January 17th, 2019

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Лев Толстой 02-02-05

Иван Толстой: Наша следующая рубрика - потрет русского европейца. Сегодня Лев Толстой. Я передаю микрофон Борису Парамонову.

Борис Парамонов: В ряду русских людей, обладающих бесспорной мировой известностью, первым нужно поставить Льва Толстого. Это самый знаменитый русский человек и самый великий. Толстой - это Россия. "Мы любим Льва Толстого, как родину", - писал Николай Бердяев. Нетрудно отсюда умозаключить, что мировая известность великого русского писателя в сочетании с глубочайшим его национальным своеобразием делает второстепенным вопрос о Толстом как европейце. Толстой - это Толстой. Его нельзя ставить в какой-либо ряд, для него не существует родовых определений. Толстой не европеец и не азиат. Толстой - это Толстой. А если при этом вспомнить знаменитое русское разделение на два духовно-культурных ряда, проходящее почти через всю отечественную историю, разделение на славянофилов и западников, то Льва Толстого, какой-то, кажется, безошибочный инстинкт, не колеблясь, поставит в ряды первых - славянофилов. Ничего более русского в России не было.

Так какая же, в таком случае, Европа? Между тем, существуют очень серьезные трактовки, утверждающие глубокий европеизм Толстого, причем, европеизм весьма необычной для России складки. В России сколько угодно было мыслителей и поэтов, легко относимых к мировому романтическому движению. В отношении поэтов это тем более естественно, что художественное творчество, как таковое, вообще может быть названо плодом романтического мировоззрения. С Толстым, однако, это не так. Начать с того, что он вообще отказался от художественного творчества, сочтя его греховным, и на первое место выдвинул моральную проповедь. Об отказе гениального художника от творчества писали, как о величайшем парадоксе. Тут и создалось некое интерпретационное поле, давшее возможность говорить о Толстом, как о человеке и деятеле откровенно западной, европейской складки. В Толстом, казалось, моральный проповедник победил художника. Тут стали говорить не только о современной ему Европе, но и античный мир вспоминать. Приведем несколько высказываний выдающихся интерпретаторов Толстого. Начнем с европейца Освальда Шпенглера, где во втором томе "Заката Европы" он противопоставил Толстого и Достоевского.

Диктор: Достоевский был христианин. А Толстой - человек из общества мировой столицы. Один никогда не мог освободиться от земли, а другой, несмотря на все свои отчаянные попытки, так этой земли и не нашел. Толстой это всецело великий рассудок, просвещенный и социально направленный. Толстой - событие внутри европейской цивилизации. Он стоит в середине между Петром Великим и большевизмом.

Борис Парамонов: Об этом странном сближении Толстого с большевизмом говорили не раз, и мы еще будем говорить. Но сейчас дадим интерпретацию Толстого, принадлежащую Вячеславу Иванову, властителю дум начала прошлого века.

Диктор: В антагонизме противоположных направлений - славянофильства и западничества, Толстой как бы не имеет исторически места. По существу же, стоит в рядах западников. Но западничество Толстого - не воля к слиянию с Европой. В его лице наш народный гений протягивает руку к Америке. В духовном учительстве Толстого есть черты англосаксонского проповедничества. Ему нужна девственная хлеборобная почва, открытая равно для всех, свободная от исторического предания и стародавней преемственной культуры.

Борис Парамонов: Здесь наметилась главная мысль всех разговоров о Толстом. Мысль о его культурном нигилизме, об отказе от культуры на пути к добру, отвлеченный морализм Толстого. Здесь Вячеслав Иванов и обнаружил сходство Толстого с одной из важнейших фигур европейской культурной истории - Сократом.

Диктор: Та же вера в рациональность добра, то же представление о тождестве морали и религии, тот же выбор между творчеством и нравственностью, решаемый в пользу нравственного устроения и, вместе, обеднения жизни.

Борис Парамонов: Сократический переворот в античной культуре был вызван кризисом традиционного мифологического мышления, оскудением и банкротством старых Богов Олимпа. Античная культура в ее целом предстала как миф, неадекватный новым потребностям разума и нравственного сознания. Но отказ от старой культуры, на первых порах, всегда есть обеднение культуры, утрата красок бытия. Об этом тоже пишет Вячеслав Иванов в цитируемой статье "Лев Толстой и культура".

Диктор: Выбирать приходилось между богатством и безумием, оскудением и разумом. Сократ выбрал бедность и разум, ибо, кто говорит "познайте добро и зло", тот подрывает корни дерева жизни.

