January 11th, 2019

завтрак аристократа

В.Я.Тучков Там жили поэты Инсинуации - III

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/848956.html и далее в архиве

Ну да. А теперь о Капкине. О Петре.

Что значит — не поэт и его появление тут искажает концепцию?! Это Капкин-то не поэт? Точно так же можно сказать, что он не прозаик, не художник, не перформер, не лицедей, не гражданин Российской Федерации и вообще не человек.

Все дело в том, что суть его творческого метода заключается в отказе от себя как такового. Капкин писал стихи. Втайне. А то и вчуже даже от самого себя. И вот как-то раз его друзья-доброхоты молчком и тихой сапой издали книгу его стихов. И преподнесли ее автору на день рождения. В связи с чем Капкин пришел в ярость, которая вскоре сменилась затяжной мизантропией.

Отказ от себя, вполне естественно, толкал его на постоянное освоение других сущностей. К счастью, человеческих, а не чего-нибудь этакого из мира неживой природы, микромира, литературных тропов или области абстрактных идей. Хоть и с этим, думаю, он справился бы.

Так вот идешь по какой-нибудь Тверской или Большой Дмитровке, а навстречу — мать честная! — А.С. Пушкин. И этот самый Пушкин вдруг подходит, подмигивает и приоткрывает уголок оприходованного имиджа. А под ним просматривается фрагмент Капкина, Петра Арнольдовича.

Прикольно?

Внешне, конечно, да. Однако каково Капкину внутри? Внутри — большая работа, тягание тяжеленных экзистенциальных гирь. Одним словом, искусство, использующее невиданный и невидимый материал.

Так он и творил:

Идешь по Верхней Масловке, а навстречу — мать честная! — И.Е. Репин.

Идешь по проспекту Вернадского, а навстречу — мать честная — К.Э. Циолковский на велосипеде катит.

Идешь по Зоологической, а навстречу — мать честная! — И.П. Павлов.

В творческом наследии П.А. Капкина есть и неперсонифицированные работы. Во всяком случае, мне не удалось их декодировать.

Среди них: “злой чечен”, “профессор ихтиологии”, “грузчик мебельного магазина”, “золотодобытчик, отгуливающий в Москве законный отпуск”, “командир атомной субмарины”, “депутат Государственной думы второго созыва без автомобиля”, “влюбленный брокер”... И даже: “обманутая жена”, “сварливая теща”, “сестра милосердия”, “диктор, объявляющая в метро остановки”...

Но однажды Капкин сказал в телефонную трубку, что заболел и больше не будет выбираться в Москву из города российских физиков Дубны.

Многие поверили.

Собственно, и я на первых порах купился на этот очередной трюк Капкина.

Но однажды, проходя по Семипалатинскому бульвару, я обратил внимание на человека средних лет, который долотом вырубал в стволе тополя дупло правильной геометрической формы. Я приблизился. Обошел его вокруг. Предложил закурить. Спросил: “А скоко счас время?”. Но Капкин настолько сросся с сущностью человека средних лет, который долотом вырубает в стволе тополя дупло правильной геометрической формы, что его индивидуальность никак себя не обнаруживала.

Да, — сказал я сам себе, — высший пилотаж, приближение к абсолюту на расстояние не более девяти нанометров.

И Капкин, пребывая на пике своего причудливого творчества, беспрерывно выдает все новые и новые шедевры.

Идешь по улице, а там — мать честная! — человеческий рой, который изображает Капкин.

Ну, или персонажи его рассказов.

Однако наши критики уже много лет в упор не видят ни этих персонажей, ни рассказов, которые они населяют, ни сочинившего эти рассказы Капкина, в связи с чем я имею право, да что там право, я просто обязан, будучи апологетом этического консерватизма и носителем эстетической совести, просто обязан назвать всех этих критиков и критикесс говнюками и говнючками!

А как, блин, иначе-то?!

* * *

При встречах с Игорем Иртеньевым неизменно вспоминается “Брошу все, отпущу себе бороду и бродягой пойду по Руси”.

Нет, сам-то я бороду уже давно отпустил, ей уж скоро сорок лет будет. Какой-никакой, а юбилей. Не худо бы и отметить.

А вот у Иртеньева борода совсем молодая, она даже еще до школы не доросла, ходит пока еще в детский сад. Но читать и писать уже, несомненно, научилась. При таком-то хозяине!

Несмотря на молодость, борода Иртеньева выглядит солидно. Хоть до пояса пока еще и не достает.

Впервые увидев Иртеньева в столь непривычном облике, я сразу же задал вполне естественный вопрос: “Что, Игорь, окончательно разочаровался в либеральной идее? В почвенники решил податься?”.

Поэт Иртеньев, естественно, ответил мне стихами:

Одиноко брожу средь толпы я
И не вижу мне равного в ней.
До чего же все люди тупые,
До чего же их всех я умней.

“То есть ни с теми, ни с другими?” — как мне показалось, понял я поэта. Хоть это, конечно, не факт при моей тупости-то.

Поэт Иртеньев улыбнулся, поскольку в очередной раз убедился в неопровержимой правоте продекламированной строфы. И продолжил:

Все, чем, считается от века,
Богат и славен индивид,
Есть эманация молекул,
Душа из коих состоит.

“Помнится, хоть ты раньше и критиковал РПЦ, но до такого нигилизма никогда не доходил. Что с тобой?” — содрогнулся я всею своей молекулярной душой.

Поэт Иртеньев пожал плечами и изрек:

Листья желтые медленно падают
В нашем богом забытом саду,
Ничего меня больше не радует,
Даже цирк на Охотном ряду.

Пожал и я плечами. На том и разошлись. И после долго думал, что же все-таки имел в виду Иртеньев.

С тех пор я зарекся говорить с ним о западниках и почвенниках. Нормально беседуем на всякие другие темы: о литературе, искусстве, политике, о быте, о его затворничестве в Фирсановке, о жене Алле, маститой, между прочим, писательнице, о псе Димоне, подаренном ему на юбилей...

Бывает, что и выпиваем. Как с ним не выпить, ведь эта поведенческая ипостась считается у нас неотъемлемой частью профессиональной пригодности поэта. Хочешь — не хочешь, можешь — не можешь, а коль назвался груздем, то полезай в бутылку!

Впрочем, я не хотел бы, чтобы данное высказывание прозвучало как напутствие юношеству, делающему первые шаги на поэтической стезе.

Хотя, конечно, если как следует поразмыслить, то это самое юношество по этой самой части даст нам, старикам, сто очков вперед.

Об этом мы тоже беседуем с поэтом Иртеньевым. Но строк печальных не смываем.

* * *   

Вот и Ваня Ахметьев дожил до Ивана Алексеевича, до очков, всерьез и надолго осевших на переносице, до расширения габаритных огней.

А ведь всего лишь на две недели старше меня. Но на очки я пока денег не заработал, хоть, правда, с габаритами та же самая история. Да и имени-отчества так и не нажил. Даже двухлетний внук Павлик зовет меня Вовой, без титула “дед”.

Впрочем, разговор не обо мне, как бы я себя ни ценил, как бы высоко ни ставил. Поскольку нет во мне ничего для себя загадочного и таинственного. Это вот, например, Слава Лен может о своей величественности столько удивительного рассказать, о чем он за пять минут до рассказывания и вообразить себе не мог. И при каждом новом рассказывании у него будут получаться новые сюжеты. Как, скажем, в детской игрушке, именуемой калейдоскопом.

В Ахметьеве есть две таинственности, которые понять мне не дано.

1. Как он, будучи поэтом лаконичным и немногобуквенным, знает об андеграунде советского периода абсолютно все? Все имена. Все доскональные биографии этих имен. Все стихи, ими написанные. И где и когда эти стихи были опубликованы.

2. Почему при столь всеобъемлющем знании проблемы Ахметьев все еще не профессор какого-либо университета? А лучше пяти или семи. Почему он не собирает в аудитории пытливое наше юношество с горящими взорами и не рассказывает ему, попыхивая папироской “Север” по четырнадцать копеек за пачку, о поэзии андеграунда?

Сию тайну я пытался как-то раз выведать у Ахметьева во сне. Абсолютно бесперспективно.

Так вот приснился мне как-то раз Ахметьев в странном обличье — в виде громадного шкафа, набитого самиздатовскими книжками и машинописными рукописями.

И стоит этот шкаф, то есть Ахметьев, на распутье трех дорог.

И спрашиваю я у него, что меня ждет, если пойду налево, если направо и если прямо.

А он, презрев канонический сюжет, сам меня строго вопрошает:

— Прочти мне хотя бы одно стихотворение Сергея Габуза. Тогда получишь исчерпывающий ответ.

Ну, я, конечно, тоже не лыком шит. Был у меня с собой ноутбук. Погуглил быстренько. И нашел, что это психотерапевт гродненского клинического роддома. О чем я и брякнул незамедлительно.

— Плохо, господин студент, — пожурил меня шкаф. — Но у вас есть шанс исправиться. Прочтите хотя бы пару строк из Вадима Забабашкина.

— Ну, это проще пареной репы, — воспрянул я духом. — Это поэт из Владимира, мы с ним когда-то в Коврове на фестивале вместе выступали, а потом на берегу реки выпивали. Был там еще поэт Березкин — тонкий лирик и наивный поэт...

— Меня не интересует, с кем вы выпивали. Пару строк! — рявкнул Ахметьев.

Я напрягся... Но безрезультатно.

— Стыдно, — проскрипел Ахметьев правой дверцей. И прочитал:

Я про запас купил консервы,
но съел: не выдержали нервы.


Испытание продолжалось долго. И ни на один вопрос я так и не смог ответить.

Вконец разозленный, понимая, что верную дорогу у Ахметьева мне не выведать, я сам задал ему трудный вопрос:

— А скажи мне, Ваня, почему ты отобрал в свой шкаф самые слабые мои стихи? Почему там нет про стоячие узлы человеческих волн, про просеку, про Лаокоона? Почему?

На том мы и разошлись. И я продолжаю плутать в чистом поле, потеряв последние надежды выбрести к счастью или хотя бы к осмысленному существованию.

* * *

При встрече с критиком Владиславом Кулаковым я неизменно вздрагиваю. И даже опасливо смотрю на небо: не нарисовался ли там, в заоблачной вышине, какой-нибудь символ Армагеддона?

Такая моя истерическая реакция проистекает отнюдь не из опасения того, что Кулаков в какой-нибудь своей критической статье понесет меня по кочкам и разоблачит мою поэтическую несостоятельность. Нет, этого я уже давно не боюсь. По причинам, которые не имеют ни малейшего отношения к данному рассказу, который можно отнести к жанру потаенного триллера.

Просто я панически боюсь того, что Кулаков когда-нибудь напишет стихотворение. Хотя бы одно. Даже одного будет более чем достаточно, чтобы акт его обнародования повлек за собой ужасающие последствия.

Дело в том, что Кулаков знает о поэзии все. Не просто все, а абсолютно все. Знает, в какой последовательности истинный поэт должен перебирать разнообразные струны души — от самых грубых до самых тончайших, настроенных на гиперзвук, — чтобы получилось идеальное стихотворение.

Стихотворение стихотворений.

Квинтэссенция всей мировой поэзии от неандертальцев, когда впервые прозвучало “ба-бу-бы”, до...

До самого ее конца. То есть до могильной плиты, которой ляжет на всю мировую поэзию стихотворение Владислава Кулакова. Потому что после этого идеального стихотворения сказать что-либо поэтическое ни одному поэту уже будет невозможно.

И поэзия умрет.

Казалось бы, да и хрен с ней.

Однако без поэзии, без, казалось бы, этой абсолютно необязательной и даже бесполезной материи россияне окончательно и бесповоротно опустятся на четвереньки и захрюкают. И родная земля зарастет чертополохом, а с неба будут сыпаться пустые банки из-под пепси-колы.

Кулаков прекрасно понимает сокрушительную мощь оружия, которым он владеет. И она аналогична мощи ракетно-ядерного потенциала России. То есть это оружие сдерживания, а не нападения. Которое, будем надеяться, никогда не будет применено.

Такая же функция и у ненаписанного стихотворения Кулакова. Опасливо поглядывая в его сторону, российские так называемые поэты не бегают по улицам нагишом, не сношаются в публичных местах, не обливают прохожих мочой и не мажут какашками, как это принято в среде так называемых современных российских художников.

* * *

Многие ломают свой ум, пытаясь выяснить, что же столь крепко связало поэтов Игоря Левшина и Игоря Сида, что они в нашем сознании уже стали почти как Бойль с Мариоттом или Гей с Люссаком?

Ведь не только же одноименные имена. Потому что разница между ними во всем остальном существенна.

Левшин пишет радикальные стихи, которые, минуя органы чувств, попадают прямо в мозг. И это в значительной мере объясняется тем, что когда-то он был металлическим физиком: то есть изучал свойства проводников, полупроводников и четвертьпроводников. Вот и теперь он ловко пользуется приемами проводимости. Но уже не из положительного пункта А в отрицательный пункт Б, а прямо из своего мозга в мозг потребителей его поэзии.

Сид плетет причудливые метафоры, которые напоминают чудищ морских, обитающих на страшной глубине, не видя божьего света. И это у него тоже профессиональное — Сид когда-то был ихтиологом и варил уху из таких тварей, которые не привидятся нам и в кошмарном сне.

Так вот эти двое, основываясь на своем естественнонаучном опыте и нездоровой тяге к сомнительным экспериментам, решили проводить опыты над отечественной поэзией. Для чего вступили в сговор, получивший название “Номинальная инициатива”.

Смысл, если таковой вообще имеется с точки зрения здравого смысла, данной инициативы состоит в том, чтобы классифицировать современных русских поэтов на основании различных не вторичных даже, а непонятно какой степени признаков.

“Инициатива” проводит литературные чтения авторов, имеющих одно и то же имя. Вечер Иванов, Петров, Анастасий, Людмил... А затем при помощи произнесения различных слов выясняется, что же общего в их поэтике-эстетике. Устраивает чтения родившихся под одним знаком зодиака, и с той же самой целью.

“Номинальная инициатива” возникла недавно. Так что можно от нее ожидать множества самых неожиданных группирований: по уровню доходов, по отношению к религии, по росту и весу, по остроте зрения...

В общем, этим двоим не дает спокойно спать слава Карла Линнея. И они всяческими путями пытаются выстроить свою систему классификации поэтического мира.

Надо сказать, что в эпоху тотальной и агрессивной политкорректности занятие это небезопасное. Вычленение групповых отличительных особенностей немедленно объявляется расизмом. Даже если исследователи не измеряют линейкой размеры черепов классифицируемых.

