January 14th, 2019

завтрак аристократа

П.В. Басинский Невидимый Папа 13.01.2019

За шумными новогодними праздниками мы почти не отметили столетие великого американского писателя Джерома Сэлинджера, родившегося, как и наш классик Даниил Гранин, 1 января 1919 года. А вспомнить стоит. И не только потому, что он - автор одного из самых культовых романов мировой литературы - "Над пропастью во ржи". Он вышел в 1951 году, а его русский конгениальный перевод Риты Райт-Ковалевой появился в 1960-м, раньше, чем во многих странах, не говоря о том, что в родной Америке в некоторых штатах роман был запрещен. И не только потому, что 100-летие писателя такого значения - серьезный юбилей. И уж точно не потому, что журнал Time включил роман в список 100 лучших англоязычных романов ХХ века.

Главное то, что Сэлинджер значителен даже вне зависимости от того, что он написал. А писал он еще и чудесные рассказы и печатал их не где-нибудь, а в журнале New Yorker. И еще - странную повесть "Выше стропила, плотники" в буддийском духе. Но кроме этого, он задал нам какую-то загадку, которую мы до сих пор не можем разгадать.

История, впрочем, известная...

После бешеного (без преувеличения) успеха романа "Над пропастью во ржи" он добровольно заточил себя в "Башню из черного дерева", если воспользоваться названием романа британского писателя Джона Фаулза, написанного о таком же чудаке. Почти пятьдесят лет Сэлинджер прожил за высоким забором в своем особняке в небольшом городке Корниш, штат Нью-Гэмпшир, где скончался в 2010 году в возрасте 91 года. Вроде он занимался мистическими практиками, нетрадиционной медициной и прочими нам, смертным, невнятными вещами. Но в точности мы мало знаем о его жизни.

Он запретил публикации ранних рассказов. Он запретил экранизацию "Над пропастью во ржи", объяснив это тем, что нельзя визуально показать внутренний мир героя, Холдена Колфилда, этого странного мальчика, от которого снесло крышу у не одного поколения тинэйджеров и отнюдь не только американских. (Кстати, в буквальном смысле "снес крышу": именно Колфилд ввел моду на ношение кепки козырьком назад.) Он отказался от любых интервью и съемок своей внешности.

Проще говоря, он ушел из мира.

Но мир-то от него не уходил! Влияние романа Сэлинджера на многих крупнейших писателей, режиссеров, знаменитых рок-музыкантов и даже, возможно, на убийцу Джона Ленона Марка Чепмена нельзя переоценить. Роман переведен на все возможные языки мира, издан десятками миллионов тиражей и каждый год переиздается сотнями тысяч.

И вот вопрос: зачем "ушел" Сэлинджер?

Первый и самый простой ответ: так захотел. Так ему нравилось жить. Кому-то нравится стоять в свете рампы, а кому-то сидеть под зеленой настольной лампой. Но простой ответ нас не устроит.

В сериале "Молодой Папа" главный герой говорит своей помощнице по пиару, красивой и умной женщине... Но нужно, наверное, что-то объяснить тем, кто сериал не смотрел.

В Ватикане появился странный молодой Папа. Он очень необычно себя ведет. Он откладывает первую проповедь для верующих, которые жаждут его видеть и слышать. Вгоняет в ступор стариков-кардиналов и весь клир эксцентричными поступками. Он явно выстраивает какой-то новый образ. Образ "другого" Папы.

Он спрашивает свою сексапильную помощницу: кто из американских писателей ХХ века был самым значимым? Не лучшим, подчеркивает он, а ЗНАЧИМЫМ, т. е. вызывавшим у людей столько любопытства, что другим и не снилось? Она говорит: Филип Рот. (Прим. ред.: действительно великий писатель, автор 25 романов, скончавшийся в прошлом году.) Нет, отвечает Папа. Это - Сэлинджер. И дальше он выстраивает целую плеяду людей искусства, которые ЗНАЧИМЫ именно потому, что не светились, не появлялись на публике. И вот я, сказал он, стану "невидимым Папой".

У молодого Папы тут же возникла масса проблем. И к народу он, в конце концов, на балкон вышел и с клиром стал поласковей. Короче, хочешь быть Папой, умей ладить с людьми.

Но писатель? Сэлинджера тоже ведь легко заподозрить в таком ловком пиаре наоборот.

"Невидимый Сэлинджер".

Сегодня у нас есть два типа известных писателей. Одни, как Пелевин и отчасти Сорокин, на публике почти не появляются. О Пелевине многие говорят, что его вообще не существует - есть и такая забавная версия. В любом случае его "отсутствие" работает на его пиар.

Другой тип - Прилепин и Быков. Какими бы врагами они себя сегодня ни считали, у них есть одно общее. Их много, они везде. (Когда-то критик Наталья Иванова пошутила: "Включаешь утюг, и там Прилепин". Шутка злая и несправедливая, но Захар ведь тоже за словом в карман не лезет.) Не понятно, когда они пишут рассказы, повести, романы и биографии потому что они всегда - в газете, на радио, в телевизоре, на лекциях, а также "ни дня без блога". И в этом, если угодно, их секрет. Быть всегда на виду и писать пребольшущие романы. Комментировать политические и общественные события, даже участвовать в них, а потом как-то незаметно уходить в свою "Башню из черного дерева", чтобы "творить".

Но не надолго...

Быстро забудут.

Поверьте, у меня нет претензий ни к первому типу писателей, ни ко второму. "Каждый пишет, как он дышит..."

Дело в другом. Сэлинджер оставил нам ТАЙНУ. Это тайна писателя, который создал один великий роман и послал всех к черту. Он сидел в своей "башне" и, может быть, обо всех нас забыл. Но о нем не забывали. Наши писатели, боюсь, просто выбирают разные стратегии выживания в сложном мире, но тайны в их жизни нет. Пелевин, в отличие от Сэлинджера, непрерывно издает романы, а Прилепин время от времени шумно меняет свой образ. Тайна - когда интересно, а не когда мелькают. Или "отсутствуют", печатая две книги в год.


https://rg.ru/2019/01/13/pavel-basinskij-tajna-kogda-interesno-a-ne-kogda-melkaiut.html

завтрак аристократа

Млада Башмак 6 фактов из жизни Джерома Сэлинджера 01.01.2019

Создатель одного из самых знаменитых романов XX века "Над пропастью во ржи", пренебрегавший славой и мечтавший о том, чтобы от него "отвязались и дали сочинять" - 1 января исполняется 100 лет со дня рождения Джерома Сэлинджера.
 Фото: en.wikipedia.org Фото: en.wikipedia.org
Фото: en.wikipedia.org

Бросил университет из-за плохой успеваемости

Джером, которого отец видел в роли своего преемника в сфере мясоторговли, никогда не был прилежным учеником, а его успехи в учебе, по словам наставников, были посредственными.

Сэлинджер развивается в других сферах: возглавляет команду фехтовальщиков, пишет в школьную газету, играет в театральных постановках. Поступив в военную академию, принимает участие в выпуске местной газеты.

Однако высшее образование он так и не получает, из-за низких оценок бросив сначала Нью-Йоркский университет, а затем и частный колледж в Пенсильвании.

После окончания войны Сэлинджер попал в больницу с нервным срывом

Во время Второй мировой войны Сэлинджер служил агентом армейской контрразведки, участвовал в серии сражений 1944 года, и его полк был одним из первых, вошедших в освобожденный от фашистов Париж. В это же время он познакомился с Хемингуэем.

После окончания войны он еще некоторое время оставался в армии, работал в освобожденном немецком концлагере.

Война отразилась и на творчестве, и на здоровье Сэлинджера. В 1945 году он был госпитализирован из-за нервного срыва. Впоследствии Джером скажет дочери: "Сколько ни живи на свете, никогда полностью не избавишься от запаха паленого мяса в носу".

Вел жизнь затворника в "писательском убежище"

Сэлинджер много времени проводил за работой в своей оборудованной студии, которая находилась неподалеку от дома и напоминала бункер. Работница Джерома вспоминала, что он "мог не появляться подряд две недели".

Писатель вел достаточно уединенный образ жизни, редко публиковался и не общался с прессой. Его последнее интервью состоялось в 1980 году. Обманным путем журналистка Бетти Эппс, представившись начинающим писателем, уговорила Сэлинджера встретиться. Интервью этот разговор назвать сложно, но, в любом случае, закончился он отнюдь не на позитивной ноте.

Дал согласие на экранизацию своего произведения только одному режиссеру


Фильм по рассказу "Лапа-растяпа" был снят в 1949 году режиссером Сэмюэлем Голдвином и был довольно резко принят критиками.Джером, когда-то так мечтавший об экранизации своих произведений, после первой попытки, оказавшейся неудачной, никогда больше не давал разрешения режиссерам на съемки.

После головокружительного успеха романа "Над пропастью во ржи", который занял первое место в списке американских бестселлеров, на Сэлинджера "посыпались" предложения режиссеров об экранизации произведения. Все они получили отказ.

Тем не менее существует несколько фильмов снятых по сюжетам его книг. В 1998 году Сэлинджер добился того, чтобы показ кинокартины, созданной иранским режиссером Дариуш Мехрджуи по мотивам новелл "Фрэнни" и "Зуи", был запрещен.

Один из рассказов опубликовал в журнале Cosmopolitan

Мало кто знает, что журнал Cosmopolitan, созданный еще в 1886 году как семейный, позже был переквалифицирован в литературный. В 1948 году Джером напечатал в нем свой рассказ "Грустный мотив" (Blue melody). Это короткая история о трагической жизни негритянской джазовой певицы, "которая пела блюзы, как не пел никто на свете ни до нее, ни после".

Это была первая и последняя публикация Сэлинджера в Cosmopolitan. Писатель трепетно относился к своему творчеству и не смог простить редактору журнала изменение оригинального названия своего рассказа.

Был последователем крия-йоги и изучал гомеопатию

В своих мемуарах дочь Джерома Маргарет Сэлинджер написала, что, если бы ее отец не прочитал учения гуру Йогананды, которое предполагает просветление в том числе через семейные отношения, ее родители не вступили бы в брак, а она вряд ли появилась на свет.

Джером и Клер поженились в хинду-храме, они стали последователями крия-йоги, читали мантры и делали дыхательные упражнения.

В разные периоды жизни Сэлинджер был приверженцем дзен-буддизма, индуизма и христианства. Интересовался гомеопатией, иглотерапией, макробиотикой (учение о питании) и восточной философией.


https://rg.ru/2019/01/01/6-faktov-iz-zhizni-dzheroma-selindzhera.html

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Легкие писатели 29 Январь 2016

Илья Эренбург и Карел Чапек

Илья Эренбург и Карел Чапек

Нынешний январь – время литературных юбилеев: в январе 1891 года родились Осип Мандельштам и Илья Эренбург – 125 лет со дня рождения. Было бы уместно, хотя бы с некоторым запозданием, вспомнить еще одного юбиляра, почти их ровесника – Карела Чапека, которому исполнилось 125 лет годом раньше, в январе 2015-го. Тут возможны некоторые интересные сравнения – не с Мандельштамом, конечно, но с Эренбургом очень соблазнительно сравнить Чапека. Есть и сходство, и отличие, и сходство, пожалуй, пересиливает.