Борис Парамонов: Получается, что Сократ явился каким-то змием искусителем, Сатаной. Но так его и трактовал позднее Фридрих Ницше, усмотревший в явлении Сократа торжество нового, так называемого, теоретического человека. В рационалистической, просветительской культуре Запада как раз и сказалось наиболее явственно это торжество. Новая просветительская культура утратила живые бытийные краски, иссушила жизнь, рационалистически ее уплощила. И с этим не в силу справиться никакой романтический бунт. Само художество, великое художество Льва Толстого, приходит к самоотрицанию в этой новой духовной атмосфере. Событием в русской истории, адекватным тому кризису античной жизни, о котором говорят в связи с Сократом, была, несомненно, большевистская революция, и Толстой предстает ее пророком. Об этом писал, увы, не один Ленин. Мы уже цитировали неожиданные слова Освальда Шпенглера. Теперь можно привести и другие подобные слова. На этот раз русского мыслителя и свидетеля революции, и сказанные именно о Толстом. Это Бердяев в статье 1918 года "Духи русской революции".

Диктор: Толстой идеализировал простой народ, в нем видел источник правды и обоготворял физический труд, в котором искал спасение от бессмыслицы жизни. Но у него было пренебрежительное и презрительное отношение ко всякому духовному труду и творчеству. Все острие толстовской критики всегда было против культурного строя. Эти толстовские оценки также победили в русской революции. Поистине, Толстой имеет не меньшее значение для русской революции, чем Руссо имел для революции французской. Я даже думаю, что учение Толстого было более разрушительным для России, чем учение Руссо для Франции. Толстой был одним из русских соблазнов.

Борис Парамонов: Как можно было видеть из этих высказываний, Толстой глубоко проблематичен. Не как художник, в этом качестве он бесспорный гений, а как духовный тип. Как вообще совместить в одном лице пророка большевистской погромной революции и современного Сократа, мудрейшего из людей? Такая связь, такая совместимость существует, и это как раз напряженный морализм Толстого. Носителем морального сознания является всегда и только личность, а не род, не коллектив, ни какая-либо иная человеческая общность. Критики Толстого, тот же Бердяев, склонны были отрицать индивидуальное сознание у Толстого. Толстой, у них, певец роевой жизни, неотделенности человека от природы, вообще видится едва ли не исключительно в природном континууме. Вспомним известный рассказ молодого Толстого "Три смерти". Хуже всех умирает барыня, гораздо лучше мужик, а лучше всех дерево. Но это у Толстого всего лишь попытка уйти от проблемы. Человек все равно не может стать деревом, и сам Толстой никак уж не был деревом. Его всю жизнь преследовал страх смерти, исключительно сильно выраженный в его творчестве. А смерть всегда происходит с человеком, как личностью, происходит в одиночку. Вспомним, как умер сам Толстой - он убежал из дому перед смертью. Тут все о Толстом. Философема Толстого, острое ощущение личности перед лицом смерти. Это протестантское переживание, протестантское, едва ли не кальвинистское мироощущение. Отсюда и морализм Толстого - ничто в мире, и культура в том числе, не значимы перед лицом, перед не лицом, перед бездной смерти. "На миру и смерть красна" - говорит русская пословица. Вот это и есть совершенно стихийная невыделенность личности. Толстой, этот певец мира как роя, главную тему в себе носил - личность, индивидуальную судьбу, memento mori, память смертную.

Это был поистине антропологический переворот в русском мировидении. Увидев человека-индивида, обреченного неминуемой смерти, ужаснувшись этому, Лев Толстой породил в России индивидуальное сознание, то есть, глубоко европейскую интенцию. Толстой - потенция религиозной реформации в России, возможный русский Лютер, пришедший слишком поздно. Он был главным европейцем России.


завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 10

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 9

«Нет, мы с тобой – не пара», или Заметки о необычных числительных и существительных


«Иван Иванович и Мария Петровна пошли в магазин. Мария Петровна купила пару юбок, а Иван Иванович – пару брюк. Кто из них купил больше одежды?»

Такую задачу никогда не поместят в школьные учебники, потому что правильно ответить на нее невозможно. Не понятно, сколько брюк купил Иван Иванович. И кроме того, в тексте задачи допущена еще одна ошибка. Какая? Попробуйте догадаться сами. Ответ будет в конце главы.

В сказках волшебными числами называют 3 и 7. Но на самом деле, когда речь заходит о правописании, то у числа 2 тайн гораздо больше.

