January 13th, 2019

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Тютчев Федор Иванович 19-01-05

Иван Толстой: Портрет русского европейца: сегодня - Тютчев, в исполнении Бориса Парамонова.

Борис Парамонов: Федор Иванович Тютчев (1803 - 1873) настолько уж бесспорный европеец, что даже его стихи удивляют: как это и зачем понадобилось ему писать по-русски? Он за границей, будучи на дипломатической службе, прожил двадцать два года, уехав туда молодым человеком. Женат был два раза, и оба раза на немках. Правда, до отъезда учился в Московском университете, а до того домашним учителем у него был небольшой поэт, но энтузиаст русского стихосложения Раич, его к поэзии и приучивший. Первая большая публикация Тютчева, сделанная самим Пушкиным в его "Современнике", была названа "Стихи, присланные из Германии". Еще и то в нем было, так сказать, немецкое, что поэзия его испытала глубокое влияние Шеллинга, преодолевшего односторонний рационализм прежней философской мысли. Тютчева часто так и называли - поэт-шеллингианец. Более понятный термин - романтик. Тютчев, как свойственно романтикам, пел природу в ее первозданном стихийном обличье, которое уже и не обличье, а хаос. "О, страшных песен сих не пой Про древний хаос, про родимый!"

Тем более удивительно, что Тютчев-романтик, Тютчев-немец был не только гениальный русский поэт, но самый настоящий славянофил, - и славянофил не мирно-анархический, как Хомяков или Константин Аксаков, а славянофил-государственник, наступательный, чуть ли не империалист, панславист. Экспансия царизма, вмешательство его во внутренние дела соседних, а то и не совсем соседних стран находили горячую поддержку у Тютчева, причем и в стихах тоже. У него много политических стихов на случай, публицистического склада, очень воинственных; это не лучшее, что он написал. Но прогремели - причем не в России, а в Европе - написанные им политические статьи по следам революций 1848 года. Самая важная из них - "Революция и Россия".

"Уже с давних пор в Европе только две действительные силы, две истинные державы: Революция и Россия. Между той и другой не может быть ни договоров, ни сделок. Что для одной жизнь, для другой смерть. От исхода борьбы между ними зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества. (:) Революция прежде всего враг христианства, антихристовым духом воодушевлена, вот ее существенный характер. Антихристианское начало, ее вдохновляющее, доставило ей такое грозное господство над миром. (:) Революция - самовластие человеческого "я", возведенное на степень политического и социального права, и его притязание, в силу такого права, овладеть человеческим обществом".

В складе мыслей Тютчева основной была та, что Россия, страна христианская, является естественным противовесом революции. Европа в революциях погибнет, а о Россию, эту скалу истинного христианства, разобьются ее бушующие волны. Это - общее место славянофильства, то же находим у его классиков, у Достоевского, у раннего Страхова, у Константина Леонтьева. Как известно, произошло нечто прямо противоположное. Почему же горячее и, надо думать, искренне убеждение столь значительных, подчас прямо гениальных русских людей так скандально разоблачилось в истории?

А потому, что и не было у русских гениев такого убеждения. Это было, что называется, wishful thinking - желаемое, выдаваемое за действительное. Это была публицистическая поверхность, а на глубине таилось если не сочувствие революции, то конгениальность, одноприродность ей. Бердяев позднее писал о Тютчеве:

"Тютчева принято считать поэтом природы, ее ночной стихии. Стихи его, посвященные истории, совсем иные, они написаны еще при свете исторического дня. Но Тютчев глубже, чем думают. Он - вещее явление. Он предшественник ночной исторической эпохи, провидец ее".

Революция в этой мировоззрительной интуиции - не благо и не проклятие, это рок, стихийная сила, не подвластная человеку. Именно этот рок, этот хаос пел Тютчев-поэт.

...Настала ночь;
Пришла - и с мира рокового
Ткань благодатного покрова
Содрав, отбрасывает прочь.
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ней и нами...
Вот отчего нам ночь страшна!

Это - ночь культуры. Революция страшна не тем, что уничтожает старый политический порядок, а тем, что она глубочайше враждебна культуре - как строю и ладу бытия, уже не природного, а исторического, сотворенного человеческим творчеством. Это не славянофильская мысль, а именно европейская - в тех духовных течениях, которые возникли как реакция на Французскую революцию и ужасы террора. События революции опровергли просветительское мировоззрение - то, которое утверждало тождественность разумного и природного начал и пыталось подчинить общественный порядок рациональной мысли. Просвещение не понимало того, что культура строится не разумом только, не самовластием разума - а в целостном духовном творчестве.

Самые же глубокие умы поняли и другое: культура - не последнее слово, слово как таковое - не последняя истина, истина не в слове, не в свете дня. Истина целостна, в ней хаос включен в миропорядок и день сменяется ночью. Истина - бездна: всепоглощающая и миротворная бездна. Вот это Тютчев.

Небесный свод, горящей славой звездной,
Таинственно глядит из глубины.
И мы плывем, пылающею бездной
Со всех сторон окружены.

О нем правильно было сказано, что певец родимого хаоса не может быть врагом революции. Тютчев писал о Наполеоне: "Сын революции! Ты с матерью ужасной Отважно в бой вступил и изнемог в борьбе: Не одолел ее твой гений самовластный!.. Бой невозможный, труд напрасный: Ты всю ее носил в себе!" Так и о Тютчеве можно сказать, что он носил ее в себе.

Тютчев - певец не реакции, а рока. Что же касается преходящих форм политического правления, то как раз Тютчев со временем понял эту преходящесть. Незадолго до смерти он говорил в одном письме:

"Нечего обманывать себя: при теперешнем состоянии умов в Европе то из правительств, которое решительно бы взяло на себя инициативу великого преображения, открыв республиканскую эру в европейском мире, имело бы огромное преимущество над своими соседями. Династическое чувство, без которого нет монархии, всюду понижается, и если иногда проявляется обратное, это только задержка великого потока".