Естественным следствием столь опасной инициативы должны стать суды Линча, которые будут введены в поэтическом сообществе.

Это, конечно, ужасно. Ужасно во всех отношениях.

Однако положа руку на сердце должен признаться: уж слишком у нас много развелось поэтов. Неплохо бы этот круг обузить.

Журнал "Знамя" 2012 г. № 6



















































завтрак аристократа

Станислав Сергеев «Призраки» 1919 года: о чем писали «Известия» ровно сто лет назад

ВВ


Знаменитые известинские летучки славились демократичностью. Раз в неделю сотрудники редакции собирались за круглым столом и, невзирая на авторитеты, обсуждали вышедшие в предыдущую неделю номера газеты. Называлось это разбором полетов. Сегодня, в день выхода первого номера «Известий» 2019 года, захотелось провести «разбор» газеты столетней давности. Увлекательное получилось путешествие — с мостиками в сегодняшний день.

«Полночь бьет на Красной Башне»

Итак, «Известия», номер от 1 января 1919 года, среда. Газете уже почти два года, это 553-й выпуск. Меньше года назад редакция переехала из Петрограда в Москву и вместе с «Правдой» делит дом на Тверской улице — здание знаменитого издательства Ивана Сытина. В 1927 году для «Известий» возведут на Пушкинской площади персональный шестиэтажный корпус, а через полвека «дом Сытина» передвинут на 50 м вдоль по Тверской, чтобы расчистить площадку под строительство нового восьмиэтажного известинского корпуса.

«Известия», номер от 1 января 1919 года, среда

Фото: ИЗВЕСТИЯ
Газета «Известия», номер от 1 января 1919 года

Но это в будущем, а пока в «незабываемом 1919-м» (так называлась пьеса Всеволода Вишневского) к читателю пришел новогодний номер «Известий». Праздничное настроение отсутствует в нем начисто. Не до праздников: только что закончилась четырехлетняя Первая мировая война, а в России с установлением новой власти началась гражданская междоусобица.

Впрочем, одно «новогоднее украшение» в газете всё же было: на первой полосе — стихотворение «Красный звонарь» с подзаголовком «С Новым годом!». Вот фрагменты из этого поздравления: «Старый Год, бунтарь седой, / Полночь бьет на Красной Башне / Бом! Бом! Все кругом, / Будь смелее! Будь бесстрашней! / На поля, луга и пашни / Год идет к нам молодой! / …Новый год — ни князь, ни царь, / Но в багряно-алой тоге. / Бом! Бом! В голубом /В дивно-радостном чертоге / Взгляд на Мир бросает строгий / Он — товарищ и бунтарь!»

Что ж, написано человеком, чей взгляд устремлен в будущее, выдержано в мажоре, в оптимистическом ключе. Даже колокола Ивана Великого отбивают революционный ритм.

Заинтересовала подпись автора — Сергей Заревой. Понятное дело — псевдоним. Кстати, на сломе эпох именно в русской литературе, и в частности поэзии, стало поветрием превращать в псевдоним какой-нибудь эпитет с эмоциональной окраской. Пример подал Алексей Пешков, представший миру Максимом Горьким. И понеслось: Саша Черный, Андрей Белый, Демьян Бедный, Артем Веселый, Михаил Голодный…

В этот ряд встал и Заревой. Кто же скрылся под звонким псевдонимом? Сергей Кошкаров родился в 1878 году в Саратове, в семье бывшего бурлака, с трудом выбившегося в люди и получившего диплом аптекаря. Вскоре семья перебралась в Ярославскую губернию. Ярославль, Романово-Борисоглебск, Углич, Москва — жизненные и литературные вехи одаренного юноши, который за годы странствий начинает писать стихи и басни, выпускает несколько сборников. В 1917 году, увлеченный революционными идеями, вступает в партию большевиков. Тогда и приходит к читателям поэт Сергей Заревой. Выступает в сатирических окнах РОСТА, печатается в газете «Беднота», в «Известиях». Проявляет заметные организаторские способности в журналистике — неслучайно осенью «незабываемого 19-го» он был направлен на Восточный фронт редактором партийной газеты. Но в дороге скончался от тифа.

Гражданская война. Крестьянская молодежь, отправляющаяся на защиту Петрограда, 1919 г.

Гражданская война. Крестьянская молодежь, отправляющаяся на защиту Петрограда, 1919 год

Фото: ТАСС

«Америка против пролетарской революции»

«Союзники и Советская власть» — подвал на второй полосе, центральный материал новогоднего номера «Известий» по размеру и глубине осмысления событий. Автор обзора Христиан Раковский подробно рассматривает отношения молодого советского государства с недавними союзниками в Первой мировой войне.

Царская Россия входила в военный альянс (Антанту), противостоявший блоку во главе с кайзеровской Германией, и понесла в кровопролитной войне наибольшие человеческие потери — свыше 1,5 млн солдат. Даже проигравшая войну Германия — на треть меньше. Это привело к роковым последствиям — экономической разрухе в стране, падению монархии, революционному перевороту.

Но вот что пишет Раковский об отношении бывших союзников к такому ходу событий в новой России, и это удивительным образом рифмуется с реалиями сегодняшнего мира:

«Нерешительность союзников по отношению к Советской власти прежде всего объясняется фактом развития западной коалиции. К этому нужно добавить еще другое важное обстоятельство. Хотя капиталистический мир заинтересован в нашем падении, этот вопрос неодинаков для всех. Америке не требуется непосредственной социалистической революции, как этого имеют основание бояться Англия, Франция и Италия».

«Союзники и Советская власть» — центральный материал новогоднего номера «Известий»

Фото: ИЗВЕСТИЯ
«Союзники и Советская власть» — центральный материал новогоднего номера «Известий»

Ну как же им не бояться? «Призрак коммунизма», которым Карл Маркс стращал Европу в XIX веке, уже реально шагнул на территории некоторых европейских стран после Октября 1917 года в России. А дальше размышление Раковского звучит местами вполне по-современному:

«Сильное преобладание квалифицированных рабочих в американских трэд-юнионах (профсоюзах. — Авт.), неорганизованность пролетариата, состоящего в большинстве из европейских эмигрантов, из выходцев из Италии, Венгрии, Германии, Западной России, Польши, сильное развитие американской промышленности, для которой война явилась периодом расцвета, изобилие и относительная дешевизна предметов первой необходимости, а также сырья делают Америку весьма гарантированной против пролетарской революции».

Стиль сегодня кажется слегка архаичным, и брезжущий пожар мировой революции выглядит как театральная декорация. Но главная мысль вполне в рифму с сегодняшним днем: заокеанская преуспевающая Америка менее других стран страшится «российских угроз», а на любой локальной войне в Европе вполне можно нажиться. Правда, тогда еще не существовали современные виды оружия.

Кто же автор проницательного обзора? Христиан Раковский — болгарский подданный, стремительно ворвавшийся в русскую революцию и ставший одним из крупнейших партийных и государственных деятелей, блестящий дипломат. В 1920-е годы не боялся перечить Сталину в принципиальных вопросах, за что и поплатился в 1930-е. Арест, ссылка, в 1938 году проходил по Третьему московскому процессу, как «враг народа» приговорен к 20 годам заключения. Отбывал срок в Орловском централе, в 1941-м при наступлении немцев на Орел расстрелян.

Христиан Георгиевич Раковский (1873-1941), советский политический деятель, дипломат

Христиан Георгиевич Раковский (1873–1941), советский политический деятель, дипломат

Фото: РИА Новости

Интересно отметить, что Раковский в начале 1919 года стал одной из ключевых фигур в истории Советской Украины. В ночь на 1 января началось большевистское восстание в Харькове против правившей там Директории (высшего органа Украинской Народной Республики), через месяц большевики в очередной раз заняли Киев. В марте была провозглашена Украинская Советская Социалистическая Республика, председателем Совнаркома УССР был избран Раковский, в тяжелейших условиях возглавлявший украинское правительство три с половиной года.

Украина в огне

События на Украине — главная тема новогоднего номера «Известий». Читаешь заголовки — и полное впечатление, что просматриваешь современные новости. «Пропаганда украинского языка», «Арест митрополита Антония и архиепископа Евгения», «Виновники вооруженного столкновения», «Террор петлюровцев», «Разрыв Украины с Доном» («Въезд в Киев и выезд абсолютно прекращены. В Киеве циркулируют слухи о разрыве дипломатических отношений Украины с Россией»).

Но буквально рядом с этой информацией сообщение, вселяющее слабую надежду на то, что не всё еще потеряно. Заметка «К возобновлению сношений Украины с Великороссией»: «…В правительственных кругах поднят вопрос о возобновлении переговоров Украины с Советской Россией. По этому поводу авторитетные представители дипломатического ведомства заявляют, что прежде чем восстановить добрососедские отношения с Великороссией, необходимо прийти к соглашению по двум кардинальным вопросам: об установлении границ и разделе государственного имущества России».

События на Украине — главная тема новогоднего номера «Известий»

Фото: ИЗВЕСТИЯ
События на Украине — главная тема новогоднего номера «Известий»

Надеждам столетней давности не суждено было сбыться. Все вопросы в то время, как правило, решались силой. Кстати, передовая статья того новогоднего номера так и называлась — «Революционные методы». И снова канонада информационных сообщений: «Бои в Одессе», «Бои под Харьковом», «Расстрел дебоширов и грабителей». А вот еще один — «Расстрел графа Келлера»: «БОБРУЙСК (30 декабря). Газета «НоваРада» официально сообщает, что арестованный петлюровцами граф Келлер расстрелян при побеге».

Четыре газетные строчки, за которыми сочиненный жизнью политический детектив. В нем присутствуют три исторических персонажа.

Граф Федор Келлер — генерал царской армии, в 1918 году оказался в водовороте украинских событий.

Павел Скоропадский — с апреля по декабрь 1918 года гетман утвержденной при нем Украинской державы.

Симон Петлюра — военный и политический деятель, в свое время несколько лет жизни отдавший журналистике. Отличался переменчивостью и радикальностью политических взглядов. В 1919–1920 годах глава Директории Украинской Народной Республики (УНР).

Жители города Умань, погрузив свои пожитки в телеги, убегают от петлюровцев, 1919 год

Жители города Умань, погрузив свои пожитки в телеги, убегают от петлюровцев, 1919 год

Фото: РИА Новости

Как же переплелись судьбы этой троицы в преддверии 1919 года? Скоропадский, упразднивший УНР (была образована 7 ноября 1917 года в составе Российской Федерации), продержался во власти восемь с половиной месяцев при поддержке оккупировавших Украину германских и австро-венгерских войск. С первых дней правления ему пришлось бороться с лидерами радикально настроенной оппозиции, выступавшими за абсолютно независимую Украину. В июле 1918 года он отправил в тюрьму главных оппозиционеров, и среди них Петлюру. Пытаясь сплотить и усилить армию, гетман назначил главнокомандующим своего давнего военачальника — графа Келлера, популярного среди русского офицерства, ярого монархиста. Но уже через неделю отстранил его от должности, заподозрив в заговоре.

К тому времени, а это уже ноябрь, Петлюра по настоянию германского командования был освобожден и сразу активно включился в подготовку антигетманского восстания. Сумел собрать войско в 18 тыс. штыков, возглавил армию вновь провозглашенной УНР и направил на Киев. К вечеру 14 декабря город был очищен от разрозненных воинских соединений Скоропадского. Гетман успел бежать в Германию. Петлюра, устраняя его соратников, распорядился пустить в расход Келлера. Такой вот конец «детектива»…

Еще одно событие, помеченное 1 января 1919 года, имеет к Украине косвенное отношение. Этот день считается официальной датой провозглашения Белоруссии советской социалистической республикой.

Именно из белорусского Бобруйска телеграфировалась заметка о расстреле графа Келлера, оттуда же передавались многие другие горячие украинские новости. Видимо, для РОСТА (Российского телеграфного агентства) это был наиболее удобный по дислокации с Украиной информационный пункт.

Советский броневик на улице города Киева после освобождения ее частями Красной Армии от петлюровцев, 1919 год

Советский броневик на улице города Киева после освобождения ее частями Красной Армии от петлюровцев, 1919 год

Фото: РИА Новости

Январская афиша

Пока Украину раздирали различные противоборствующие силы, а вчерашние союзники разворачивали штыки на Страну Советов, сама она мучительно боролась за достойную жизнь. Пыталась преодолеть экономическую разруху и сохранить отечественную культуру.

Доказательство последнего — театральная афиша Москвы на первую январскую декаду. В ней спектакли 20 театров. Вот что было в репертуаре некоторых из них:

БОЛЬШОЙ — «Риголетто», «Ночь перед Рождеством», «Лебединое озеро»;

МАЛЫЙ — «Стакан воды», «Скупой», «На бойком месте»;

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ — «Синяя птица», «Вишневый сад», «Село Степанчиково».

Завершает список, между прочим, украинский театр с «Запорожцем» и «Наталкой».

https://iz.ru/827754/stanislav-sergeev/prizraki-1919-goda-o-chem-pisali-izvestiia-rovno-sto-let-nazad


номере газеты от 1 января 1919-го рассказывалось о Первой мировой войне, «российской угрозе» и событиях на Украине номере газеты от 1 января 1919-го рассказывалось о Первой мировой войне, «российской угрозе» и событиях на Украине
завтрак аристократа

Г.Л.Юзефович О чем говорят бестселлеры

Двадцатые и тридцатые годы прошлого века стали временем великого роста книжных тиражей. В конце XIX века планка в 100 000 экземпляров считалась практически недостижимой: одному из самых продаваемых авторов того времени, Жюлю Верну, удалось ее преодолеть лишь однажды – с романом «Вокруг света за 80 дней». Однако уже в 1936 году роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» за год разошелся в количестве миллиона копий в одних только Соединенных Штатах. Этот тектонический количественный сдвиг стал результатом одного очень важного события: в годы, последовавшие за Первой мировой войной, читательская аудитория фактически удвоилась за счет появления принципиально новой категории читателей – женщин.

Не то что бы до 1918 года женщинам запрещалось читать – ничего подобного. Женское образование и без малого столетняя на тот момент борьба феминисток за свои права сделали литературу развлечением внегендерным, и утверждение, что чтение портит цвет лица (а значит, снижает шансы на удачное замужество), уже в 1900-х годах выглядело смешным анахронизмом. Были и авторы, пишущие исключительно для женщин, – например, скандально знаменитая романистка, сценаристка и голливудский кинорежиссер Элинор Глин (фигура настолько фантастичная, что о ней самой стоило бы написать если не роман, то по крайней мере отдельное эссе). И тем не менее, именно мужчина оставался читателем по преимуществу: женщинам читать не возбранялось, но рассматривать их как специальную и обособленную целевую аудиторию, нуждающуюся в каком-то особом чтении и особом подходе, общество и книжная индустрия того времени отказывались.