Когда два человека что-то делают вместе, о них можно сказать: «они оба пошли в кино» или «они обе пошли гулять». Причем нам ясно, что в кино пошли двое мужчин (или мальчиков, или юношей, или стариков), а гулять отправились две девочки, девушки, женщины или бабушки. Слово в среднем роде тоже «требует себе» числительное «оба»: «Мы засеяли оба поля пшеницей».

А как быть, если речь идет о мужчине и женщине? Тогда лучше сказать: «они пошли в кино вдвоем».

Но этого мало! Мы можем сказать, что в кино сидели «две женщины», но «двое мужчин».

Почему вдруг такие сложности?

* * *

На самом деле, раньше было еще хуже! В древнерусском языке было не два числа – единственное и множественное, а три – единственное, множественное и двойственное. По ним и склонялись существительные и спрягались глаголы.

А у числительных «два», «три» и «четыре» была своя особенность: они изменялись по родам. Для мужского у них было одно окончание, для женского и среднего – другое. Звучало это примерно так: дова – дове, трие – три, четыре – четыри. (Эти и остальные транскрипции – приблизительные, поскольку звуки древних языков трудно передать современными буквами. Так, в данном случае на месте «о» стояла «ъ», которая в то время произносилась как невнятный звук «о» – см. «Два знака в вашем букваре».)

Разумеется, наши предки знали и порядковые числительные. Как и в современном языке, они могли изменяться по родам и числам: «преве», «прева», «прево», «первыи» и т. д.

Еще были (и сейчас остались) так называемые собирательные числительные, описывающие группы людей или животных – то есть существ одушевленных. Звучали они почти так же, как и современные: довои (опять «ъ» вместо первого «о»), трои, четворо (или четверо), пяторо (или пятеро) и т. д.

Особенность собирательных числительных в том, что они очень «разборчивы» и собирают не все подряд. У них есть свои предпочтения, от которых они не любят отказываться.


Собирательные числительные «согласны» работать только вместе с существительными:

1) обозначающими названия лиц мужского пола: трое мужчин, четверо студентов, пятеро солдат (но в этом случае в косвенных падежах их можно заменить числительными, обозначающими целое число, например: «любоваться троими детьми» – «любоваться тремя детьми», «отдать приказ семерым солдатам» – «отдать приказ семи солдатам»);

2) «дети» и «люди» (а также с их синонимами «ребята», «лица») – только во множественном числе: «трое людей», «четверо детей», «пятеро ребят», «в спектакле шестеро действующих лиц» (и, опять же, можно сказать: «в спектакле шесть действующих лиц», и никто вас за это не осудит);

3) обозначающими названия детенышей животных: «семеро козлят», «трое котят»;

4) имеющими форму только множественного числа и обозначающими названия парных или составных предметов: «двое саней», «четверо ворот».


А вот женщин и взрослых животных эти привередливые числительные боятся как огня – они ни за что не встанут рядом с ними. И поэтому мы видим на афишах название пьесы Чехова «Три сестры», но никогда не увидим «Трое сестер»; а сказка Льва Толстого называется «Три медведя», а не «Трое медведей».

Зато собирательные числительные настолько самостоятельны, что могут и вовсе обойтись без существительных. Вот как они делают это, к примеру, в стихотворении Валерия Брюсова:

На площади, полной смятеньем,
При зареве близких пожаров,
Трое, став пред толпой,
Звали ее за собой.
Первый воскликнул: «Братья,
Разрушим дворцы и палаты!!
Разбив их мраморы, мы
Увидим свет из тюрьмы!»
Другой воскликнул: «Братья,
Разрушим весь дряхлый город!
Стены спокойных домов —
Это звенья старинных оков!»
Третий воскликнул: «Братья,
Сокрушим нашу ветхую душу!
Лишь новому меху дано
Вместить молодое вино!»

Как мы видим, здесь собирательному числительному «трое» оказали поддержку его «кузены» – порядковые числительные «первый», «второй» и «третий».

* * *

И наконец, были еще специальные слова, обозначающие двух человек, которые действуют совместно. Это те самые «оба» и «обе». Они, пожалуй, наиболее таинственные: относительно них у лингвистов и филологов нет единого мнения. Одни относят их… к указательным местоимениям в значении «и тот, и другой», иные – к собирательным числительным (на том основании, что по значению они близки числительному «двое»).