Ужасное в революции, по Тютчеву, - не республиканство, а гибель культуры, "конец стиля". Ничего, оказалось, что можно жить и без стиля: живет же современный мир. Как писал Шпенглер, культура сменилась цивилизацией. В историческом плане это означало смену европейской доминации американской.

Тютчев несомненно был русским европейцем. Но в наше время быть европейцем мало: надо быть еще американцем.


http://archive.svoboda.org/programs/otbe/2005/otbe.011905.asp

завтрак аристократа

  Н. Долгополов Шпионский мост   03.02.2016

В фильме Спилберга много правды и неправды


Фильм Стивена Спилберга номинирован на Оскара. Америке фильм нравится. Сюжет понятен даже для привычно не обремененного знаниями американского зрителя. Советского "шпиона" полковника Абеля ловят, судят, меняют на своего пилота Пауэрса, а в придачу выторговывают и легкомысленного студента Прайора, вздумавшего влюбиться в девушку из ГДР и засаженного коварными восточными немцами в каталажку. Главных героев трое: полковник Абель, которого сыграл британец Марк Райлэнс, адвокат Донован (в его роли американец Том Хэнкс, признанный на днях в США любимым актером) и ставший легендарным мост Глинике, где происходил обмен.

Мне, скромному биографу полковника Абеля - Фишера, детали этой истории известны до мельчайших подробностей. Но прежде чем оценивать творчество знаменитого Спилберга, предоставлю слово двум самым близким людям двух героев. Мост же пока помолчит.


Что скажут дочки


- У меня двоякое впечатление. Сами понимаете, больше всего меня интересовал полковник Абель. Понравился актер, игравший дядю Вилли (так Л.Б. называет приемного отца. - Авт.). Искренен и даже похож. Дядя Вилли в его исполнении мужественный, немногословный, достойный. Это для меня главное. И Донован тоже настоящий.Лидия Борисовна Боярская, 91 год, приемная дочь полковника Рудольфа Абеля - Вильяма Фишера

Смущает другое: очень уж благородными показаны американцы. Но какие методы воздействия они на дядю Вилли оказывали. Держали немолодого уже человека в раскаленной камере-клетке при температуре 50 градусов. Сутками не давали спать. Все хотели перевербовать, предлагали деньги, звания. Где об этом? Он вернулся домой после их тюрьмы усталым, больным. Столько человек вынес. Но все равно они его не сломали.

А уж как ГДР показали, так это пусть останется на их совести.

Все же, если подводить итог, то фильм достойный. Две страны договорились, и обмен состоялся. Вот в чем смысл.

Джейн Донован, дочь адвоката Джеймса Донована

- Папа отдыхал в Лейк-Плэсиде, когда позвонили и предложили защищать русского полковника. Другие адвокаты отказывались, боялись, а он согласился.

Отец никогда не считал Абеля предателем, они уважали друг друга. Но сколько же критики пришлось папе вынести.

Марк Райлэнс сыграл Абеля просто фантастически. Уверена, его номинируют на Оскара. А Том Хэнкс - прямо мой отец. Мы ездили на премьеру, познакомились со Спилбергом. Какой хороший и правдивый фильм он снял.

А если по правде

Спилберг, как кажется и мне, снял хороший фильм. Абель действительно показан патриотом, нечего бояться этого слова. В фильме, отвечая на вопросы Донована, он постоянно произносит фразу, ставшую в фильме коронной. Ее можно перевести и как "а что это даст?". На самом деле полковник, вообще отказавшийся давать показания, говорил несколько иное: "А это имеет значение?"

Донован изображен в тех же патриотических тонах. И это тоже святая истина. Профессиональный разведчик, в годы войны старший офицер Управления стратегических служб, а затем помощник американского прокурора на Нюрнбергском процессе, он увидел в полковнике не врага, а достойного защиты соперника, выполнявшего долг. Два разведчика поняли друг друга. До дружбы - далеко, зато взаимоприятие - полное.

Адвокат с восхищением следил за Абелем, встретившим суровый приговор с внешним безразличием. Да, Донован спас полковника от электрического стула. Но получить в 54 года "тридцатку" равносильно пожизненному. В тюрьме до 84 лет было никак не дотянуть. Прошение о помиловании Верховный суд США отклонил. И Донован взял Абеля под опеку, ему единственному из всех жителей Америки разрешалось посещать пленника в тюрьме и вести с ним переписку.

И тут о самом главном. Банальщина, но бывших разведчиков не бывает. Спасая, вытягивая русского, Джеймс Донован не оставлял безуспешных попыток его завербовать. Если совсем по-простому, все годы склонял к сотрудничеству - каждый раз безуспешно. Судя по всему, даже организовал встречу с главой ЦРУ Даллесом, который тоже не добился результата в неблагородном деле вербовки. Человек, назвавшийся Абелем, держался непоколебимо твердо.

Но даже в самый последний момент, когда организованный им же, честным адвокатом Донованом, обмен должен был вот-вот состояться и полковника привезли в Берлин, разведчик-адвокат не преминул предпринять последнюю попытку. Перед тем как вступить на "шпионский мост" Глинике, заядлый курильщик Абель, затянувшись американской сигаретой, чуть расслабился, признался: "Вот этого мне будет дома не хватать". И тут же получил в ответ от спасителя-переговорщика Донована букет традиционных предложений: к чему возвращаться в Россию, где карьера все равно закончена и все может закончиться Сибирью. Абель, готовившийся через несколько минут превратиться в Вильяма Генриховича Фишера, только ухмыльнулся. Знаю об этом от одного из участников обмена, стоявшего по ту сторону моста. Собиратель книжных раритетов Донован получил в благодарность от Абеля ценнейший старинный фолиант, а ЦРУ наградило его медалью. Обе награды Джеймс Донован заслужил честно.