Чапек и Эренбург оба – писатели "легкие", так сказать, не обременительные. Их проза очень далека от традиции реалистического романа, торжествовавшего в 19-м веке. Чапек и Эренбург написали много романов (Эренбург больше, но ведь и жил дольше), но это в сущности не романы, если помнить, что называлось романом в 19-м веке, когда он справлял свои триумфы. Ни у Чапека, ни у Эренбурга нет никакого психологизма, никаких характеров или, тем более, типов. Называется – роман, но это в сущности не романы, если иметь в виду как раз тот самый 19-й век. Это умело сделанные, увлекательные, забавные, вот как раз легкие, даже легковесные тексты, притом что тексты эти, несмотря ни на что, – умные. Всегда можно извлечь из них некое поучение, какая-то мысль точно западает. Кто скажет, что "Хулио Хуренито" или "Война с саламандрами" – пустячок? Отнюдь нет: умно, а пожалуй, и страшновато. В современности или даже в будущем – очень, впрочем, близком, как в "Войне с саламандрами", – обоими писателями открываются сюжеты весьма и весьма устрашающие. Откуда же эта легкость, чтоб не сказать легкомысленность?

Прежде всего нужно указать жанровый источник у обоих писателей. Это газета, тот газетный жанр, который носит название фельетон. Газете не требуется эмоциональной нагрузки, ей достаточно сообщить факт, чтобы заставить задуматься – хотя бы на один, нынешний день. А уж тем более это относится к фельетону, по определению легкому жанру. Можно писать блестящие фельетоны, но романистом не стать. Вспомним такого блестящего фельетониста – Михаила Кольцова. Можно даже остаться в литературе, будучи автором только фельетонов, и это как раз случай Кольцова. Но Эренбург и Чапек стали романистами, причем успешными, широко читаемыми. А Чапек – вообще классиком родной литературы, чего не сказать об Эренбурге.

Дело в том, что литературные формы изнашиваются и перестают восприниматься в их художественном качестве. Так износился традиционный роман 19-го века с его героями, отягощенными нравственными поисками и беспокойной психологией. Да и жизнь вокруг менялась. Важнейший факт, повлиявший не только на литературу, но и на всё искусство двадцатого столетия, – появление машины. Машина повысила скорость всего происходящего. Появилось даже специфически машинное, технологически детерминированное искусство – кинематограф. Это не могло не сказаться на литературе, на том же романе, который в свою очередь "увеличил скорость". И как раз на примере Эренбурга и Чапека можно увидеть это.

О легковесности и кинематографичности Эренбурга писал в свое время Юрий Тынянов, в самом начале двадцатых годов. Стоит процитировать некоторые его высказывания в статье "Литературное сегодня" (1924):

"У нас есть западные романы и один (пока) марсианский. Массовым производством западных романов занят в настоящее время Илья Эренбург. Его роман "Необычайные похождения Хулио Хуренито" имел необычайный успех. Читатель несколько приустал от невероятного количества кровопролитий, совершавшихся во всех повестях и рассказах, от героев, которые думают, думают, думают. Эренбург ослабил нагрузку серьезности, в кровопролитиях у него потекла не кровь, а фельетонные чернила, а из героев он выпотрошил психологию (…) С этими невесомыми героями читатель катился за Эренбургом с места на место и между главами отдыхал на газетной соли".

Очень точно здесь указание именно на газетный генезис Эренбурга. Газета по определению однодневка, то есть, опять же, здесь первоначально значима скорость, газета публикует не психологические трактаты, а хронику, она меняется каждый день, оставаясь все такой же краткой и скоростной.

Характерно, что оба, и Эренбург и Чапек, действительно много и плодотворно работали в газетах. Эренбург начал писать в "Биржевые ведомости" еще в 1916 году, из Парижа посылал в московскую газету хронику воюющей Франции. А Чапек, кажется, вообще не выходил из газеты, чуть ли не всё, им опубликованное, прошло как раз через газету – "Лидови новины", даже романы, за исключением разве что пьес.

Совпадения случались не только жанровые, но и тематические. Тематика тогдашних, двадцатых годов, на которые приходится пик деятельности обоих писателей, определялась эхом только что кончившейся мировой войны, навсегда покончившей с успокоительным мифом о гарантированном прогрессе человечества. Поневоле на будущее приходилось смотреть с некоторым скептицизмом, несмотря на то, что прошедшая война успокоительно трактовалась как последняя – война, которая покончила с войнами. Над европейским сознанием повисла тень апокалипсиса. И неслучайно появляются тогда сочинения в жанре катастрофических утопий. Эренбург и Чапек пишут почти одновременно "Трест ДЕ" и "Фабрика абсолюта" – картину грядущей гибели Европы. Чапек, как автор и человек скорее мягкий и добродушный, пытается сохранить благодушие в поиске благополучных концов. Его сознание, вернее, самый склад его личности влечет к спокойствию, к апологии спокойной культурной жизни в мирной европейской провинции, тянет его к нейтралитету. Чехословакия Чапека – это Швейцария и Голландия, такой она и должна быть, только ей не повезло с соседями даже больше, чем Голландии. При этом сознание Чапека отнюдь не благодушно, он написал, например, "РУР" – фантазию о машинах, поработивших мир. А наиболее мрачная его пьеса – "Из жизни насекомых", тут он почти что мизантроп. Но как характерно, что он надеется все же на хороший конец, пишет к "Насекомым" вариант оптимистического финала, а в "РУРе" рисует, как у машин рождаются эмоции. Похоже, что на эту модель ориентировался Стивен Спилберг в своем фильме "Инопланетянин". Вообще это сочинение Чапека было, пожалуй, наиболее популярным в мире, пьеса шла во всех европейских странах, в СССР ее переделал Алексей Толстой под названием "Бунт машин". И он же "Гиперболоид инженера Гарина" написал в пандан чапековской "Фабрике абсолюта": гибель культурного мира как следствие неосторожного изобретения. Что касается Эренбурга, так он предсказал ни более ни менее как атомную бомбу и даже такую деталь, как применение ее американцами в войне с Японией.

Сознание культурных европейцев Эренбурга и Чапека было сходным, одинаковые темы привлекали их внимание, но оставалось различие темпераментов. Интересно сравнить их путевые очерки. Чапек в этом жанре – благодушный, можно сказать, разомлевший турист, наслаждающийся во всех странах зрелищем обещанных и в самом деле существующих природных и культурных красот. Эренбург в "Визе времени" (сборник его путевых очерков 20-х годов) ни в коем случае не турист, скорее международный аналитик, в любой стране, в любой культурной ситуации готовый заметить ее "слабину".

Резюмировать этот компаративный сюжет можно одной фразой: Эренбург склонен ничего хорошего не ждать, Чапек – не теряет надежды. Тут даже не личностное, а географическое различие: Россия страдает от избытка пространств, маленькая Чехия – от больших и воинственных соседей. Будем надеяться вместе с Чехией и Чапеком: один их сосед надолго, надо думать, навсегда умиротворился, а с другим теперь нет общей границы. Теперь в российском репертуаре роль Чехии играет Украина.


https://www.svoboda.org/a/27501995.html



завтрак аристократа

Д. Громова Триумф и крах империи Софьи Фальц-Фейн 1 апреля 2016 г

История одной благородной семьи предпринимателей, не пережившей революции.

В наше время незаслуженно забыто имя женщины, создавшей на юге Российской империи то, что когда-то именовали "империя Фальц-Фейнов". В предпринимательском деле она сумела добиться высот, коих в царской России на этой ниве не смогли достичь многие мужчины. Речь идет о Софье Богдановне Фальц-Фейн (1835-1919), талантливой предпринимательнице и деятельной благотворительнице.
Современный памятник С.Б. Фальц-Фейн в селе Хорлы, поставленный внуком "основательницы порта" бароном Э.А. Фальц-Фейном. Фото: Родина/предоставлено автором
Современный памятник С.Б. Фальц-Фейн в селе Хорлы, поставленный внуком "основательницы порта" бароном Э.А. Фальц-Фейном. Фото: Родина/предоставлено автором

С чего началась империя Фальц-Фейнов

В XIX имя Фальц-Фейн было широко известно по всей России, и род этот пользовался заслуженным уважением. Его родоначальником стал "вольный колонист" Иоганн Фейн (1773-1832), который поселился в Таврической губернии в конце XVIII столетия. В 1813 г. ему удалось приобрести на публичном аукционе казенное имение площадью около 3,5 тысячи десятин земли - это приобретение и положило начало состоянию семьи. Трудолюбием и упорством отличался и сын Иоганна, Фридрих Фейн (1794-1864), который стал крупнейшим овцеводом в России и одним из самых зажиточных землевладельцев Таврической губернии. Наконец, именно Фридрих Фейн приобрел имение Аскания-Нова, уже в 57 тысяч десятин, - будущее фамильное гнездо Фальц-Фейнов. Омрачало его успех лишь отсутствие наследников, однако и тут Фейн нашел изящное решение: выдав замуж свою единственную дочь Элизабет, он настоял на том, чтобы молодые сохранили родовое имя Фейнов. Таким образом, после брака Элизабет Фейн (1819-1875) и Иоганна Фальца (1808-1872), появилась фамилия "Фальц-Фейн", что позволило и сохранить в истории имя предприимчивых Фейнов, и дать ему продолжение в союзе с семьей Фальц1.

Софья Богдановна Фальц- Фейн. / Родина/предоставлено автором
Софья Богдановна Фальц- Фейн. Фото: Родина/предоставлено автором


Софья Богдановна, до замужества София Луиза, родилась в 1835 г. в состоятельной семье немецких колонистов Готлиба-Готфрида Кнауфа и Марии Зее. Семья эта была одной из самых уважаемых в Екатеринославе, поэтому в 1862 г., в поисках невесты братья Фальц-Фейн, внуки Фридриха Фейна, просто не могли обойти вниманием дом родителей Софьи2. История с женитьбой на девице Кнауф достойна отдельного повествования, ведь на руку Софьи Луизы претендовали сразу два брата Фальц-Фейн: практичный Эдуард (1839-1873) и романтичный Густав (1844-1890). Софии гораздо приглянулся аристократичный и мечтательный Густав, однако, несмотря на взаимную симпатию Софии и Густава, было решено, что София станет женой Эдуарда. Решение это было принято под давлением деспотичного Фридриха Фейна, желавшего поскорее обеспечить судьбу внуков и своего состояния. По его мнению, первым жениться непременно должен был старший сын, наследник имущества, поступить иначе - пойти наперекор традициям. Так, не по своей воле, София Луиза стала женой наследника состояния Фальц-Фейнов, а Густав с разбитым сердцем уехал как можно дальше от дома, в Европу, чтобы не быть свидетелем семейного счастья своего соперника. Однако этот брак, несмотря на многочисленное потомство, оказался несчастливым и сопровождался многолетним скандалом, поскольку София так и не смогла перешагнуть через свои чувства к деверю, что, несомненно, доставляло страдания и ее несчастному нелюбимому мужу. Словно в любовном романе, разрубить этот узел смогла лишь смерть: в 1883 г. Эдуард скончался, и София и Густав, с согласия родных, наконец, спустя двадцать лет, поженились. Однако запоздалое счастье было недолгим: через семь лет Густав последовал за братом. Парадоксально, но именно этот пресловутый mnage a` trois (шведская семья) помог сохранить целостность состояния Фальц-Фейнов: благодаря тому, что братья столь трагически вынуждены были делить между собой любимую женщину, им не пришлось делить между собой наследство. Таким образом, в 1890 г. Софья Богдановна, став вдовой уже во второй раз, сосредоточила в своих руках все богатства клана3.

