January 16th, 2019

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Бесплодная земля Киры Муратовой 2001 г.

Целую неделю я был занят тяжелым, изматывающим и, откровенно говоря, малоприятным делом: смотрел фильмы Киры Муратовой. Все фильмы видел, кроме последнего - "Письмо в Америку" и первого - "Наш честный хлеб", и еще одного - "Познавая белый свет": этих видеолент в наших краях нет. Приходилось читать, что "Наш честный хлеб" ничуть не хуже прославленного (попросту раздутого тогдашней либеральной прессой) "Председателя". Охотно верю, потому что Муратова художник куда больший, чем Салтыков и Нагибин вместе взятые; да и кто этих сейчас помнит? а если кто и помнит, так скоро забудет. А уж Киру Муратову не забудут, это несомненный, уже состоявшийся классик. Впрочем, это слово, строго говоря, к ней не подходит, ибо, если говорить в таких традиционных терминах, то она скорее уж романтик. Но смотреть ее тяжело: это даже не столько каторжная работа, сколько нечто, наводящее на представление о так называемом делириум тременс: бред алкоголика в долгом запое. Я так и говорю себе: я был в запое и еле-еле из него вышел. Да что там в запое: я был в аду. Муратова демонстрирует людям ад - и не какие-нибудь экстраординарные ГУЛаг и Освенцим, а повседневный, повсенощный: душевные глубины человека, в которых, из которых и рождаются его поверхностные, социально мотивированные деяния. Смотреть это неприятно не только из-за темы, но и потому, что никакого катарсиса - очищения души состраданием - Муратова не дает; да и какой там нынче катарсис, это эстетическая иллюзия, а после гулагов таковая стала ложью. Современное искусство, стоющее этого названия, не может быть приятным. Вопрос: может ли оно быть скучным? Снобы говорят, что может, я читал такое у Сусанны Зонтаг о Брессоне. Но Муратова не скучная, если ее поймешь. Для этого нужно смотреть ее фильмы помногу раз, чем я и занимался. Вот это и было адом: нисхождением в него и выхождением. Впрочем, выхода никуда и нет, кроме этого понимания. Умножающий познания умножает скорбь.

Муратова интересна, прежде всего, необыкновенно резким эволюционным скачком, ею проделанным. Это буквально день и ночь. Тема у нее одна, но две резко противоположные ее художественные разработки. Это как Джойс, написавший после "Дублинцев" "Улисса", причем в самом "Улиссе" первые главы в старой манере, отчего еще резче воспринимается стилевой скачок. У Муратовой сходный скачок произошел после фильма "Долгие проводы", какими-то совсем уж неподобными бюрократами положенного на полку. Когда его с полки сняли, о ней стали судить главным образом по "Долгим проводам", ими восхищаться; а тут, в перестройку, вышел уже почти без трений "Астенический синдром", прозвучавший социальной критикой, метафорической антисоветчиной. На самом деле вот уж о ком сказать можно словами из Записных книжек Ильфа, так о Муратовой: ей не советская власть не нравится, ей мироздание не нравится. И тема эта - недовольство мирозданием - оставалась у Муратовой постоянной, а стилевой слом произошел гораздо раньше "Синдрома" - если я не ошибаюсь, в фильме "Среди серых камней", настолько, говорят, исковерканном цензурой, что Муратова сняла свое имя из титров, назвав режиссера пародийным именем Иван Сидоров. На самом деле Иван Сидоров это она и есть, я не знаю, что там могла испортить цензура. Напрашивается каламбур: Муратову нельзя испортить, она и так испорченная или, сказать сильнее, порченая. И она должна бы любить "Серые камни", потому что в этом фильме нашла свою подлинную манеру. Не удался фильм - так удался художник.

Собственно, художник и раньше был - и в "Коротких встречах", и в "Проводах". Но художник, если на то пошло, традиционного склада. Казалось, это и должно было обмануть цензуру: потому что тема Муратовой - обезумевшая, готовая уничтожить мир женщина - давалась в иллюзорной - и поэтому очень искусной! - обработке средствами психологического реализма. Если угодно, в поздней Муратовой искусства меньше, больше прямоговорения, только предмет этого разговора на поверхности жизни прямо не является, а принимает разные бытовые оболочки. Вот об этих оболочках она поначалу и говорила. Во Встречах эта неустроенная женщина, желающая выйти замуж, в Проводах деспотически ревнивая мать. Но в Камнях Муратова назвала свою тему прямым именем: женщина не как жизнедавец, а как поглощающая бездна, в которой жизнь не отличима от смерти. Женщина как смерть - вот тема Муратовой.

Даю метафизическую (точнее, метапсихологическую) проекцию темы цитатой из Камиллы Пальи:

Если сексуальная физиология обусловливает модели нашего поведения, то какова основная метафора женщины? Это - тайна, сокровенность... Женское тело - потайное, сакральное место... Мифологическое отождествление женщины с природой - правильно... Беременная женщина демонически, диаболически полна собой, как онтологическая сущность она не нуждается ни в ком и ни в чем... Это образец солипсизма... Женское тело - лабиринт, в котором затеривается, исчезает мужчина... Женщина - первозданный производитель, подлинная праматерь... Миф североамериканских индейцев о зубастом влагалище (вагина дентата) - ужасающе правильная транскрипция женской мощи и мужских страхов. Метафорически любое влагалище обладает невидимыми зубами, ибо мужчина извлекает из него меньше, чем вводит... Сексуальный акт - это своего рода истощение мужской энергии женской самодовлеющей полнотой... Латентный женский вампиризм - не социальная аберрация, а продолжение материнской функции... В сексуальном общении мужчина поглощается и вновь отпускается зубастой хищницей, которая носит его во чреве, - женственным драконом природы.

Одна фраза отсюда особенно нам важна, повторю ее: "Латентный женский вампиризм - не социальная аберрация, а продолжение материнской функции". Вот все о Кире Муратовой, о ее теме. Как раз "секса" никакого у нее и нет (у Пальи тут секс тоже метафорический). И вот от социальных аберраций во Встречах и Проводах она перешла к материнской функции и ее продлениям. Женщина - мать-земля, а потому и смерть. "Среди серых камней" сделан как будто по повести Короленко "В дурном обществе" (у которой, помнится, есть другое название: "Дети подземелья"). Но у Муратовой мальчик идет к бродягам в подземелье - за умершей матерью, к матери. К е---- матери, сказала бы Муратова (и часто такое говорит). Мат - это отсылка к смерти: таков финал "Астенического синдрома".

Что, если угодно, не получилось в Камнях? Там есть реликт социальной темы, идущей от литературного источника. Конечно, тема радикально углублена, метафорически трансформирована, но Короленко остался и мешает. Это не его вина, конечно. Он потому не нужен, что Муратова отнюдь не от него идет в этом фильме, а скорее от Мэри Лемберт, от ее фильма "Кладбище домашних животных", где использован один из архетипических образов американского фильма ужасов - ожившая кукла-злодейка. Ребенок как кукла и как злодей, то есть мертвый ребенок, притворяющийся живым, или живой, который на самом деле мертвый. Это один из кошмаров Киры Муратовой, присутствующий во всех без исключения ее фильмах после Серых камней и в Камнях появившийся (впрочем, и в "Долгих проводах" есть куклы и голенький ребенок в окне, похожий на куклу, чем и страшен). Мертвый ребенок - это тот, которого мать не захотела родить. Дети Муратовой - это жертвы аборта. Ее тема - Мать-Земля, делающая аборт. Муратова любит давать на экране "недра", но это всегда какие-то серые земляные отвалы, отработанная шахтная порода - Монголия, зверь дикий и нерадостный, как в рассказе Всеволода Иванова "Дите" ( в котором убивают ребенка!). Муратова любит показывать монголов. Но это для нее как бы и мелко - Иванов и монголы, - ее земля поистине бесплодна. Некоторым образом - Элиот. А в Монголии по крайней мере есть лошади. (О лошадях - отдельно.)

В Камнях появляются у ней Норны, древние матери, загримированные нищенками, - и зовут ребенка к себе, в свое подземелье. Да тут хоть и Одиссею вспомни- герой спускается в Аид и встречается там со своей матерью. Но мать и всегда --Аид, темная, ночная, подземная стихия. В фильме "Три истории" на стене родильного дома висит громадный негатив Сикстинской Мадонны.

Мать-Кронос, мать-Сатурн. Для Муратовой, сдается, само кино - естественная форма смерти, потому что оно существует превращением людей и предметов в тени, организует Аид. Это - несомненно осознанное Муратовой - обращение техники киноискусства в глубинную тему фильмов гениально.

Так Кира Муратова эволюционирует - уходит от психологии к мифу. Но и в Проводах ревнивая мать не совсем психологична, не совсем реалистична, как понимаешь, посмотрев всю, или почти всю, Муратову. Начинается фильм, как и положено у Муратовой,- мать с сыном на кладбище. Мотивировка материнских странностей дана ревнивым деспотизмом разводки. А после Муратова мотивировки сняла, обнажила прием, как это называется. Фильмы ее сделались, скажем так, безличными. И тут нужно внести некоторые уточнения в само понятие романтизма, коли мы говорили уже о возможности романтической ее интерпретации.

В.М. Жирмунский пишет:

Классический поэт имеет перед собой задание объективное: создать прекрасное произведение искусства, законченное и совершенное, самодовлеющий мир, подчиненный своим особым законам. ... Напротив, поэт-романтик в своем произведении стремится прежде всего рассказать нам о себе, "раскрыть свою душу".... Поэтому романтическое произведение легко становится дневником переживаний, интимных импрессий, "человеческим документом". Поэтому оно интересно в меру оригинальности и богатства личности поэта и в соответствии с тем, насколько глубоко раскрывается эта личность в произведении.

Это не совсем так: романтик не личность в себе открывает, а как бы не наоборот: приоткрывая личность, снимая покровы индивидуальности, вводит нас через себя в бездны коллективных мифов, в первообразы бытия, в мир по-своему объективный, но лишенный форм организованной красоты. Личность в романтизме - принцип противостояния объективному миропорядку, демонический, богоборчески-люциферический принцип. "Дневник" у Муратовой и всяческие "человеческие документы" найти можно, но не стоит. Гораздо важнее другое, о чем пишет дальше Жирмунский:

Для поэта-классика искусство замкнуто в своей автономной области: это особый мир, требующий "незаинтересованного созерцания", отделенный от волевых стремлений и оценок, самодовлеющий и самоценный мир прекрасных форм. Для поэта-романтика искусство только тогда значительно, когда оно каким-то образом переходит за грани искусства и становится жизнью. Глаза ростовщика, оживающие в гоголевском Портрете, показывают нам предельную направленность романтического искусства. Искусство, взятое только со своей эстетической стороны, для романтиков - нечто более бедное и менее нужное, чем жизнь.