Острая на язык дочка Абеля - Фишера Эвелина Вильямовна рассказывала мне, что Донован показался ей "человеком с лицом цвета свеклы": наверняка беспокоило высокое давление. На переговорах с советскими здорово волновался, ерзал. Явно боялся пересекать границу между Западным и Восточным Берлином: опасался, что в ГДР арестуют.

Я же обязан заметить, что реалист Спилберг со сценаристами явно сгустили краски, показывая Восточный Берлин. Да, была стена. Но чтоб на улицах стреляли, а в городе свирепствовали скопища типично по нью-йоркской моде подстриженных и одетых молодых бандитов. А все чиновники ГДР показаны такими дураками. Мы тоже сразу после войны выводили в кино немцев сплошными идиотами. Но то - после войны, а Спилберг сейчас в картине, снятой в 2015-м, когда страсти от разрушения стены должны были бы улечься, а тут - никакого осмысления. Или ограбление Донована, бредущего по улице без пальто. Полный нонсенс. Можно же было не подставлять режиссера, могли бы консультанты, а не братья Коэны подсказать ему, что "Штази" наверняка прицепила к важному посланцу такую мощную наружку, что не то что ограбить, подойти к американцу было сложно.

Один Абель стоил трех

Почему-то везде - и у нас, и в Штатах - забывают об одном: на скольких же шпионов поменяли Абеля. Донован знал, но помалкивал. Забыли или не знали об этом и знаменитые сценаристы "Шпионского моста".

ЦРУ отвергло предложенный КГБ вариант обмена "один на один". Сначала предложило добавить к летчику-неудачнику Пауэрсу еще и американского студента Прайора, приговоренного в ГДР за шпионаж на восемь лет. Немцы из ГДР легко согласились. Спилберг сделал из Донована чуть не героя, сражавшегося за парня со злобным "Штази". А тот гэдээровцам был совсем не нужен.

И вновь обращусь к своим беседам с Эвелиной Фишер. Во время переговоров, когда Абеля уже доставили в Западный Берлин, а поправившегося на несколько кагэ во время отсидки во Владимирском централе Пауэрса в Берлин Восточный, дочка разведчика поняла: американцы хотят менять ее отца на троих. Наши сначала это не заметили, к предупреждению Эвелины не прислушались. Но Донован настаивал на освобождении какого-то студента, попавшегося на шпионаже в Киеве и там же срок отбывавшего.

- Ну, тут и началось суета. - Эвелина и спустя десятки лет волновалась. - А перерешать - нужно звонить Хрущеву, а Хрущев отдыхает, и все боятся к нему обращаться, когда он на отдыхе. В конце концов, позвонили Хрущеву, он дал добро. И все обошлось. Воспоминания у меня обо всем этом....

- Но все-таки кто-то позвонил Хрущеву, решился. Не знаете - кто?

- Кто-то решился. Подробностей не знаю. Думаю, их не узнает сегодня никто.

Зима, а полковник шел по мосту Глинике в сползающей с головы кепочке и тюремном балахоне. Из вещей в руках пластиковый пакет с зубной щеткой. Навстречу ему двигался, таща тяжелый чемодан, упитанный сбитый летчик в русской пыжиковой шапке, теплом пальто. В чемодане, по рассказам и отправлявшегося в путь Пауэрса, помимо всего прочего традиционные русские сувениры, матрешки и даже икра. Проходя мимо друг друга, двое даже не подняли глаз. Не до того им было.

Абель - Фишер скончался в 1971-м от рака легких. Он почти на год пережил Джеймса Донована, умершего в 1970-м от сердечного приступа.

Но сегодня "дело Абеля" напоминает не только о его стоическом героизме, также о верности адвоката Донована честным принципам юриспруденции и постулатам разведки. Обмен, пусть и на шпионском мосту, доказывает: в любой ситуации договариваться нужно и можно. И тогда обмены - любые, во всех областях, будут продолжаться.


https://rg.ru/2016/02/03/nikolaj-dolgopolov-v-novom-filme-spilberga-mnogo-pravdy-i-nepravdy.html


</source></source>
завтрак аристократа

Д. Бабич "А царь Николашка побёг за вином..." 1 ноября 2016 г

Революционный взрыв в феврале 1917 года был сдетонирован антимонархическим "черным пиаром"

В конце восьмидесятых я разговорился со стариком, пережившим революцию в нежном детском возрасте. На вопрос, что из дореволюционного быта отпечаталось в сознании живее всего, он, подумав, вспомнил частушку, которую пели все вокруг, от мала до велика:
Карикатура "Царь Николай II пляшет под дудку Распутина" из собрания Музея Революции. Фото: РИА Новости
Карикатура "Царь Николай II пляшет под дудку Распутина" из собрания Музея Революции. Фото: РИА Новости
Сашка и Гришка
Сидят за столом,
А царь Николашка
Побёг за вином.

"Блок черных сил"

Частушки про царицу, царя и примкнувшего к ним Григория Распутина были вершиной айсберга: к моменту Февральской революции дискредитацией монархии более полутора лет занимались люди с миллионными состояниями, объединенные в мощные ЛЕГАЛЬНЫЕ общественные союзы.

"Событием, приведшим к переходу самодеятельных организаций к тотальной и радикальной оппозиции, стало объявление 3 сентября 1915 года перерыва в заседаниях Думы. На 7 сентября были назначены экстренные съезды земского и городского союзов. Накануне на квартире московского мэра состоялось подготовительное собрание с участием думцев, где тон задавали сам Челноков (московский городской глава в 1914-1917 гг. - Авт. ), князь Львов, Милюков, Шингарев, Коновалов, Маклаков (все станут членами Временного правительства - Авт. ), лидеры союзов и военно-промышленного комплекса. Именно на этом собрании было решено, что земгоровцы примут знамя борьбы с режимом из рук обреченной на длительное бездействие Думы. И именно на нем был озвучен тот анализ внутриполитической ситуации, от которого оппозиция уже не откажется до самой революции и который основывался на детально выстроенной концепции блока черных сил" [ ]- это недавний вывод, сделанный коллективом историков МГУ им. Ломоносова.1

Заседание Государственной думы. 1915 год.
Заседание Государственной думы. 1915 год.