Долгое время источник богатства Фальц-Фейнов составляло лишь овцеводство, на котором и нажил свое состояние основатель рода Фридрих Фейн. К началу восьмидесятых годов XIX века у наследников Эдуарда Фальц-Фейна под посевы уходило лишь одна двадцатая часть земель, зато содержалось двести тысяч одних только тонкорунных овец, что превышало поголовье любого другого овцевода в губернии. Стадо существовало и приумножалось с 1830 г., и хозяева активно заботились о главном источнике своего состояния4. Однако к концу XIX века это занятие стало не столь прибыльным, поскольку новые капиталистические порядки и падение цен на шерсть требовали новой экономической стратегии. В этой ситуации Софья Богдановна решила отойти от традиционных методов хозяйствования и сделать ставку на промышленность, причем по ее замыслу семейные капиталы не стоило вкладывать только в одну сферу. Так, в разное время ею были основаны кондитерская фабрика в Дофино, винный завод в Преображенке и несколько других предприятий в Херсонской губернии. Помимо этого, в Одессе была открыта консервная фабрика, торговой маркой которой стала знаменитая "золотая рыбка на велосипеде".

Реклама продукции консервной фабрики С.Б. Фальц-Фейн в Одессе с фирменной маркой
Реклама продукции консервной фабрики С.Б. Фальц-Фейн в Одессе с фирменной маркой Фото: Родина/предоставлено автором

Настоящим триумфом Софьи Богдановны стало основание в 1897 г. незамерзающего порта Хорлы, расположенного на небольшом полуострове, омываемом Черным морем. Согласно легенде, местоположение порта Софья Богдановна выбрала согласно указанию древнегреческого историка Страбона: автор "Географии" описывал в Причерноморье гавань с теплым подводным источником. Хорлы стали своего рода городом-государством, инфраструктура которого включала в себя даже собственное пароходство, флагманом которого стал пароход "София". Отсюда шла оживленная торговля с Европой, товаро-пассажирские перевозки из Крыма в Одессу, а полученные доходы позволяли совершенствовать инфраструктуру: строились дороги, электростанции, почта, телеграф, и даже была обеспечена телефонная связь с континентом. Помимо этого было устроено все, что было так необходимо населению: больницы, школы, гостиницы, а также кинотеатр "Иллюзион".


Благотворительность


Помимо славы от успеха ее предприятий, Софья Богдановна была также известна участием в благотворительной деятельности. Доход позволял Фальц-Фейнам систематически жертвовать большие суммы на богоугодные дела. Особенно нуждалась в финансовой поддержке образовательная система империи, поскольку в ходе Великих реформ Александра II государство возложило ответственность за учреждение и содержание учебных заведений на общественные организации, в первую очередь на земства, однако последние просто не были готовы принять все эти баснословные расходы на себя. Еще первый муж Софьи Богдановны Эдуард, активно занимаясь общественными делами в земстве, жертвовал крупные суммы на благотворительность, в том числе на образование. Активной благотворительностью в сфере образования впоследствии занялась и сама Софья Богдановна, а также ее дети: так, известно, что Фальц-Фейны числились распорядителями Дорнбургского и Черноморского училищ Днепровского уезда5. В селе Громовка Эдуард Фальц-Фейн построил здание школы и возглавил ее опекунский совет, а его вдова поддерживала учебное заведение после его смерти. На выделенные ею деньги в 1883 г. был сделан капитальный ремонт здания Громовского училища: сделаны новые рамы, починены двери, исправлена крыша, покрашены полы и окна6.

Не ограничившись единовременной финансовой поддержкой, Софья Богдановна сумела принять личное участие в деле народного образования, став попечительницей одной из школ Днепровского уезда Таврической губернии. Фактически, фигура попечителя была призвана решить материальные проблемы учебного заведения, поскольку финансовая несостоятельность земств рождала необходимость в щедром спонсоре. Впрочем, зачастую, попечителю требовалось играть одну из предложенных ролей и, как правило, более обеспеченные граждане предпочитали делать пожертвования, в то время как менее состоятельные - устраивать благотворительные мероприятия и подыскивать новых учителей. Попечители народных училищ избирались земствами, городскими и сельскими общинами, учреждавшими эти учебные заведения, а само назначение на эту должность было признаком общественного признания7. Софья Богдановна в должности попечительницы Алешковского женского училища, помимо повседневных забот об учащихся, учителях и школьном имуществе, помогала и с организацией праздников для учениц8. Главная обязанность попечителей состояла в привлечении к школьному обустройству благотворительных обществ и частных лиц, а самое верное для этого средство - личный пример. Таким примером и стала Софья Богдановна, которая, в отличие от многих попечительниц, пользовалась финансовой независимостью, отчего ее подопечные, безусловно, только выигрывали.


Наследники

Дети по жребию разделили между собой владения Фальц-Фейнов. Однако, несмотря на их уже финансовую независимость, главной клана по-прежнему оставалась мать. У Софьи Богдановны и ее первого мужа (во втором, позднем, браке детей не было) было шесть сыновей и одна дочь, и дети оказались под стать матери.

Старший сын Фридрих (1863-1920) стал успешным натуралистом. Получив в наследство имение Аскания-Нова, он превратил его в заповедник, где проводилась профессиональная селекция растений и животных и сельскохозяйственные исследования9. В 1914 г. Асканию-Нова по дороге в Ливадию посетил император Николай II, где хозяин ознакомил высокого гостя с историей семьи, огромным хозяйством, зоопарком и дендропарком. Высоко оценив заслуги Фальц-Фейнов перед Россией, император пожаловал семье дворянское достоинство. С этого времени их фамилия стала писаться фон Фальц-Фейн: баронский герб семьи украсил профиль лошади - символ спасенной Фридрихом Эдуардовичем от исчезновения лошади Пржевальского.

Примечательной личностью был Владимир Фальц-Фейн (1877-1946), выпускник юридического факультета Новороссийского университета. Он пошел по стопам отца, активно занялся общественной деятельностью, неоднократно избирался почетным мировым судьей по Днепровскому уезду, участвовал в Русско-японской войне, был награжден. В период революции 1905-1907 гг. он подался в политику, и в 1907 году был избран депутатом III Государственной думы, где представлял партию октябристов10.

Интересны фамильные связи Фальц-Фейнов. Через детей Софьи Богдановны они косвенно породнились с великим русским писателем Федором Михайловичем Достоевским (1821-1881): сын Софьи Богдановны Александр (1864-1919) первым браком был женат на Анне Петровне Цугаловской, сестра которой, Екатерина, в свою очередь стала женой Федора Федоровича Достоевского (1871-1921) - сына писателя. Единственная же дочь Софьи Богдановны, Лидия Эдуардовна (1869-1937), вышла замуж за Дмитрия Дмитриевича Набокова (1867-1949), дядю Владимира Владимировича Набокова (1899-1977), связав тем самым Фальц-Фейнов и с другим известным писателем русского происхождения.

Преображенка. Белый дворец на Черном море, полученный С.Б. Фальц-Фейн в наследство от второго мужа. / Родина/предоставлено автором
Преображенка. Белый дворец на Черном море, полученный С.Б. Фальц-Фейн в наследство от второго мужа. Фото: Родина/предоставлено автором


До самых последних дней Софья Богдановна работала в конторе в Хорлах, лично разбирая дела и принимая посетителей. Однако свой жизненный путь Софья Богдановна окончила трагически. Революция застала ее дома, в огромном белокаменном дворце в Преображенке, который выстроил ее второй муж для их большой семьи. Несмотря на предупреждения и увещевания детей, она ни за что не хотела покидать Россию, говоря, что никому ничего дурного не делала, стало быть, и бояться ей нечего. Однако Софья Богдановна ошибалась: в 1919 г. ее расстреляли за несколько часов до прихода белых. До сих пор неизвестно, кто точно повинен в ее гибели: смерть главы клана Фальц-Фейн обросла огромным количеством слухов и шокирующих подробностей. К примеру, ее невестка, Анна Фальц-Фейн, и вовсе утверждает, что свекровь была поднята на штыки и погребена без всяких обрядов "как собака". Несмотря на это свидетельство, Софья Богдановна не была брошена без погребения: нередко как доказательство ее популярности в народе приводят фотографию с ее похорон, где видно, что церемония погребения проходит в кругу местных жителей11. Достоверно известно, что Софья Богдановна была убита людьми, называвшими себя революционерами, однако неясно, по приказу или в порядке самосуда. Фальц-Фейны вынуждены были эмигрировать из России. Белый дворец в Преображенке был разрушен до основания как неуместный памятник эпохи эксплуатации.


Примечания
1. Штах Я. Очерки из истории и современной жизни южнорусских колонистов. М., 1916. С. 144-146.
2. Рыхляков В.Н. Родня Набоковых - Фальц-Фейны // Набоковский вестник. Вып. 2. Набоков в родственном окружении. СПб., 1998. С. 107.
3. Данилевич Н.В. Барон Фальц-Фейн. Жизнь русского аристократа. М., 2000. С. 31-39.
4. Памятная книжка Таврической губернии. Симферополь, 1889. Отдел IV. Статистика сельского хозяйства. С. 22-23.
5. Общий очерк состояния народных училищ Таврической губернии Севастопольского и Керченского градоначальств за 1898-1899 годы. Симферополь, 1900. С. 107.
6. Дьяконов А. Общий очерк состояния народных училищ Таврической губернии за 1884 г. Бердянск, 1885. С. 42.
7. Инструкция попечителям и попечительницам начальных народных училищ Таврической губернии // Дьяконов А. Общий очерк состояния народных училищ Таврической губернии за 1883 г. Бердянск, 1884. С. 103-106.
8. Общий очерк состояния народных училищ. С. 108.
9. Задерейчук А.А. Внесок роду Фальц-Фейнiв у соцiально-економiчний та суспiльно-полiтичный розвиток пiвдня Кра ни // Ученые записки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского. Серия "Исторические науки". 2010. Т. 23 (62). N 1: Спецвыпуск "История Украины". С. 50-61.
10. Задерейчук А.А. Деятельность Владимира Эдуардовича Фальц-Фейна в Государственной Думе Российской империи III созыва // Ученые записки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского. Серия "Исторические науки". 2008. Т. 21 (60). N 1. С. 63-74.
11. Письма из Maison Russe. Сестры А. Фальц-Фейн и Е. Достоевская в эмиграции. СПб., 1999. С. 48, 266-267.

https://rg.ru/2016/03/30/rodina-falc-fejn.html

завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 9

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 8

Слова «безродные» и «бесчисленные»


Есть такая латинская поговорка: «Exeptio probat regulam», у нее есть два варианта перевода: «Исключения подтверждают правило» и «Исключения проверяют правило». Оба они могут показаться сущей нелепостью. В самом деле: если одно исключение подтверждает правило один раз, то два исключения подтверждают правило дважды, три – трижды и т. д. Тогда самое верное правило будет состоять из одних лишь исключений. А если уж одно исключение опровергнет правило, то сколь угодно большое количество проверок на правило никак не повлияют. Но не стоит доводить все до математического абсурда. Существуют очень важные правила, из которых есть не менее важные исключения. Последние как раз и проверяют правила на прочность и одновременно подтверждают их наличие. Ведь не будь правила, не понадобилось бы делать и исключения. Вот как это «работает» в русском языке.