Переломить эту ситуацию было суждено фигуре, в общем-то, довольно нелепой – леди Барбаре Картланд, чей первый роман вышел в свет в 1923 году, через пять лет после окончания Великой войны. Именно ей суждено было поставить женское чтение на поток и тем самым изменить очертания книжных континентов.

Сегодня при упоминании имени Барбары Картланд перед нашим ментальным взором встает комичная пожилая дама в розовом манто и огромной шляпе с плюмажем, в окружении немыслимого количества болонок восседающая на фоне особняка, более всего похожего на свадебный торт. Однако такой леди Барбара (прожившая, к слову сказать, почти сто лет и опубликовавшая за это время 723 книги) стала только к зрелым годам. В начале двадцатых это была молодая дама – в высшей степени экстравагантная, амбициозная и прогрессивная. Дочь обедневшего офицера, она с ранних лет была вынуждена сама зарабатывать себе на жизнь, причем избранная ею карьера лежала где-то на грани этически допустимого: она была светским репортером. Совсем еще юная Картланд разорвала помолвку с весьма перспективным женихом из-за его неверности, то есть по причине, в те времена считавшейся смехотворной, а несколькими годами позже с большим скандалом развелась с мужем, судя по всему, родив ребенка от другого человека (не то герцога, не то принца – на эту тему мнения расходятся, а свидетельства самой писательницы на протяжении всей жизни оставались игриво-туманными). Барбара Картланд увлекалась планеризмом и даже получила за это награду от королевских ВВС, поэтому, видя рекламу конфет «Комильфо», где элегантная дама в авиационном шлеме, очках и белоснежном шарфе ловко спрыгивает с крыла ретро-самолета, мы можем смело подставлять на ее место нашу героиню.

Словом, Барбара Картланд была плотью от плоти своего поколения женщин, стремительно и практически незаметно для современников-мужчин эмансипировавшихся за годы войны. Покуда мужчины умирали в окопах Соммы и задыхались в газовых атаках на Ипре, их жёны, сёстры и дочери обрезали волосы и подолы юбок, избавлялись от корсетов, массово выходили на работу, курили, учились управлять автомобилем (а то и самолетом) и без сожалений теряли девственность. Женщины, встретившие уцелевших на фронтах мужчин в 1918 году, радикально отличались от тех, которые провожали их на войну в 1914-м. И этим женщинам была нужна литература про них самих – несложная (почитать вечером после работы), развлекательная, но при этом точно попадающая в их ожидания, желания и надежды.


Им был нужен прорыв в книжной сфере, и таким прорывом стали романы Барбары Картланд (по-английски сформированный ею жанр принято называть «романс», но в русском языке это слово зарезервировано за другим явлением, так что нам приходится довольствоваться эвфемизмами вроде «розовый», «любовный» или «дамский» роман). Все ее книги были скроены по одному несложному лекалу классической сказки о Золушке: героиня (молодая, добродетельная, работящая и обязательно красивая представительница среднего или низшего класса) встречалась с героем (богатым и знатным) и после череды испытаний и доказательств собственной женской и личностной состоятельности вступала с ним в счастливый брак. Эта модель оставалась неизменной вне зависимости от того, о какой исторической эпохе шла речь: официантка и лорд, горничная и герцог, вольноотпущенница и сенатор, прекрасная квартеронка и богатый плантатор, дочь лавочника и бесстрашный рыцарь, – роли и романные функции были закреплены раз и навсегда (если в этот момент вы вспомнили знаменитый рассказ Аркадия Аверченко «Неизлечимые» с ключевыми словами «И всё заверте…» – вы, в общем, вспомнили правильно). Сама Картланд не без иронии писала, что все ее героини – девственницы, и никогда не лягут в постель с мужчиной до брака; во всяком случае, точно не раньше 86-й страницы.

Успех Картланд (писавшей, кстати, еще и под псевдонимами, и публиковавшей, помимо романов, вполне сносные кулинарные книги и пособия по этикету) был невероятным. Шляпы, болонки и тортоподобные особняки, о которых шла речь выше, покупались и содержались исключительно на ее гонорары, а суммарный тираж всех книг писательницы перевалил за один миллиард экземпляров.

Это была простая часть истории, а теперь мы подходим к вопросу по-настоящему важному и сложному. Делает ли всё это книги Барбары Картланд хорошей – по-настоящему хорошей, интересной, оригинальной, умной, изысканной – литературой? Первый и самый очевидный ответ – конечно же, нет, не делает. Даже самому толерантному и нетребовательному потребителю «дамского» чтива романы Барбары Картланд покажутся сегодня примитивными, приторными, однообразными и невыносимо наивными. Однако – и вот это мне бы очень хотелось подчеркнуть двумя чертами и даже, возможно, поставить на полях восклицательный знак – если вам не нравятся книги Картланд, это не означает, что от ее феномена можно запросто отмахнуться. Всего через пятнадцать лет после выхода первого романа Барбары Картланд упомянутая уже Маргарет Митчелл – писательница принципиально иного калибра и литературной значимости – с придыханием называла ее в числе своих великих учителей, и это не было случайностью.

Появление нового важного книжного тренда похоже на рождение новой Вселенной в результате Большого взрыва: мир, за секунду до этого не существовавший и попросту непредставимый, возникает буквально из ниоткуда и начинает стремительно расширяться. Крошечный бесформенный фрагмент вещества становится источником, из которого рождаются объекты порой куда более значимые и ценные, чем субстанция, их породившая. И в этом смысле Барбара Картланд – при всей ее художественной бесцветности – заслуживает почетного места в литературном пантеоне. В результате ее революционного прорыва возникла просторная и многообразная вселенная развлекательной литературы для женщин, со всеми ее сияющими пиками и зияющими безднами. И если сегодня у нас есть Хелен Филдинг, Элена Ферранте или Лиана Мориарти, то благодарить за это мы должны анекдотическую старушку в розовом манто.


По-настоящему глобальные бестеллеры не имеет смысла оценивать исключительно по шкале художественной ценности. После достижения определенной цифры продаж книга переходит в разряд социальных феноменов – и уже в этом качестве заслуживает самого пристального внимания и уважения, вне зависимости от эстетических недостатков или, напротив, совершенств.

Впервые об этом задумался в середине XIX века Гюстав Флобер в процессе чтения главного бестеллера той эпохи – «Хижины дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. Эта книга разошлась колоссальным для того времени тиражом и, без преувеличения, стала поворотным моментом в истории Соединенных Штатов. Есть популярная легенда, согласно которой президент Линкольн, принимая писательницу в Белом доме, назвал ее «маленькой женщиной, начавшей большую войну» (имелась в виду, конечно, Гражданская война между Севером и Югом, помимо прочего имевшая своей целью освобождение Америки от рабства). Флобер был поражен более чем скромными литературными достоинствами этой книги в сочетании с ее колоссальной, почти непристойной популярностью. Классик написал об этом своей возлюбленной Луизе Коле: «Такого успеха не может обеспечить одно лишь литературное измерение. Додумаем дальше, до поставленной задачи – <успех становится глобальным>, когда к определенному таланту в построении эпизодов и легкости языка добавляется искусство обращаться к страстной злобе дня, к проблемам сегодняшнего момента». Именно это свойство – мастерски пойманный и отлитый в слова дух и запрос времени – и порождает глобальный бестселлер, который таким образом становится, пользуясь выражением современника Флобера, философа и историка Ипполита Тэна, «зовом народа, погребенного под землей» (этот звучный эпитет он применил по отношению к другому важному бестселлеру более раннего времени – «Робинзону Крузо» Даниэля Дефо).

Великий бестселлер может быть хорошей книгой, а может и не быть, но в нем всегда – всегда! – присутствует некоторая магия. И это связано в том числе с уникальной особенностью книжного рынка: традиционные методы раскрутки и рекламы на нем не работают. Прямая реклама «продает» книгу только до тех пор, пока находится у потенциального потребителя на глазах, да и то работает хуже, чем в других областях. Как только биллборды, перетяжки и прочие механизмы продвижения исчезают, продажи падают. Единственное, что в самом деле «раскручивает» книгу, это многократно размноженная и на разные лады повторенная персональная рекомендация. И вот этот «телеграф» способен запуститься только тогда, когда книга говорит о чем-то важном, резонирующем, откликающемся на тот самый тэновский «подземный зов». Реклама, восторженная рецензия или еще какое-то точечное воздействие – это камушек, спущенный со склона, и он может запустить могучий камнепад, а может и не запустить. За мою многолетнюю практику я многократно пыталась «раскрутить» какую-то дорогую моему сердцу книгу, но добилась настоящего, не иллюзорного успеха считанное количество раз – в случае с романом Мариам Петросян «Дом, в котором…» и, пожалуй, в несколько меньшей мере с русским переводом «Стоунера» Джона Уильямса.

Магия, заложенная в бестселлере, может быть не вашей магией. Нет ни одного человека в мире, который был бы обязан любить Дарью Донцову, «Пятьдесят оттенков серого», «Гарри Поттера», сериал Дмитрия Глуховского «Метро» или – ну, да, Барбару Картланд. Но брезгливо кривить губу, смотреть сверху вниз и соколиным глазом прозревать в любом большом успехе результат всемирного заговора, плод бесстыжей маркетинговой раскрутки или, на худой конец, признак полнейшего всемирного дурновкусия, – крайне неосмотрительно. Большой успех не бывает «незаслуженным» или случайным, хотя не всегда его причины, как проницательно заметил Флобер сто с лишним лет назад, лежат в сфере художественного. Вместо того, чтобы высокомерно наслаждаться собственным иммунитетом к объектам массового вкуса и героически выгребать против течения, интереснее и продуктивнее будет найти и осмыслить магию, делающую великий бестселлер великим бестселлером. Про магию всегда интересно – не верите мне, спросите Джоан Роулинг.

Из книгп Г.Л.Юзефович 

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Три вершины Эренбурга 25 Январь 2016

Александр Генис:

Сегодня “АЧ” откроет свой выпуск беседой, приуроченной к 125-летию Ильи Эренбурга. Этот писатель покорил три вершины. В юности он написал роман “Хулио Хуренито”, который заметили все, включая Ленина. Во время войны Эренбург был знаменитым публицистом. И наконец его книга “Оттепель” дала название послесталинской эпохе, одним из главных достижений которой были мемуары того же Эренбурга “Люди, годы, жизнь”.

Сегодня мы поговорим об этом авторе с Борисом Михайловичем Парамоновым, который в свое время написал острую книгу об Эренбурге. Эту беседу мы проведем в рамках специально созданной для Парамонова рубрики “История чтения”, которую “АЧ” надеется сделать регулярной.

Прошу Вас, Борис Михайлович.

Борис Парамонов: Илья Эренбург по всей советской раскладке прожил исключительно счастливую жизнь. Точнее сказать, бури века его отнюдь не миновали, но как-то по касательной мимо него пролетели. А ведь жил он в очень суровое время, когда шансы на выживание не только у заметных людей, но и у самых обыкновенных обывателей были очень и очень невелики. Шутка ли две мировые войны Эренбург видел, страшнейшую русскую революцию пережил, если не все, то многие годы жил в сталинской Москве, где вполне мог попасть под очередную репрессивную волну.

Александр Генис:

Особенно в послевоенную кампанию борьбы с космополитизмом: вот уж кто-кто, а Эренбург сюда идеально попадал.

Борис Парамонов: Тюрьма, однако, его не миновала: и в старой России, в царской сиживал, а потом и при большевиках несколько дней провел в камере чека, откуда был вскоре выпущен. К числу жизненных неурядиц Эренбурга нужно отнести вроде бы многолетнюю его эмиграцию, Но ведь эмиграция тоже особого рода была: многие десятилетия жил в Париже с советским паспортом.

Александр Генис: Но до революции был самым настоящим политэмигрантом, и жил без паспорта Российского.

Борис Парамонов: Да, но никто не мешал посылать из Москву в Париж денежные переводы, а родня у Эренбурга была отнюдь не бедная. Я, кстати, Александр Александрович, будучи в Москве посетил дом Льва Толстого в Хамовниках и вспомнил, что красное кирпичное здание по соседству - пивная фабрика, которой управлял отец Эренбурга.

Александр Генис: Заводик пивной - прямо за кирпичной стенной. Я ведь тоже был а этом доме-музее. Меня больше поразило, что Толстые там корову держали. У Эренбурга в мемуарах описан визит Толстого на эту фабрику, как он хвалили местное пиво и говорил, что пиво должно помочь борьбе с водкой. Эренбург, еще школяр, вертелся под ногами у взрослых и запомнил это высказывание великого писателя. И не без яда написал в мемуарах: я думал, что Толстой хочет зло заменить добром, а он хочет заменить водку пивом.



Хулио Хуренито
Хулио Хуренито

Борис Парамонов: Шустрый был ребенок, ничего не скажешь. В этой фразе уже заключен Хулио Хуренито. Вот подлинный талант Эренбург: умение и любовь к хлесткой фразе. Вот на таких фразах он и литературу свою многотомную вытащил. Даже больше скажу: Эренбург написал много книг, но остался автором одной: вот этого Хулио Хуренито.

Александр Генис: Позволю не согласиться с Вами, Борис Михайлович. Еще одну книгу нужно всячески в плюс поставить Илье Эренбургу - причем не первую, а, если угодно, последнюю, - его замечательные мемуары «Люди, годы, жизнь», открывшие глаза на культуру ХХ века сразу двум поколениям советских людей. Этому цены нет.

Борис Парамонов: Ну это как посмотреть, какую читательскую массу в расчет брать. Люди старой культуры - поскольку они сохранились в России - отзывались о его мемуарах кисловато. Они видели, что он больше промолчал, чем сказал.

Александр Генис: Бесспорно. И сегодня тяжело читать некоторые главы - уклончивые, да и просто лживые. Но в целом мемуары Эренбурга были энциклопедией, намного более полной, чем советская. Я этого никогда не забуду.