Это объясняет, в частности, почему фильмы Муратовой "некрасивы", подчас уродливы (хотя она вполне владеет приемами создания эффектных, "красивых" кадров и сцен). Но жизнь, ею открываемая, оказывается не только бедной (это была бы примитивная антисоветчина), но и ненужной. Строго говоря, жизни у Муратовой вообще нет - и прежде всего потому, что нет людей.

Мы говорили, что один из постоянных образов Муратовой - зловещие дети-куклы. Но не только дети у нее куклы - все люди куклы. Персонажи Муратовой - неживые: то есть мертвые. Она достигает этого, наделяя актеров неестественными интонациями и гротескной пластикой. Самый любимый прием - заставить персонаж повторять одну и ту же фразу чуть ли не до бесконечности: впечатление механического завода. "Типов" и "характеров" у нее не ищите: куклы, маски, фантомы. В этом смысле в ней восстанавливается (слово "оживает" или возрождается" как-то неуместно) старое декадентство.

Самый "декадентский" фильм Муратовой - "Перемена участи". Он сделан якобы по рассказу Сомерсета Моэма "Письмо". В свое время была экранизация этого рассказа в Голливуде с Бэт Дэвис в главной роли. Муратова на эту роль выбирает актрису, внешне напоминающую средних лет Бэт Дэвис. Вот, собственно, единственная - отраженная - связь ее фильма с Моэмом. Она сделала нечто гораздо более интересное, чем экранизация, чем Моэм: синтез его рассказа с набоковским "Приглашением на казнь". Муж, однако, взят из "Машеньки" - Арефьев, в очень русском облике человека в пышной шубе и чахлой бороденке. Только у Муратовой в тюрьме сидит не Цинциннат, а Марфинька, причем Марфинька демонизированная. Набоковская героиня - женщина вроде бы простая, можно даже сказать, милая, ее демонизм, казалось бы, не идет дальше сексуальной разнузданности, убийцей ее представить невозможно (коли вообще можно говорить о "характерах" в такой условной вещи, как "Приглашение на казнь"). Но Муратова хватается за то, что дети у Марфиньки калечные, и отсюда вытягивает знакомую ленту метафор. Поэтому в очередной раз получается, что секс - это убийство. То есть секса и нет, а есть смерть. И у Муратовой не только любовник убит, но и муж вешается: по Бертолуччи, как в фильме "1900", отнюдь не по Моэму.

Еще один фильм Муратовой, где видится след Бертолуччи, - "Долгие проводы", напоминающий "Луну", проходную у него вещь, но привлекшую Муратову тематически: мать, удерживающая сына и для этого даже мастурбирующая его ( а сын, всего-навсего, хочет встретиться с отцом).

Насколько у Муратовой тема демонического материнства важнее темы секса, видно по фильму "Чувствительный милиционер" - крайне неудачному, единственной ее настоящей неудаче. Похоже, что она хотела сделать комедию. Но при таком мировоззрении комедия невозможна. Хотя в ее фильмах есть крайне удачные в этом отношении реплики, даже не то что смешные, а зловеще комические. Например, в фильме "Три истории" педераст удаляется с партнером и кричит оставшимся в другом помещении: "Касса, баранину не выбивать!"

"Чувствительный милиционер" - травестия христианства, попытка дать пародию непорочного зачатия. И дело не в том, что любое зачатие порочно, а в том, что его вообще нет. Как нет и материнства - только усыновление или удочерение, то есть захват, по внешности прикрытый судебной процедурой, Соломоновым судом. Зловещая мать в "Милиционере" - врач, свидетельствующий в участке подкидышей. Она же на суде оттяпывает младенца у героя, оперируя, как главным доводом, тем, что у нее уже есть один усыновленный. Он и в самом деле появляется в зале суда и оказывается персонажем из "Долгих проводов" - курсант-морячок, так никуда от мамы и не уплывший (а Саша в "Проводах" все на корабли посматривал). "Мама, я никуда от тебя не уйду" - последняя фраза в Проводах. Вот и не ушел.

Жизни нет. Есть пребывание в земле. Отнюдь не "на". Секса тоже нет. Милиционер и его жена, молодые люди, полфильма ходят голые - и совершенно бесполые. Это надо уметь: снять "ню" так, чтобы оно не ощущалось. Тот же трюк проделан в "Астеническом синдроме". Но отнюдь не создается впечатления, что эти люди живут в раю, до грехопадения.

Вершина убиения секса у Муратовой - в фильме "Увлеченья": медсестра рассказывает, что на вскрытии молодой покойницы по имени Рита Готье врач бросил недокуренную папиросу в ее разрезанный живот и велел так и зашивать. При этом выясняется, что Рита Готье была девственница. Можно еще добавить, что это - знаменитая дама с камелиями: Маргарита Готье.

Какие уж тут камелии.

Вообще же самый страшный фильм Муратовой - "Три истории": сначала зарезанную женщину норовят сжечь в топке, потом одна женщина убивает другую - душит чулком, потом дочь убивает мать - сталкивает со ступенек в море (перверсия эйзенштейновской одесской лестницы и коляски), а в заключение маленькая девочка отравляет параличного старика крысиным ядом. Так сказать, конфликт поколений - тема, помнится, яростно отрицавшаяся оттепельными большевиками.

Фильм "Увлеченья", в котором на указанный лад посмертно дефлорируют Риту Готье, наоборот, красивый. Красивы в нем - лошади.

Прием фильма - противопоставление лошадей и людей как полюсов красоты и уродства. Это подчеркнуто даже в фонограмме фильма, музыкой Бетховена. Под звуки Оды к радости люди дурачатся, оседлав друг друга - изображая лошадей, то есть идеал и норму. Лошади даны тоже под Бетховена, и они прекрасны. Лошади, как известно, самые киногеничные из животных, но Муратова помимо эстетики дает и философию.

Медсестра (внешне очень красивая женщина) зовет жокеев идти в морг санитарами, говоря, что работа легкая, что самое неприятное - выносить ведро с органами, но скоро перестаешь замечать.

Человек - ведро с органами. А лошадь даже в смерти полезна (см. "Холстомер" Льва Толстого - несомненный идейный источник Муратовой в этом фильме).

Мне кажется, что у фильма есть и другой источник - сказка Андерсена "Русалочка". Но сначала вспомним пристрастие Муратовой делать людей куклами и приведем одно высказывание Томаса Манна о кукольном театре. Ссылаясь на Клейста, он говорит (в романе "Доктор Фаустус"):

...речь идет только об эстетике, об обаянии, о свободной грации, данной, собственно, лишь кукле и Богу, то есть либо бессознательности, либо бесконечному сознанию, ибо всякая рефлексия в пределах от нуля до бесконечности убивает грацию.

Муратова сумела даже кукол сделать страшными, лишить их обаяния и грации, потому что превратила в кукол - людей. Но в душе художника не может исчезнуть мысль о красоте. И Муратова поняла, что Русалочка не должна стремиться к людям - мечтать о ногах. Не должна любить принца.

Напомню этот сюжет пересказом его у Томаса Манна в том же романе:

Так говорил он мне о русалочке из сказки Андерсена - сказки, необычайно им любимой и особенно восхищавшей его действительно чудесным описанием отвратительного логова морской ведьмы за бурными водоворотами, в лесу полипов, куда отваживается проникнуть тоскующее дитя, чтобы обрести вместо рыбьего хвоста человеческие ноги и, может быть, через любовь черноокого принца ... такую же, как у людей, бессмертную душу. (...)

- Бессмертная душа - это еще что за новости? Дурацкое желание! Куда спокойнее знать, что после смерти станешь пеной морской, как малютке было дано от природы. Порядочная русалка соблазнила бы на мраморных ступенях дворца этого болвана принца, который не способен ее оценить и у нее на глазах женится на другой, затащила бы его в воду и нежненько утопила, вместо того, чтобы подчинять свою судьбу его глупости, как она поступает. Наверное, за врожденный рыбий хвост он любил бы ее гораздо горячее, чем за хворые человеческие ноги.

И (...) он стал говорить об эстетических преимуществах русалочьего облика перед вилообразным человеческим, о пленительной линии перехода женских бедер в скользко-чешуйчатый, сильный и гибкий, созданный для быстрых, точных движений рыбий хвост. Он не видел тут ни тени уродства, обычно присущего мифологическим комбинациям человеческого с животным...

"Он" в цитате - гениальный композитор Адриан Леверкюн.

Надо ли напоминать, что у Киры Муратовой в "Увлеченьях" появляются кентавры? Правда, только на фотомонтажах ненормального - как все ее персонажи - фотографа: аллегория художника как такового.

Русалочка же в "Увлеченьях" - та девочка-циркачка, которая мечтает о лошадях, хочет пересесть на лошадь. Тут даже есть тема "хворых ножек". Ножки-то у нее как раз прелестные, что подчеркивается сюром: она приходит в конюшни в бальной пачке, ноги ее всячески обыгрываются. Конюхи облизываются и ржут. А в конце фильма следует парад лошадей под Бетховена; вернее, не лошадей, а лошадиных ног с копытами, снятых снизу. Это зрелище прекрасно. Это самое красивое - единственно красивое - у Муратовой. И особенно ударяет эта красота, когда в одном кадре среди этого великолепия возникают стопы конюха в каких-то чувяках. Но по сравнению с лошадиными даже ножки девочки-циркачки проигрывают. У Муратовой люди завидуют животным, а не русалки людям.

Русалка уходит от бесплодной земли, возвращается в воду. Пенорожденная, пеной сгинь!

Одесситка Муратова любит воду. Многие сцены многих ее фильмов сняты на берегу моря. Героиня "Коротких встреч" - начальница, но начальствует она, если помните, над водой. И особенно хорош дворник в "Долгих проводах", поливающий из кишки морской берег.


http://archive.svoboda.org/programs/RQ/2001/RQ.53.asp


завтрак аристократа

Е. Зайцева Хлеб-соль окаянных дней 1 ноября 2016 г.