Нам с малых лет знакомы эти стихи Агнии Барто:

Купили в магазине
Резиновую Зину,
Резиновую Зину
В корзинке принесли.
Она была разиней,
Резиновая Зина,
Упала из корзины,
Измазалась в грязи…

Здесь все логично, в том числе и с точки зрения грамматики. Зина – кукла, она женского рода. На это указывает окончание «-а». У слова «разиня» окончание «-я». Значит, оно тоже женского рода?

Примерно 30 лет назад на экраны вышел фильм «Инспектор-разиня», в котором играл известный французский актер Жерар Депарьдье. И никого не смущало, что главного героя-мужчину называют «разиней» – то есть словом, вроде бы относящимся к женскому роду. И такое слово в русском языке – не единственное.

Зануда, докука, липучка, надоеда, назола, попрошайка, прилипала, зуда, зудила и т. д. Так называют надоедливого, навязчивого человека (синонимы взяты из словаря Ушакова). А какого рода этот человек – мужчина или женщина? Непонятно. Не странно ли это? Обычно русский язык очень чувствителен к роду существительных. Он присваивает его даже неодушевленным предметам и понятиям. Правда, логика его выбора не всегда ясна. Почему, например, «стамеска» – женского рода, «молоток» – мужского, а «долото» среднего? Почему «справедливость», «смелость» и «сила» – женского, а «страх», «стыд» и «позор» – вдруг мужского? А «терпение» – вообще среднего? Дело в том, что грамматический род далеко не всегда связан с биологическим. Даже наоборот, в большинства случаев он не имеет никакого отношения с лексическому значению слова, а определяется в основном грамматическими признаками: окончанием и иногда суффиксом.

Например, к мужскому роду относятся не только слова с нулевым окончанием, в родительном падеже заканчивающиеся на «-а» (такие как дом, стол), но и с окончанием «-ой», «-ий», «-ый» (ученый, рядовой), образовавшиеся из соответствующих прилагательных мужского рода, а также слова с суффиксами «—ищ», «-ишк», «-ушк», «-ин» (сапожище, соловушка, домишко, домина). Еще к мужскому роду принадлежат некоторые слова с окончанием «-а (-я)» (папа, дядя) – они «пришли» в русский язык из детского лепета, – и это как раз тот случай, когда смысл побеждает грамматику.

К женскому роду относятся слова, имеющие в именительном падеже единственного числа окончания «-а (-я)». Или «—ая» (ванная, столовая, прачечная), если к ним можно добавить слово «комната». Или с нулевым окончанием в именительном падеже, но при этом в родительном заканчивающиеся на «-и» (радость – радости, Астрахань – Астрахани).

И, наконец, к среднему роду относятся слова, имеющие в именительном падеже единственного числа окончания «-о (-е)» (окно, долото), существительные на «-мя» (имя, стремя), а также слова, заканчивающиеся на «-ое», «-ее» и «-ие» (подлежащее, пирожное, земноводное, словосочетание, предложение).

* * *

А как же быть с «разиней» и «занудой»? Для таких слов была создана особая группа «общего рода». В нее вошли не только слова с окончаниями «-а (-я)», применимые к людям обоих полов, но и некоторые имена и фамилии, которыми можно назвать как мальчика, так и девочку (Саша, Валя, Женя, Черных, Саган, Гофман, Ожешко). Сюда же относятся и иноязычные слова, обозначающие лиц различного пола (визави, протеже, инкогнито).

Обратите внимание, что иностранные фамилии, относящиеся к общему роду и оканчивающиеся на согласный звук, склоняются, если речь идет о мужчине, и не склоняются, когда мы имеем в виду женщину («Мне нравятся сказки Гофмана», но «Мне нравится роман Франсуазы Саган»).

Слов «общего рода» очень много, даже если не брать в расчет имена и фамилии. Белоручка, бродяга, брюзга, всезнайка, выскочка, грязнуля, егоза, ехидна, жадина, забияка, задира, зазнайка, заика, замарашка, зевака, злюка, злючка, зубрилка, калека, коротышка, невежа, недотепа, неряха, неумеха, плакса, подлиза, пройдоха, тупица, ябеда… При желании этот список можно продолжать и продолжать. Они очень яркие и образные, и велик соблазн воспользоваться ими, чтобы «припечатать» кого-то, кем вы недовольны. Но будьте осторожны! Большинство этих слов звучат оскорбительно и могут жестоко обидеть человека. Впрочем, есть среди них и такие, как «трудяга, умница, молодец, молодчина», – вот на них можно не скупиться!

* * *

Итак, существуют слова, у которых нет категории рода. А есть ли слова, у которых нет числа?

Нам хорошо известно, что в современном русском языке большинство существительных изменяются по числам. Большинство, но не все!

Существительные, которые легко представить себе как в единственном, так и во множественном числе, обозначают, как правило, реальные предметы (события, факты), подвергающиеся счету. А вот определения предметов, понятий и явлений, не имеющих противопоставления «один – несколько», по числам не изменяются, а имеют форму лишь одного числа – единственного или множественного.


К существительным, имеющим только единственное число, относятся следующие.

1. Некоторые слова, означающие вещество: аспирин, медь, кожа, молоко, ртуть.

2. Собирательные существительные: молодежь, мошкара, периодика, сырье.

3. Существительные, обозначающие абстрактные и отвлеченные понятия: мораль, нравственность, футбол, желтизна.

4. Географические и астрономические наименования: Енисей, Гродно, Монблан, Вернера, Марс и т. д.

5. Названия художественных произведений: «Обломов», «Война и мир».


Но нет правил без исключений!

Например, французский философ XVIII века Пьер Буаст подарил нам такой афоризм: «Есть две морали: одна – пассивная, запрещающая делать зло, другая – активная, повелевающая делать добро». Но в словаре Д. Н. Ушакова читаем «МОРАЛЬ – морали, множественное число нет, женский род (от латинское moralis – нравственный)». Так что же Пьер Буаст (или вернее – его переводчик) ошибся? Конечно же нет! Он сознательно нарушил правила, чтобы привлечь наше внимание. Мы привыкли, что «мораль» – одна, и вдруг их две! И нам уже стало интересно, что автор имел в виду.

Поэт Николай Гумилев начал одно из своих стихотворений так: «Только змеи сбрасывают кожи». И мы понимаем, что змея может сменить за свою жизнь несколько кож.

А Марина Цветаева назвала свою статью, в которой рассказывает о балладе Гете и ее переводе на русский язык Василием Андреевичем Жуковским, «Два “Лесных царя”». И снова это отступление от грамматических правил оправданно, поскольку поэтесса доказывает, что Жуковский создал, по сути, самостоятельное произведение.

Итак, правила нарушать можно. Нужно только четко понимать, что ты делаешь и… не злоупотреблять этим. Тогда ваши тексты будут вызывать интерес, а не досаду.

* * *

Теперь о словах, не имеющих единственного числа.


К ним относятся следующие.

1. Некоторые слова, означающие вещество: дрожжи, опилки, сливки. (Попробуйте сами догадаться, почему они «застыли» в форме множественного числа, в то время как другие похожие слова имеют только единственное число.)

2. Собирательные существительные: деньги, джунгли, промтовары.

3. Абстрактные (отвлеченные) существительные, обозначающие сложные или многократные действия или процессы, в которых принимают участие несколько человек: бега, выборы, переговоры; или состояния природы: заморозки, сумерки.

4. Некоторые имена собственные: Альпы, Карпаты, Жигули, Нью-Васюки.

5. Некоторые конкретные существительные: сани, брюки, клещи, ножницы, щипцы и т. п. А что не так с ними? Дело в том, что в самом строении этих предметов заложена парность: у саней два полоза, у брюк – две брючины, у ножниц – две режущие кромки.


У слов, не имеющих единственного числа, есть одна важная грамматическая особенность: их нельзя употреблять вместе с числительными «оба» или «обе», поскольку они в принципе не используются с существительными во множественном числе. Нельзя сказать: «Принеси мне со стола обе ножницы», нужно говорить «двое ножниц» или «те и другие ножницы».

Как видите, искать исключения из правил, тем самым проверяя эти правила и находя им подтверждение, – очень полезное занятие.

http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t8
завтрак аристократа

Б.В. Ардов Table-Talks на Ордынке - 20

Ничто так не ценилось за бесконечным ордынским застольем, как искусство занимательного и веселого рассказа. Среди людей в совершенстве владеющих и владевших этим жанром я могу назвать М. Д. Вольпина, С. И. Липкина, Н. И. Ильину, В. П. Баталова, Л. Д. Большинцову, И. А. Бродского, А. Г. Наймана, Е. Б. Рейна, А. П. Нилина… Надо сказать, сам хозяин — В. Е. Ардов — был, как говаривала Ахматова, «гением этого дела».

Чего греха таить, на Ордынке рассказывалось всякое. Но над столом и самим разговором зачастую высилась величественная фигура Ахматовой, а при ней никому и в голову не могло бы прийти сказать какую-нибудь непристойность. Предлагая читателю застольные новеллы, которые звучали в доме моих родителей, я воспроизвожу только то, что было произносимо в присутствии Ахматовой или могло бы быть при ней произнесено

В старых, классических клоунадах на рыжего клоуна буквально сыпались пощечины и оплеухи. А потому для профессионального циркового комика очень важно было владеть искусством — «принимать апач», то есть уметь уклониться от удара, чтобы избежать боли, а вместе с тем создать у зрителя впечатление, будто пощечина была самой настоящей… Тот кого бьют на арене незаметно хлопает в ладоши, и оттого эффект усиливается. Старые артисты рассказывали, что хозяин Московского цирка Соломонский, если вел переговоры с каким-нибудь клоуном, в середине беседы совершенно неожиданно давал ему пощечину — проверял умеет ли тот «принимать апач».

Юрий Никулин очень хорошо владеет искусством цирковой «драки», и этому пожелал у него научиться актер Михаил Казаков. После нескольких уроков Казаков и Никулин со своими женами пошли поужинать в ресторан. Там Казакову пришло в голову разыграть сценку. Он договорился с Никулиным, что в вестибюле пристанет к его жене, тот заступится за нее и у них произойдет драка с «апачами».