А в 1927 году в Ленинграде был издан сборник "Буржуазия накануне Февральской революции" с аналитическими записками осведомителей Московского охранного отделения. Отнесись власть к анализу шпиков внимательно, ее бы не удивило знаменитое выступление думца Павла Милюкова осенью 1916 года ("Что это, глупость или измена?") - то самое, которое и сам Милюков, и многие историки склонны считать "спусковым крючком" Февральской революции.

Судите сами:

"В противовес "прогрессивному блоку" и всей стране, жаждущей победоносного конца войны, образовался другой блок, черный блок, в состав которого входят германофильская придворная военная партия, меньшинство Совета министров в лице Горемыкина и Хвостова и правые крылья обеих законодательных палат.


Первой целью этот блок поставил захват в свои руки Государя. Для этого необходимо было удаление от Государя наиболее верных ему людей. Вторая цель придворной партии - создание бессильного и безвольного правительства, которое не хотело бы или не смело бы сказать государю правду в глаза.... Третьей целью блока было удаление великого князя Николая Николаевича (бывшего главнокомандующего, переведенного в августе 1915 года командовать Кавказским фронтом в связи с решением императора лично возглавить войска. - Авт.). Государь становился непосредственно ответственным за поражение армии... Это обстоятельство, в свою очередь, открывает надежду, что Государя при известной обстановке легче будет уговорить изменить союзникам и заключить сепаратный мир, чем решиться на генеральное сражение... Заключение же сепаратного мира составляет основную цель стремлений черного блока...

Для германофильской придворной партии, связанной тесными и неразрывными кровными и национальными узами с германской военной аристократией и вместе с нею преклоняющейся перед Вильгельмом, сепаратный мир - это не только поддержание вековых и милых сердцу связей, но и сохранение своего положения при русском дворе".2


Демонстрация рабочих 2 февраля 1917 года. На машине - живая карикатура на Григория Распутина и Александра Протопопова. / РИА Новости
Демонстрация рабочих 2 февраля 1917 года. На машине - живая карикатура на Григория Распутина и Александра Протопопова. Фото: РИА Новости

"Русь слиняла в два дня..."

"Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три",- напишет о Февральской революции 1917 года публицист Василий Розанов, очевидец событий. Таково было впечатление многих - монархия пала неожиданно для всех, включая профессиональных революционеров. Готовившийся провести остаток жизни в эмиграции Ленин, выступая 9 января 1917 года в Цюрихе перед молодыми швейцарскими социал-демократами, сетовал: "Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции".


Зато и авторы мемуаров, и мой седой собеседник из конца восьмидесятых единодушны в главном: престиж монархии к началу 1917 года упал до небывало низкого уровня. И это не было результатом какого-то внезапного катаклизма. Не случилось каких-то страшных поражений на фронте (только что армия порадовала Брусиловским прорывом) , не было особых имущественных недостач (в Германии, сидевшей на карточках начиная с 1915 года, о российских хлебных нормах могли только мечтать)...

Против власти сработал "черный пиар".

Негативное восприятие императора Николая II и окружавшей его "камарильи" было таким стойким, что утвердилось на десятилетия. Причем в зловещую роль Распутина и безобразное поведение императрицы Александры Федоровны верили не только охваченные советской пропагандой народные массы. Искренне верили и доживавшие свой век в эмиграции бывшие думцы, генералы, министры; верили западные дипломаты (до конца жизни клеймил Распутина бывший французский посол в предреволюционной России Морис Палеолог); верили западные историки (британец Лиддел-Гарт называл царя безвольным, а Керенского - краснобаем).

Карикатура на Николая II и Распутина.
Карикатура на Николая II и Распутина.

Но при всем этом - никаких доказательств измены "государыни-немки" Александры Федоровны или злоупотребления своим влиянием Григория Распутина нет. И никогда не было. Иначе их с удовольствием представило бы публике еще Временное правительство. Ведь первая ЧК - "Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств" - была создана еще при Временном правительстве, и занималась сия в первую очередь поиском компромата на царя и его приближенных.

Но даже А.Ф. Керенскому пришлось признать в письме западным дипломатам, что "состава преступления в действиях царя не обнаружено".


А. Радаков. Самодержавный строй. 1917 год.
А. Радаков. Самодержавный строй. 1917 год.

Орудия "информационной войны"

Николай II, его супруга, последний кабинет министров и думские правые просто проиграли "информационную войну". Количество ужасных слухов об элите превысило критическую отметку - причем задолго до февраля 1917 года.


Последние изыскания архивистов и профессиональных историков указывают на печальный для экс-государя факт: концепция "черного блока" к 1917 году сработала так безупречно, что у каждого класса России сложилась своя "черная легенда" о творящихся у трона безобразиях.

Крестьяне видели государя, жаждущего отдать им землю, в плену злых бояр и коварной жены.

Либеральные капиталисты рисовали в своем воображении картины жуткой некомпетентности власти, которую октябристы и кадеты якобы могли быстро подправить.

Родственникам царя из семьи Романовых "черные силы" мистически виделись с инфернальным старцем Распутиным в центре страшной паутины.

Взглянем внимательнее на орудия информационной войны, из которых и точечно, и по площадям обстреливалась страна.

"После усмирения". Карикатура В.А. Серова на Николая II. 1905 год.
"После усмирения". Карикатура В.А. Серова на Николая II. 1905 год.