Чем накрывали обеденные столы в первые революционные годы

В первые месяцы революции нехватка продуктов заставляла людей питаться дома. Общепит практически умер. Однако эта тенденция противоречила рекомендованной VIII съездом Советов "замене индивидуальных форм питания общественными". При предприятиях и учреждениях стали открываться столовые с минимальными ценами на обед. К концу 1919 года только в Москве было открыто 1959 столовых, где кормили в основном безработных и их детей. Цитата советского государственного деятеля, юриста и дипломата А.Я. Вышинского говорит сама за себя:
Столовая сотрудников агитпоезда "Октябрьская революция". 1919 год. Фото: РИА Новости
Столовая сотрудников агитпоезда "Октябрьская революция". 1919 год. Фото: РИА Новости

Вождь. Прозрение

Владимира Ильича Ленина, находившегося на нелегальном положении, глубоко поразили услышанные за обедом слова питерского рабочего: "Смотри-ка, какой прекрасный хлеб. "Они" не смеют теперь небось давать дурного хлеба. Мы забыли, было, и думать, что могут дать в Питере хороший хлеб".

Такова была реакция простого человека на июльские события 1917 года.

Ленин признавался, что никогда не смотрел на политические события с этой стороны. Ему всегда казалось, что хлеб есть нечто второстепенное, "побочный продукт писательской работы". И в этом вождь не был оригинален. Вспомнить хотя бы знаменитую фразу, приписываемую французской королеве Марии-Антуанетте: "Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!" Действительно, какая разница, что на народном столе, когда в стране переворот!

Но оказалось, что с приходом власти большевиков продовольственный вопрос стал едва ли не главным камнем преткновения. Известно наверняка: в первые годы советской власти не удовлетворялись потребности населения ни в калорийности, ни тем более в разнообразии блюд. Зато реально сгладились социальные различия потребителей.

Задача у всех была одна - не умереть с голоду.


Матросы. Ненавистная "606"

Матросы, краса и гордость революции, привыкли хорошо питаться, даже когда в городах начались перебои с хлебом. Рацион на линкоре "Полтава" в июне-декабре 1916 года был следующим:

"Понедельник: завтрак - хлеб, масло, чай, сахар; обед - щи; ужин - рисовая каша.Вторник: завтрак - хлеб, масло, чай, сахар; обед - рыбный суп, гречневая каша; ужин - грибная похлебка.

Воскресенье: завтрак - хлеб, масло, чай, сахар; обед - рассольник, компот; ужин - макароны".

Кстати, о макаронах, любимом флотском блюде на флоте, писал и Валентин Пикуль в историческом романе "Моонзунд":

"По негласной традиции флота, учитывая тяжесть труда, после угольной погрузки матросам всегда вместо каши отпускались на ужин макароны. Запомни это, читатель. Макароны скоро войдут в историю "Гангута"... А каши бывали разные: рисовая, пшенная, гречневая. Но изредка - ненавистная ячневая! Презрение к ней матросы выражали цифрой: "606". Так и говорили тогда - с лютейшей ненавистью в голосе, словно о своем кровном враге, которого никак не убить:

- Опять нам шестьсот шесть... Давить бы этого Фитингофа! (Барон Ольгерт Брунович Фитингоф - персонаж романа В. Пикуля "Моонзунд", старший офицер линкора "Гангут" - Е.З.)!"

Карточка на покупку масла. 1917 год.
Карточка на покупку масла. 1917 год.


Солдаты. Возвращение чайных и приварочных

После революции в армейском питании существовала серьезная неразбериха, централизованно поставки продуктов не велись. Позже были утверждены нормы суточного довольствия, которые ориентировались на нормы питания солдат Русской армии. Их рацион состоял из провианта, приварочных и чайных денег.

Провиант выдавался продуктами, а приварочные и чайные выдавались на приобретение строго определенных продуктов в определенном количестве. В мирное время на одного человека в сутки приходилось:

1 килограмм хлеба,

300 граммов мяса,

чуть больше 100 граммов различных круп, в основном гречневой, просяной, овсяной и рисовой.

В военное время нормы продснабжения увеличивались примерно вдвое. Во всяком случае, так было на бумаге.


Мешочники на станции.
Мешочники на станции.

Рабочие. Самообеспечение "мешочников"

27 июля 1918 года Наркомпрод ввел повсеместный классовый продовольственный паек с разделением снабжаемых им граждан на четыре категории:


Первая категория. Рабочие, работающие в особо тяжелых условиях; кормящие грудью матери до 1-го года ребенка и кормилицы и беременные с 5-го месяца.

Вторая категория. Работающие на тяжелых работах, но в обычных условиях; женщины с семьей не менее 4 человек и дети от 3 до 14 лет; нетрудоспособные 1-й категории - иждивенцы.

Третья категория. Рабочие, занятые на легких работах; женщины с семьей до 3 человек; дети до 3 лет и подростки 14-17 лет; все учащиеся старше 14 лет; безработные, состоящие на учете на бирже труда; пенсионеры, инвалиды войны и труда и прочие нетрудоспособные 1-й и 2-й категории на иждивении.

Четвертая категория. Все лица мужского и женского пола, получающие доход от наемного чужого труда; лица свободных профессий и их семьи, не состоящие на общественной службе; лица неопределенных занятий.


В первую очередь выдавался паек первой категории. Далее продукты распределялись по остаточному принципу. Но даже привилегированные рабочие не получали и половины требующегося им питания. Ведь паек первой категории составлял лишь около 20% необходимой калорийности.

Чтобы как-то прокормить себя и свою семью, рабочие стали активно практиковать "продовольственные поездки" в деревню за хлебом. В результате даже малоквалифицированный рабочий мог быть обеспечен продуктами лучше, чем чиновник высокого ранга. Рабочих, вставших, как тогда говорили, на путь самообеспечения, презрительно называли "мешочниками".


Чиновники. Ржавые отруби

В первый год нахождения у власти очень плохо питались даже руководители советского государства. Как вспоминает Н.И. Данилов, бывший кремлевский курсант, в феврале 1919 г., по прибытии из изобильного Поволжья, группу курсантов накормили в кремлевской столовой. "Суп состоял из воды, заболтанной ржавыми отрубями с запахом селедки, на второе была опять селедка с гарниром из пшенной каши и жидкий чай с одним куском сахара. Черный хлеб - наполовину с мякиной".


Ученые. Академические спички

В декабре 1919 г. был организован специальный академический паек для 500 наиболее известных ученых, работавших в оборонной и хозяйственных областях. К концу 1921 г. его получали уже 8000 человек.

Привилегированный паек для "ответственных и незаменимых" и их домочадцев состоял из следующих продуктов (1 фунт=450 граммов):

20 фунтов муки,

1,5 ф. коровьего масла,
2 ф. растительного масла,
0,25 ф. чая,
1 ф. сахара,
1,5 ф. соли,
7 ф. крупы,
10 ф. рыбы,
1 пуд овощей,
1 ф. мыла,
3 коробки спичек
10 ф. мяса

По тем временам паек был просто огромным2.


ВЗГЛЯД ХУДОЖНИКА...


"Отдай полотенце за полоток!"

К концу 1920 года, когда рухнуло денежное обращение, начал активно развиваться натуральный товарообмен. Большинство рабочих добирали необходимые калории за счет покупок на вольном рынке. Документальная зарисовка Ивана Алексеевича Владимирова "Бывшие" (1918) дает колоритный визуальный образ того, как это происходило.

Иван Владимиров "Бывшие" / репродукция/Родина
Иван Владимиров "Бывшие" Фото: репродукция/Родина

... И ПИСАТЕЛЯ


"За углом станции, прячась друг за друга и волнуясь, как на гадании, выстраивались гуськом крестьянки ближних деревень с огурцами, творогом, вареной говядиной и ржаными ватрушками, хранившими на холоде дух и тепло под стегаными покрышками, под которыми их выносили. Бабы и девки в заправленных под полушубки платках вспыхивали, как маков цвет, от иных матросских шуток, и в то же время боялись их пуще огня, потому что из моряков, преимущественно, формировались всякого рода отряды по борьбе со спекуляцией и запрещенною свободною торговлей...Смущение крестьянок продолжалось недолго. Поезд останавливался. Прибывали остальные пассажиры. Публика перемешивалась. Закипала торговля...

- Эй, эй, городская, что просишь за ширинку?

Но Антонина Александровна, не останавливаясь, шла с мужем дальше.

В конце ряда стояла женщина в черном платке с пунцовыми разводами. Она заметила полотенце с вышивкой. Ее дерзкие глаза разгорелись. Она поглядела по бокам, удостоверилась, что опасность не грозит ниоткуда, быстро подошла вплотную к Антонине Александровне и, откинув попонку со своего товара, прошептала горячей скороговоркой:

- Эвона что. Небось такого не видала? Не соблазнишься? Ну, долго не думай - отымут. Отдай полотенце за полоток. <...>

Полотком крестьянка назвала ползайца, разрубленного пополам и целиком зажаренного от головы до хвоста, которого она держала в руках. Она повторила:

- Отдай, говорю, полотенце за полоток. Ты что глядишь? Чай, не собачина. Муж у меня охотник. Заяц это, заяц.

Мена состоялась. Каждой стороне казалось, что она в великом барыше, а противная в таком же большом накладе..."3

(Борис Пастернак. "Доктор Живаго")

https://rg.ru/2016/11/14/rodina-kuhnya.html

завтрак аристократа

«Революция — это недобрая вещь»

Джелу Войкан Войкулеску — о том, как Румыния избавилась от Чаушеску. Беседовал Николай Морозов


Шесть часов в машине с могильщиком Чаушеску: Джелу Войкан Войкулеску — о загадках румынской революции 1989 года, которая похоронила самый одиозный коммунистический режим в Европе, а теперь, как и полагается, пожирает своих детей



Джелу Войкан Войкулеску, бывший вице-премьер, ныне директор Института румынской революции 1989 года

Джелу Войкан Войкулеску, бывший вице-премьер, ныне директор Института румынской революции 1989 года

Фото: Sygma via Getty Images


В новом году Румыния отметит 30-летие свержения диктатуры, которая казалась незыблемой. Причем по сценарию, который возвел это событие в ранг одного из самых загадочных явлений прошлого века.

Напомним канву в двух словах. Чтобы исключить возможность влияния на страну извне, Чаушеску, поначалу открытый Западу (он пришел к власти в 1965-м), с конца 1970-х годов принял решение о форсированной выплате внешней задолженности. Жизнь румын превратилась в ад — в магазинах не было продуктов, в квартирах зимой стоял холод. Тайная полиция — секуритате — в зародыше душила любые признаки свободомыслия, культ личности «карпатского гения» (он же «Дунай мысли») приобретал все более гротескные черты.