Борис Парамонов: Давайте вспомним даты. Эренбург начал печатать мемуары в 1961 году. Понятно, что для учеников советской средней школы, да и вуза советского какого-нибудь педагогического там были сплошные откровения. Но вот я себя беру, юношу начитанного. Я к этому времени - то есть к 1961-му году из Эренбурга уже читал “Хулио Хуренито”, “Жизнь и гибель Николая Курбова”, “В Проточном переулке” и самую главную тогда для меня его книгу - очерки европейских путешествий «Виза времени» 1931 года издания. Мемуары Эренбурга были для меня уже разогретым блюдом, никаких ахов и охов. Визу времени я обнаружил, когда мне было 15 лет. У школьного дружка мать была в двадцатые годы студенткой знаменитого в Ленинграде Института истории искусств - бастиона формалистов. Тогда же, помню, прочитал мемуары Шкловского «Сентиментальное путешествие». Так что я к этой самой пресловутой оттепели (название которой Эренбург и придумал) не только с хорошей досоветской, раннесоветской литературой был знаком, но и о самой большевицкой революции знал кое-что не входившее в школьные учебники. Или другое: Эренбург якобы открыл советским читателям Цветаеву, Пастернака, Мандельштама. А я, хотите смейтесь, хотите нет, всех этих авторов уже знал - из той же волшебной полки извлеченных.

Александр Генис: Негоже, Борис Михайлович, кичиться вашим доступом к запретной литературе, у меня такого не было, как и у миллионов других. Нужно ставить Эренбурга в иной - послесталинский - лад. Нужно говорить о типичности восприятия Эренбурга, о школе замолченных искусств, которую он для нас, этих самых миллионов, открыл, а не для, просите уж, снобов-одиночек

Борис Парамонов: Совершенно с Вами согласен, Александр Александрович, тем более, что и собственное мое знакомство с Эренбургом началось отнюдь не с верхнего до, если так можно сказать. То есть оно началось даже и раньше, но с чего? С романа «Буря», получившего в 1947 году сталинскую премию первой степени. Вот когда и с чего началась моя, так сказать, эренбургиана. Книга эта, коли вы помните или вообще читали (думаю, что нет, вашего поколения воспитание по-другому шло) - состояла по существу их двух. Одна была про Францию, вторая про всё остальное. Надо ли говорить, что про Францию было много интересней. Да потому прежде всего, что Эренбург Францию знал, и это очень даже чувствовалось. Вот я оттуда абзац приведу - майский день, именины сердца для любознательного подростка:

“Вы хотите знать, что занимало Париж последние двадцать лет? Сначала кончилась последняя война“, мир навеки, мужские костюмы с бюстом и в талию, фокстрот, новеллы Поля Морана, “Открыто ночью”, “большевик — человек с ножом в зубах“. Потом появляются кроссворды, репарации, мулатка Жозефина Беккер сводит с ума сенаторов, Ситроен расписывается на Эйфелевой башне, ювелир Месторино зарезал маклера, афера Устрика. Потом кризис, парфюмер Коти — “друг народа“, такси-герлс, девица Виолетта Нозьер отравила папашу, афера Ставиского, молодые шалопаи на площади Конкорд жгут автобусы, дамы красят волосы в фиолетовый цвет, торжественно открыли публичный дом-модерн с древним названием “Сфинкс“, психоанализ, сюрреалисты, Народный фронт, бастуют даже могильщики. Потом разговоры о войне, премьера Жироду “Троянской войны не будет“, пробные затемнения, Мюнхен, иллюминация. И снова разговоры о войны. Пора менять тему, лучше уж сверхсюрреалисты или новая Виолетта с мышьяком.”

Александр Генис: Такое встречалось у Дос Пасоса, которого Эренбург читал, а мы-то нет.

Борис Парамонов: В общем выскажу тут заветную мою мысль, Александр Александрович: культуру не уничтожить, никуда ее не спрятать, она всегда вылезет шилом из мешка. Вы понимаете, что такие слова действительно некое чудо производили: приоткрывали какой-то иной и лучший мир.

Вы не помните 1947-й советский год, вас тогда и на свете не было. Ведь это были сплошные белые березы и кавалеры золотых звезд. Пустыня, которую сравнял с землей ждановский трактор - доклад о журналах Звезда и Ленинград. И я мог потом сколько угодно менять свое отношение к Эренбургу, но вот такое запомнилось - и вызывало дальнейшие ожидания.

И тут хочется вспомнить одну деталь из Солженицына, из романа “В круге первом”. Зэки на шарашке спорят, как открывать форточку - табачный запах выветривать. А дело зимой, холодно. Так выработали стандарт: открывать форточку “на Эренбурга”. Может, та же “Буря”, книга объемистая, свежий какой-то дух шел.

Автор явно хотел поиздеваться над советским сервилистом, а вот и не вышло, другая коннотация в этой острОте открывается. Шел, шел с Эренбургом какой-то вольный дух.

Александр Генис: Борис Михайлович, наш разговор об Эренбурге застрял на поздних его книгах, но ведь он начал писать еще до революции, до советской власти, и уже к началу двадцатых годов был очень знаменит. Так что своей славой он отнюдь не Сталину обязан, не большевикам.

Борис Парамонов: Он начинал стихами, уже в 1914 году выпустил как бы и серьезную книгу “Стихи о канунах”, Брюсов похвалил, вообще у него намечалось поэтическое имя.

Но настоящая слава пришла к нему с Хулио Хуренито. Действительно, яркая была вещь. И прочиталась, и запомнилась, да так запомнилась, что Эренбурга всю жизнь продолжали считать автором одной книги.

Это, конечно, не так, он много чего написал, и читался в общем всегда, он умел быть популярным. Вон каким бестселлером была “Любовь Жанны Ней”.

Александр Генис: По этой книге сделал фильм знаменитый австриец Пабст.

Борис Парамонов: Да, и я видел этот фильм, совсем недурно. Но всё же высоколобые критики отзывались об Эренбурге с ухмылкой, например Тянынов. Одна его статья о нем называется “Двести тысяч метров Ильи Эренбурга” - обыграна его кинематографическая легкость и несерьезность. Шкловский к Хуренито был более снисходителен: он назвал Эренбурга “почти художником”, показавшим умение делать роман из газетного материала. Романы Эренбурга это именно фельетоны, забавная болтовня, не лишенная газетной злободневности. И вот что еще в заслугу ему нужно поставить: он умел видеть, у него был зоркий глаз. В Хуренито всё, что написано о Западе или о неких общих вопросах - всё это вторично: вот это у Розанова взял, это у Мережковского, а вот тщательно воспроизвел гершензоновскую часть “Переписки из двух углов”. Но всё, что сказано о большевицкой революции в Хуренито, - исключительно точно. Я бы сказал пророчественно.

Александр Генис: Приведите пример.

Борис Парамонов: Ну вот о крестьянах. Крестьянские страсти этих внучков дедушки Пугача - для большевиков не более чем дрова для ихнего паровоза, идущего строго по рельсам. Большевики подавят крестьянство - это ли не пророчество. Или еще одно, помельче: кончатся всякие комфуты, и в будущих школах начнут изучать Лермонтова и вздыхать вместе с тремя сестрами. Эренбург видел, что русская революция, как и всякая революция, если и надолго, то не навсегда.

Александр Генис: О каких, по-вашему, ранних книгах Эренбурга, помимо Хуренито, можно говорить?



"13 трубок"
"13 трубок"

Борис Парамонов: Я опять о себе и своих ранних опытах: читалось и с удовольствие всё. Николая Курбова разве можно сравнить с той же “Белой березой”? Это литература, а то, что вторичная, тогда еще не понималось. Эренбург сам же говорил, что он часто обезьянничал, Курбов под Андрея Белого написан, ритмической прозой, “Лето 1925 года” под кого-то из французов. "Тринадцать трубок" приятная книга, она хорошо придумана.

Александр Генис: Довлатовской “Чемодан” так же построен.

Борис Парамонов: Считается также, что “В Проточном переулке” лучше других. Не берусь искать источник, важно другое: Эренбург небольшой, но всё же писатель, и читать у него можно всё. Он профессионал.

И вот едва ли не важнейшее о нем. Каким бы он ни был писателем, но культурную роль очень положительную сыграл в последние свои, послевоенные уже годы. Он действительно стал воспитателем массы советских молодых людей,

Ну а люди старших поколений никогда не забудут его статей военных лет, когда он сражался вместе со всем советским народом.


https://www.svoboda.org/a/27509028.html

завтрак аристократа

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 26

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XLI-XLIV


Письмо XLIII

Москва, сентябрь 1826 года

Мне не хотелось, мой дорогой Ксавье, прерывать рассказ о праздниках, чтобы снова обратить твои мысли к несчастным жертвам заговора 26 декабря, однако много раз среди этих балов и блестящих собраний я невольно вспоминал о них. Если уголовное законодательство оставляет еще желать в России много лучшего, в этом случае, по крайней мере, воля императора сгладила его недостатки, и необычная гласность этого процесса, окружавшая его торжественность и свобода, предоставленная защите, даровали обвиняемым шанс на спасение, а нации — возможность самой высказаться об этом деле, не окруженном немыми потемками, как то бывало во времена деспотизма. Отчет следственной комиссии и тексты приговоров печатались во французских газетах[xiv], так что мне нет нужды повторять тебе то, что и так известно: ты знаешь, что император смягчил все приговоры, что пятеро заговорщиков, осужденных на ужасную древнюю пытку, были избавлены от мучений и просто приняли смерть[xv]. Мужество, оставившее их было в ходе следствия, вернулось в решительный момент, и их последние минуты не были омрачены слабостью. Пять виселиц были возведены возле петербургской крепости. Осужденные были одеты в длинные серые робы, капюшоны которых закрывали им головы, и это одеяние стало роковым для двоих из них. Веревка неплотно обтянула их шеи, соскользнула по полотну, и несчастные сорвались и поранились. Это происшествие, однако, ничуть не ослабило их мужества, и один из них, снова взойдя на эшафот, воскликнул: «Я не ожидал, что меня будут вешать дважды!»[xvi]
Другие заговорщики приговорены к каторге в Сибири, и срок их изгнания зависит от меры их вины. Все они принадлежат к самым знатным российским семействам, и первым из них следует признать князя Трубецкого, подлинного руководителя заговора, который, проявив слабость в решающий день, содрогнулся перед эшафотом, умолял императора пощадить его жизнь и был помилован[xvii]. Эти несчастные движутся сейчас к далекому месту долгих страданий.
Все мы полагали, что эта кровавая катастрофа, случившаяся почти накануне церемонии коронования, омрачит празднества, ибо в России почти нет семьи, где не оплакивали бы ее жертв. Каково же было мое изумление, мой друг, когда я увидел, что родители, братья, сестры и матери осужденных принимают самое живое участие в этих блестящих балах, роскошных трапезах и пышных собраниях! У некоторых из этих аристократов естественные чувства были заглушены самолюбивыми притязаниями и привычкой к раболепству; другие, пресмыкающиеся перед властью, опасались, что проявление печали будет истолковано как бунт; их унизительный страх был несправедлив по отношению к государю. Если в деспотическом государстве подобное забвение родственных чувств можно объяснить природной слабостью человека, стремящегося к приобретению в определенном возрасте чинов и состояния, то что же можно сказать в оправдание матерей, достигших преклонных лет, которые, когда годы уже клонят их к могиле, являются каждый день, усыпанные брильянтами, на шумных публичных увеселениях, в то время как их сыновья влачатся по пути страданий, быть может, навстречу гибели? Это тягостное зрелище ранило наши взоры на всех праздниках, которые я описал тебе! Следует, однако, добавить, что нашлось несколько женщин, не последовавших этому примеру. Так, юная княгиня Трубецкая[xviii] добилась разрешения присоединиться к своему супругу и оставила все удовольствия богатства, чтобы отправиться в холодный край и там разделить и облегчить страдания изгнанника. Другая, прелестная француженка[xix], которую нежные узы связывали с одним из осужденных, продала все, что имела, дабы последовать в Сибирь за несчастным предметом своей любви, и ее благородное самоотвержение узаконило их союз. Душе, оскорбленной зрелищем рабства и всех низостей, от него происходящих, необходимы эти редкие и достойные уважения исключения: они приносят ей утешение[xx].

Письмо XLIV

Сентябрь 1826 года

Срок моего пребывания здесь заканчивается, мой дорогой Ксавье; завтра я покидаю Москву и скоро смогу обнять всех, кто дорог моему сердцу. Конечно, ни в одной другой стране я не смог бы найти более развлечений и предметов для любопытства, чем в России, и тем не менее мне часто казалось, что жизнь здесь грустна и бесцветна. Нравственное падение народа, его суеверие и невежество, вечное зрелище рабства и нищеты, предписанное правительством молчание о всех общественных делах внушают чужестранцу, особенно французу, чувство непреодолимой тоски. И если, удаленный на время от родины, он всегда возвращается с радостью, никогда эта радость не будет больше, чем после поездки в эти суровые и однообразные края.
Перед тем как покинуть Москву, мне захотелось бросить последний взгляд на этот причудливый город, где и Франция оставила память о себе. Я поднялся на высокий холм, именуемый Воробьевой горой. Отсюда я смог осмотреть весь этот обширный и великолепный амфитеатр, когда его колокольни и сияющие купола золотило поднимающееся солнце, и написал стихотворение, которое посылаю тебе. Ты найдешь в нем воспоминание о нашей армии; мог ли я избежать его? Ведь именно с этого места французы после стольких тяжелых боев приветствовали наконец Москву, которую пожар вскоре снова отнял у них; на этой горе останавливался Наполеон, напрасно ожидая депутатов с ключами от покоренного города[xxi].
ВОРОБЬЕВА ГОРА
Мой легкий экипаж, промчавшийся долиной, Оставил за собой едва заметный след. Я вышел — предо мной раскинулась картина, Что золотил едва забрезживший рассвет. Кругом меня от сна восставшая природа Уж пела гимн Творцу, и лишь несчастный раб Возврату вечному светила был не рад, Проклятьем новый день встречая год из года.