И вот Казаков, изображая пьяного, пристал к женщине, а Никулин за нее заступился… Но вдруг в конфликт вступил сторонний свидетель — какой-то дюжий офицер, и он без всяких «апачей» так отделал Казакова, что тот несколько дней не мог показываться на людях…

В свое время в Москве на Потылихе была кинофабрика, принадлежавшая Александру Алексеевичу Ханжонкову. После революции ее у владельца отобрали и, изрядно расширившись, теперь она именуется «Мосфильм».

Как ни странно, самого Ханжонкова не убили, не сослали, а дали возможность работать все на той же фабрике, то ли консультантом, то ли даже управляющим. Но, разумеется, до того весьма прибыльное предприятие при советской власти сразу же стало убыточным. И вот Ханжонкова спросили:

— Как же так? Отчего теперь ваша фабрика приносит не доход, а сплошные убытки? Бывший хозяин отвечал:

— Когда-то у меня в павильонах развелось много крыс. И я купил фокстерьера, который по ночам этих крыс ловил и уничтожал. Но однажды вечером служащий, который должен был на ночь спускать пса с привязи, забыл это сделать. Мой фокстерьер так и остался на цепи… И тогда крысы ночью напали на него и загрызли… В положении этого несчастного пса теперь оказался я сам.

Ахматова рассказывала, как в начале века ей, кажется вместе с Н. С. Гумилевым, довелось смотреть видовую ленту. Там показали картину Репина «Лицейский экзамен», а потом на экране появился титр:

«Пушкин читает, Державкин слушает».

Насколько я могу судить, эта безграмотность и дикость остались одной из отличительных черт кинематографа на все грядущие десятилетия. Впрочем, среди деятелей этого искусства бывали и счастливые исключения, и самое яркое из них — Сергей Эйзенштейн.

Мне вспоминается превосходная шутка этого режиссера. Его сотрудник и ученик Григорий Александров в свое время снял фильм «Веселые ребята» и на этой почве у него завязалась дружба с Леонидом Утесовым, исполнителем главной роли. Так вот Утесов в одном из писем к Александрову между прочим просил:

«Передайте привет половому мистику Эйзенштейну».

Когда эта шутка достигла адресата, Эйзенштейн сказал:

— Передайте привет — местечковому половому Утесову.

В тридцатые годы Эйзенштейн и Александров были в Америке. Им пришлось довольно долго прожить в Нью-Йорке, и там для них наняли небольшую квартиру. В услужение им был предоставлен негр, который должен был убирать комнаты, покупать провизию и готовить еду. Но они были люди вполне советские, а потому очень боялись проявить себя эксплуататорами, а тем паче — расистами. Негр это обстоятельство вполне оценил и постепенно прекратил почти всякую деятельность. В комнатах была пыль и беспорядок, на кухне гора грязной посуды, холодильник был пуст, а слуга целый день возлежал на кушетке, читал газеты и курил дешевые сигары… Неизвестно сколько бы это продолжалось, если бы по какому-то случаю к Эйзенштейну и Александрову не зашел Чарли Чаплин. Увидев запустение и грязь, а, главное, фигуру возлежащего с сигарой негра, Чаплин сейчас же все понял. Он молча приблизился к черному слуге и несколько раз изо всей силы ударил его по лицу. Тот вскочил и с невероятной проворностью стал мыть посуду, вытирать пыль и т. д. С тех пор у Эйзенштейна и Александрова бытовых проблем не было, негр хорошо запомнил урок, преподанный Чаплиным. Как видно, он опасался, что тот еще раз зайдет в гости к его хозяевам.

Перед войной, уже по возвращении из Америки Григорию Александрову пришлось ехать на пригородном поезде из Переделкина в Москву. В вагоне с ним рядом сидели два мужика и почем зря ругали свой колхоз. А кроме них ехала еще и простая старушка, которая, глядя на заграничный костюм Александрова, принимала его за иностранца. Ей было очень неловко, что мужики так решительно осуждают советские порядки в его присутствии. В конце концов, она не выдержала и, обратившись, к мнимому иностранцу сказала:

— Власть у нас — говенненькая, зато — своя.

Во время войны все кинопроизводство было эвакуировано, если не ошибаюсь, в Алма-Ату. Там же находилось и министерство кинематографии, которое возглавлял человек по фамилии Большаков. Шел уже 1944 год, и вот как-то министру показали новый фильм режиссера С., белоруса по национальности. Картина была настолько плоха, что Большаков пришел в ярость и распорядился ленту запретить, а со злополучного С. снять, так называемую, «бронь». Это означало, что режиссер должен был незамедлительно отправиться рядовым в действующую армию.

Однако же, все это надо было оформить бюрократически — подготовить соответствующие приказы, составить и разослать нужные бумаги… И канцелярия принялась за дело. А на другой день Большаков получил депешу из ЦК партии. Там сообщалось, что Красная армия вот-вот должна освободить Минск, где будет немедленно восстановлено белорусское правительство. В этой связи Большакову предписывалось срочно подыскать кандидатуру на пост республиканского министра кинематографии, им должен был стать какой-нибудь режиссер или сценарист, но непременно по национальности белорус. После некоторого размышления Бальшаков вызвал секретаря и осведомился:

— А что этого дурака С. еще не отправили на фронт?

— Нет, — отвечал секретарь, — мы как раз оформляем бумаги…

— Вот что, — распорядился Большаков, — остановите это дело. Мы его будем рекомендовать на пост министра кинематографии в Минск.

И вот, как в сказке, человек в течение суток чуть было не стал рядовым пехотинцем, а, в конце концов, оказался в министрах.

Этот Большаков был и сам не семи пядей во лбу. В. А. Успенский собственными глазами видел в Союзе писателей стенную газету, где содержалось саркастическое поздравление министру Большакову по тому случаю, что он научился правильно выговаривать слово «кинематография» (до того времени у него получалось — «кимография»).

Году эдак в сорок восьмом в московском кабинете Большакова зазвонил правительственный телефон — «вертушка». Трубку поднял заместитель — сам министр отсутствовал.

— Товарищ Большаков? — голос в трубке звучал с сильным грузинским акцентом.

— Его нет, — трепеща от почтительности отвечал зам, он понял, что говорит с самим Сталиным.

— А где же наш министр? — спросил голос.

— Он поехал в поликлинику, будет через полтора часа…

— Хорошо, — ответили в трубке, — передайте, что ему звонил Геловани…

(Это был актер, исполнитель роли Сталина в нескольких фильмах).

Кстати сказать, рассказывают, что об игре Геловани сам «вождь и учитель» отозвался так:

— Я, конечно, никогда не был таким красивым. Но и никогда не был таким глупым.

Е. заметил интересную закономерность, которая проявилась в послевоенном советском кино. Если какой-нибудь еврей — режиссер или сценарист — достигал вершины кино-Олимпа, его начинали именовать женским именем. Но, повторяю, это касалось только евреев, никому в голову не пришло бы сказать Вава Пудовкин или Аня Пырьев, но уж зато непоеменно: Люся Каплер, Мика Блейман, Фрида Эрмлер, Римма Кармен…

В сороковые годы на ленинградской студии документальных фильмов работал некий администратор. Там снималась картина, которая в частности должна была воспроизводить одно из сражений, происходивших во время войны где-то у самой границы. И вот этого администратора командировали в пограничную зону с целью выяснить на месте, смогут ли дислоцированные там войска принять участие в грядущих съемках. Тот все разузнал, явился на местную почту и хотел отправить в Ленинград на киностудию такую телеграмму:

«Войска МГБ ненадежны. Танков нет».

Телеграфистка, которая приняла бланк с этим текстом, попросила подателя подождать, У нее, дескать, нету сдачи с крупной купюры… А через несколько минут ретивый администратор был арестован и угодил в местную кутузку. Процесс его вызволения был непростым и нескорым, студийному начальству пришлось предъявлять в МГБ сценарий, давать множество объяснений и, в конце концов, этого бедолагу все же освободили.

В те же достославные времена произошла презабавнейшая история на Мультфильме. Там снималась картина «Конек-горбунок». Когда пришло время озвучивать фильм, перед постановщиками стал вопрос — кто именно должен говорить за «Горбунка»? Какой это должен быть голос — мужской или женский?.. А может быть, детский?.. И тогда кому-то в голову пришла такая идея: не озвучить ли Конька-Горбунка голосом лилипута?.. Тем паче что это было совершенно в русле господствовавшего тогда реализма.

Сказано — сделано. Раздобыли лилипута, доставили его на студию. А дело было зимою, в самые лютые морозы. Лилипута раздели, слегка отогрели, и, наконец, он заговорил, но с сильнейшим еврейским акцентом:

— Ну, куда здесь надо говорить, куда?..

Тут его опять облачили в шубу и отправили домой.

А ведь напрасно. То, что Конек-Горбунок еврей, дало бы интереснейшую интерпретацию всей сказке. Дескать, никакого волшебства, а просто пронырливость, смекалка и умение устраивать дела.


завтрак аристократа

В.А.Пьецух НОВЕЙШИЙ СОННИК НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ

О вы, скрипящие перьями, стучащие на пишущих машинках и набирающие текст на своих ноутбуках, а также инославные братья по ремеслу, «внемлите и покоряйтеся, яко с нами Бог». Это в том смысле, что литература есть воля Всевышнего, произвол господень, явленный нам через сновидения, которые Создатель посылает иносказательно, на манерпритчи, – вот в этом-то и заключается весь секрет словесного мастерства. То есть это не мы, Иванов-Петров-Сидоров, такие талантливые и самобытные, а просто нам снятся сны, чаще путаные и кошмарные, которые после излагаются на письме. Положим, выпил лишнего накануне или проигрался в пух и прах, а ночью тебе приснится анемичный парень с огнем в глазах, в драном пальто и с топором за пазухой, вынашивающий какую-нибудь завиральную идею, и в скором времени из этого видения выйдет большой роман, который переведут на все языки мира, включая новогреческий и фарси.А то тебе явится Понтий Пилат в плаще с алым подбоем и впоследствии родится фантасмагория, повествующая об одном несчастном графомане и некой Маргарите, летающей на метле. Или по той причине, что за ужином ты переел макарон, твой сон посетит нос майора Ковалева, натуральный нос, только размером с порядочную свинью, если ее поставить на задние ноги, и станет вытворять разные чудеса.

Но в другой раз и ничего может не родиться от переедания, если тебе приснились коты, дерущиеся на крыше, а наутро, напротив, случится Октябрьский переворот – какая уж тут, к чертям собачьим, литература, коли власть в стране захватили международные пройдохи и голытьба.

На всякий случай хорошо было бы прикинуть, чего следует ожидать от так называемых вещих снов, которые нам снятся не только в ночь с четверга на пятницу, но полные семь дней в неделю, и чего ни в коем разе не следует ожидать.