Ясно только, что эти слова – очень древние и возникли еще до разделения славянских языков. Так, в украинском тоже есть подобные числительные: «оба», «обi» (иногда говорят «обидва/обидвi» с ударением на первый слог и произнесением «и» как «ы»). В белорусском – «абодва» и «абедзве». В болгарском, чешском и словацком они тоже очень напоминают русские. В польском немного отличаются: «oba», «obie», «obaj». Есть похожие слова и в сербохорватсвом, и в словенском, и в литовском, и в латышском, и в древнепрусском, и в верхне- и нижнелужицких языках. А корни их можно проследить вплоть до санскрита.

Когда же лучше сказать «оба» или «обе», а когда – «двое»? Есть ли вообще разница между этими понятиями? Да, весьма существенная. Слово «двое» используют, когда хотят выделить два предмета из большего количества. «Двое котят рыжие, а один черный». А слово «оба» нужно для того, чтобы подчеркнуть, что предметов – всего два: «У кошки два котенка, и оба – рыжие».

В отличие от остальных собирательных числительных, «оба/обе» не столь привередливо. Оно может сочетаться как с одушевленными, так и с неодушевленными предметами и – мы уже знаем об этом – охотно «привечает» слова как мужского, так и женского рода: «Катя и Даша качались на стульях и сломали их. Обе девочки отнесли оба стула в починку». Благодаря этой их способности мы можем «смотреть в оба глаза» (или просто «смотреть в оба») и голосовать за что-то кажущееся нам правильным «обеими руками». Такая «неразборчивость», конечно, «льет воду на мельницу» тех ученых, которые считают их не числительными, а указательными местоимениями.

«Оба/обе» могут изменяться по падежам (это «умеют» и числительные, и указательные местоимения): «у обоих мальчиков», «у обеих девочек»; «к обоим мальчикам», «к обеим девочкам»; «с обоими мальчиками», «с обеими девочками».

А при сочетании с существительными в винительном падеже «оба/обе» принимают разные окончания – в зависимости от того, идет ли речь о ком-то живом или о каком-то предмете: вижу оба столА – вижу обоих всадникОВ, вижу обе картинЫ – вижу обеих сестер.

Зато эти числительные совершенно не терпят, когда их пытаются ставить во множественное число, как это однажды проделал небезызвестный Козьма Прутков. Вот вам история о том, как НЕ НУЖНО поступать.

Фриц Вагнер, студьозус из Иены,
Из Бонна Иеро́нимус Кох
Вошли в кабинет мой с азартом,
Вошли, не очистив сапог.
«Здорово, наш старый товарищ!
Реши поскорее наш спор:
Кто доблестней: Кох или Вагнер?» —
Спросили с бряцанием шпор.
«Друзья! Вас и в Иене, и в Бонне
Давно уже я оценил.
Кох логике славно учился,
А Вагнер искусно чертил».
Ответом моим недовольны:
«Решай поскорее наш спор!» —
Они повторили с азартом
И с тем же бряцанием шпор.
Я комнату взглядом окинул
И, будто узором прельщен,
«Мне нравятся очень… обои!» —
Сказал им и выбежал вон.
Понять моего каламбура
Из них ни единый не мог,
И долго стояли в раздумье
Студьозусы Вагнер и Кох.

Немудрено, что они были в замешательстве! Числительное (или указательное местоимение) оба/обе и так обозначает множественное число, поэтому совсем незачем «лепить» к нему еще и окончание «и».

Еще они не терпят, когда их пытаются соединить с существительными, не имеющими единственного числа. Что это за существительные? Те, что обозначают предметы, всегда состоящие из двух частей и «не работающие поодиночке»: ножницы, клещи, щипцы и т. д. Нельзя сказать «оба ножницы», потому что, во-первых, будет непонятно, идет ли речь об обоих инструментах или об обеих половинках одних ножниц. А во-вторых, существительное «ножницы» из-за своей «двойственности» не имеет рода, и потому непонятно, с какой именно из двух форм числительных оно предпочло бы сочетаться. Поэтому Иван Иванович никак не мог сказать: «Ах, как мне нравятся оба мои новые брюки!» А вот Мария Петровна легко призналась бы: «Мне ужасно нравятся обе мои новые юбки!»

* * *

Теперь, когда мы уже много знаем о числительных, настала пора разобраться, кто кому пара, а кто кому – нет.

Прежде всего, пара – это не числительное, а существительное, обозначающее два предмета, или двух человек, или животных, каким-то образом связанных между собой.