По полю вдалеке проехала телега,
И колокольчик так печально прозвенел.
На север путь держа, в край холода и снега,
Не тех ли повезла, чей сумрачен удел?
Кого увозишь ты от города святого,
От этих старых стен, от этих мощных врат,
Где камни древнего и нового чертога
О славе прежней и недавней говорят?
Здесь царства нового твердыня освящалась,
Всходил на трон младой монарх, и двадцати
Языков глас его приветствовал, сливаясь
В единый славы гимн; а темные пути
Желаний роковых, судьбою превращенных
В преступные дела, сурово пресеклись.
Под скипетром царей умолкло возмущенных
Роптанье; дерзкие в остроги повлеклись.
К суровым пропастям Тобольска
Телега воина везет.
Мечтал когда-то он, что, войско
Возглавив, родину спасет,
А нынче — звон цепей железных
И рысака поспешный ход.
Он знает, что из страшной бездны
Один возможен лишь исход.
Когда чело твое бесславие покрыло,
Закона приговор звучал как бы унылой
И мрачной шуткой: жить в пещере двадцать лет!
Не бойся! смерть добрей и не заставит годы
Тебя считать вдали от счастья и свободы,
Оплакивая дни мечтаний и надежд!
Глубоких пропастей зловонны испаренья
Осилят стойкое терпенье
И времени ускорят бег.
Хоть долог путь, но быстро мчится
К пределам дальним колесница.
Смотри на солнце, человек!
Но, синеву небес все ярче заливая,
Победоносный держит шаг
Светило, купола и крыши озаряя
Святого города, и отступает мрак.
Сияют маковки, и тысячей цветов
Играет золото крестов.
Москва передо мной! та древняя столица,
Которой довелось из пепла возродиться:
Восстали из руин дворец, и дом, и храм,
Как будто чудом, вдруг, не дав протечь годам!
Таинственный сей град напоминает птицу,
Которая в огне бесстрашно жжет крыла.
Готова умереть — но снова возвратится
Вся сила жизни к ней, и оживет зола!
Твои, Москва-река, крутые повороты,
Вкруг крепости царей виясь, меня ведут
В те дни недавние, в те памятные годы —
Воспоминанием о них все дышит тут, —
Когда Победа шла на приступ башен сих,
И замутила кровь прозрачность вод твоих.
То было в день, когда и в этих отразился
Потоках лик его — героя Австерлица!
Под мерным шагом их земля кругом гудела.
Прочь, память о трудах! заслуженный покой
Здесь обретут они, достигнувши предела,
Начертанного им могучею рукой.
Как проредил свинец их доблестное войско!
Ужели это вы, великие полки?
Еще дымится пепл сгоревшего Можайска,
Окрестные поля угрюмы и дики
Лежат, оратая не тронутые плугом,
И голод вас томит на длительном пути.
Что нужды! ваша песнь, своим напомнив звуком
О дальней родине, поможет вам идти.
Спеша вперед, на холм вступают эскадроны
И видят наконец заветный горизонт!
И тысячи солдат глядят завороженно —
Их жадным взорам цель похода предстает.
Остановитесь здесь, вглядитесь в даль, герои!
Быть может, близок день, как, обративши вспять
Прощальный взор туда, где жаждали покоя,
Напрасно этих стен вы станете искать!
Недвижно, будто цель заветного стремленья
Не радует его, глядит Наполеон
На древнюю Москву — и шепчет Провиденье:
Зародыш гибели в победе заключен!
Где города царей смиренные посланцы,
Что поднесут ему от врат своих ключи?
Покорствуют ему и время, и пространство;
Как встретишь ты его, скажи... Москва молчит.
Где, дерзкий город, ты найти защиту чаешь?
Захвачены поля, твоя разбита рать;
Обычая войны ужели ты не знаешь?
Ни Вена, ни Берлин не заставляли ждать
Ключей от врат своих. К чему твое упрямство?
Возможно ль, чтоб судьбы счастливой постоянство
Покинуло его? С тревогой смотрит он
И медлит, тишиной зловещей поражен.
Увы, всего один лишь день За стенами Кремля он мнил, что неизменна
Счастливая звезда властителя вселенной,
Но ускользнула славы тень!
Безжалостный огонь плоды победы бранной
Нещадно истребил. Кто мог вообразить,
Что, цели наконец достигнув долгожданной,
Солдат, в стольких боях триумфом увенчанный,
Не будет знать, где голову склонить?
Но ты, Наполеон! неужто, пораженный,
Под тяжестью беды поникнув головой,
Ты скрылся от невзгод в приют уединенный
И не вступаешь в спор с изменчивой судьбой?
Что вижу? ты бежишь, вселенной победитель!
Вослед тебе летит отмщенья, злобы крик,
Но ведают и те, кому ты был гонитель:
В несчастьи гений твой по-прежнему велик!
Так, стоя на холме в рассветный ранний час,
В минувшие года мечтою устремясь,
Я эхо Франции, чей дух всегда со мной,
Будил над дальней стороной.
От солнца твоего вдали, в чужом краю
Лишь память о тебе питала песнь мою.
К воротам Азии приблизившись, я вижу,
Что здесь, как и везде, тобой искусство дышит.
Народ, истории не отягченный грузом,
Узнал тебя. Его грядущее ясней:
Сюда, на берега, неведомые Музам,
Явилась тень твоя — и вдохновенье с ней!






[xiv] Донесение Следственной комиссии печаталось полностью в парижских газетах «Quotidienne», «Drapeau Blanc», «Moniteur Universe!» и «Journal des Debats» (19-23 июля 1826).


[xv] Первоначально П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, П.Г. Каховский, С.И. Муравьев-Апостол и М.П. Бестужев-Рюмин были приговорены к четвертованию.
[xvi] Скорее всего, сам Ансело не был очевидцем казни декабристов, но в числе собравшихся утром 13 июля 1826 г. у Петропавловской крепости находился один из членов чрезвычайного французского посольства, адъютант мар шала Мармона барон Деларю. Сообщая о том, что двое или трое из пятерых приговоренных к повешению сорвались с виселицы, мемуаристы, как известно, расходятся в указании имен этих несчастных. Сводку свидетельств см. в: Невелев Т.А. Пушкин «об 14-м декабря»: Реконструкция декабристского доку ментального текста. СПб., 1998. Ж.-А. Шницлер писал в «Сокровенной истории России...»: «Рылеев, несмотря на падение, шел твердо, но не мог удержаться от горестного восклицания: "И так скажут, что мне ничто не удавалось, даже и умереть!" Другие уверяют, будто он, кроме того, воскликнул: "Проклятая земля, где не умеют ни составить заговор, ни судить, ни вешать!"» — и делал к этому месту следующее примечание: «Оба эти отзыва более достойны Рылеева, нежели глупая шутка, которая приписана ему в книге одного французского путешественника: "Я не ожидал, что буду повешен дважды"» (цит. по: Невелев Т.А. Пушкин «об 14-м декабря». С. 102).
[xvii] Трубецкой Сергей Петрович, князь (1790—1860), один из руководителей Северного общества; был избран диктатором восстания, но 14 декабря на площадь не вышел. Приговорен к 20 годам каторги. Свой разговор с императором описал в «Записках» (см.: Мемуары декабристов. М., 1988. С. 48—51; анализ его поведения в момент восстания и во время следствия см. здесь же, в предисловии А.С. Немзера, с. 11—13).
[xviii] Трубецкая Екатерина Ивановна (урожд. графиня Лаваль; 1800—1854), княгиня — жена С.П. Трубецкого.
[xix] Полина Гебль (1800—1876), ставшая супругой И.А. Анненкова.
[xx] Мармон писал по этому поводу в своих «Мемуарах»: «Либералы много обвиняли императора Николая за излишнюю суровость, проявленную после мятежа, который разразился в момент его восшествия на престол, и в этом случае, как и в сотнях других, были жестоко несправедливы к нему. Свет не видел еще заговора более ужасного, более отвратительного. Никогда еще человеческая неблагодарность не достигала таких размеров. Никогда еще не затевалось предприятия более дерзкого и безумного. Если что-то и превзошло безумство их планов, то только необычайность их исполнения. Направленный изначально против Александра, самого человеколюбивого, мягкого и милосердного монарха, который носил корону с таким достоинством и так возвысил звание русского, заговор этот обратился затем против Николая, еще неизвестного, на которого на самом деле должно было возлагать надежды всеобщего благополучия. Кто же были главари этого страшного предприятия, первым следствием которого, в случае успеха, стала бы смерть всех членов императорской семьи? — Люди, осыпанные благодеяниями со стороны августейшей фамилии. Один из них, по фамилии Пестель, вырос во дворце и получил привилегированное образование. Когда он был ранен на реке Москве, за ним ухаживала во дворце сама императрица-мать, так, как ухаживала бы за собственным сыном! И этот человек оказался в числе самых ярых злоумышленников! Одни желали разделения империи, другие республики. В их головах не было ни единой здравой мысли, ничего, кроме слепой ярости. Число преступников было велико, и император уменьшил число осужденных, насколько было возможно. Внук Суворова был сильно скомпрометирован. Император пожелал допросить его лично, с целью дать молодому человеку средство оправдаться. На его первые слова он отвечал: "Я был уверен, что носящий имя Суворова не может быть сообщником в столь грязном деле!" — и так продолжал в течение всего допроса. Император повысил этого офицера в чине и отправил служить на Кавказ. Так он сохранил чистоту великого имени и приобрел слугу, обязанного ему более чем жизнью.
Во время этого процесса я был в Петербурге. Никогда еще следствие не велось с большей тщательностью и последовательностью, по крайней мере в тех пределах, какие позволяет теперешнее политическое и правовое состояние России. Никогда еще не выносились приговоры более справедливые и заслуженные, и государь еще смягчил многие из них. Казнены были только пять человек, приговоренных к повешению, — и его обвиняли в варварстве! Те, кто это говорил, наверное, забыли, что мятежники посягали на самые устои государства и жизнь царской семьи! Если бы Николай, проявив чрезмерное добросердечие, помиловал всех виновных, он дал бы народу ложное представление о своем характере, ибо причиной подобной мягкости сочли бы страх. Оскорбление, нанесенное обществу, само существование которого оказалось под угрозой, должно было быть искуплено публично, наказание должно было быть примерным. В то же время строгость не должна была переходить известных границ, кару должны были понести только виновные, и всякий честный человек подтвердит, что так оно и произошло» (Marmont. P. 31—33).
[xxi] В действительности Наполеон вошел в Москву (2 сентября 1812 г.) через Дорогомиловскую заставу и увидел панораму Москвы не с «Воробьевой», а с Поклонной горы. Ошибку Ансело повторил А. де Кюстин: соответствующий пассаж его 27-го письма навеян, скорее всего, последними страницами «Шести месяцев...»: «За извилистой лентой Москвы-реки, над яркими крышами в блестках пыли взору предстают Воробьевы горы. Именно с их вершины наши солдаты в первый раз увидели Москву... Что за воспоминание для француза!! Обводя взглядом все кварталы этого огромного города, я напрасно искал хоть каких-нибудь следов пожара, разбудившего Европу и погубившего Бонапарта. Войдя в Москву завоевателем, победителем, он вышел из этого священного для русских города беглецом, обреченным вечно сомневаться в собственной удаче, прежде ему никогда не изменявшей» (Кюстин. Т. 2. С. 130).



завтрак аристократа

В. Эрлихман Андрей Вышинский: Человек, пытавшийся арестовать Ленина 1 июня 2017 г.

Этот "грех молодости" заставлял дирижера "открытых процессов" всю жизнь лебезить перед властью


Репрессии 1937 года неотделимы от имени того, кто дирижировал знаменитыми "открытыми процессами" в Москве. Генерального прокурора Андрея Януарьевича Вышинского знал тогда весь мир, при том, что прошлое этого человека было окружено густым туманом. И он не рассеялся до сих пор.
Андрей Януарьевич Вышинский произносит обвинительную речь на процессе над шахтинскими инженерами-вредителями. 18 мая 1928 года.
Андрей Януарьевич Вышинский произносит обвинительную речь на процессе над шахтинскими инженерами-вредителями. 18 мая 1928 года.

"Единственный образованный человек..."

В разгар перестройки вышла книга Аркадия Ваксберга о Вышинском, по сей день единственная на русском языке. Будучи молодым юристом, автор сам видел своего героя: "Низкого роста, плотно сбитый, благоухающая красивая проседь, почти слившаяся с мундиром мышиного цвета и погонами цвета надраенной стали. Тогда этот странный наряд казался верхом вкуса и элегантности. Щеточка тонких усов, очки в изящной оправе, за стеклами цепкий, колючий, пронзающий взгляд. Чуть прищуренные глаза, тоже стальные". Характеристика неприязненная, но уважительная, о чем говорит и другая цитата:

"Вышинский был единственным образованным человеком во всем сталинском руководстве. Там мало кто знал как следует даже русский. А Вышинский говорил не только на языке матери (русском) и отца (польском), но и на очень хорошем французском, усвоенном в первоклассной царской гимназии. Он знал хуже, но тоже неплохо, еще и английский, и немецкий".

Прокурор А.Я. Вышинский зачитывает обвинительное заключение на процессе по делу "право-троцкистского блока". Март 1938 года.
Прокурор А.Я. Вышинский зачитывает обвинительное заключение на процессе по делу "право-троцкистского блока". Март 1938 года.

Ему не исполнилось и пяти лет, когда аптека в Одессе, где служил Вышинский-старший, разорилась, и семья отправилась в поисках счастья на Кавказ. Там Януарий Феликсович стал агентом по закупках медикаментов, а потом открыл собственную аптеку в самом центре Баку, на набережной Александра II (ныне проспект Нефтяников). Поступив в гимназию, Андрей быстро сделался первым учеником. При этом он не был хилым "ботаником"; его одноклассник, бакинский адвокат Мелик-Шахназаров, вспоминал, что будущий прокурор "особенно отличался своими бицепсами, так что небезопасно было вступать с ним в единоборство".

Юристы, участвовавшие в Батумском процессе 1902 года. На защиту манифестантов, которые организовали демонстрацию против произвола на нефтяных заводах Ротшильдов, собрались мэтры российской адвокатуры. Вторым справа сидит Александр Иогансен, за спиной которого стоит его помощник - присяжный поверенный Андрей Вышинский.
Юристы, участвовавшие в Батумском процессе 1902 года. На защиту манифестантов, которые организовали демонстрацию против произвола на нефтяных заводах Ротшильдов, собрались мэтры российской адвокатуры. Вторым справа сидит Александр Иогансен, за спиной которого стоит его помощник - присяжный поверенный Андрей Вышинский.

Он охотно музицировал и танцевал на гимназических балах, а на одном из них познакомился с красивой девушкой Капой Михайловой. У нее было много поклонников, но она выбрала Андрея; в 20 лет они поженились и дружно прожили всю жизнь. Капитолина Исидоровна пережила мужа на 19 лет, ни с кем не делясь воспоминаниями о нем. Неразговорчивой была и их дочь Зинаида, ставшая, как и отец, юристом.

Красотой пошедшая в мать, она так и не вышла замуж - женихов отпугивала фамилия ее отца.


Ошибка комиссара милиции

Но это будет потом, а пока в жизни Андрея появилась вторая, после Капы, любовь - революция. Еще в гимназии он устраивал сходки под лозунгом "Долой самодержавие!" В Киевском университете, куда отправился учиться на юриста, принял участие в студенческой забастовке и был исключен. Вернувшись в Баку, устроился бухгалтером в магазин тканей. Попутно вступил в партию меньшевиков, а с началом революции 1905 года активно включился в нелегальную работу. Из рабочих местных фабрик сколотил боевую дружину, участники которой охраняли митинги, добывали для партии деньги и оружие, а также (о чем умалчивалось в советские годы) убивали провокаторов.