Понедельник

Допустим, накануне, в воскресенье, ты славно посидел в ресторане Дома писателей, что на Большой Никитской, за компанию с одной милой дамой и двумя собратьями по перу. В ресторанном зале было немноголюдно, чинно и тихо, только вилки позвякивали о тарелки, и насвистывал арию герцога из «Риголетто» какой-то малый со стороны. Подавали: греческий салат с обжаренными сухариками, рыбную селянку по-московски, пожарские котлетки с картофельным пюре и легкое пирожное на десерт. Мы ели, умеренно выпивали и говорили о пустяках. (Писатели вообще редко когда распространяются на литературные темы и чаще предпочитают злословить о том о сем. Разве кто-нибудь мимоходом посетует на то, что вот, дескать, корректор вымер, как стеллерова корова, или что пишущая молодежь слишком много о себе понимает, или что издатели платят авторам сущие гроши и положительно нет денег на прожитье.)

Вернувшись домой, я вдруг почувствовал тошноту и подумал, что это я, должно быть, селянкой отравился, которую наши повара готовят впрок по средам и четвергам. Я принял десять таблеток активированного угля и завалился спать.

И вот мне снится сон: будто бы я плутаю в огромном здании какого-то научно-исследовательского института, где изобилуют длиннющие коридоры, бесконечные переходы и всё лестницы, лестницы, по которым я то спускаюсь вниз, в сторону подвала, то карабкаюсь вверх, в сторону чердака. Но сколько я ни бьюсь, мне никак не удается найти выход из этого чертова здания, наружу, к людям, кишмя кишащим на улице, видной из окон, и на дворе.

Между тем в самом здании ни души. И тишина стоит, что называется, мертвая, только звуки моих шагов глухо витают по этажам.

Наконец мне попалась старушка, вязавшая носок из собачьей шерсти, классическая старушка в белом ситцевом платке, в двух очках, которые сидели у нее на лице несколько косо, и при этом шепелявившая что-то себе под нос – то ли она петли считала, то ли беседовала о чем-то сама с собой.

– Бабушка! – обратился я к ней. – Как бы мне выйти отсюда вон?

Она в ответ:

– Отгадай загадку, тогда скажу.

– Ну! – в нетерпении буркнул я.

Она:

– До всего дошла современная наука, а не может ответить на простой вопрос: зачем у мужчин соски? Вот ты, мил-человек, эту загадку и разбери.

Меня до того рассердила бабкина шарада, что я с досады проснулся и первым делом подумал: а действительно, зачем у мужчин соски? Эта антропологическая загадка серьезно меня раззадорила, и я намерился во что бы то ни стало ее решить. Едва совершив утренний туалет, я, по обыкновению, велел супруге заварить мне крепчайшего чая, почти чифиря, и через четверть часа этот напиток уже благоухал на моем письменном столе, навевая радужные воспоминания о днях далекой молодости, о таежных тропах, проторенных лесным зверьем всегда в направлении к водопою, о былых друзьях-товарищах и ночных бдениях у костра.

Мне пришло на ум написать небольшую повесть о молодом ученом, работавшем в области антропологии, который несколько лет занимается феноменом атавизма у человека и в конце концов выходит на неожиданный результат. Пускай окажется, что в давние-предавние времена, когда еще вовсю формировались континенты и острова, в шестой день творения отнюдь не Адам предшествовал Еве, а Ева предшествовала Адаму, и это именно из ее ребра Бог сотворил мужчину, который вышел так себе, видимо, за недостатком материала и навыка образования жизни из ничего. В общем, получилось что-то вроде единорога, ни то ни се, не лошадь и не корова, а нечто по-пустому агрессивное, отмеченное избыточной волосатостью, неуемно сластолюбивое, склонное к раннему облысению и пузатости, с двумя никчемными сосками, вовсе не предназначенными для кормления грудью, – словом, не человек, а кошмарный сон.

После подумалось: так-то оно так, но, во-первых, эта гипотеза оспаривала Святое Писание, между тем я задумал моего героя если не апологетом христианства, то, по крайней мере, субъектом, почтительно относящимся к преданиям старины. (Тем более что я сам не сказать чтобы канонически православный, но вместе с тем вовсе не атеист.) Во-вторыхже, решение бабкиной шарады больно задевало мужское чувство и не совсем отвечало действительному положению вещей, поскольку среднеарифметическая женщина не так совершенна, как можно было ожидать от совершенного создания, рожденного по манию Божества. Скажем, моя супруга хотя и чистюля, и предана мне, как аист, а все-таки дурехапорядочная, которая не понимает простых вещей. Да еще она спит до полудня, может часами болтать по телефону, ходит вся разряженная в bijoux[4] , как рождественская елка, но обожает экономить на мелочах.

И все же основной объем зла, которое свирепствует на планете, исходит от человека мужского пола по той простой причине, что он скомпонован Господом кое-как, спустя рукава, как по деревням строят курятники черт-те из чего и прочие развалюшки, необходимые в крестьянском обиходе, – тут в дело идет и горбыль, и фанера, и металлическая спинка от больничной койки, и невесть откуда взявшаяся шпала, пропитанная креозотом, и куски старого шифера, подернутые едко-зеленым мхом. Потому-то мужчина, особенно из художественно настроенных натур, способен и на великие деяния, и на злокачественные поступки, немыслимые меж здравомыслящими людьми. Допустим, он может создать совершенный кодекс и обречь на бессмысленную гибель миллионы своих соотечественников, а то он велит поджечь древний город, чтобы было сподручнее, вдохновенней декламировать патетические стихи, а то сочинит очередную часть бессмертной симфонии, а на ночь глядя будет пьяный валяться под забором в обмоченных штанах и храпеть на всю округу, как паровоз.

Итак, ответ на давешнюю загадку ехидной старушки был если не найден, то по крайности нащупан, и оставалось только выдумать сюжетец, хорошенько обдумать фабулу, вывести во плоти моего героя и, главное, написать. Эта работа заняла у меня около двух недель, несколько больше времени, нежели я рассчитывал, а впрочем, вообще я пишу споро, и мне ничего не стоит сочинить небольшую повесть в один присест.

Вторник

Около двух недель спустя, в ночь с понедельника на вторник, мне снится сон: будто бы я – не я, а князь Дмитрий Иванович Нехлюдов и почему-то сижу в Бутырках, причем за преступление, которое я ни сном ни духом не совершал. От такой вопиющей несправедливости я замечательным образом исхудал, так что руки и ноги сделались прозрачными, как стекло, и у меня по всему телу пошли фурункулы, особенно неприглядные на лице.

В камере, рассчитанной на пятерых сидельцев, нас набилось человек двадцать, и вонь от гнилого дыхания, от носков, сушившихся где попало, отхожей бадьи (она же параша), накрытой деревянным щитком, стояла такая, что спичка гасла, едва ею чиркнешь о коробок. По ночам, озаренным неугасимой лампочкой, забранной железной решеткой, я лежал под нарами, как полагается фраерам, и оплакивал свою незадавшуюся судьбу. А днем мы почему-то все время ели селедку и пили топленое молоко. Это у них была такая пытка впрок, поскольку в результате сей трапезы кишечник страдальца превращался в клубок ядовитых змей.

И вдруг контролер сообщает, что в помещении для свиданий меня ожидает какая-то дама и тюремное начальство, из уважения к моему титулу, разрешило нам видаться и говорить.

Это была Катюша Маслова, все такая же сдобная, роскошно одетая и с двусмысленной улыбочкой на устах. Было в ней что-то гадкое, неприкасаемое, как в лягушке разновидности «голиаф». Она вцепилась в рукав моего каторжного халата, помрачнела и говорит:

– Женитесь на мне, – говорит, – дорогой Дмитрий Иванович, иначе я что-нибудь сделаю над собой. Как я стала причиной вашего грехопадения, то желаю загладить свою вину!

«Ага! – подумал я. – Это значит, она меня соблазнила, я потерял невинность и как раз за эту непростительную слабость меня в Бутырки и упекли…»

Тут в помещение для свиданий зачем-то зашел злющий литературный критик Николай Страхов (я его сразу узнал, хотя на нем не было написано, что он Страхов) и говорит:

– Женись, гад, а то я тебе голову оторву!

Тогда я с перепугу проснулся и подумал: «Какое счастье, что это сон».

Денек предстоял тяжелый, волнительный, во всяком случае, не простой. Подошел срок явки в журнал «Перспективы», куда я отдал свою небольшую повесть о молодом антропологе, который исследовал феномен атавизма у человека и в конце концов угодил в сумасшедший дом.

Дорогой со мной случилось одно маленькое приключение, что немудрено, если иметь в виду мой давешний сон про Катюшу Маслову, а именно: в метро ко мне пристала какая-то престарелая проститутка (или просто нищая, бог ее разберет), которая предлагала любые услуги за сто рублей. Я подумал – сон в руку, дал ей искомую сторублевую бумажку и едва не прослезился, глядя на то, как несчастная побирушка прячет купюру за голенище разбитого сапога. В остальном я добрался благополучно и около двух часов пополудни уже сидел в жестком кресле напротив Людмилы Ивановны Шепетовской, которая заведовала в журнале «Перспективы» отделом прозы и по совместительству вела какие-то хозяйственные дела.

– Ну что вам сказать, дружок… – завела Людмила Ивановна, глядя куда-то вбок. – Не актуально это все. – Тут она потыкала пальцем в мою рукопись. – Не актуально, не жизненно, не современно и вообще такого не может быть.

Я сказал:

– В общем-то все может быть, драгоценная Людмила Ивановна, даже встречаются люди о двух головах, называются «сиамские близнецы».

Она:

– О сиамских близнецах сейчас разговора нет. Разговор идет о том, что современный молодой ученый прежде всего делец. Энтузиасты, бескорыстные подвижники давно перевелись, а вы нам подсовываете какой-то социалистический реализм! Ученый нового поколения крутится как белка в колесе, чтобы зашибить лишнюю копейку, на подержанных «японцах» ездит, за границей прохлаждается, а у вас какой-то неврастеник исследует феномен слепой кишки!..

– Еще лет двадцать тому назад, – спокойно возразил я, – какой-нибудь литконсультант как раз вменил бы мне в преступление, что я вывел в своем произведении не ученого-ударника, а ученого-чудака.

– У всякого времени свои песни. И нужно попадать в тон. Вы нам дайте такого молодого ученого, который норовит выехать на работу за границу, который способен «заказать» своего шефа, живет с негритянкой и ее малолетней дочерью, по воскресеньям ходит в церковь, а по субботам играет в гольф.

А по-моему, есть песни извечные, например, про людей, которые всегда не в ладах со своим временем и страной.

– Может быть, такие и есть, но они нам сегодня не ко двору.

– А что ко двору?

– Так я же говорю: жесткая, суровая проза, основанная на сюжете, сжатом, как пружина, пропахшая кровью, любовным потом, выхлопными газами и при этом простая, как протокол.