а) Крестьянский "Град Китеж"

В крестьянскую массу мастера "черного пиара", связанные с Земгором (Комитетом Всероссийского земского и городского союзов по снабжению армии) и ЦВПК (Центральным военно-промышленным комитетом), запустили понятную ей формулу: государь стремится к победе в войне, после которой наделит крестьян землей; но окружившие его дворяне и камарилья "изменили отечеству", землю отдавать не хотят, тайно работают на Германию. В "Записках офицера-журналиста", вышедших в эмиграции вскоре после революции, о тогдашних настроениях в крестьянской среде напишет Петр Крачкевич:


"Крестьяне охотно верят слухам о вывозе кожи, хлеба, сахара и пр. немцам, о продаже половины России графом Фредериксом тем же немцам и т.п."3

В результате вековая опора самодержавия - крестьянская масса - встретила Февраль в состоянии гнева и растерянности. Вечно искомый "град Китеж", где всего есть вдоволь, а власть живет в гармонии с народом, впервые за многие столетия перестал быть связан в народном сознании с короной, православием и славным прошлым. Российский "середняк" в целом поддержал Февральскую революцию, а потом, надеясь на получение земли, поддержал и Октябрьскую.

Обложка журнала "Искра". N 10. 1912 год.
Обложка журнала "Искра". N 10. 1912 год.

б) "Рукопожатная" интеллигенция

В отличие от крестьян русская интеллигенция была подлинно революционным классом, на антимонархический "черный пиар" откликалась живо и охотно. Но даже самые отчаянные ее представители не верили, что результаты информационной войны окажутся столь скорыми и эффективными.

Вот что вспоминал о тех днях типичный революционный интеллигент, сын генерал-майора Сергей Дмитриевич Мстиславский (1876-1943) - член боевой организации эсеров во время революции и официальный биограф Вячеслава Михайловича Молотова на склоне лет:


"Революция застала нас, тогдашних партийных людей, как евангельских неразумных дев, спящими. Теперь, через пять лет, непонятным кажется, как можно было в нарастании февральской волны не почувствовать (не говоря уже "осознать") надвигающейся бури; ведь к этим дням многие из нас готовились годами - долгими годами царского подполья, напряженной, жадной, верящей мыслью".4

Многие поколения советских людей были выращены на книгах с бесконечными презрительными высказываниями Ленина об интеллигенции и либералах-предателях. Тем не менее без "либерального" заговора 1915-1917 гг. не было бы Февральской революции. А без Февральской революции, отменившей тайную полицию, назначаемых из центра губернаторов и дисциплину в армии, не было бы и революции Октябрьской.

Кадет Василий Алексеевич Маклаков вспоминал, что именно накануне 1917 года интеллигенция стала особенно щепетильна в неприятии сотрудничества с властью. Известная в узких кругах формула - пьяница может быть "рукопожатным" российским интеллигентом, а царский генерал с боевыми шрамами и несколькими образованиями никогда- именно тогда была доведена до абсурда.

"В результате вышло то, что вышло во время нашей революции: на стороне власти были только дураки и прохвосты, а все кумиры общественности умели только ругать власть, но не умели управлять", - напишет впоследствии уже эмигрант Маклаков монархисту Василию Шульгину.5

Интересно, что ни Маклаков, ни Милюков, ни другие либерально-революционные интеллигенты впоследствии так и не признали своей вины в произошедшем. После фразы о неспособности "кумиров общественности" управлять г-н Маклаков добавляет: "За это я и виню режим, заметьте, не отдельных лиц, а весь режим".6

Карикатура на Николая II и Распутина.
Карикатура на Николая II и Распутина.

в) Императорская фамилия

Самое удивительное: императорская семья (за исключением супруги, детей Николая II и нескольких преданных родственников) столь же охотно заглотила пиар-наживку про Распутина и "темные силы" вокруг царицы, как это сделала либерально-революционная интеллигенция.

В то самое время, когда Милюков читал свою уничтожающую речь в Думе, великий князь Николай Михайлович, двоюродный дядя царя, писал царственному родственнику:


"Ты веришь Александре Федоровне, оно и понятно, Но что исходит из ее уст - есть результат ловкой подтасовки, а не действительной правды... Если бы тебе удалось устранить это постоянное вторгательство во все дела темных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное тобой доверие громадного большинства твоих граждан... Я долго колебался открыть всю истину, но после того, как твоя матушка и твои обе сестры меня убедили это сделать, я решился".7 - великий князь Николай Михайлович, тоже попавшийся на агитацию "черного блока", через два с небольшим года будет расстрелян большевиками.

Пиар-миф о "темных силах" был так силен, что ему поддалась даже сестра Александры Федоровны - впоследствии канонизированная великая княгиня Елизавета Федоровна. Ее "серьезный разговор" с сестрой о Распутине привел к разрыву между ними и к еще большей изоляции императора и его супруги.

Когда же Распутин был злодейски убит группой заговорщиков, среди которых были два родственника царя (муж племянницы царя Феликс Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович), большинство императорской семьи охватил неприличный восторг. "Зверь был раздавлен - как выражались - "злого духа не стало". От восторга впадали в истерику", - вспоминала о тех днях фрейлина императрицы Анна Вырубова.

Увы, даже "ясновидящему" Распутину было не под силу заменить нормальный правительственный аппарат, способный грамотно бороться с кампанией "черного пиара" против империи. Потому и царь, растревоженный будущей "бедой", не разглядел сегодняшней взбаламученности общественного мнения, ценностной "разрухи в головах", которая и стала основной причиной революционных событий 1917 года.

А.И. Кравченко. Отречение Николая II. 1917 год.
А.И. Кравченко. Отречение Николая II. 1917 год.



1. "Российская государственность в конце XIX - начале ХХ века" (М., 2013), С. 165.
2. "Буржуазия накануне Февральской революции", Л.,1927, С. 21.
3. Крачкевич П.З. "История Российской революции (записки офицера-журналиста), 1914-1920. Гродно, 1921, книга 1, С. 6.
4. Цит. по: Катков Г.М., "Февральская революция", М., 1997, С. 20.
5. Спор о России. В.А. Маклаков - В.В. Шульгин. Переписка. 1919-1939. М., 2012, С. 218.
6. Там же, С. 219.
7. Николай II и великие князья: Родственные письма к последнему царю. Л., 1927, С.146-147.


https://rg.ru/2016/11/03/rodina-piar.html

завтрак аристократа

В.Я.Тучков Там жили поэты Инсинуации - IV

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/848956.html и далее в архиве

Поэт Алексей Сосна, известный также в качестве директора Зверевского центра современного искусства, — очень приятный человек. Мягкий, улыбчивый, с белокурой бородкой, которая то появится на его лице, то внезапно исчезнет.