Бойцы дружины вспоминали, как "товарищ Андрюша" бесстрашно шел во главе демонстраций и произносил перед рабочими пламенные речи. Поражение революции привело его в Баиловскую тюрьму, где он оказался в одной камере с невысоким рябым грузином по кличке Коба. Вышинский спорил с ним о политике, но щедро делился домашними продуктами, и Сталин это запомнил.


Пригодится и знакомство с известным московским адвокатом Павлом Малянтовичем, у которого Вышинский работал помощником. В сентябре 1917 года Малянтович получил должность министра юстиции и вскоре издал приказ об аресте "государственного преступника" Ульянова-Ленина. Вышинский, к тому времени комиссар милиции Якиманского района, спеша угодить шефу, расклеил этот приказ на всех московских столбах. Много лет спустя это приведет Малянтовича на Лубянку, откуда он будет писать слезные письма бывшему подчиненному.

Результат окажется обратным - 70-летнего бывшего министра расстреляли в январе 1940 года, Большой террор унес жизни двух из трех его сыновей...

Сам же Вышинский свою ошибку понял уже через месяц после Октябрьской революции. Старый бакинский знакомый, видный большевик Артемий Халатов помог ему устроиться на должность в Наркомате продовольствия - буквально "хлебную" в голодающем Петрограде. При этом Вышинский не брезговал и практической работой: ходил в облавы на спекулянтов, рыл окопы против наступающих деникинцев, ездил на заготовку дров и воодушевлял товарищей "заражающей бодростью, энергией, веселостью и пением песен".

Заслужив доверие, в 1920 году смог вступить в большевистскую партию - и тут же попросил найти ему место "по юридической части". Он выступал обвинителем на процессах казнокрадов и взяточников, неизменно требуя для них расстрела, параллельно читал лекции в МГУ, в 1925 году стал ректором университета, а потом и заместителем наркома просвещения Анатолия Луначарского.

Но Вышинскому хотелось большего - блистать на политических процессах, приблизиться к власти, которую возглавил его давний знакомый Коба.


Расстрельный список на двоих

Первым судебным оратором тогда считался председатель Верховного трибунала Николай Крыленко, но Вышинский не без оснований считал, что он, юрист-профессионал, справится с обличением "врагов народа" куда лучше. Доказать это он смог в 1928 году, когда его назначили главой Специального присутствия Верховного суда РСФСР по "Шахтинскому делу". Суду были преданы 53 работника угольной отрасли, которых без веских доказательств обвинили во вредительстве и саботаже. Андрей Януарьевич требовал расстрелять 11 подсудимых, но суд одобрил только пять смертных приговоров.


Искусные речи обвинителя убедили руководство партии в его полезности. Вскоре он сменил Крыленко в должности прокурора РСФСР, в 1935 году стал Генеральным прокурором СССР, попутно отличившись в расследовании убийства Кирова. Вышинский всячески старался обвинить в преступлении бывших оппозиционеров Каменева и Зиновьева, открытый процесс над ними в августе 1936 года сделал прокурора знаменитым, а два последующих упрочили эту славу. Газеты всего мира печатали речи Вышинского, где он называл подсудимых - ветеранов революции, недавних вождей партии, - "бешеными собаками", "презренными насекомыми", "проклятой помесью лисицы и свиньи". Хорошо поставленным голосом, с театральными паузами, он обвинял их в самых страшных преступлениях - шпионаже, диверсиях, попытке убить Сталина и его соратников. И подводил итог: "Вся наша страна, от малого до старого, ждет и требует одного: изменников и шпионов, продавших врагу нашу Родину, расстрелять как поганых псов!"

Наркома внутренних дел Ежова он заверил, что ни судьи, ни прокуроры не будут слушать жалоб заключенных на истязания. А в своих речах проводил принцип средневековых инквизиторов о признании как "царице доказательств". Сознался - значит, виновен. С этой нехитрой мыслью спорили его давний соперник Крыленко и видный юрист, директор Института права Евгений Пашуканис, но после их ареста и расстрела желающих вести с Вышинским теоретические дискуссии больше не нашлось.

Последняя фотография Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова. Под конвоем. Март 1938 года.
Последняя фотография Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова. Под конвоем. Март 1938 года.

Именно Вышинскому принадлежала одобренная Сталиным идея создания на местах "троек", выносивших без лишней возни приговоры по политическим делам. Сам он вместе с Ежовым составил "двойку", которая в 1937-1938 годах подписала смертные приговоры многим тысячам "врагов народа". Только за один день, 29 декабря 1937 года, рассмотрев списки 1000 членов "латышской контрреволюционной организации", они приговорили к расстрелу 992 человека.

Следующий день у Генерального прокурора был выходным, и он с чувством выполненного долга отправился с женой в театр.


Крючок из прошлого

Впрочем, выходные случались редко: маховик террора продолжал раскручиваться, пока не стал угрожать полным параличом власти. Сигналом его остановки стала отставка Ежова, замененного Берией 25 ноября 1938 года, а потом и казнь "железного наркома". Но Вышинский был непотопляем. Причина лежала на поверхности: почти карикатурное заискивание перед сильными мира сего. Об этом вспоминал сталинский переводчик Валентин Бережков:

"Вышинский перед высшим начальством держался подобострастно, угодливо. Даже в приемную наркома он входил как воплощение скромности. Видимо, из-за своего меньшевистского прошлого Вышинский особенно боялся Берии и Деканозова, последний даже при людях называл его не иначе как "этот меньшевик"... Тем больший страх испытывал Вышинский в присутствии Сталина и Молотова. Когда те его вызывали, он входил к ним пригнувшись, как-то бочком, с заискивающей ухмылкой, топорщившей его рыжеватые усики". При этом с подчиненными он был груб и нетерпим, хотя при случае мог и помочь, проявить участие. Его "культик", сложившийся в Генпрокуратуре, был подхвачен прессой, прозвавшей Вышинского (как прежде Крыленко) "карающим мечом партии".

Иосиф Сталин, Вячеслав Молотов и Андрей Вышинский (крайний слева) во время заседания Потсдамской конференции. Июль-август 1945 года. / РИА Новости
Иосиф Сталин, Вячеслав Молотов и Андрей Вышинский (крайний слева) во время заседания Потсдамской конференции. Июль-август 1945 года.Фото: РИА Новости

Характер не исправишь: дипломат Владимир Ерофеев (отец известного писателя Виктора) вспоминал: "Даже будучи министром иностранных дел СССР в 1949-1953 годах, Вышинский продолжал лебезить перед Молотовым, за которым Сталин оставил общее наблюдение за деятельностью МИДа с поста заместителя председателя Совета министров. Молотов не любил Вышинского, но старался скрывать это, хотя иногда, когда был министром, срывался. Я бывал свидетелем того, как заикающийся от волнения Молотов кричал на Вышинского: "Меньшевик! Саботажник!", а тот в ответ, красный и с топорщившимися усами, пытался отвечать: "Вы не имеете права! Буду жаловаться в ЦК". После подобных сцен проходило немного времени, и Вышинский с деланной улыбкой прокрадывался через наш секретариат в кабинет Молотова с пачкой документов под мышкой и готовностью угодить начальству".

Труды Вышинского и его портрет на обложке журнала Time.
Труды Вышинского и его портрет на обложке журнала Time.

По утверждению А. Ваксберга, после смерти Андрея Януарьевича в его сейфе было найдено письмо старого большевика Дмитрия Мануильского Сталину, где говорилось: в Баку Вышинский работал на охранку, выдал ей многих большевиков. Человек он беспринципный и готов служить любому руководителю, при этом втайне ненавидя его...

Ирония судьбы: одним из организаторов Большого террора стал человек, который должен был стать его жертвой. Но попытка арестовать Ленина в революционном 1917-м, как ни странно, не погубила Вышинского. Может быть, потому, что прошлое держало его на крючке, заставляя истово выполнять волю партии и ее вождя.


P.S. Вечером 21 ноября 1954 года Вышинский после приема у Генерального секретаря ООН Хаммаршельда поехал в свою квартиру в центре Нью-Йорка, чтобы подготовиться к выступлению. Допоздна диктовал речь стенографистке Валентине Карасевой. Посреди диктовки ему стало плохо, вызвали жену и дочь. Зинаида Андреевна, войдя в кабинет, сразу закричала: "Его убили!" Значит, о такой вероятности в семье Вышинских все-таки думали...

В советских газетах появился некролог "верному сыну Коммунистической партии", в ООН объявили траур. Тело Вышинского перевезли в Москву и похоронили у Кремлевской стены. А вскоре его юридические труды были исключены из вузовской программы...

https://rg.ru/2017/06/06/rodina-vyshinskij.html


</source></source></source></source>
завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 8

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 7 (окончание)

Всегда ли легко определить, с какой частью речи имеешь дело, и почему это может быть важно?


3. КАК УЗНАТЬ ПРЕДЛОГИ?

В 5-м и 6-м классах школы мы проходили разные части речи. И, помнится, я не могла дождаться, когда уже закончатся все эти длинные и сложные существительные, прилагательные, глаголы и наречия, о которых нужно было запомнить массу орфограмм, и начнется «легкотня»: предлоги, союзы, частицы. Тут ведь, казалось мне, и на ус-то мотать особо нечего: по родам и числам предлоги не изменяются, не склоняются и не спрягаются, а часто и вовсе состоят всего из двух, а то и из одной буквы: «к», «у», «в», «о», «из», «на», «по» и т. д.

Но оказывается, предлоги тоже могут преподнести сюрпризы.

Вот вам короткая и трагическая история:

Наперекор мнения отца я решил поступить на филфак.

Благодаря помощь моего друга я подал заявление и пришел на экзамен.

В течении двух часов я пытался убедить профессора, что рожден филологом.

Но профессор не пошел на встречу к моей мечте.

В следствии этого я вынужден был в продолжении года служить в армии.

Но в последствии своей службы я обязательно повторю попытку.

Функция «проверка орфографии», встроенная в редактор, которым я пользуюсь, ничего в этом тексте не подчеркнула. Вроде бы в нем все грамотно.

Но вы наверняка чувствуете, что в каждом предложении есть ошибка. И вы правы!

Вот в чем тут дело: предлоги, несмотря на всю свою скромность и незаметность, в одном вопросе строги и непримиримы. Они требуют, чтобы после них существительные стояли в строго определенных падежах. Можно подойти «к чему-то» (дательный падеж) и «уйти от чего-то» (родительный падеж), но поступить наоборот никак нельзя. Некоторые предлоги допускают два падежа для двух своих значений («уйти в лес», «жить в лесу», «сесть на стул», «сидеть на стуле»), но «поменяться» падежами эти значения не могут. А теперь попробуйте найти в этом тексте предлоги.

* * *

Возьмем первое слово: «наперекор». Оно происходит от глагола «перечить», а тот, в свою очередь, от слов «поперек», «поперечный».

В «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля читаем:


ПЕРЕЧИТЬ

что, новг. череп. делить, резать, рубить поперек. Ребята ушли дрова перечить, пилить на поленья, переполенивать.

– Делать что кому поперек, назло, в помеху.

– Спорить, опровергать, утверждать противное. Что ни скажи, он все только перечит. Полно вам перечиться, спорить, перекоряться, ссориться за каждым словом. Переченье, действ. по глаг. Перечник, – ница, кто во всем перечит, противник, спорщик, строптивец. Перечина ж. перечье ср. пск. противоречие, спор, супротивность. Перечень м. поперечина, поперечный брус, переводина, вязка.


В словарях найдем и слово «перекоры» с пометками «разговорное» и «фамильярное». Например, в словаре Ушакова:


ПЕРЕКО́РЫ, перекоров, ед. нет (разг. фам.). Перебранка, спор, взаимные укоры. У них вечные споры и перекоры.


Постепенно предлог «на» слился со словом «перекоры» и образовал, что называется, «два в одном»: новый предлог и наречие – «наперекор». Какая между ними разница? Вот что рассказывает словарь Ожегова:


НАПЕРЕКО́Р

1. нареч. Несогласно с кем-чем-н., переча кому-н. Говорить наперекор.

2. кому (чему), предл. с дат. То же, что вопреки кому-чему-н. Действовать н. здравому смыслу. Поступать н. взрослым.


Отличить их друг от друга очень просто. Если перед нами наречие, то не сообщается, наперекор кому или чему происходит действие. Просто: «баба Яга против!» А вот если указано, наперекор кому или чему поступает баба Яга, то перед нами предлог. И на него распространяется следующее правило:


«Предлоги «благодаря», «согласно», «вопреки», «наперекор», «навстречу» употребляются С ДАТЕЛЬНЫМ ПАДЕЖОМ».


Итак, наш «рожденный филологом» должен был поступить «наперекор мнениЮ отца» и попасть на экзамен «благодаря помощИ друга».

Но что же случилось на экзамене?

* * *

Как понимать следующее предложение: «В течении двух часов я пытался убедить профессора, что рожден филологом»?

Экзамен почему-то происходил в реке, где профессору и абитуриенту пришлось бороться с течением? Конечно же нет! «В течение какого-то времени» – это слова в переносном значении, а с точки зрения грамматики – это предлог. И чтобы обозначить это, ему было дано окончание «е», а не «и», как должно было бы быть в существительном с предлогом «в». Полностью же правило звучит так:


В ПРЕДЛОГАХ «в течение», «в продолжение», «вследствие» на конце пишется «е». Не путайте их с СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫМИ «течение», «продолжение», «следствие». У них в предложном падеже пишется «и»: в течении реки.

* * *

Следующее предложение: «Но профессор не пошел на встречу к моей мечте».

Снова речь идет не о реальной встрече. И снова перед нами не существительное, а предлог. Он пишется слитно и требует дательного падежа без лишнего предлога «к», как в предложении:

«Я назначил ему встречу и иду к нему на встречу: я иду ему навстречу».

Еще один предлог – «ввиду» («потому что») – не стоит путать с выражением «иметь в виду» («предполагать», «учитывать»). А вот различать предлог «насчет» и существительное с предлогом «на счет» довольно легко: «Насчет твоей зарплаты: я положил ее на счет в банке». А еще «вроде» и «в роде», «вместо» и «в место», «наподобие» и «на подобие» и т. д. Их сходство свидетельствует о том, что эти предлоги когда-то появились в результате перехода существительных в «другой раздел грамматики».