– Хорошо, – сказал я, – есть у меня на примете один сюжетец, из тех, что потворствуют злобе дня. Вообразите себе старушку, которая побирается в метро и чуть не торгует своим старческим телом, чтобы выгадать на две бутылки водки для своего сына-алкоголика, совершенно спившегося с круга лежебоки и драчуна. Если старуха принесет водку, то у них в семье дружба не разлей вода, а если не принесет, то отпрыск лупит мамашу скалкой по голове…

– Вот это уже кое-что, – одобрительно сказала Шепетовская, – это в духе текущего момента, вообще по-своему волнующе и свежо. Вы, дружок, сколько лет в литературе?

– Что-то около двадцати.

– Вот видите, вы целых двадцать лет морочили нашего многострадального читателя разными баснями про энтузиастов и бескорыстных подвижников, а теперь пришла пора замаливать как-то старые прегрешения и грехи. Пора перестраиваться, творить по-новому, с учетом реальных запросов нашей, так сказать, клиентуры, вровень с народом, временем и страной.

В общем, мы с Людмилой Ивановной договорились, что в самое короткое время я представлю редакции повесть на злобу дня. С этим я откланялся и ушел.

Среда

Интересно отметить: сновидения и действительность, которую они предваряют, так же соотносятся меж собой, как юношеские грезы и сахарный диабет. Приснятся человеческие экскременты – жди добрую весть, увидишь во сне сырое мясо – это к болезни, деньги крупными купюрами – к удаче, а мелочь – к неприятностям, собака привидится – значит, тебе на голову непременно свалится полузабытый приятель из какой-нибудь Усть-Орды. Или вот: однажды меня посетил сон про то, как мне вручают Пулитцеровскую премию (почему-то в Ростове-на-Дону), и в тот же день трое бандюганов отняли у меня сотовый телефон.

Должно быть, существует некая обратная закономерность, как-то изломанно предваряющая события и метаморфозы через сновидения, которым подвержен всякий сколько-нибудь впечатлительный человек. И, следовательно, стоит только постичь эту закономерность, уяснить себе, что из чего берется и вытекает, как сразу появляется возможность подкорректировать свою неуемную деятельность и по возможности избежать, казалось бы, неизбежных несчастий и неудач.

Правда, бывают сны, которые являются, когда то или иное событие уже свершилось, и тут уж ничего не поделаешь, поскольку постфактум горю помочь нельзя. Ведь привиделся же генеральше Тучковой труп ее геройского мужа, погибшего при какой-то там деревеньке Бородино, но как ты предотвратишь Великую французскую революцию 1789 года, на которой въехал в историю артиллерийский офицеришка Бонапарт… Вообще, жизнь во сне – это такая тонкая материя, что загадочнее ее только феномен слепой кишки.

А уж о сновидениях, в которых действуют покойники, особенно из родных и близких, и говорить нечего: зачем усопшие нам являются и беспокоят, каким таким образом восстают из тлена – это темно, как ночь. Может быть, человек действительно бессмертен и души наших предков свободно витают в каком-нибудь дополнительном измерении, куда выпадают люди, едва заснув, чтобы наставлять нас, сукиных детей, на путь истинный и при случае сделать родительский нагоняй.

Вот давеча в среду, под утро, мне снится сон… Нет, сначала я проснулся посреди ночи, сунул ноги в домашние тапочки и отправился на кухню, тем временем рассуждая, отчего бы это мне положительно не спалось? На кухне я выпил воды из-под крана, проглотил столовую ложку меда (я никогда не курю натощак), выкурил подряд две сигареты и долго смотрел на огни ночной Москвы, присмиревшей, дремотной, накрытой низким беззвездным небом, как дети одеялом накрываются с головой. Помню, подумалось: «Вся Россия дрыхнет, поджав коленки, а ты один за всех мучайся и томись!» Я еще немного походил по квартире от кухни до кабинета и обратно, а затем вернулся под бочок к моей благоверной, взялся за «Историю кораблестроения», но прочитал только страницу-другую и вдруг заснул.

И вот мне снится сон… Будто сидит напротив меня в кресле-качалке моя покойная матушка и не своим голосом говорит:

– До чего же, – говорит, – ты дожил, сынок, на пятом десятке лет! Был человек как человек, рядовой боец литературного фронта, про ударников писал, которые корячатся с утра до ночи, про перипетии социалистического соревнования, а теперь?.. Теперь ты стал прямо какой-то наемник капитала и пляшешь под дудку мещанина и дурака! Постыдился бы потакать этой швали, все-таки ты сын порядочных родителей, которые беззаветно работали на страну. Твой отец всю жизнь корабли строил за нищенскую зарплату, я сама в сорок первом году окопы рыла на подступах к Москве, а ты сочиняешь всякую ерунду. Например, про то, что киллер Ваня живет с проституткой Машей, а майор юстиции Сидоров берет взятки с подследственных и ездит в отпуск на Антильские острова…

Этот реприманд задел меня за живое, и я сказал:

– Ну почему же рядовой боец, я всегда входил во вторую десятку современных беллетристов, мне это говорил сам лауреат Государственной премии Посошков.

Мать в ответ:

– Много он понимает, твой Посошков! Сам гусь хороший, на Пастернака целый том доносов понаписал!

Тут ни к селу ни к городу опять появляется литературный критик Николай Страхов и говорит:

– Это научный факт!

http://magazines.russ.ru/october/2015/7/3p.html

завтрак аристократа

В.А.Пьецух НОВЕЙШИЙ СОННИК НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ (окончание)

Четверг

Тот сон, привидевшийся мне в ночь со среды на четверг, в действительности не имел никаких последствий, вернее сказать, он в конце концов по-своему оправдался, но в сравнительно отдаленном будущем, этаким отложенным отзвуком ночной грезы, и его, в сущности, можно считать предвестником значительных перемен.

О переменах после, собственно же в четверг я проснулся и подумал: «Ага! – подумал я. – Вот, оказывается, где собака зарыта, это я просто-напросто предал идеалы своей молодости, можно сказать, втайне от самого себя, и в этом-то и заключается грехопадение, о котором меня уведомили в Бутырском узилище что-то с месяц тому назад!.. Я пренебрег высоким назначением русской литературы, самой ее сутью, и в результате сбился с пути, встал на кривую дорожку делячества, поддавшись давлению новой эпохи, – и вот расплата: совесть болит и на душе крепко нехорошо. Однако при чем тут Катюша Маслова?..» – это было мне невдомек. Я потом даже перечитал «Воскресение» Льва Толстого, но пришел только к тому заключению, что роман написан спустя рукава, видимо, в силу инерции созидания и от нечем себя занять.

Сразу после завтрака, состоявшего из большой кружки какао на молоке и бутерброда с ливерной колбасой, я устроился за своим письменным столом и подпер голову кулаком. Я был уже примерно на середине моего повествования из жизни московских попрошаек, когда на меня напал какой-то ступор и я никак не мог начать семнадцатую главу. Уже у меня и старушка побывала в 1-й Градской больнице, и сноха ее эмигрировала в Новую Зеландию, и сынок, домашнее чудовище, угодил в Матросскую Тишину, а я все сидел над чистым листом бумаги, помеченным инскрипцией «Глава ХVII, или Кто сожрал полкило конфет». Я даже свою физиологическую повесть писал безостановочно, как заводной, время от времени чувствуя приливы вдохновения, а тут словно меня кто сглазил – сижу на шестьдесят третьей странице, и, как говорится, ни тпру ни ну! Впрочем, я с самого начала испытывал подспудное отвращение к сюжету этой повести и нет ничего удивительного в том, что работа вдруг встала задолго до задуманного конца.

Между делом мне вспомнились дни моей молодости, когда я как с цепи сорвался – писал по десять часов в сутки, обуреваемый всеми страстями мира, и, в частности, припомнился мой первый рассказ «Пловец». Там у меня фигурировал студент Энергетического института, которого выгнали из комсомола и автоматически отчислили из alma mater за связь с преподавательницей английского языка. Студент так разобиделся на товарищей, устроивших ему головомойку, и особенно на секретаря институтской организации (фамилию я ему придумал, кажется, Розенблюм), что решил навсегда покинуть Советский Союз, где нет проходу от лицемеров и дураков. План у него был такой: он купит надувную лодку, продав отцовские золотые часы, которые родитель прихватил в Восточной Пруссии в качестве трофея, снабдит лодку электромотором собственной конструкции, доберется до эстонского острова Хийумаа (бывший Даго) и темной ночью уйдет в Ботнический залив через Аландские острова. Кстати заметить, прецедент был, и, кажется, не один, так что в замысле моего персонажа не было ничего фантастического и он мог смело рассчитывать на успех.

Так вот, мой студент, наполовину уже изгнанник, продал отцовские часы, купил лодку, смастерил миниатюрный электромотор, не производящий никакого шума и обеспечивающий примерно пять узлов хода, и вышел в открытое море, как сейчас помню, в ночь с четвертого на пятое октября.

Однако дорогой с ним произошел нравственный, даже в своем роде патриотический перелом. Глубокая ночь, луна проложила по курсу серебряную дорожку, лодку бережно покачивает на волне, а моего студента вдруг одолеет такая дума: это зачем и куда я еду, что я буду делать в чужой земле, где некому сказать «ну ты даешь!», не у кого занять пятерку до стипендии, не с кем от скуки «залить глаза»?! Вспомнится родной городок на берегу Верхней Волги, двухэтажный барак, обшитый тесом, где прошли его детство и юность, молодая «разведенка», которая подарила ему первый неистовый поцелуй… Тогда он вытащит из кармана штанов перочинный ножик и обрежет ниппель, устроенный на корме. Сжатый воздух со свистом вырвется наружу, балтийская малосольная хлябь постепенно заполнит лодку, кашлянет и заглохнет электромоторчик – далее тишина. Тут у меня следовало многозначительное отточие, которое, по моим расчетам, должно было спровоцировать подступающую слезу.

Сам я был в восторге от этого рассказа, и меня немало удивил, даже обескуражил разгромный отзыв на мой шедевр.

– Все это, дружок, полная и при этом злобная чепуха! – сказала мне литконсультант Людочка Шепетовская из журнала «Рабочая молодежь». – Где это видано, чтобы советский студент, хотя бы и отчисленный из вуза за «аморалку», предал свою социалистическую родину и сбежал бы за границу, «аки тать в нощи»?! Кстати, где находятся эти ваши Аландские острова?

– Там написано, – сказал я. – На полпути от Хельсинки до Стокгольма, территория duty free.

– Тем более, – сказала Людочка Шепетовская.

– Что «тем более»? – сказал я.

– А то «тем более», что ваш юный власовец – явление нетипичное, и даже такого просто не может быть! В действительности советский студент искренне предан своей родине, нашей партии и ему в кошмарном сне не приснится, чтобы изменить делу великого Ильича! Потом: отчего у вас секретарь комсомольской организации Розенблюм выставлен дураком? На таких постах, дружок, дураков не бывает, и вообще в стране Советов днем с огнем не сыщешь настоящего дурака. И почему, собственно, Розенблюм? Зачем нам эти левантийцы, у нас что, русских фамилий мало? Короче говоря, то, что вы нам показали, – форменная антисоветчина, другого слова не подберу.