Одним словом, интеллигент в двадцать пятом поколении. Да, именно так: тут еще никакой Москвы не было и в помине, топь да бурелом, а древние предки Сосны уже обитали в селе Кучкове. И не просто обитали, а, будучи интеллигентами, сильно при этом переживали за судьбу русского народа. И пытались облегчить ее посредством сочинения душеспасительных произведений.

Поэтому Алексей Сосна, будучи продолжателем семейных традиций, тоже переживает. И тоже пытается облегчить народную участь при помощи стихотворений, в которых бичует неправду нынешней жизни.

И если обычно Сосна мягок, улыбчив и лексически богат, а то и избыточен, то в стихах он страшен!

Лично я побаиваюсь, когда он эти стихи декламирует. Вид его ужасен, на лице блуждает зловещая улыбка, которая резко сменяется гримасами боли, отчаяния, ярости. Не слова он швыряет в оробевший зал, а булыжники. И многие из них матерного свойства, чего обычно, в устной речи, за Сосной не водится.

И какое счастье, что мне ни разу не довелось наблюдать процесс сочинения этих стихов. Наверно, умер бы от страха.

Не, ну а так, говорю я вам под присягой, — мягок, улыбчив, обаятелен. Одним словом, интеллигент.

* * *

Если увидишь в каком-либо литературном месте Москвы Владимира Герцика, то нужно немножко повертеть головой во все стороны. И непременно обнаружишь поблизости Александра Воловика.

Несмотря на то что они не братья-близнецы, не полицейский и вор, не скованные одной цепью каторжане, не альфа и омега, и не мать их Софья.

Воловик и Герцик — орлы. Нет, не двуглавые, которые попирают когтями все живое, чувствующее и мыслящее. Они — орлы гнезда Эпштейнова, которое именуется столь серьезно, что постороннего созерцателя немедленно охватывает робость, когда он слышит: Литературно-Творческий Клуб “Образ и Мысль”.

Михаилу Эпштейну что: назвал да и укатил себе в Америку. А нам, простым смертным, приходится всякий раз вздрагивать и снимать шляпу, заслышав эти пять слов, каждое из которых начинается с очень большой буквы. Некоторые даже вскакивают, словно им в уши насильно вдувают третью опцию гимна страны.

И у Воловика, и у Герцика образов в избытке. Поскольку они — поэты, тонко чувствующие, остро переживающие, звонко вибрирующие фибрами души, отчего в стихи складываются точные слова.

Не одни и те же, а разные.

У Воловика — изящные, с ироничной грустинкой, легкие: “слагать не кирпичи, а легкие слова...”.

У Герцика — с пританцовыванием, с умеренным заумническим выкаблучиванием, с тяготением к парадоксу на фоне китайского — КИТАЙСКОГО! — мировосприятия.

Ну, а мыслей у обоих пре-дос-та-точно!

Потому что один — математик. Другой — физик. У каждого в кармане диплом соответствующего факультета МГУ.

И если бы не были поэтами, то ужас что могли бы сотворить. Вплоть до бомбы неведомой еще силы, которая разнесла бы этот прогнивший мир в щепу, расчленила бы его до уровня таких элементарных частиц, из которых невозможно было бы сложить ни одного образа, ни одной мысли.

* * *

Может ли один и тот же человек быть одновременно и бомжом, и профессором Российского государственного гуманитарного университета? Может. И я прекрасно знаю этого человека — это поэт Юрий Орлицкий.

Вообще, конечно, слово “бомж” я тут употребил не вполне корректно — для пущего эффекта, без чего жанр инсинуаций теряет всякий смысл. Про Орлицкого говорят, что он “живет на литературоведческих конференциях”. И это действительно так: завершилась конференция по Ивану Тургеневу в Орле, он садится в поезд и едет в Феодосию, где начинается конференция по Александру Грину, после Грина профессор летит в Новосибирск, где намечается конференция по Анатолию Маковскому. И так нон-стопом по городам и весям, по гостиницам, вокзалам, аэропортам... Это может продолжаться и месяц, и два, и три. Типичный бигфайер, который барражирует над необозримыми просторами отечества, совершая периодически заправку топливом в воздухе.

Однако и в Москве случается что-нибудь интересное и достойное внимания профессора, специалиста по русскому верлибру и поэта-же-верлибриста Ю.Б. Орлицкого. И порой кто-нибудь из счастливчиков может лицезреть его, бодро вышагивающего по какой-либо столичной улице с профессорским рюкзачком за плечами.

Встречаемся мы с ним, как правило, на каких-нибудь поэтических вечерах, где он присутствует либо как слушатель, либо как теоретик свободного стиха, либо как декламатор самим собой сочиненных верлибров. Однако он не догматик и вполне способен ввернуть что-нибудь зарифмованное.

Я подхожу к нему и шепотом, на ухо говорю: “Здравствуй, Юра!”. Поскольку назвать профессора прилюдно не по имени-отчеству — моветон.

Он столь же тихо, чтобы никто не услыхал, отвечает мне: “Здравствуй, Владимир Яковлевич!”. Ведь и это также противоречит общепринятой морали: назвать поэта по имени-отчеству означает публичный вызов общественным вкусам.