Нам осталось разобраться «с последствиями». «Впоследствии» – это не предлог, а наречие, обозначающее время и очередность событий. Оно всегда пишется слитно и не требует выделения запятыми. Но не стоит путать слово «впоследствии» (потом, позднее) с предлогом «вследствие чего-либо» (по причине чего-либо) – и писать «впоследствии чего-либо». Итак, наш герой должен бы закончить свой рассказ так: «Но впоследствии я обязательно повторю попытку». Восхитимся же его настойчивостью и пожелаем ему удачи!

* * *

А теперь ответы на вопросы:

1) голубиное перо;

2) скошенная трава;

3) анкета заполнена;

4) можно и так, и так – в зависимости от контекста: «мы ели жареную курицу», «мы ели жаренную на углях курицу»;

5) воспитанница;

6) вброд;

7) по двое;

8) можно и так, и так: если «иметь что-то в виду» – то раздельно, а если «ввиду» – предлог, указывающий на причину, – то слитно;

9) наотмашь;

10) наперекор отцу.

Если вы правильно и без подсказок ответили на все вопросы, то у вас великолепная память и повторять школьную программу вам нет нужды. Но даже если вы ошиблись пару раз – ничего страшного: просто у вас появился повод узнать что-то новое или вспомнить «хорошо забытое старое».


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t8
завтрак аристократа

Б.М.Сарнов из книги "Перестаньте удивляться! Непридуманные истории" - 50

БРОНЗОВЫЙ ПРОФИЛЬ ИСТОРИИ


Не любите вы нас!


Эта история — из тех, что я слышал от Бориса Слуцкого.

В 1941-м году стукнуло сто лет со дня гибели Лермонтова. Дату решили отметить торжественно — на государственном уровне. Был создан юбилейный комитет во главе с К.Е. Ворошиловым. А одним из членов комитета — кажется, даже заместителем председателя — был Николай Николаевич Асеев.

И вот собрался комитет на свое первое заседание, и Климент Ефремович предложил свой план проведения торжеств. План этот он придумал сам и, судя по тому, как он его излагал, очень был им доволен.

Согласно этому плану праздноваться юбилей должен был в Большом театре. Первое отделение — торжественная часть: доклад и всё такое. Второе отделение — опера «Демон».

Все молча выслушали это предложение и, наверно, приняли бы его. Если бы не Асеев.

Николай Николаевич, никогда особой храбростью не отличавшийся, вдруг возьми да и скажи, что оперу «Демон» все-таки написал не Лермонтов, а композитор Рубинштейн. Поэтому не лучше ли будет провести торжественный вечер в Ленкоме (Театре Ленинского комсомола). Первое отделение — торжественная часть, доклад и всё такое, а второе отделение — с успехом идущий на подмостках этого театра спектакль «Маскарад». В отличие от «Демона», пьесу эту сам Лермонтов написал.

Обиженный Ворошилов пытался настоять на своем, но членам комитета план Асеева показался более резонным. После недолгих прений его и утвердили.

Когда, отзаседав, все уже расходились, Ворошилов, прощаясь, сказал Асееву:

— Не любите вы нас, Николай Николаевич!

— Кого вас? — удивился и даже слегка испугался Асеев.

— Вождей.

А нас за что?


Семен Израилевич Липкин рассказал мне однажды о том, как секретарь Дагестанского обкома Даниялов спас свой народ от судьбы, постигшей чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар…

Во время войны Берия был представителем Ставки Верховного Главнокомандующего на Северо-Кавказском фронте и жил у Даниялова, который и тогда уже был секретарем Дагестанского обкома. Вряд ли можно сказать, что они подружились, но, во всяком случае, отношения были не только официальные. Поэтому, почуяв, что дело пахнет керосином, Даниялов сразу кинулся в Москву, к своему другу Лаврентию. Тот не скрыл от него, как обстоит дело.

— ОН все уже решил, — сказал Берия. — Вся территория до Дербента останется в РСФСР, а от Дербента — отойдет к Азербайджану. Народ будет выслан. Готовься.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил Даниялов, прекрасно понимая, что если ОН уже решил, любые разговоры на эту тему бесполезны. Но Берия вдруг подал ему некоторую надежду.

— Один я ничего не могу, — сказал он. — Но я устрою тебе встречу с Георгием. (Имелся в виду Маленков.) Если Георгий согласится, вдвоем мы попробуем… Оставайся пока в Москве и жди.

И Даниялов стал ждать.

И вот в один прекрасный день ему объявили, что товарищ Маленков его примет. Встреча, которую он так долго ждал, к которой с трепетом готовился, наконец состоялась.

Восточный человек, он начал издалека. Рассказывал о трудовом подъеме, с которым народы Дагестана приступили к весеннему севу. О строительстве железной дороги, которая должна была пройти через Дагестан…

Маленков слушал его вполуха. Вопрос был решен, и всё, о чем говорил секретарь обкома обреченной республики, не имело никакого значения. Но тут — без нажима, тем же деловым, будничным тоном — Даниялов сказал:

— Собираемся отметить круглую дату выступления товарища Сталина, лично провозгласившего автономию Дагестана.

Маленков встрепенулся:

— Как это — лично?

— Лично. 13-го ноября 1920-го года выступал в Темир-Хан-Шуре, в местном театре.

— Речь опубликована?

Даниялов достал и положил на стол заранее припасенную книгу Отца Народов, где специальной закладкой была отмечена названная речь.

Быстро проглядев заложенную страницу, Маленков встал, протянул Даниялову руку для рукопожатия и сказал:

— Езжайте, товарищ Даниялов, домой и спокойно работайте.

Вопрос о высылке народов Дагестана в места не столь отдаленные больше не поднимался.

Этот рассказ Семена Израилевича я вспомнил однажды в разговоре со своим другом — дагестанским (точнее — кумыкским) писателем Магометом-Султаном Яхъяевым. Магомет-Султан жаловался, что Даниялов, который возглавлял Дагестанский обком на протяжении четверти века, будучи по национальности аварцем, неизменно выдвигал аварцев и оттеснял на второй план кумыков, хотя, как он уверял, по справедливости именно кумыки должны были бы играть в Дагестане ведущую роль. Несправедливость эта коснулась и истории Дагестана: всячески подчеркивалась роль Махача Дахадаева, даже столицу республики назвали его именем (Махачкала), потому что Махач был аварцем. А именем кумыка Уллубия Буйнакского назвали Темир-Хан-Шуру, заглохшую и прозябающую ныне бывшую столицу края. Поэтому и книга Магомета-Султана, главным героем которой был Буйнакский, обкомом не очень поддерживалась. Хотя это явно несправедливо: ведь Уллубий Буйнакский был большевик, а прославленный Махач даже и большевиком-то не был: был он то ли меньшевик, то ли эсер. (Исторический писатель, написавший несколько романов о революции и гражданской войне на Северном Кавказе, разницу между меньшевиками и эсерами Магомет-Султан представлял себе смутно. На мой вопрос: кем же все-таки был Махач, меньшевиком или эсером, он ответил: «Это ваши русские дела, я в этом плохо понимаю».)

И вот когда Магомет-Султан завел однажды в очередной раз эту свою пластинку про Даниялова, при котором на первые роли неизменно выдвигались аварцы, а кумыки, лезгины и представители прочих народов республики оттеснялись на обочину, я сказал:

— Что ни говори, а ведь этот Даниялов, которого ты так не любишь, все-таки вас спас.

— Кого спас? От чего спас?

— От ссылки.

Я уже предвкушал, как поразится Магомет-Султан, услышав сейчас в моем пересказе рассказ Липкина.

— Ведь Сталин и вас тоже собирался выслать. Как чеченцев, как ингушей, как крымских татар…

Магомет-Султан поднял на меня глаза, в которых светилось искреннее изумление:

— А нас за что?

Святые люди


Рассказывают, что на дверях квартиры Бриков какой-то их недоброжелатель нацарапал однажды такое двустишие:

Вы думаете, здесь живет Брик — исследователь языка?

Нет, здесь живет шпик и следователь ЧК.

Говорили даже, что сочинил это не кто иной, как Есенин. Он будто бы написал это на дверях бриковской квартиры мелом, а Осипу Максимовичу двустишие так понравилось, что он обвел буквы масляной краской.

Не знаю. Не думаю. На Есенина это непохоже. Но Брику стишок понравиться мог вполне. Рифма хорошая, глубокая. Что же касается содержания…

Пастернак однажды признался, что не любил бывать у Бриков, потому что их дом напоминал ему отделение милиции.

Насчет того, был или не был Осип Максимович следователем ЧК, мне ничего не известно. Вроде — не был. Работал там одно время кем-то вроде юрисконсульта. Да и то недолго — не больше месяца, кажется. Но вот — история, которой я сам был свидетелем.

Мы сидели у Лили Юрьевны и пили чай. Неожиданно пришел академик Алиханян с молодой женщиной. Слишком молодой, чтобы быть его дочерью, но все-таки недостаточно молодой, чтобы приходиться ему внучкой. Разумеется, это была его жена.

Он сказал, что торопится, долго засиживаться не может. Заглянул с единственной целью — дать прочесть одну коротенькую самиздатскую рукопись, которую сегодня же должен вернуть владельцу. Это был небольшой рассказ Солженицына — «Правая кисть». Чтобы ускорить дело, решили не передавать друг другу страницы, а прочесть рассказ вслух. Читать выпало мне.

Подробно этот рассказ я сейчас уже не помню: помню только, что главный его персонаж был — старенький, жалконький, смертельно больной, в сущности, уже умирающий человечишко, безнадежно пытающийся пробиться сквозь все бюрократические рогатки, чтобы лечь в больницу. В доказательство своих особых прав он совал ветхую, рассыпающуюся справку, выданную ему каким-то комиссаром в каком-то незапамятном году. Справка удостоверяла, что некогда он действительно состоял «в славном губернском Отряде особого назначения имени Мировой революции и своей рукой много порубал оставшихся гадов». Вглядываясь в эту справку и в протягивавшую ее руку — правую кисть — такую слабенькую, что, казалось, у нее еле хватило сил вытянуть эту справку из бумажника, автор вспоминает, как они — вот эти самые чекисты-чоновцы — лихо рубили с коня наотмашь, наискосок безоружных пеших, совсем перед ними беспомощных людей.

Я дочитал рассказ до конца.

Слушатели подавленно молчали.

Первой подала голос Лиля Юрьевна. Тяжело вздохнув, она сказала:

— Боже мой! А ведь для нас тогда чекисты были — святые люди!

Не дай вам Бог!


В тот же вечер Алиханян рассказал о том, как познакомился с Солженицыным и пригласил его к себе домой. Тот охотно принял приглашение, но, оказавшись в квартире академика, вел себя как-то странно: все время глядел на пол. Причем — с каким-то особым, преувеличенным интересом.

Заметив некоторое недоумение хозяев, объяснил, что в бытность свою зэком работал в этом — только выстроенном тогда доме и, кажется, даже в этой самой квартире — паркетчиком.

Вспомнив это, Алиханян рассказал заодно и о том, как он получал эту квартиру.

Ему выдали так называемый смотровой ордер, и он с женой пришел поглядеть будущее свое жилье. И наткнулся там на какого-то мрачного рослого генерала, у которого, как оказалось, тоже были виды на эту квартиру. Генералу квартира, судя по всему, не показалась. Буркнув что-то не шибко вежливое, он удалился, дав понять, что он Алиханяну — не конкурент. Алиханян же, как человек воспитанный, прощаясь с ним, сказал какую-то вежливую фразу в том духе, что гора с горой не сходятся, а человек с человеком… Может быть, Бог даст, еще когда-нибудь, где-нибудь…

Генерал мрачно выслушал эту речь и сказал:

— Не дай вам Бог!

Это был Абакумов.

Стихотворение Демьяна Бедного


От канцелярщины и спячки
Чтобы избавиться вполне,
Портрет товарища Землячки
Повесь, товарищ, на стене.
Бродя в тиши по кабинету,
Молись, что ты пока узнал
Землячку только по портрету —
Куда страшней оригинал.

И вас действительно били?


Известная киноактриса О. — женщина редкой красоты и редкого очарования — вскоре после войны была арестована. В лагере ей досталось особенно тяжко. А до ареста — на воле — она была знаменита. За ней ухаживали, благосклонности ее добивались многие, в том числе и весьма высокопоставленные люди. В числе тогдашних ее «светских» знакомых был и Абакумов — народный комиссар госбезопасности. И вот, доведенная до отчаяния, она решила написать ему письмо, напомнить о давнем знакомстве и попросить разобраться в ее деле.

Письмо было написано. Это была не вполне официальная просьба. Это было очень личное письмо. И предельно откровенное. Она подробно рассказывала в нем обо всех издевательствах, которым подвергалась за все время своего тюремного и лагерного бытия.

Письмо было отправлено, разумеется, не по официальным каналам, и каким-то чудом дошло до адресата. И вот, в один прекрасный день ее извлекли с самого лагерного дна, отмыли, подкормили, приодели и повезли в Москву. И привезли прямо на Лубянку. И не куда-нибудь, а в кабинет наркома.

Нарком вышел ей навстречу, поцеловал ей руку — так, словно дело происходило на каком-нибудь кремлевском банкете.

В глубине комнаты был уже накрыт стол на два куверта: коньяк, шампанское, фрукты, пирожные…

Нарком сделал актрисе приглашающий жест, сел напротив нее, разлил вино в бокалы. И полилась непринужденная светская беседа — о том, о сем. Вспоминали прошлое. Актриса ожила и уже совсем поверила, что все её мытарства позади. И вот наконец нарком, оставив пустую светскую болтовню, заговорил о деле.

— Я прочел ваше письмо, — сказал он. — Неужели всё, о чем вы там пишете, — правда?

— Правда, — подтвердила актриса.

— И вас действительно били? — спросил нарком.

— Били, — снова подтвердила она.

— А как тебя били? — спросил нарком. — Так?

И он дал ей кулаком в зубы.

— Или так?

Последовал еще один зубодробительный удар.

— Или, может быть, так?

Натешившись вволю, нарком вызвал охрану. Избитую, окровавленную актрису унесли. Бросили в камеру, а спустя несколько дней отправили назад, в зону.


http://flibustahezeous3.onion/b/472333/read#t202
завтрак аристократа

В.А.Пьецух ДОКТОР ФРУКТУС

Некоторое время тому назад служил в московской Морозовской больнице такой доктор Фруктус, Аркадий Петрович, тогда еще человек сравнительно молодой. Он был выдающимся педиатром, выхаживал молодняк, казалось бы, в безнадежных ситуациях, выявил самоновейший вирус дифтерита и разработал остроумную методику лечения скарлатины, причем отнюдь не медикаментозного, а при помощи чуть ли не заклинаний и настойки ревеня на спирту.