Вспыхнувшие в Тимишоаре 16 декабря 1989 года первые протесты против диктатуры были — вполне ожидаемо — жестоко подавлены. Однако созванный властями 21 декабря в Бухаресте митинг для осуждения «беспорядков в Тимишоаре» стихийно вылился в демонстрацию протеста, участники которой стали кричать: «Долой Чаушеску!» 22 декабря диктатор бежал на вертолете из окруженного толпой здания ЦК румынской компартии. Было объявлено о создании Фронта национального спасения (ФНС) во главе с Ионом Илиеску, который сразу по умолчанию был признан лидером.

Вечером того же дня прозвучали первые выстрелы: начались бои между сторонниками революции и так называемыми террористами. От рук загадочных боевиков погибло около тысячи румын, однако ни один из злодеев не был убит или пленен. Кто были террористы — одна из главных загадок румынской революции. Уличные бои шли вплоть до казни Чаушеску, после чего стихли...

За прошедшие три десятка лет мечты румын о светлом будущем развеялись без следа. В западном сообществе Румыния принята как бедный родственник, внутреннюю жизнь захлестнула коррупция, политиканство. И хотя за эти годы у кормила власти побывали и левые, и правые, доверия не внушил никто: между политиками и избирателями разверзлась пропасть, и никто не ждет от будущего ничего хорошего.

Мало того, еще в 1990 году румынская военная прокуратура открыла уголовное «дело революции». После 25 лет проволочек, в 2015-м, прокуроры решили закрыть его, придя к выводу, что перестрелка была результатом хаоса, паники и вакуума власти после бегства Чаушеску. Но в начале 2016 года президент Румынии Клаус Йоханнис заявил о «большой задолженности румынского правосудия», и дело было вновь открыто. А в конце 2017-го военные прокуроры опубликовали доклад, утверждая, что группа лиц, ставших во главе протеста против Чаушеску, с целью удержаться у власти организовала вооруженную провокацию, которая привела к гибели около тысячи человек.

Еще через год — уже в минувшем 2018-м — экс-председателю Совета Фронта национального спасения (СФНС) Иону Илиеску, бывшему заместителю премьер-министра Джелу Войкану Войкулеску, экс-командующему ВВС Иосифу Русу и члену СФНС Эмилю Чико Думитреску были предъявлены обвинения в преступлении против человечности. По версии обвинения, умышленно созданная обвиняемыми после 22 декабря 1989-го атмосфера террористического психоза спровоцировала случаи «братоубийственного огня, хаотичной стрельбы, противоречивых военных приказов». Эти действия, подсчитала прокуратура, привели к гибели 862 людей, ранению 2150, лишению свободы и психическим травмам тысяч людей…

Как относятся в Румынии к тому, что через 30 лет после падения диктатуры местная Фемида судит тех, кто свергал Чаушеску? Сказать однозначно сложно, но похоже, что румын ждет год очень острых дискуссий, в ходе которых выяснится масса неудобных деталей для политиков как в самой стране, так и далеко за ее пределами.

Как это было



Этот кадр попал во все мировые СМИ: арестованные Николае Чаушеску и его жена Елена. До их расстрела остаются считанные часы

Этот кадр попал во все мировые СМИ: арестованные Николае Чаушеску и его жена Елена. До их расстрела остаются считанные часы

Фото: AFP


Вообще-то первое выступление против режима готовилось не в Тимишоаре, а в Яссах. В назначенный час, однако, на площади оказались серьезные силы секуритате: организаторов арестовали, подвергли побоям — на свободу они вышли только после свержения диктатуры. Любопытна и политическая подоплека: инициаторы, по их собственным словам, действовали под влиянием перестройки в СССР.

О попытке протеста в Яссах 14 декабря 1989-го стало известно лишь после того, как сменился режим. В городе, однако, хранят память о неудавшемся выступлении и недавно провели конференцию «Начало румынской революции». Организаторы пригласили на нее и корреспондента ТАСС. Собственно, так автор этих строк оказался в одной машине с Джелу Войканом Войкулеску, другим участником конференции. Путь из Бухареста в Яссы занимает около 6 часов — вполне достаточно для интервью, которое следует ниже.

— Вы стали одним из лидеров румынской революции 1989 года. Для этого были предпосылки? Вы были диссидентом?

— Я был молчаливым оппозиционером с глубоко антикоммунистическими убеждениями. Эта позиция уходила корнями в мою семью, которую называли тогда реакционной. Словом, я был враждебен режиму Чаушеску. Я не был членом комсомола, не был членом партии. Зато несколько раз был в тюрьме, где провел в последний раз год — 1985–1986. Меня исключили с факультета геологии в Институте нефти и газа. Так что у меня были все мотивы выйти на улицу и принять участие в выступлении против режима. Тем более что в 1989-м уже начался распад системы, и я считаю, что пролитая в Румынии кровь закрепила и сделала необратимым крах коммунизма.

— Вы были арестованы по политическим причинам?

— Тогда меня квалифицировали как «представителя внутренней реакции, который действует рука об руку с внешней реакцией, враждебным элементом, опасным агитатором среди молодежи». Это цитата из документов секуритате. Слежка за мной началась в 1965 году и продолжалась до 1989 года — всего 24 года. Конечно, секуритате некоторым образом меня создала, потому что чем плотнее была слежка, тем ожесточеннее был мой протест. На улицу я вышел, повинуясь внутреннему импульсу, без какой-либо мысли войти в будущее руководство страны. Это была игра случая, хотя никто в это не верит уже 30 лет...

— А как вы попали в окружение Илиеску?

— Да очень просто! 22 декабря я пришел на телевидение. В 4-ю студию меня впустил мой двоюродный брат, который работал там оператором и знал, что я сидел в тюрьме. Диктор Теодор Братеш, который вел прямой эфир, дал мне слово, представив: «Теперь послушаем жертву режима». Я сказал более или менее связно несколько фраз, которые соответствовали моменту. И тут у входа послышались крики: «Кто такой Илиеску?», «Впустить его или не впускать?». Я бросился туда, растолкал всех, и вместе с еще одним молодым человеком — это был Михай Испас — мы провели его в студию. С тех пор не расставались: вместе отправились в Минобороны, оттуда — в ЦК. Зашли в кабинет № 1 (кабинет Чаушеску.— «О»), потом вышли на балкон, где Илиеску пообещал свободные выборы, а толпа кричала: «Без коммунистов!» Спор о том, была ли румынская революция только против Чаушеску или же против коммунизма в целом,— ложный. Нет, люди почувствовали, что пришло время отбросить и коммунизм, не зная, правда, чем его заменить.

А потом началась стрельба. Мы бежали в том же составе — Илиеску, я и Михай Испас. Оказались на боковой улице, практически ползли по тротуару, потому что вокруг стреляли. Кто-то уезжал от ЦК на машине, я остановил ее и сказал: «Вы находитесь в распоряжении Фронта национального спасения!» За руль сел Михай, который был таксистом и знал город. Мы снова поехали в Минобороны, а оттуда — на ТВ, где составили и выпустили в эфир «Сообщение к стране» — знаменитые 10 пунктов, знаменовавшие смену режима.

— С той поры прошло 30 лет, но два главных вопроса по событиям 1989 года по-прежнему звучат: «Революция или переворот?» и «Кто стрелял?». Как вы на них отвечаете?

— Конечно, революция! Во-первых, потому что события привели к радикальному изменению политической системы, а во-вторых, потому что они происходили с участием народных масс, которые вышли на улицу. Правда, выражение «народные массы» отдает прошлым, но мы не можем избежать определенных слов...

В Бухаресте не было заговора, а если бы он был, то мы первыми били бы себя кулаком в грудь и хвалились: какие мы были смелые! Ведь подготовка революции — большая заслуга.

Но ничего такого не было. Мы не знали друг друга, нам не хватило смелости составить заговор, потому что мы боялись вездесущей секуритате.

Слово «переворот» первым произнес Чаушеску. Но переворот — это изменение режима, которое происходит внутри власти, в центральных структурах государства. Одни члены команды отстраняют других и забирают власть, а население узнает о случившемся по телевизору. События в Бухаресте можно было бы назвать переворотом, если бы среди нас был хотя бы один человек из команды Чаушеску. Но из 39 человек, которые 22 декабря подписали «Сообщение к стране», лишь единицы занимали прежде государственные посты и после конфликта с Чаушеску попали в опалу. Остальные были просто с улицы.

— Ну а кто стрелял?

— Здесь ситуация темная. Есть три гипотезы. Первая: армия обвиняет секуритате. Утверждается, что, хотя еще 18 декабря по секуритате был отдан приказ сдать оружие и заниматься лишь информационной работой, все же огонь открыли сотрудники определенных подразделений этой службы. Противоположное обвинение выдвигает бывшая секуритате — стреляла армия. Но есть еще одна версия, которой придерживаются многие: в гибели примерно 800–900 человек повинны формирования вооруженного сопротивления, которые были созданы Чаушеску в 1968 году, когда после Пражской весны в Румынии опасались советского вторжения. Позднее эти формирования назвали «сеть R» — от слов «Румыния» или «сопротивление» (rezistenta.— «О»). Так вот, предполагается, что именно эти люди развязали городскую герилью в декабре 1989 года. Они не были фанатиками, а подчинялись приказу, боясь наказания. Было ясно, что у них не было особого рвения. Поэтому, когда 25 декабря по ТВ показали трупы четы Чаушеску, они обрадовались, бросили оружие и смешались с населением. Так исчезли террористы.

— Стало быть, три варианта...

— Три варианта, я склоняюсь к третьему.

Как казнили Чаушеску

— Вы присутствовали на процессе, при казни и погребении Чаушеску. Как это произошло?

— Участвовать в суде я был направлен новой властью. Конечно, процесс был с изъянами прежде всего потому, что подсудимые отказались признать инстанцию. Чаушеску все время говорил, что его может судить только Великое национальное собрание (парламент, который был распущен 22 декабря вместе со всеми структурами прежнего режима.— «О»). Понятно, что такая позиция вызвала раздражение у судебной инстанции. Поэтому процесс начался в нервозной обстановке, председатель суда полковник Джикэ Попа принялся попросту оскорблять подсудимых, забыв о беспристрастности. А два адвоката были, пожалуй, даже агрессивнее прокурора — их защитная речь больше напоминала обвинительное заключение. Хотя процессуальные гарантии, по словам многих юристов, были соблюдены, все эти крайности бросили тень на процесс и вызвали сомнения в его справедливости...