Я сказал с тоской в голосе:

– Так что же мне делать, в конце концов?!

– А вы нам дайте что-нибудь жизнеутверждающее, оптимистическое и чтобы без дураков.

И я, надо признаться, дал. Через две недели я предъявил Людочке Шепетовской большой рассказ про молодого инженера Иванова, который изобрел оригинальный громоотвод. С полгода рассказ мурыжили, потом он вышел в свет, я получил бешеный гонорар и купил себе игрушечную железную дорогу, две пары нейлоновых носков (это, конечно, «с рук») и бутылку французского коньяку.

В ночь с четверга на пятницу мне вообще ничего не снилось, и наутро я чувствовал себя словно обобранным, или как будто я что-нибудь потерял.

Пятница

Это было тем более обидно, что в ночи с четверга на пятницу самые сны-то и бывают, сны вещие, те, что называются «в руку», и предваряющие события с точностью до микроскопических мелочей. Кроме того, этими волшебными ночами супругам, случается, снятся одни и те же сны, как бывало у меня с моей благоверной: то она меня потеряла, ищет и не находит, то я ее потерял, ищу и тоже не нахожу.

В ту пятницу я работал всего ничего, часа два с половиной – три (что-то мне нездоровилось); когда ударил «адмиральский час», выпил законную рюмку водки под маринованные опята, прилег у себя в кабинете на диван и вдруг заснул. И вот какая невидаль – средь бела дня мне приснился сон…

Будто бы я прогуливаюсь по Тверскому бульвару, но почему-то совершенно голый и босиком. При этом прохожих мой вид нисколько не возмущает, как будто так и надо, но всех отчего-то остро интересует моя голубая папка, с которой я обыкновенно хожу по редакциям толстых литературных журналов, альманахов, разных еженедельников и газет. Дорогой я заскочил в ресторан «Пушкин» и выпил целую бутылку водки, что называется, «из горла». Тут ко мне подходит лауреат Государственной премии Посошков и противным голосом говорит:

– Не по таланту пьешь.

– Не ваше дело, – отвечаю я.

– А что у тебя в папке? Небось опять какую-нибудь тягомотину написал…

– Во всяком случае, не доносы на товарищей по перу!

– Ах, вот как ты разговариваешь с заслуженными людьми! А что если я заведу на тебя уголовное дело за клевету?!

Эта перспектива меня серьезно напугала, и, проснувшись, я подумал: а вдруг действительно заведет…

Вообще, в моей жизни сны настолько перемешались с явью, что в другой раз привидится любовная сцена с какой-то прекрасной женщиной и не хочется просыпаться, а иной раз, бодрствуя, натворишь таких гадостей или тебя загонят в такие невозможные обстоятельства, что вдруг придет на мысль – наверное, это сон. А то подумаешь, с расстояния в полвека глядя через плечо: вся жизнь словно приснилась, во-первых, потому, что она оскорбительно быстротечна (специалисты утверждают, будто в среднем сон длится считаные секунды), а во-вторых, потому, что в жизни бывают такие чудеса, такие неправдоподобные положения и фантастические происшествия, какие не приснятся в кошмарном сне. Вот свежий пример тому, что это именно так и есть.

Как раз в тот день, когда у меня вышел последний рубль и в доме собиралась гроза по поводу моей бесчеловечной непроизводительности, постоянно ставящей семью на грань голодной смерти, мне звонит кто-то с киностудии «Макаркин-фильм» и приятным голосом говорит:

– Нам, – говорит, – стало известно, что вы написали повесть о молодом антропологе, который в результате своих изысканий попал в сумасшедший дом.

– Есть такой грех, – отвечаю я.

– Так вот, мы хотели бы снять остросюжетный сериал по вашей повести и предлагаем вам либо написать сценарий фильма, либо продать права.

Поскольку у меня на шее висела повесть о московских попрошайках, я предпочел поскорее «продать права» и в ту же пятницу отправился на студию «Макаркин-фильм», дорогой думая о том, что увидеть себя во сне голым – это, как показывает практика, к барышу. Студия располагалась в районе Яузы, напротив горбатого моста, чуть ли не в ангаре с обшарпанной пристройкой, где я подписал договор с каким-то бритоголовым господином, вручил ему рукопись, оставил реквизиты моего банковского счета и погрузился в раздумья о первоочередных долгах, о путешествии на Ривьеру, а также о том, что бы себе купить. Мне страстно хотелось заполучить китайский пневматический пистолет.

Деньги «Макаркин-фильм» мне так и не перечислил, и спустя месяца полтора, тоже в пятницу, я вынужден был снова отправиться на Яузу, чтобы выяснить у бритоголового, что и как. Никакой киностудии на узкой набережной напротив горбатого моста и духу не было, а в ангаре располагалась авторемонтная мастерская, где никто ничего не слышал про пресловутый «Макаркин-фильм».

Не солоно хлебавши я воротился домой и от тоски завалился спать.

Суббота

И вот в ночь на субботу мне снится сон: еду я в трамвае, как сейчас помню, одиннадцатым номером, у Преображенской заставы заворачиваю чуть правее, к Черкизову, доезжаю почему-то до Богородского погоста и выхожу. Ворота кладбища заперты, я стучу костяшкой указательного пальца, потом кулаками – ответа нет. Вдруг отворяется калитка и появляется карлик, головастый, ушастый, в пальто до щиколоток и смешной кепочке набекрень. Он говорит:

– Вообще-то у нас уже двадцать лет не хоронят, но для вас мы сделаем исключение как для выдающегося труженика пера.

С этими словами он ласково берет меня под руку и долго ведет кладбищенской аллеей, пока мы не останавливаемся напротив свежевырытой могилы, заботливо устланной лапником, – по бокам два бруствера из песка. Тут карлик, с поганойтакой улыбочкой, объявляет, словно нижеследующее ему особенно радостно сообщить:

– Вот, специально для вас приготовили местечко, как говорится, под вечный сон. Могилка – первый сорт, глубина, по ГОСТу, метр пятьдесят сантиметров, грунт сухой, знай лежи себе и лежи!

Этот сон оказался точно в руку: после завтрака, состоявшего из яичницы на сале и большой кружки топленого молока, я отправился в нашу районную библиотеку и наткнулся там на рейтинговый справочник за 200N-й год. Я не вошел даже в первую сотню, то есть эти ребята меня заживо похоронили как писателя, причем мимоходом и, видимо, навсегда.

«Sic transit gloria mundi[5]» , – подумал я, хотя не скажу, что при жизни я был признан и вознесен. И в эпохусоциалистического реализма меня всячески притесняли и не давали ходу за «очернение действительности» и героизацию чудака. И в эпоху демократических преобразований, когда ход истории довел страну до культурного обнищания, меня то и дело сбивали с истинного пути. Вот почему это такое? Наверное, потому, что общественные формы и общественное сознание переменчивы, а психически нормативный человек более-менее константа, из века в век стоящая на своем. Поскольку всякая новая эпоха исходит из отрицания прежней, Афинская республика поставила крест на пещерных представлениях, Аларих и его варвары попрали гражданские добродетели Древнего Рима, латинским бесчинствам противопоставила себя христианская этика, ее, в свою очередь, отменило первоначальное накопление капитала и так далее, а маленький человек как стоял на кардинальных правилах жизни, так по-прежнему и блюдет свои излюбленные табу, как-то: «не убий», «не укради» и «не суди». В том-то и трагедия маленького, действительно «лишнего» человека из культурных, и особенно из творчески ориентированных, что он прежде всего «лишний», поскольку этот отщепенец настоятельно гнет свое, а время и общество гнут свое. Блез Паскаль называл его «мыслящим тростником», которого ветры истории треплют и гнут, туда-сюда, туда-сюда, от социалистического реализма к порнографии чистой воды, а он торчит себе и торчит! Хотя не исключено, что со временем человечество вытеснит из своих рядов «лишнего» человека, каким его выставили русские писатели ХIХ столетия, и этим только докажет в очередной раз: вообще, этот бедолага – что-то лишнее, избыточное в природе, которая не знает добра и зла.

С другой стороны, можно рассчитывать на признательность предбудущих поколений, ведь кто бы мог подумать, что из мрачного Средневековья выйдет Высокое Возрождение, а на смену поголовной неграмотности явится всеобщее среднее образование, и, следовательно, жизнь время от времени возвращается «на круги своя», и, гадательно, русский читатель вечен, как небосвод. Даст бог, и Второе нашествие гуннов как-нибудь рассосется само собой.

Или вот сны… Ну зачем они нам снятся, зачем тревожат и пугают по ночам или, напротив, частенько греют и веселят? На что-то они точно намекают, но на что именно – вот вопрос! Может быть, тут что-то вроде репетиции смерти, которой, как утверждал Проперций, не всё кончается, тем более что усопшему отпущено до Судного дня только одно мгновение, равно как и уснувшему отведено, в сущности, мгновение, а не ночь. Может быть, сновидения, особенно из увлекательных, – это своего рода компенсация за восемнадцать часов невеселой яви, в которой столько глупости, подлостей и коварства, что она не стоит жизни разумного существа. В другой раз даже подумаешь: и чего люди неистово цепляются за личное бытие, когда культура висит на волоске, человечество окончательно осатанело, а миром давно правят деньги и дураки.

Или наоборот, до чего же премудро устроен мир: как человеку из простаков и в голову не придет, что он не валяется на диване задравши ноги, а на самом деле мчится в бескрайней Вселенной со скоростью двадцать тысяч километров в минуту, так и никто не задумывается о том, что он занимается черт-те чем и растрачивает бесценный дар жизни на сущие пустяки. А иначе простаку было бы тяжко, даже невыносимо существовать.

Вообще думать вредно. Особенно вредно у нас в России, где наблюдается избыток «лишних» людей и почти все занимаются не своим делом: истопники пишут романы, а природные романисты подвизаются в истопниках, целыми отраслями управляют парикмахеры и парикмахерши, которым цены не было бы на их прямом месте, пастухи запоем читают книги, а студенческая молодежь вообще ничего не читает, и такая в нас течет испорченная кровь, что русский народ даже пословицу придумал:

«Грех воровать, да нельзя миновать».

Воскресенье

По-видимому, эти грустные размышления настолько расстроили мою психику, что в воскресенье мне приснился престранный сон… Как будто я сочинил свой последний шедевр, именно заявление о выходе из Союза писателей, и мне сразу сделалось весело и легко. Потом следует провал, и вот я уже служу сторожем в леспромхозе где-то на северах, кругом непролазные снега, в устье шестой делянки (почему-то отчетливо запомнилось, что шестой) стоит моя избушка, которая пускает в небо пушистый дым, а я сижу себе в тепле, попивая чай из алюминиевой кружки, и чувствую себя совершенно на своем месте, умиротворенно, как младенец у матери на руках.

Проснувшись, я подумал: к чему сей сон? что за событие он пророчит и какая воспоследует за ним явь?

Явь последовала такая: в воскресенье, после обеда, от меня ушла жена…

http://magazines.russ.ru/october/2015/7/3p.html