Минут тридцать, пока распорядитель вечера, как правило, это Данил Файзов или Юрий Цветков, вызванивает выступающего, а при необходимости опохмеляет его, мы с Орлицким ведем степенные беседы о том, как быстро вырастают дети, как в свое время литературная жизнь била ключом в Самаре, что стало с литературным салоном “Классики XXI века” с пришествием этого самого XXI века, сколь виртуозны верлибры Арво Метса, не дожившего до астении русской поэзии...

А потом слушаем того или иного выступающего поэта.

И по реакциям Орлицкого я все более прихожу к выводу, что введенный лет двадцать назад в повседневный обиход термин “свободный русский стих (СРС)”1 не только крайне неточен, но и вредоносен.

В былые годы выдающийся поэт-верлибрист Владимир Бурич, до конца своих дней признававший право на существование только лишь за СРС, терял всяческий интерес к автору, у которого на протяжении хотя бы пяти — семи слогов вдруг вытанцовывался какой-нибудь амфибрахий, не говоря уж о ямбе или хорее.

Я украдкой подсматриваю за Орлицким, сидящим со мной рядом. У него такие вытанцовывания никакого протеста не вызывают. Болезненно он реагирует — сдавленными охами, непроизвольными сжатиями кисти правой, ударной, руки в кулак, негромким покрякиванием — на вульгарные жаргонизмы. А паче всего — на матерную брань, которая рядится в шутовские одежды художественно достоверной необходимости.

— Ну, Юра, — шепчу я ему на ухо, — доволен ли ты плодами?

— А что такое? — старается он меня не понять.

— Вот они, плоды свободного стиха, — не позволяю ему увильнуть от ответа.

— Ну, это частный случай.

— Да нет, дорогой, придем с тобой завтра сюда же или в какое другое место, где будет выступать другой “свободный поэт”, и — все будет то же самое. И так можно ходить неделями, месяцами. И не только в Москве. Ничего иного мы с тобой не обнаружим в любом губернском городе. Да что там — в любом уездном. И лишь в деревнях, где любят поэтов Есенина и Рубцова, такой разнузданности не встретишь, — заканчиваю я свой страстный монолог, продекламированный трагическим шепотом.

Орлицкий подавленно молчит.

— Здесь, в этой стране, все понимают свободу как вседозволенность, — продолжаю я. — А вседозволенность неизбежно трансформируется в распущенность. И в первую очередь это относится к поэтам. Будь моя воля, я бы свободных поэтов сек на конюшне. Для выправления нравов и последующей профилактики. Согласен?

— Да, сечь, — тяжело вздохнул профессор Орлицкий. А потом добавил: — Но ты об этом, пожалуйста, не распространяйся. Потому что, сам понимаешь, в этом случае я должен отказаться от своей докторской диссертации.

— Конечно, конечно, — согласился я, поскольку Юрий Борисович Орлицкий — мой старинный друг. Зачем же ему ломать судьбу?

Поэтический вечер, как обычно, завершился фуршетом. Первый тост, естественно, был предоставлен самому почетному гостю мероприятия.

Юрий Борисович был лаконичен: “За свободный русский стих!” — воскликнул он с изрядным пафосом.

“За СРС, за СРС!” — весело подхватило шалопутное застолье. Ну, естественно, и я в том числе: “За СРС!”.

Вот так научные заблуждения входят в нашу повседневность, а вскоре становятся частью нас самих.

* * *

В густых металлургических лесах, где беспрерывно идет процесс созданья хлорофилла, не всяк не только заметит, но и обнаружит Александра Еременко. Но даже и обнаруживший не всегда сможет постичь смысл его бытования в пейзаже, которого, в сущности, нет.

Точнее, он — пейзаж — когда-то, может быть, и был. Но лишь до той поры, до той безвозвратной пространственно-временной границы, как Еременко упаковал его в силлабо-тоническую коробку, нашлепнул сургучовую блямбу и отнес в почтовое отделение связи.

Осталась видимость и отчасти слышимость. Без осязаемости и обоняемости.

Ну а в центре, в самой чаще этой густой металлургической видимости и слышимости — то не волны морские бьются о борт корабля.

И не звуковые бороздки на виниловой пластинке.

И не уходящие за горизонт толстовские борозды.

И не кольца годовые на пне от спиленного Болконским и Безуховым при помощи двуручечной пилы дуба.

То Еременко в тельняшке.

То Еременко в тельняшке сидит и медитирует.

То Еременко в тельняшке сидит и медитирует, отслаивая от себя то, что неумные люди называют жизнью.

И внутри него гремит истинное “Будда жил, Будда жив, Будда будет жить!” вместо девальвированного “Ом мани падме хум”.

Подойдешь к нему, царапая щеки о густые металлургические заросли. Подойдешь и спросишь:

— Саш, а что есть современная поэзия?

Спросишь, несмотря на то что доподлинно известно: за такие вопросы Еременко сломал немало бамбуковых палок о пустые головы учеников.

Но я как бы и не ученик, из одного стакана в свое время было немало выпито.

Потому и спрашиваю без особого риска.

И в ответ громоподобное молчание, заволакивающее густым туманом и без того густые металлургические леса, в которых бессилен даже вмонтированный с такой ужасной силой бинокль полевой.

Журнал "Знамя" 2012 г. № 6

завтрак аристократа

Г.Л.Юзефович Мальчик, который выжил

Первый тираж первой книги о Гарри Поттере, выпущенной английским издательством Bloomsbury в июне 1997 года, составил 500 экземпляров, причем 350 из них выкупили провинциальные британские библиотеки. Десятью годами позже, 21 июля 2007 года, за один только первый день продаж седьмой части цикла в мире было раскуплено 11 миллионов копий, а сегодня, еще через десять лет, общий тираж романов о мальчике-волшебнике перевалил за полмиллиарда. Если взглянуть на статистику мировой книготорговли, которую ежегодно готовит и публикует Франкфуртская книжная ярмарка, то окажется, что годы, отмеченные выходом очередного тома «поттерианы», выглядят на графике одинокими пиками посреди утомительно плоского пейзажа.