И все же, если взглянуть с исторической точки зрения, любой политический процесс является пристрастным и в конечном итоге несправедливым. Был вынесен приговор, подлежащий немедленному приведению в исполнение. Если бы процедура была нормальной, согласно закону, следовало бы подождать 10 дней, но тот процесс шел в чрезвычайном режиме, и кто знал, сколько тут можно ждать — решение о немедленной казни принималось, напомню, когда на улицах гибли невинные. Все было скоротечно: пока я обсуждал с судьей вопрос о том, как будет организована казнь, восемь парашютистов, которые охраняли зал суда, вывели чету Чаушеску во двор, сделали два шага назад и просто разрядили в них автоматы...

С телами тоже все было в спешке. Погрузили в вертолет, который вылетел из Тырговиште и приземлился у армейского стадиона Генча. Там парашютисты сбросили завернутые в палатки трупы на землю и улетели без доклада: боялись, что их ликвидируют как свидетелей. А солдаты из военного патруля, заметившие на тропе мешки, перенесли их в другое место. Когда прибыла санитарная машина, чтобы забрать трупы, их не нашли! Пошел слух: тела Чаушеску украла секуритате! Помню, я сказал тогда несколько цинично: «Хотя бы убедятся, что они мертвы!» Утром, впрочем, тела были найдены и отвезены в морг военного госпиталя, где о них просто забыли. Вспомнили только 30 декабря, и, поскольку я был на процессе, мне поручили заняться и погребением — стать могильщиком президентской четы. На военном кладбище Чаушеску принять не захотели, пришлось ехать на гражданское кладбище Генча. Мест не нашлось и там. Тогда для Чаушеску выкопали могилу возле одной из аллей, а для Елены — примерно в пяти метрах. То есть они лежат не рядом…

— То, что заниматься Чаушеску назначили именно вас,— случайность?

— Я был одним из последовательных сторонников их ликвидации. Потому что цель революции — устранить тех, кто находится у власти. Если они не хотят уйти добровольно, тогда их нужно убить. Как показывает история, революция — не галантная вечеринка...

Поэтому, когда в СФНС встал вопрос о том, кому присутствовать на процессе, все повернулись ко мне. Я ничего не сказал, но ощутил тогда огромную разницу между теоретическим отстаиванием необходимости казни двух людей и практическим участием в этой акции. Хотя никто не говорил этого вслух, было ясно, что приговором будет высшая мера.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что их смерть не была лишена определенной торжественности, которая соответствовала положению руководителя Румынии. У Чаушеску была достойная смерть — расстрел. Не через повешение, как кончили осужденные Нюрнбергского процесса или Саддам Хусейн. Смерть — это смерть в любом случае, но принято считать, что расстреливают людей, к которым относятся с определенным уважением...

— И не было споров о том, не устроить ли настоящий процесс?

— Споры? Вполне естественным решением было бы попросту застрелить их в качестве акта революционного правосудия. Хотя была и гуманитарная щепетильность Илиеску, который выступал за продолжительный процесс со свидетелями, чтобы народ судил своих угнетателей...

Из обвинителя в обвиняемые



Новая власть принесла в 1989-м свободу Румынии. Кто бы подумал, что и ее лидеров через 30 лет будут обвинять в диктаторских замашках?

Новая власть принесла в 1989-м свободу Румынии. Кто бы подумал, что и ее лидеров через 30 лет будут обвинять в диктаторских замашках?

Фото: DPA / dpa Picture-Alliance / AFP


— Личный вопрос: из румынской прессы того периода можно вынести впечатление, что вы переживали эти драматические события особым образом. Происходящее как будто носило для вас символический характер. Вам приписывают определенные фразы, например об «убийстве дракона».

— Не было никакого дракона! Это абсурд, фантазии... которые появились задним числом. Прежде всего это было коллективное решение. Возможно, я отстаивал его более настойчиво, основываясь на логике необходимости. Напомню: на улицах гибли люди, нужно было положить конец городской герилье, и это было очень простое рассуждение, которое оказалось верным. Подтверждением послужило прекращение стрельбы после того, как сообщили о казни Чаушеску.

Должен сказать, что у меня не было никакого чувства удовлетворения. Во всем этом вообще не было личной составляющей. Тогда я размышлял с максимальной логикой, руководствовался принципом необходимости. В такие моменты действуешь, исходя из расчета, а не человеческих слабостей. Для этого я и вышел на улицу, для этого вообще люди идут в революцию. Революция — это недобрая вещь. Либо мы, либо они...

Я был максимально прагматичным, каким бывает человек, когда хочет выжить и говорит: теперь или никогда. Победа или смерть! Так кричали на улицах. Таковы эти исключительные моменты, которые Стефан Цвейг называл астральными часами человечества. В таких ситуациях личность отдельного человека не имеет значения, в силу вступает надличностное мышление...

— И вот теперь процесс по делу о декабрьской революции, в котором вам предъявлено обвинение в преступлении против человечности... Каковы его пружины, что в реальности за этим стоит?

— Ясно, что это месть. Чья? Точно ответить трудно. В том, чтобы замарать идею революции и отомстить нам, заинтересованы потомки коммунистических руководителей...



Счет за 800–900 румын, погибших после 22 декабря, предъявляется нам — они, дескать, погибли после того, как мы пришли к власти. За все, что произошло после 22-го, отвечает новое руководство. Но от этого далеко до циничного утверждения, будто мы, новая власть, их убили сознательно, чтобы создать атмосферу хаоса и получить легитимность. Другими словами, 39 человек, подписавшие «Сообщение к стране», вдруг развернулись и отдали приказ стрелять в товарищей, вместе с которыми только что протестовали на улицах. Это более чем скандально, это немыслимо.


Но, увы, обвинение выдвинуто, процесс запущен, и результат будет зависеть от совести судей... По сути, нас будут судить люди, которые воспользовались плодами нашей революции, ведь мы принесли стране свободу и де-факто обеспечили им карьеру... Этот процесс еще можно было бы понять, если бы к власти вернулись люди бывшего режима, но в нынешней конфигурации...

— А вы не думаете, что скомпрометировать СДП — наследницу Фронта национального спасения — хотят те, кто не сумел взять власть в 1989-м, то есть правые силы?

— Сегодня правые — это совсем другие люди, не те, что тогда...

— Политики, случается, используют в своих целях и прошлое...

— Это возможно, но все равно аномалия. Революцию нельзя судить. Это такой абсурд, что просто нечего сказать. Хотя наступили времена, когда меня уже ничего не удивляет...

https://www.kommersant.ru/doc/3849438

завтрак аристократа

П.Вайль Голос Каллас 2007 г.

Мария Каллас умерла 16 сентября 1977 года. Тридцать лет — изрядная дистанция, с нее уже можно оценить масштаб исторического явления. Ясно, что это был голос века. Речь не о дешевом штампе, который применяется ко всему подряд: «свадьба века», «ограбление века». Значение прямое: ХХ век звучал голосом Каллас. Еще правильнее сказать: она спела ХХ век. Во всем его разнообразии и трагизме. Гречанка, родившаяся и выросшая в Нью-Йорке, учившаяся пению в Греции и Италии, жившая в Европе и умершая в Париже, она и сама на протяжении своей недолгой полувековой жизни была поразительно разной — торжествующей, униженной, повелевающей, покорной, прекрасной, уродливой, толстой, худой.

Каллас жаловалась, как ей надоело, что на сцене ее неизменно травят, режут, топят, но по всей своей сути была именно трагической актрисой. Комические роли ей удавались хуже, но она исполняла и их. Вообще поражала широтой диапазона — пела партии меццо-сопрано («Кармен») и даже Вагнера, что вообще-то не принято: Виолетта не сочетается с Брунгильдой. С наступлением эпохи узкой специализации Каллас считаться не желала.

Она мало с чем считалась на сцене и в жизни, пребывая в уверенности, что может все. Дзефирелли возмущался: Каллас убеждена, что все знает сама, что ей ничего нельзя открыть в «Травиате». Похоже, только к своему голосу она относилась как к чему-то данному извне, прислушиваясь к нему послушно и почтительно: «Я не могу переключать свой голос. Мой голос не лифт, курсирующий вверх и вниз». Все остальное ощущала в своей власти — например, собственное тело.

В молодости она весила от 95 до 110 кг (из рецензии конца 40-х на «Аиду»: «На сцене было невозможно отличить ноги слонов от ног Марии Каллас»). А в начале 50-х похудела на сорок килограммов. Говорят, повлиял всемирный успех тоненькой Одри Хёпберн в «Римских каникулах». Каллас тоже хотела быть звездой. Точнее — суперзвездой. Большая разница: звездой можно стать индивидуально, в силу большого таланта. Суперзвездой назначает общество — надо попасть в его резонанс.

Каллас изменилась потому, что стали меняться вкусы — не ее, а публики. Хотя в ее коронной роли Нормы (это она вернула на мировую сцену забытые оперы Беллини и Доницетти) полнота очень подходяща: величественность, статуарность, действительно — жрица. Дирижер Джулини рассказывал, как на приеме прошел мимо незнакомой элегантной женщины, и вдруг она его окликнула. Это была Каллас: «Она не просто похудела — она стала другим человеком».

Изменившись, выглядела раз от раза по-разному. Смотришь записи: то почти красавица, то почти урод. В «Цирюльнике» 1958 года со сцены глядит не хорошенькая субретка Розина, но пожилая (а ей лишь тридцать четыре) женщина с неприлично длинным носом.

Радикальное похудание — нарушение Божьего промысла о себе. Что-то там наверху имелось в виду, когда тебя создавали таким, а не другим. Каллас утратила себя единую, на радость публике превратившись во множество марий каллас. Для артистки это, вероятно, приобретение. А для человека? В старые времена актеров хоронили за церковной оградой: человек, так часто перевоплощавшийся в других, утрачивает уникальную личность, то есть душу — ее не разыскать в ворохе позаимствованных душ.

Мария Каллас стала общественным достоянием. Говоря иначе — суперзвездой, чье имя знают все, не обязательно в точности понимая, чем носитель имени занимается. Когда Дзефирелли замечает о ней: «Мы говорим о художнике калибра Микеланджело или Нижинского», подбор компании верный — специальность не важна.

