полку Игореве”.

Да, поэт он именно внутренний, несмотря на его стихотворение номер 118, опубликованное в книге на стр. 85:

Я снаружи.

У меня бесшнуровой.

Конечно, Михаил Павлович, используя обложечную светомаскировку, предполагал максимально ввести в заблуждение доверчивого читателя. Но мы-то прекрасно знаем, что с данным автором необходимо держать ухо востро.

Поскольку он не просто поэт, а еще и психоаналитик. Вместе получается: поэт — дефис — психоаналитик. То есть, войдя своими текстами в глаза, он не вылетает немедленно через уши или ноздри, а вбуравливается в подсознание, словно компьютерный червь. И живет там по своим собственным законам, навязывая их программным приложениям центральной нервной системы.

Этот самый “Акцидентный набор” был преподнесен мне автором в те незапамятные времена, когда фестивали верлибров проходили в Музее Вадима Сидура, а Кирилл Медведев был еще поэтом, а не революционером, каковым он является сейчас. И с тех пор не было ни дня, чтобы я невзначай не проронил в разговоре с кем бы то ни было на какую бы то ни было тему, не проронил совершенно безотчетно, вздрогнув при этом и побледнев, что-нибудь из программного вирусного кода:














с плешью-то по фестивалям
[и не возьмут]
..............................
Филипп Робертович —
пытлив не то слово —
рассуждая о вожделении,
хитрит
.......................................
[и в больничном нужнике
над выгребной ямой
зимами сквозило]
..........................................
Как назло
Во лузях запели

но я ничуть
а то получилось бы на людях в слезы
......................................................

Через месяц я понял, что со мной происходит что-то неладное, чего прежде не бывало. Да и быть не должно. Прежде из меня к месту и не к месту выскакивало лишь “мороз и солнце”, “выхожу один я”, “умом Россию”, “это бредни, шерри-бренди”, “я лучше в баре буду”, “ты жива еще, моя”. А тут вдруг — ЧЕМ ПАХНЕТ ИЗ КРОТОВИН, ДАНИЛА?!!

Еще через месяц стало понятно, что снять с меня наваждение способен лишь автор. Коего я и стал подстерегать на московских улицах и площадях.

Однако это оказалось почти безнадежным делом. Михаил Павлович неизменно проносился мимо меня верхом на велосипеде “Спутник”, произведенном на Харьковском велосипедном заводе в ту пору, когда к полету в космос готовился Герман Титов — космонавт номер два. И на все мои мольбы о помощи он отвечал сардонически, жестикулируя издалека.

Но все же разговор состоялся. Произошло это в кулуарах поэтического вечера, на котором выступала дюжина дюжих поэтов-авангардистов, читавших свои стихи задом наперед.

— Михал Палыч, милый, — бросился я к замешкавшемуся Нилину, — раскодируйте!

— А что такое, Владимир Яковлевич, — удивленно вскинул он брови, надетые поверх завораживающего взгляда психоаналитика. — Я как бы ничего такого с вами...

— Как же, а акцидентный набор, который пытается вытеснить из моей черепной коробки эго.

— Ах, вот вы о чем, голубчик! Я ничего тут поделать не могу. Это раскодировать невозможно. Поскольку такова специфика минималистской поэзии.

Я впал в уныние.

— Впрочем, — продолжил поэт-минималист, — это дело можно компенсировать. Если вы, Владимир Яковлевич, конечно, не будете возражать.

Бежать от “зарыбленной амальгамы, сивожелезного шарнира” для меня было на тот момент наиглавнейшей задачей.

И я легкомысленно согласился.

С тех пор я стал постоянным объектом для оттачивания технологии зомбирования.

Вскоре после той нашей встречи я обнаружил, что с большой симпатией отношусь к градостроительным инновациям, которые в историческом центре Москвы проводила банда, называвшаяся в криминальных сводках “Московским градостроительным комплексом”.

И пошло, и поехало. После каждой моей встречи с Михаилом Павловичем Нилиным я обнаруживал, что получил от него какое-то очередное кодирование. То я начинал осознавать, что от московских транспортных пробок лично для меня гораздо больше пользы, чем вреда. То начинал различать в телевизионных изображениях представителей преступного правящего режима какие-то симпатичные черты. И абсолютно все меня радовало: дождь, жара, инфляция, повышение цен на хлеб и тарифов ЖКХ, рост преступности и падение нравов, деградация армии и разрушение отечественной промышленности...

А Михаил Павлович знай себе наговаривает мне в телефонную трубку: “Владимир Яковлевич, голубчик, все идет самым наилучшим образом, вас ничто не тревожит, ничто не тяготит, следовательно, к вам не прицепятся никакие болезни, выбросьте все свои лекарства, они вам больше не нужны, мир прекрасен и удивителен, вы проживаете в гармонии с ним...”

Начиналось-то все с малости, с минимализма. А вон оно как обернулось!




Журнал "Знамя" 2012 г. № 6

http://magazines.russ.ru/znamia/2012/6/t8.html