Впрочем, даже без этой количественной магии вполне очевидно, что «Гарри Поттер» сформировал целое поколение, причем поколение по-настоящему глобальное, всемирное. Едва ли сегодня найдется человек младше тридцати, которого не связывали бы с романами Дж. К. Роулинг те или иные отношения, кто не знал бы слова «квиддич», не говорил «пятьдесят очков Гриффиндору!» и хотя бы раз в жизни не держал в руках сувенирную волшебную палочку. Для множества людей по всей планете созданная Джоан Роулинг вселенная стала международной системой кодов, фабрикой универсально понятных образов: мир сегодня «говорит» на языке «Гарри Поттера», даже не задумываясь об этом. Герои Роулинг стали типажами, описанные в романе ситуации – прецедентами, к которым можно апеллировать в случае необходимости, терминология ушла в фольклор и зажила собственной жизнью.

Никогда прежде ни одна книга не создавала вокруг себя столь широкого, плотного и однородного пространства смыслов.

Однако любой культурный феномен, популярность которого так беспрецедентно велика, перестает быть феноменом строго культурным. Если книгу читает полмиллиарда людей по всему свету, уже неважно, хороша она или плоха с литературной точки зрения, – важно, что́ мы узнаём из нее об окружающем мире. И в этом смысле «Гарри Поттер», конечно же, тоже стоит особняком: едва ли найдется книга, которая так много сообщала бы о человечестве начала XXI века, как семикнижие Роулинг.

Первое и главное знание, которое подарила нам история мальчика-волшебника, состоит в том, что разделяющие людей барьеры куда более иллюзорны, чем было принято считать. Восемь издателей, отвергших рукопись Роулинг (вернее, те из них, кто вообще снизошел до отзыва), объясняли свой отказ тем, что в книге очень медленно развивается действие, много подробностей и вообще всё слишком сложно и длинно для ребенка. А еще они сомневались, что дети – особенно мальчики – станут читать роман, написанный женщиной (собственно говоря, имя «Дж. К. Роулинг», вынесенное на обложку, призвано было на первых порах замаскировать гендерную принадлежность автора). Один издатель даже написал вполне вежливое и сочувственное письмо, суть которого сводилась к следующему: он, издатель, очень хотел бы жить в мире, где десятилетки воспринимают литературу такого уровня, но увы – нынешние дети не читают сложных книг, да и вообще почти не читают, поэтому у «Гарри Поттера» нет шансов.

В самом деле, начиная с семидесятых годов распространялось и бронзовело мнение, что мир детей не похож на мир взрослых и отделен от него непреодолимой стеной, что детская литература должна быть максимально простой (и короткой) и что всё, нравящееся ребенку, не имеет шанса понравиться взрослому. От средневековых представлений о том, что ребенок – тот же взрослый, только похуже, человечество метнулось в другую крайность: мир детской культуры (и литературы в частности) был объявлен суверенным, прекрасным и непостижимым извне, а после заботливо помещен в гетто – где и начал стремительно деградировать. На протяжении первой половины девяностых продажи книг в возрастной категории 8+ только и делали, что падали, и ситуация казалась непоправимой. Новое поколение не будет читать, и уж точно не будет читать длинные неторопливые романы, – этот тезис к 1997 году считался аксиомой. Иными словами, сомнения потенциальных издателей Роулинг можно понять: предлагать детям пятисотстраничный кирпич, где какой-никакой экшн начинался только на 30-й странице, казалось чистейшим, бриллиантовым безумием.

Именно эту стену и суждено было пробить «Гарри Поттеру». Бастион «непостижимого детского мира», в котором длинные книги (а особенно длинные книги с продолжением) не имеют права на существование, пал без единого выстрела. Оказалось, что за время жизни в гетто та самая аудитория 8+ успела не просто оформиться, но и люто изголодаться по нормальному, увлекательному, не подвергнутому стерилизации и обезжириванию чтению. Покуда детей пытались насильственно кормить молочной смесью из упрощенных, коротких, специфически «детских» историй, они мечтали о настоящем многолюдном и полнокровном большом романе – ровно таком, какой написала Джоан Роулинг. Надо ли удивляться, что его появление вызвало крушение традиционной системы детского чтения, и если сейчас область литературы для подростков остается кипучей и живой, то благодарить за это следует в первую очередь учительницу из Эдинбурга.

Верно и обратное: появление «Гарри Поттера» фактически разрушило негласное табу на «несерьезное» чтение для взрослых. История мальчика-волшебника не только освободила детей от принудительной «детскости», но и их родителей – от искусственно навязанной «взрослости». Роулинг продемонстрировала, что сказка про волшебников может быть интересна человеку любого возраста – при условии, разумеется, что это по-настоящему хорошая сказка. Именно с «поттерианы» стартует один из самых ярких и живых трендов сегодняшнего дня – демократичная и разнообразная культура «кидалт», отрицающая саму идею возрастного ценза.

Словом, двадцать лет назад началась история, показавшая миру, что он гораздо более един, чем сам о себе думал. Люди, принадлежащие к разным цивилизациям, могут с удовольствием кричать «Экспеллиармус!» и скакать верхом на метле. Взрослые не так сильно отличаются от детей по своим вкусам и интересам: первые вполне способны увлечься сюжетом про драконов и чародейство, вторые – полюбить сложные, длинные, многофигурные книги с неоднозначной моралью и нелинейной композицией. Что же до неудачного гендера Роулинг (писатель-женщина всегда хуже, чем писатель-мужчина), то его, похоже, вообще никто не заметил. Культурные барьеры, представлявшиеся непреодолимыми, древними и исторически обусловленными, рассеялись как по мановению волшебной палочки – ну, или во всяком случае заметно просели и поблекли. И всем этим мы обязаны тощему и вихрастому мальчишке-сироте в нелепых круглых очках. Немного найдется в мире героев, сделавших человечеству настолько щедрый подарок.


Из книгп Г.Л.Юзефович

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2