Успех Каллас поразителен: ведь она в ее время — единственный представитель элитарного искусства, чья популярность равнялась известности кумиров масскульта. Безусловный ньюсмейкер. Элвис Пресли, Брижит Бардо, Пеле, Мерилин Монро, Мухаммед Али, Мария Каллас — один ряд.

Быть суперзвездой означает непременно вести себя как суперзвезда — дерзко, капризно, беззастенчиво. Для психоаналитика поведение Каллас должно представляться простейшим случаем. Безжалостность к коллегам, редким подругам и родне — ответ на жестокость судьбы, выпустившей ее в мир неуклюжим толстым очкариком. Шумные скандалы — следствие придавленности материнской волей. Алчность в составлении контрактов — реакция на пережитую в детстве бедность. (Через полвека после Каллас я жил в том районе, где она выросла, — Вашингтон-Хайтс в Нью-Йорке. Рядом с греческой церковью Святого Спиридона, где она пела в хоре, был мой любимый рыбный магазин пуэрториканца Мигеля. Я рассматривал снимки нашего района 30-х годов — шпана и беднота.) Но тем-то и ущербен психоанализ, что всегда на все отвечает, часто одинаково. Пытаясь разобраться, лучше обратиться не к Фрейду, а к Юнгу. Не к ее поведению, а к восприятию публики.

Каллас заняла пустующее в элитарной культуре место суперзвезды. Она вела себя как кинокумир — и в подсознании меломанов это возвышало социальный статус серьезной музыки. Не зря о Каллас рассказывали такие истории: директор «Метрополитен-опера» возмутился затребованным гонораром и сказал, что президент США столько не зарабатывает, а она ответила: «Так попросите спеть его». Обозреватели вспомнили, что сопрано Катерина Габриелли запросила за выступление в Петербурге три тысячи дукатов, и когда Екатерина Великая заметила, что это больше жалованья фельдмаршала, певица предложила пригласить на сцену фельдмаршала. Сравнение некорректное: в ту пору опера и была масскультом, а солисты знаменитостями, как рокеры и боксеры — в ХХ столетии. В конце века Паваротти двинул оперу в массы, но для этого ему самому пришлось передвинуться со сцены на площадь и подвинуться, поставив рядом рок— и поп-звезд.

Мария Каллас была такая одна — ее назначили. Она соответствовала. Тенор Джузеппе ди Стефано, партнер Каллас, удивлялся, как хорошо она знает имена богачей и особенно — что-то, видно, предчувствуя — судовладельцев. Ди Стефано заключал: «Она была королевой оперы, а хотела быть и королевой высшего общества». Такой и сделалась — в романе с одним из богатейших людей планеты, судовладельцем Аристотелем Онассисом. Союз выглядел логичным: самый известный в мире грек и самая известная гречанка. Все по заслугам.

Движение встречное: она хотела, от нее ждали. Встреча личности и общества произошла благодаря сочетанию колоссального дара с огромным самомнением и неукротимым характером. Дара вовсе не только вокального, но и актерского. Самое важное, что о себе сказала Каллас: «Я не певица, которая изображает на сцене актрису. Я — актриса, которая поет». В вокале ей были равны и даже превосходили певицы-современницы: Рената Тебальди — техникой, Элизабет Шварцкопф — проникновенностью, Биргит Нильсон — мощью, Виктория де Лос Анхелес — тембром. Но та же Шварцкопф, увидев Каллас в «Травиате», навсегда отказалась от этой роли.

Каллас гениально сыграла голос — не только свой, а всего своего века, и это слышно в каждой ее записи. Великая актриса исполнила партию великой певицы — вот почему нет никого лучше Марии Каллас.



Из книги "Свобода - точка отсчёта"    http://flibustahezeous3.onion/b/305712/read

завтрак аристократа

Б.М.Сарнов из книги "Перестаньте удивляться! Непридуманные истории" - 51

БРОНЗОВЫЙ ПРОФИЛЬ ИСТОРИИ


Надо кого-нибудь помельче


В тридцать восьмом году мне было одиннадцать лет. Но я отлично помню, как жадно читал газеты, в которых печатались материалы процесса над Бухариным и Рыковым. Какие у меня тогда были по этому поводу мысли, вспоминать не хочу: боюсь изобразить себя более умным, чем был. Ясно помню только: в то, что бывший предсовнаркома был шпионом, — не верил. Но простая мысль, что он и вовсе ни в чем не виноват, мне в голову тоже не приходила. Думал, что подсудимые и в самом деле враги — во всяком случае, враги Сталина. А в шпионаже их обвиняют, потому что ТАК НАДО.

Очень хорошо помню чувство, испытанное мною — примерно в это же время — однажды в кино. Шел фильм «Ленин в восемнадцатом году». Раненый Ленин говорил врачу: «Доктор, вы коммунист?.. Вы обязаны сказать мне правду: если рана смертельная, надо немедленно вызвать Сталина!» Отчетливо помню, что мне было как-то неловко слышать эту заведомую ложь. Я ни в малой степени не сомневался в праве Сталина на роль вождя. Не сомневался даже и в правильности известного тогдашнего лозунга: «Сталин — это Ленин сегодня». Но я почему-то точно знал, что смертельно раненый Ленин этих слов сказать не мог. Знал, что артист, играющий Ленина, произнес их не потому, что ТАК БЫЛО, а потому, что ТАК НАДО. И мне было за него вроде как стыдно. Не знаю, чего тут было больше: сознания исторической неправды или интуитивного ощущения неправды (фальши) художественной. Как бы то ни было, я не зря, наверное, так отчетливо помню это свое чувство даже и сейчас, почти шесть десятков лет спустя после того киносеанса.

Откуда же такая необыкновенная проницательность в столь раннем возрасте?

Ларчик открывается просто. О том, что Сталин вовсе не был «законным наследником» Ленина я прекрасно знал из разговоров взрослых. Помню, например, как наш сосед по коммуналке — старый большевик Иван Иванович Рощин рассказывал, что вблизи («вот как тебя») видел всех вождей — и Ленина, и Троцкого, и Каменева, и Зиновьева.

— А этого-то, нынешнего хозяина, сколько раз видел! — закончил он свой рассказ. И надо было слышать, сколько пренебрежения было в этой реплике, чтобы почувствовать, какой мелюзгой в сравнении с теми, «настоящими вождями» был в его глазах этот «нынешний хозяин».

Вспомнил я все это, прочитав воспоминания актрисы Е. Тяпкиной о Николае Эрдмане. В 1925-м году Мейерхольд поставил первую эрдмановскую пьесу — «Мандат». (Тяпкина играла в ней Настю.) И вот однажды на репетиции произошел такой случай. Показывая матери и сестре свой фальшивый, им же самим состряпанный «мандат», ошалевший от собственной смелости Гулячкин (его играл Эраст Гарин) в экстазе выкрикивал:

— Копия сего послана товарищу Чичерину!

Реплика эта была эффектная — под занавес. (Ею заканчивалось второе действие комедии.) А в устах Гарина она прозвучала так, что Мейерхольд смутился. Он сказал:

— Товарищи, все-таки Чичерин такое лицо… Неудобно!.. Надо кого-нибудь помельче.

И предложил заменить Чичерина Сталиным.

В этой банде…


Станислав (для всех нас — Стасик) Рассадин был самым молодым в нашей компании. Сейчас эта разница уже почти не заметна, а тогда она казалась огромной. С легкой руки Бори Балтера — самого старшего из нас — мы прозвали Стасика «Малолеткой». Он принял это прозвище с радостным хохотом: ирония, заключавшаяся в нем, не подчеркивала, а скорее смягчала разницу в возрасте между ним и нами.

Разница эта, впрочем, его ничуть не тяготила. Он легко и быстро сходился «на ты» с людьми, годившимися ему в отцы. Познакомившись с Марком Галлаем, сразу стал — как и мы все — называть его не Марком Лазаревичем, а запросто — Марком. Слегка шокированный Марк попытался деликатно намекнуть ему на несообразность такого обращения, несколько раз подчеркнуто назвав его Станиславом Борисовичем. Но Стасик, не поняв намека, отреагировал легко и непринужденно:

— Ну что вы, Марк! Зовите меня просто «Стасик».

Но это все было позже. А на первых порах Стасик глядел на всех нас снизу вверх. Не потому, что мы были умнее или образованнее, чем он, а лишь по той единственной причине, что только что минувшую легендарную эпоху все мы застали взрослыми людьми, а он тогда был еще ребенком. Рассказы наши о том, как оно там — тогда! — бывало, он слушал, раскрыв рот. Особенно, когда говорить начинал Эмка.

«Эмка» — это Наум Коржавин. Так называла его тогда вся литературная — да и не только литературная — Москва. Немудрено, что так же — сразу, как только я их познакомил, — стал его называть и Стасик. В отличие от Марка Галлая, Эмку это Стасиково амикошонство нисколько не шокировало: он и сам не признавал никакой другой субординации, кроме субординации таланта. Ну а уж эту субординацию Стасик чувствовал прекрасно. Он обладал счастливым даром: умел влюбляться в талант. И в Эмку влюбился сразу. И на всю жизнь.

Но Эмка, помимо несомненной своей поэтической одаренности и яркой человеческой незаурядности, обладал еще одним качеством, отличавшим его от нас. Он гораздо раньше, чем все мы, понял природу сталинщины. Первые свои антисталинские стихи он сочинил еще в 43-м, когда ему только-только стукнуло 15, а в 53-м, когда «ус откинул хвост», в отличие от многих из нас, не терзался никакими сомнениями и загадками, а спокойно констатировал, что «к позору всех людей вождь умер собственною смертью».

Мудрено ли, что во всем, что касалось оценки самых разных обстоятельств только что завершившейся «сталинской эпохи», Эмка был для Стасика самым высшим, непререкаемым авторитетом. И его речам он внимал, разинув рот уже не метафорически, а — буквально.

И вот однажды мы втроем — Эмка, Стасик и я — решили пойти в ресторан.