Однако этот Фруктус был персонаж со странностями: он временами заговаривался, не принимал подношений ни деньгами, ни дорогими горячительными напитками, был подозрительно обходителен с младшим медперсоналом, не писал диссертаций и по итогам многотрудной научной работы у него оказался один-единственный ученик, некто Форточкин, из которого впоследствии вышел посредственный педиатр.

И вдруг доктор Фруктус исчез, как умер в одночасье, написал заявление об уходе с загадочным постскриптумом: «Что-то много у нас идиотов развелось», собрал кое-какие вещички и был таков. По слухам, он удалился в провинцию, поступил в какую-то глухую сельскую больницу и вскоре действительно умер сорока с чем-то лет от роду, то есть, можно сказать, в самом расцвете лет.

Один порядочный журналист, который специализировался на достижениях практической медицины, именно Всеволод Корольков, надумал писать «Историю российской педиатрии» и, будучи человеком довольно ушлым, даже умудрился взять под нее аванс. В частности, его заинтересовала фигура доктора Фруктуса, к тому времени обросшая если не легендами, то, во всяком случае, многими домыслами и загадками, связанными с его замысловатыми методиками и таинственным бегством из Москвы в российскую глушь, разор, бедность, бескрайность – словом, в нашу Тмутаракань.

Первым делом Сева Корольков разыскал рекомого Форточкина, служившего все в той же Морозовской больнице, полагая, что тот порасскажет ему о докторе Фруктусе по крайней мере многое и, как говорится, прольет свет на этот загадочный персонаж. Против ожидания, Форточкин при встрече был уклончив, немногословен и единственно сообщил, что его учитель был убежденным противником аллопатии, замучил жалобами высокое медицинское начальство и в конце концов мигрировал куда-то на Орловщину, где из принципа заделался народным целителем в отместку за то за сё – за что именно, собеседник Королькову не сообщил. Вообще, показалось, что он был несколько не в себе.

По заснеженной Орловщине, мимо причудливых деревень, почерневших от дождей, но с наличниками и ставнями, раскрашенными в радужные цвета, мимо бескрайних полей, обезображенных стерней, напоминавшей трехдневную щетину артиллериста, мимо голых перелесков, просвечивавших насквозь, ехал рейсовый автобус маршрута «Промзона – Веселая Слобода».

Ехать было нетряско, но холодно и нудно, как всегда бывает по зимней поре, если дорога не расчищена хорошенько и водителю приходится сбрасывать скорость до сорока километров в час. Оттого пассажиры или подремывали, или тупо глядели в окошки, за которыми было белым-бело.

Ехали в автобусе четверо страдальцев и Всеволод Корольков. Он накануне выяснил в облздраве, что на Орловщинес начала 90-х годов орудовали до десятка народных целителей, более-менее популярных среди местного населения, однако никто из них не вписывался в образ доктора Фруктуса, за исключением «одного чудного приезжего», который во время оно обосновался в поселке Веселая Слобода.

Четверо же страдальцев были страдальцами потому, что в наших краях почти все страдальцы – в той или иной степени, по разным причинам и либо неосознанно, либо осознанно и всерьез. Один из этой четверки, пожилой мужчина в допотопных круглых очках и кроличьей шапке, надвинутой на глаза, всё жаловался своей соседке, плотной такой бабенции, на засилье в областном центре уголовного элемента, несусветные цены, развал местной промышленности, уличные беспорядки, упадок сельскохозяйственного производства, и было видно, что у него душа изболелась за нацию и страну. В свою очередь соседка сетовала на опоясывающий лишай, который изводит ее днем и ночью и отнимает последние силы жить. Третий страдалец, молодой парень с непокрытой головой, неизвестно по какому поводу изводился, может быть, от безответной любви, поскольку на лице у него были написаны как бы иероглифы, изображавшие печаль, томление и восторг. Четвертой была старушка в пуховом оренбургском платке, которая со слезами на глазах всем показывала фотографию сына, отбывавшего срок во Владимирском централе, где его терзают контролеры, а товарищи по несчастью отнимают носильное и еду. Корольков молча наблюдал. Водитель за всю дорогу тоже не произнес ни одного слова и только два раза отлучался на остановках, где поблизости была чайная, и возвращался несколько подшофе.

А за окошками медленно проплывали всё забеленные поля да поля, всё перелески да перелески, и казалось, конца и края не будет этим видениям, смахивающим на сон.

Любопытно, что все четверо, как сговорились, сходили на остановке «Веселая Слобода».

Но куда любопытней оказалось то, что, сойдя на остановке «Веселая Слобода», все пассажиры, включая Всеволода Королькова, двинулись в одном и том же направлении, именно через скверик с гипсовой фигурой коленопреклоненного солдата, выкрашенного серебрянкой, к Дому культуры военнопленной архитектуры, мимо столовой, от которой несло жареной рыбой, и далее в сторону водонапорной башни, ржаво темневшей невдалеке. Выйдя на улицу Парижской Коммуны, все пятеро согласно остановились напротив приземистого здания из силикатного кирпича под номером 8-бис. Это был терапевтический корпус поселковой больнички, больше похожий на контору какого-нибудь, предположим, «Утильсырья». Давешние пассажиры стояли и переглядывались меж собой, выказывая глазами удивление и вопрос.

Наконец старик в круглых очках отворил калитку и вся компания проследовала через палисадник сначала в сени, а затем очутилась в длинном мрачном коридоре, освещенном единственной лампочкой, и расселась по стульям около двери, обитой дерматином, на которой мелом было написано «Всё пройдет».

Через минуту дверь приоткрылась и кто-то невидимый пригласил народ заходить, как водится, согласно очередности и строго по одному. Первым исчез за дверью старик в круглых очках и скоро вышел спокойный, умиротворенный, с двусмысленной улыбочкой на устах. За ним отправилась на прием та самая бабенция, которая жаловалась на опоясывающий лишай, и по итогам терапии не пошла коридором на выход, как добрые люди ходят, а поплыла. Третьим был парень, гадательно сгоравший от безответной любви, – этот подивил Королькова тем, что и десяти минут не прошло, как на лице у него появилось такое выражение, словно он страшно занят и ему, по русскому присловью, не до чего. Потом настала очередь матери владимирского сидельца, и она вышла из кабинета, глядя отрешенно, как монумент. Последним на прием отправился Корольков.

В маленьком, каком-то жалком помещении, обставленном, впрочем, совершенно по-больничному, он застал сухого, миниатюрного старичка в белом халате, со смешным петушком на затылке и такими ненормально большими, выразительными глазами, что это было даже странно и почему-то навевало веру в переселение душ, четвертое измерение и прочие чудеса.

– На что жалуетесь? – обратился старичок к Севе и показал перстами на ветхий стул.

Корольков осторожно сел.

– Собственно, ни на что, – несколько развязно сказал он, – разве на зимние холода. Однако позвольте для начала спросить: как вас прикажете величать?

– Ах, да какая разница! – на повышенной ноте сказал старичок и всплеснул руками. – Говорите мне просто «доктор», это будет ловчей всего.

Ну так вот, доктор… Я, видите ли, собираю материал для книги о знаменитом педиатре Фруктусе, о котором, как известно, ничего не известно, то есть без малого ничего. Я, например, даже не знаю, где он похоронен…

– А он нигде не похоронен, поскольку бродяге не вышел срок.

– Не понял… – в растерянности проговорил Всеволод Корольков.

– Чего тут не понять: жив-здоров доктор Фруктус, хотя и заметно сдал.

– И где же его искать?

– А не надо его искать. В настоящую минуту он сидит в этом кабинетике и слушает вашу белиберду.

– Не может быть! – в ужасе воскликнул Корольков и некстати хлопнул себя по лбу.

– Всё может быть, молодой человек, и даже то, чего в принципе вовсе не может быть. Например, на одной планете Солнечной системы существует разумная жизнь, которую на Земле принято отрицать. Это и понятно, так как атмосфера там сплошь состоит из углекислого газа и всякий может угореть, поскольку там нет воды и триста дней из шестисот восьмидесяти пяти возможных стоят лютые холода.

Выговаривал эти слова доктор Фруктус некоторым образом вдохновенно и с тихой радостью на лице, точно он только того и ждал, чтобы кто-нибудь наконец обнаружил его в глубинке, опешил бы, оттого что он назло недругам жив и относительно здоров, и покорно выслушал бы повествование о планете, где не может жить никакое, не то что разумное, существо.

– И как же вы тут оказались? – робко поинтересовался Корольков. – Что поделываете? Как ваше житье-бытье?

– Оказался я в Веселой Слободе совершенно случайно, веду, как видите, ежедневный прием тех несчастных, которые обращаются ко мне за помощью, живу припеваючи, поскольку начальства у меня нет.

– Фантастика какая-то, ей-богу! – сказал Корольков и сделал восторженное лицо. – А чего в Морозовской больнице вам не работалось? Зачем вы сбежали в эту беспросветную глухомань?

– Во-первых, болеют люди везде, и в центре, и на местах. Во-вторых, это долгая история и коротенько ее трудно пересказать.

– Лично мне торопиться некуда, – сказал решительно Корольков.

– В таком случае вот вам моя история, что называется, «от и до». Я, знаете ли, давно стал замечать, что с народом творится что-то неладное, как будто кто его одновременно сглазил и опоил. Что такое, думаю, разговорный язык опасно сблизился с блатной феней, и перестала быть предосудительной матерная брань, в девушках вдруг проклюнулось мужское начало, а в парнях – женское, с лиц исчезло всякое выражение, кроме выражения замкнутости в себе. И вот мало-помалу я пришел к заключению, что это не что иное, как повальная идиотия в легкой форме, которая поразила простой народ. Да что там простой народ! Мой ученик Вася Форточкин, казалось бы, духовно близкий мне человек, и тот на дежурстве играл со своим мобильным телефоном в какую-то детскую, бессмысленную игру!

А кто виноват? Педиатрия виновата, потому что она беспардонно вмешивается в дела природы и принуждает жить тех младенцев, которым жить в принципе не дано. И впоследствии это опрометчивое вмешательство обязательно скажется на психическом состоянии общества, поскольку из каждого исцеленного бедняги, обреченного на небытие, скорее всего, выйдет не совсем человек без выражения на лице.

– Вообще это жестоко, то, что вы говорите, – попытался возразить доктору Корольков.

– А что делать, коли такова физика бытия. Duralex, sedlex.

– То есть?..

– Закон суров, но это закон. И, в частности, он заключается в том, что природа жестоко мстит за вторжения в заказанные пределы, например, она насылает на человечество чуть ли не эпидемии идиотии, которые бывает затруднительно потушить. А педиатрам хоть кол на голове теши – они все лечат, лечат, лечат, нимало не заботясь о том, что ожидает человечество впереди. Эта практика тем более опасна, что идиотия – штука заразная, как чума. Недаром почти все психиатры немного сумасшедшие, а некоторые из них даже помешанные вполне. Словом, природа, молодой человек, совершенный организатор и ей лучше знать, кому жить, а кому не жить.

Иначе то есть, если самовольничать и дать волю гордыне человеческой, жди проклятия и беды. Вот на той самой планете, о которой я вам рассказывал, медики до того обнаглели, что на ровном месте началась смертоубийственная война. Всё порушили, всё пожгли из-за одного спорного кратера, и жалкие остатки тамошних планетян ушли в катакомбы, как первые христиане в древнеримские времена.

– Однако же, – возразил доктору Корольков, – было немало примеров, когда из неполноценных младенцев выходили герои и мудрецы…

– А я вам приведу только один пример. У знаменитого диктора Левитана был крайне болезненный, но очаровательный внучек, а потом он вырос и мать убил.

– Хорошо! – снова Корольков принялся за свое. – А если бы медики не выходили Уинстона Черчилля, который, как известно, родился семимесячным, что тогда?!

– Тогда в мире было бы спокойней и благонадежней, потому что Черчилль был злыдень, забияка и баламут. Ведь он умолял президента Трумэна нанести по Советскому Союзу превентивный ядерный удар, да, слава тебе господи, Трумэн его послал. О Фултонской речи этого негодяя, положившей начало «холодной» войне, я уж не говорю.

Стало быть, педиатрия – это безусловно вредное занятие, чего я с ней и расплевался лет так десять тому назад. Вообще, медицина давно развивается в ложном направлении и движется куда-то решительно не туда. По-настоящему ее задача есть исключительно болеутоление, а врачи последовательно вынашивают идиотов и вытаскивают полупокойниковиз могил… Лично я сейчас занимаюсь именно болеутолением, врачую внушением, а не отходами нефтеперерабатывающего производства, врачую прежде всего души человеческие и только потом уже помыслы и тела. Вот был у меня сегодня один мужичок из Орла, который исстрадался в связи с разгромом родной страны, я ему внушил: Земля не планета, а детский сад. Была пышная дама, болеющая опоясывающим неврозом, я ей внушил, что физическая боль – это нечто, бытующее отдельно от тела, и она перестает терзать человека, если ее рассматривать как бы со стороны. Паренек приходил, по уши влюбленный в какую-то Нюру, я ему разъяснил, что любовь есть сплошная химия, а вовсе и не любовь. Старушке я предложил на усмотрение известный императив: вор должен сидеть в тюрьме.

– Я никак не могу согласиться с такой позицией, – в который раз возразил доктору Корольков. – Как же не лечить, положим, скарлатину, приносящую ребенку те самые страдания, против которых вы теперь ополчились?! Как не бороться с онкологическим заболеванием и, таким образом, не продлить человеку жизнь?! По моему мнению, эта позиция по меньшей мере негуманна и отнюдь не в правилах морали, которая господствует на земле. Вообще вы, доктор, какой-то странный, не наш человек, какой-то вы подозрительно неземной…

– А я и есть неземной, – вдруг заявил доктор Фруктус, – и меня самого заела тоска по родине, где, во всяком случае, хотелось бы помереть. Я, наверное, ведро чернил извел, и куда я только не писал, чтобы меня вернули домой на Марс. В ответ – если не поношения, то молчок. А дома-то, молодой человек, поди как ловко и хорошо!

На это Королькову было нечего возразить.

Он в тот же день вернулся в районный городок, где временно поселился по приезде на Орловщину, и, не доходя квартала до гостиницы, приостановился продышаться у осветительного столба. Шел легкий порхающий снежок, тут и там приютно горели окна, где-то вроде бы трамвай тренькал, хотя откуда было взяться трамваю в этом незначительном городке, и вокруг куда-то спешили люди без выражения на лице.

Журнал "Октябрь" 2015 г. № 7



http://magazines.russ.ru/october/2015/7/3p.html

Журнал "Октябрь" 2015 г. № 7



http://magazines.russ.ru/october/2015/7/3p.html