Ресторан назывался — «Нарва». Это был заштатный, плохонький ресторанчик на Самотеке, рядом с «Литгазетой», где мы со Стасиком тогда работали. Когда отвратная еда литгазетовского буфета становилась нам совсем уж невмоготу, мы, бывало, захаживали пообедать в «Нарву». Так что посещение этого злачного места событием для нас не было. Хотя — как сказать! Ведь в этот раз мы решили пойти туда не для того, чтобы наскоро пообедать, а чтобы — посидеть. А такое в тогдашней нашей жизни случалось нечасто. Может быть, именно поэтому у нас (во всяком случае — у меня) насчет вечернего времяпрепровождения в ресторане (пусть даже таком затрапезном, как наша «Нарва») существовало множество предрассудков. Главным из них было убеждение, что под каждым ресторанным столиком находится звукозаписывающее устройство. (После смерти Сталина прошло уже семь лет, но души наши, заледеневшие в сталинской «полярной преисподней», только еще начинали оттаивать.)

Но Эмка был человек беспечный: ни тюрьма, ни ссылка ничему его не научили. Стасик был — несмышленыш-малолетка. Поэтому роль ответственного за политическую сторону предстоящего мероприятия взял на себя я.

— Только вот что, ребята, — сказал я. — Уж пожалуйста: чтобы никаких разговоров на политические темы. Вы меня поняли?

Друзья заверили меня, что да, конечно, поняли, и клятвенно пообещали, что никаких политических разговоров в ресторане вести не будут. Но это была, как выражаются герои Дюма, клятва игрока. Не успели мы выпить по первой рюмке, как разговор — я даже и не заметил, как это произошло, — соскользнул на убийство Кирова.

На эту скользкую тему говорить тогда уже не стеснялись: дело ведь происходило уже после знаменитого закрытого доклада Хрущева, где на причастность Сталина к роковому убийству было намекнуто довольно-таки прозрачно. Не стеснялись даже повторять пущенную кем-то и сразу ставшую популярной частушку:

Эх, огурчики, помидорчики!
Сталин Кирова убил в коридорчике.

Но — не в ресторане же!

Впрочем, сама тема эта — при всех моих страхах — даже и в ресторане не показалась мне особо опасной. Сталина нам как бы уже отдали, так что с ним можно было не церемониться. Но со Сталина разговор быстро перекинулся на второе действующее лицо давнишней драмы.

— А вот Киров? — спросил любознательный Стасик. — Говорят, он был хороший человек. Это правда?

Вопрос, понятное дело, был обращен к Эмке. А выражение Эмкиного лица не оставляло ни малейших сомнений насчет того, каким будет его ответ.

— Да, это правда, — быстро перехватил я инициативу. — Он был очень хороший человек.

Но Эмка не склонен был считать тему эту исчерпанной.

— Как тебе сказать… — начал он.

— Эма! — глядя на него в упор, я металлическим голосом повторил: — Киров. Был. Очень. Хороший. Человек.

Такой реакции с моей стороны Эмка явно не ожидал. На лице его отразилась сложная гамма чувств: сперва недоумение, потом яростное желание ринуться в спор. Но тут ему, кажется, показалось, что он уловил тайный смысл моего загадочного высказывания.

— Да, конечно, — вдруг согласился он. — В этой банде…

Вечно живой


Поначалу это была просто поэтическая метафора, доставшаяся нам от Маяковского («Ленин и теперь живее всех живых…», «Ленин — жил, Ленин — жив, Ленин — будет жить!»).

Но по мере того как культ Ленина окостеневал, обретая статус государственного и даже религиозного, формула эта постепенно обрастала чертами чуть ли не мистического (но в то же время и комического) свойства.

При обмене партийных документов партбилет № 1 неизменно выписывался на имя В.И. Ульянова (Ленина) — как если бы Ильич был жив и по-прежнему руководил партией и страной.

На каком-то приеме в Кремле Сталин однажды провозгласил тост:

— За здоровье Ленина.

Весельчаки утверждали, что такое вождь мог произнести только с большого бодуна. Более нахальные предполагали, что в основе этой несуразицы лежало недостаточно свободное владение русской разговорной речью.

Не исключено, однако, что этим не совсем обычным тостом самый верный ученик Ленина хотел лишний раз подчеркнуть, что его Великий Учитель — жив. И, надо признать, нашел довольно яркую форму для того, чтобы как можно доходчивее донести до аудитории эту свою мысль.

В резонности такого предположения меня утвердил рассказ моего соседа Александра Григорьевича Зархи, присутствовавшего на том кремлевском приеме.

— Все уже немного подвыпили, расковались, расслабились, — рассказывал он. — Михоэлс, — он любил выпить, — засунул два пальца в рот, чтобы оглушительно свистнуть: он всегда, подвыпив, свистел в два пальца… И тут… — На лице рассказчика была в этот момент какая-то странная смесь ужаса и восторга. — И тут ОН встал…

Сталин поднялся с бокалом в руке, и все замерли в тех позах, в каких застигло их внезапное желание вождя произнести тост.

Тут Александр Григорьевич употребил профессиональное выражение: «Стоп кадр». И при этом с необычайным артистизмом (режиссер все-таки) показал, в какой именно позе застыл каждый участник этой пантомимы: кто с поднятой ногой, кто с вилкой, поднесенной ко рту, а Михоэлс с засунутыми в рот для свиста двумя пальцами и застывшими, остекленелыми глазами.

Предложив выпить за здоровье Ленина, Сталин этой репликой не ограничился. В мертвой тишине он произнес довольно длинный тост, смысл которого состоял как раз в том, что Ленин и теперь живее всех живых, а «мы все» (это он повторил несколько раз, как бы постоянным рефреном): «Только тень от Ленина… Тень от Ленина…»

Будучи тоже только «тенью от Ленина», сам Сталин тоже получил (в отличие от Учителя — при жизни) статус вечно живого.

Был, например, такой случай.

Молодая ленинградская поэтесса сочинила (и опубликовала) стихотворение, в котором выражала уверенность, что товарищ Сталин безусловно доживет до того момента, когда на всей нашей планете образуется Всемирный Союз Советских Социалистических (или даже уже Коммунистических) Республик.

Беднягу вызвали в райком комсомола и спросили, как она себе это представляет? Что значит — «доживет»? А потом? После того как коммунизм победит во всем мире? Не предполагает ли она, что потом (не сразу, конечно, но рано или поздно) товарищ Сталин все-таки умрет?

Поэтесса осторожно, взвешивая каждое слово, ответила, что идеи, выразителем которых является товарищ Сталин, конечно, бессмертны, и дело его жизни, конечно, тоже бессмертно. Но лично товарищ Сталин, как человек… мы ведь с вами материалисты, не так ли?.. Так вот, лично товарищ Сталин рано или поздно, увы, вынужден будет прекратить свое земное существование.

Был грандиозный скандал, в ходе которого поэтесса покаялась, признала свою грубую политическую ошибку и, если не ошибаюсь, отделалась всего лишь строгим выговором с занесением в личное дело.

Другая версия бессмертия товарища Сталина


Мой дружок Камил Икрамов (сын секретаря ЦК Узбекистана Акмаля Икрамова, расстрелянного вместе с Бухариным), юность которого прошла в сталинских лагерях, среди множества совершенно замечательных лагерных историй рассказал мне такую.

Всех, с кем ему привелось там отбывать свой безразмерный срок, судили за шпионаж. Вряд ли надо объяснять, что на самом деле шпионами они, конечно, не были.

Но случилось так, что среди этих мнимых шпионов оказался один настоящий. То ли румынский, то ли венгерский, то ли еще какой…

И вот этот настоящий шпион время от времени говорил:

— Вам-то хорошо. В 53-м году Сталин умрет, и всех вас выпустят на свободу. А мне — и дальше сидеть…

Мнимые шпионы над этой его постоянной присказкой только посмеивались.

— Да откуда ты взял, что Сталин умрет именно в 53-м году? — иногда все-таки спрашивал у него кто-нибудь из них. И тогда, пожимая плечами, он отвечал:

— Помилуйте, да ведь это же известно!

И объяснял, что в каком-то там — сейчас уже не помню, в каком именно, — году у Сталина был первый удар. В 49-м, когда ему стукнуло 70, и его чествовали, а он не произнес в ответ на приветствия ни слова, — второй. (Потому и не произнес ни слова, что после перенесенного инсульта к нему еще не вернулся дар речи.) А в 53-м, во всяком случае не позднее 53-го, последует третий удар, которого он, конечно, не переживет. Там, у них, на Западе, это всем известно. Ну, может быть, не всем, но для него, профессионального разведчика, это никакой не секрет и никакая не тайна.

Не знаю, может быть, Камил все это и выдумал. Или это одна из тех лагерных баек, которыми тешили себя несчастные замордованные зеки.

А может быть, — чем черт не шутит! — там, у них, на Западе, в ихних шпионских кругах, и в самом деле давно уже рассчитали, что Сталин не переживет 53-го года.



http://flibustahezeous3.onion/b/472333/read#t208
завтрак аристократа

А.Генис Вагричу Бахчаняну - 70 11.04.2008

Что бы ни говорила советская власть, Вагрич всегда был не диссидентом, а формалистом. Бахчанян поставил перед собой задачу художественного оформления режима на адекватном ему языке. Орудием Вагрича стал минимализм. Бахчанян искал тот минимальный сдвиг, который отделял норму от безумия, банальность от нелепости, штамп от кощунства.


Иногда этот жест можно было измерить - в том числе и миллиметрами. Стоило чуть сдвинуть на лоб знаменитую кепку, как вождь превращался в урку. В одной пьесе Бахчанян вывел на изображающую Красную площадь сцену толпу, застывшую в тревожном молчании. После долгого ожидания из мавзолея выходит актер в белом халате. Устало стягивая резиновые перчатки, он тихо, но радостно произносит: «Будет жить!».


Если в этом случае Вагрич обошелся двумя словами, то в другом хватило одного. Он предложил переименовать город Владимир во Владимир Ильич.


С Вагричем привыкли обращаться как с фольклорным персонажем. Одни пересказывали его шутки, другие присваивали. Широкий, хоть и негласный успех бахчаняновских акций помешал разобраться в их сути. Его художество приняли за анекдот, тогда как оно было чистым экспериментом.


Анекдот начинен смехом, как граната шрапнелью. Взорвавшись, он теряет ставшую ненужной форму. У Вагрича только форма и важна. Юмор тут почти случайный, чуть ли не побочный продукт основного производства, цель которого - исчерпать все предоставленные художнику возможности, заняв не предназначенные для искусства вакантные места.


Собственно, это - футуристская стратегия. Хлебников, например, расширил русскую речь за счет неиспользуемых в ней грамматических форм. Переводя потенциальное в реальное, он не столько писал стихи, сколько столбил территорию, которой наша поэзия до сих пор не умеет распорядиться. Вот так же и Вагрич заполняет пустые клеточки возможных, но неосуществленных жанров.


Единицей своего творчества Бахчанян сделал книгу. Большая часть их осталась неизданной, но те, что все-таки появились на свет, удивят любого библиофила. Например, выпущенная Синявскими в 86-м году трилогия «Ни дня без строчки», «Синьяк под глазом» и «Стихи разных лет». Последняя книга - моя любимая. В ней собраны самые известные стихотворения русской поэзии - от крыловской басни до Маяковского. Все это издано под фамилией Бахчанян. Смысл концептуальной акции в том, чтобы читатель составил в своем воображении автора, который смог - в одиночку! - сочинить всю русскую поэзию.


Другая книга Вагрича - «Совершенно секретно» - вышла в очень твердом переплете, снабженном к тому же амбарным замком. Это издание Бахчанян подарил мне на день рождения. Познакомиться с содержанием я смог только через год, когда получил в подарок ключ от замка.


Многие поставленные задолго до Сорокина литературные опыты Бахчаняна можно назвать семиотической абстракцией. Разорвав привычные узы, отняв устойчивое сочетание у его контекста, Бахчанян распоряжается добычей с произволом завоевателя.


Разработка этого приема привела к «Трофейной выставке достижений народного хозяйства СССР», которую мы когда-то устроили на развороте «Нового американца». На ней экспонировались бахчаняновские лозунги, каждый из которых просится в заглавие статьи. Фельетонист мог бы взять «Бей баклуши - спасай Россию», эстет - «Вся власть - сонетам», постмодернист - «Всеми правдами и неправдами жить не по лжи».


В основе бахчаняновского юмора лежат каламбуры, которыми Вагрич больше всего известен или - неизвестен, ибо они мгновенно растворяются в фольклорной стихии, теряя по пути автора, как это произошло с эпохальным «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».


Каламбуры принято относить к низшему разряду юмора: две несвязанные мысли соединяются узлом случайного созвучия. Примерно то же можно сказать о стихах. Если поэзия, заметил однажды Бродский, одинаково близка троглодиту и профессору, то в этом виновата ее акустическая природа. Каламбур как рифма говорит больше, чем намеревался - или надеялся - автор. В хорошем каламбуре так мало от нашего умысла, что следовало бы признать его высказыванием самого языка. Каламбур - счастливый брак случайности с необходимостью. В хаосе бездумного совпадения деформация обнаруживает незаметный невооруженному глазу порядок.


Искажая действительность, мы часто не удаляемся, а углубляемся в нее. Об этом напоминают изобразительные каламбуры Бахчаняна - его бесчисленные коллажи. Лучшие из них производят впечатление короткого замыкания, которое гасит свет чистого разума. В наступившей темноте на задворках здравого смысла появляются иррациональные тени, ведущие свою, всегда смешную, но иногда и зловещую игру.


Так, к Олимпийским играм 84-го года Вагрич изготовил плакат: прыгун с трамплина, а снизу - целящийся в него, как в утку, охотник. Прошло немало лет, пока не выяснилось, что забавный каламбур предсказывал будущее. Напомню, что в том году Олимпиада проходила в Сараево.


Половину своих 70 лет Бахчанян прожил в Нью-Йорке. Но эмиграция изменила Бахчаняна меньше всех моих знакомых. Даже в нью-йоркском пейзаже Бахчанян умудряется выделяться. Особенно когда он на веревочку с крючком ловит карасей в пруду Централ-парка.


http://flibustahezeous3.onion/b/112043/read#t66
завтрак аристократа

В.Я.Тучков Прибытие поезда Надуманное

Вместо социального государства мне нахраписто впаривают социальную сеть Facebook, где надо до полной потери разума жать на кнопку «Мне это нравится»! Таковы нынче доступные формы гражданского волеизъявления.
(тупо глядя в монитор)

***
Вхожу в вагон метро. На скамеечке для троих сидят два молоденьких милиционерчика. Нахохленные. Понятно, что между ними и всеми остальными барьер непреодолимый. Разные касты.
И вот я намереваюсь сесть рядышком. На то самое свободное место, где лежит дубинка. А лежит она там потому, что милиционерчик понимает – никто с ним рядом не сядет. Пусть уж дубинка полежит.
Поняв мои намерения, он убирает дубинку. И когда я сажусь, поворачивает голову и с изумлением на меня смотрит.
На остановке вошла гражданка средних лет. И мой юный сосед уступил ей место! И она села, поскольку оказалась не рядом с двумя неприкасаемыми, а между мной и милиционерчиком.
Таким образом, ксенофобия в Москве слегка поубавилась.

***
А ведь есть люди, всё собой написанное называющие произведениями. Такие спят спокойно, поддерживают в норме кислотно-щелочной баланс во рту и имеют назидательную форму черепа.
(на литературном вечере, позёвывая)

***
Ну вот, начали рассусоливать по поводу церетелиевского стометрового истукана, что наводит жуть на пеших и конных, перемещающихся по Крымскому мосту. Ах, как дорого и сложно его демонтировать! Ах, куда переставить, чтоб смотрелся поорганичней и не разрушал ландшафт! Да отдать его на хрен бомжам на поживу! За неделю ножовками распилят и в металлолом сдадут. Вот и вся недолга!
(наблюдая в телевизоре метания нашей так называемой творческой общественности)

***
Читаю заголовок: «В Махачкале силовики блокировали в доме боевиков». И вижу, что интонационная разница между силовиками и боевиками мизерна. Это как в «Чапаеве» – ты за большевиков али за коммунистов? Я, Фурманов, в рот тебе дышло, за вертикаль!

***
Пребывая на даче, окончательно понял, что совершенно не знаю, о чем надо, а о чем не надо говорить с простым народом. Поэтому, попав невзначай в гости, после двух рюмок спешно откланялся. Неизвестно, чем бы это все закончилось для меня, если бы засиделся еще с полчасика... Как теперь считать себя писателем – ума не приложу!

***
Генетические ошибки всех его бесчисленных предков были доведены в нём до совершенства.

***
Чем фланец отличается от флаера?
Тем же чем немец от фраера.
(освежая в памяти азы версификации)

***
Входишь в цветочный магазинчик и просишь восемь гвоздик.
Продавщицы немедленно принимают скорбное выражение лиц. И, чтобы соответствовать, принимаешь примерно такое же. Хоть и прошло уже двадцать три года.
Так они и работают, откликаясь лицевой мускулатурой то на счастье, то на горе.
Точнее – на то, как они понимают эти категории. Как мы все их понимаем.

***
Вставание обезьяны с четверенек имело крайне печальные последствия. Поскольку в результате было нарушено нормальное кровообращение.
Следствием этого прискорбного обстоятельства стали:
1. Варикозное расширение вен нижних конечностей.
2. Сужение верхних сосудов, влекущее за собой гипертонию.
3. Недостаток мозгового кровообращения, благодаря чему человечество ведет дело к самоуничтожению.
4. Скопление крови в серединном участке. Из-за чего прямоходящая обезьяна, в отличие от животных, вынуждена спариваться в любое время года и любое время суток.
5. Ну, и вообще!!!
Можно предположить, что и Россия, вставшая с колен, подвержена аналогичным недугам.

***
С некоторых пор поход в поликлинику приобретает эстетическую окраску. Будто в театр приходишь, на какой-нибудь нуаровский спектакль.
Вот эндокринолог начинает поэтапно описывать мои состояния, если я продолжу в том же духе. И после каждого этапа она рефреном повторяет «вы понимаете, что это такое?». И чем дальше, тем больше эмоций она вкладывает в свой монолог. И неожиданно заканчивает: «И потом вам отрежут ноги! Вряд ли вы этого хотите!» Понятно, что актриса пытается вмешаться в происходящее на сцене, повернуть сюжет в другую сторону.
Другие играют по-иному. И каждый по-своему. Эта бережёт свое уравновешенное душевное состояние и потому беспрестанно улыбается.
Другая смотрит на меня с плохо скрываемым страхом, поскольку я ей напоминаю о её аналогичных проблемах.
Третий наслаждается, поскольку с детства воспитан на фильмах Хичкока. К тому же, наверно, недавно прочитал мою лимбус-прессовскую книгу «Последняя почка».
Самым сильным актером с выигрышной ролью оказывается хирург. Бесстрастно, как патологоанатом, он подробно рассказывает мне о том, от чего, как и примерно когда я умру. И я вижу свое отражение в его чёрных, уходящих в бесконечность сознания зрачках.
Но главный-то герой – это я сам. Да и пьесу сам пишу.
Собственно, уже и написал.

***
Только что посмотрел «Дело Румянцева», где блистательно играет Витенька Коваль в коротких штанишках. И всё время меня удручала тяжёлая дума: как же это так – с этим чистым и непорочным ребёнком я пил водку и рассказывал сему скабрёзные анекдоты?! Сгораю от стыда. Прости, Виктор Станиславыч!

***
Решив углубить свои познания по части оскорбительных и неоскорбительных названий чернокожих граждан, набрал в Яндексе «этимология слова негр».
И высыпал мне Яндекс множество документов и одну фотографию, на которой запечатлен Лев Рубинштейн.
И неясно мне: то ли Лев Семёныч наш главный этимолог, то ли всё-таки негр.

***
Еще пару лет назад рекламисты гарантировали потребителям всяческих кремов увеличение упругости кожи на 30-40 процентов. Стадия тихого помешательства сменилась буйным умопомрачением. Сегодня услышал, что крем повышает энергию кожи на 120 процентов. Если рекламистов не изолировать от общества, чего же следует ожидать в обозримом будущем?

***
На моей лестничной площадке, в квартире напротив, жил вор Серёга. С известной долей авторского произвола я его описал в одном из своих рассказов. Года три назад он умер.
А сегодня я обнаружил, что рядом с квартирой Серёги живет милиционер. Нормальный такой – в форме, при сержантских погонах, с румянцем на лице. Интересно, как бы они сосуществовали, если бы пересеклись во времени?

***
Для чего потребовалось разрушать научную парадигму?
Да для того, например, чтобы в рекламе «антигриппина» устами фрика в белом халате сообщить, что эта штуковина уничтожает микробы гриппа.
(наблюдая невооружённым глазом толчею жизни за окном)

***
– Да что ты?! Ей и семидесяти-то не дашь!
(из услышанного в трамвае)

Журнал "Волга" 2014 г. № 11/12

 http://magazines.russ.ru/volga/2014/12/3t.html