Каким? В Толковом словаре Ушакова перечислено сразу восемь значений этого слова.


ПА́РА

пары, жен. [нем. Paar].

1. Два однородных предмета, вместе употребляемые и составляющие одно целое, комплект. Пара сапог. Пара подсвечников. Пара белья. Подобрать вещь под пару. Пара весел.

|| Предмет, состоящий из двух одинаковых, соединенных вместе частей (разг.). Пара брюк. Пара ножниц.

2. Мужской костюм (пиджачный, сюртучный, фрачный). Пришел в новенькой паре. Фрачная, сюртучная, пиджачная пара.

3. Счетное слово, обозначающее два (преимущ. в мелочной торговле; разг.). Пара яблок. Три копейки за пару.

|| Порция. Пара пива (в пивных). Пара чаю (порция чаю в двух чайниках: для воды и для заварки).

4. Неудовлетворительная отметка – «два» (дореволюц. школьн. арго). Получил пару по латыни.

5. Запряжка в две лошади. Ехать на паре. «Везет его в слякоть на телеге, на паре, мужик», Достоевский.

6. Два находящихся вместе, делающих что—н. вместе существа; двое, рассматриваемые как нечто целое. «Молодой человек, у которого я отбил даму, танцовал мазурку в первой паре», Л. Толстой. Ходить парами. Танцующая пара. Неразлучная пара. Выступают четыре пары борцов. «И мы, сплетясь как пара змей, упали рядом, и во мгле бой продолжался на земле», Лермонтов. Супружеская пара. Влюбленная пара.

7. в знач. сказуемого. Человек, подходящий к другому, могущий составить с ним что—н. целое, общее (устар.). «Кто беден, тот тебе не пара (не годится в мужья)», Грибоедов. «Она девушка простая, невоспитанная и совсем вам не пара», А. Островский.

8. Небольшое количество, немного, несколько (простореч., фам.). На пару слов. Можно оторвать вас на пару минут? Пара пустяков (шутл.).


Да еще и сделано примечание, касающееся физического термина: «Пара сил (мех.) – две равные параллельные силы, приложенные к одному телу, но направленные в разные стороны и потому сообщающие телу вращательное движение)».

Но оставим физику и сосредоточимся на грамматике. Из статьи нам ясно, почему может быть «пара гнедых, запряженных с зарею» и «пара волов в упряжке», но вы не можете «встретить на улице пару кошек». Кошки, как известно, гуляют сами по себе и вряд ли будут охотиться вместе.

И понятно, почему Пушкин пишет в «Евгении Онегине» об обиженном Ленском:

Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет… Пистолетов пара,
Две пули – больше ничего —
Вдруг разрешат судьбу его.

Речь идет именно о специальных дуэльных пистолетах, которые можно было купить комплектом в специальном ящике и быть уверенным, что они совершенно одинаковы – противники поставлены в равное положение, ни у кого не будет преимущества.

В русской армии дуэли официально были разрешены в 1894 году, за несколько месяцев до кончины Александра III. Инициатором такого шага стал сам военный министр – генерал от инфантерии П. С. Ванновский. Сделано это было для того, чтобы… поднять престиж армии и пробудить в офицерах чувство собственного достоинства. Чтобы понять актуальность проблемы, достаточно вспомнить повесть Ивана Куприна «Поединок» – только средство было выбрано странное. Так или иначе, во время правления Николая II офицеры имели законное право сражаться на дуэлях – как на шпагах, так и на пистолетах. Что, впрочем, как нам хорошо известно, не слишком укрепило их дисциплину и моральный дух.

Но, коль скоро поединки официально разрешили, необходим был дуэльный кодекс. И в 1912 году его создал В. Дурасов, опиравшийся на аналогичные европейские акты – с учетом практики дуэлей в России.

В частности, о выборе пистолетов говорилось так:

389. При дуэли на пистолетах существуют две системы для выбора пистолетов:

1) противники пользуются своим личным оружием;

2) противники личным оружием не пользуются.

390. В первом случае каждый противник привозит свою пару пистолетов и ею пользуется.

391. Во втором случае секунданты противных сторон привозят по паре пистолетов, неизвестных противникам, и выбор пары пистолетов решается по жребию.

392. Право пользования личным оружием принадлежит оскорбленному действием с условием разрешить противнику пользоваться тем же правом.

393. При оскорблениях первой или второй степени секунданты определяют способ выбора пистолетов; они, с обоюдного согласия, имеют право решить выбор пистолетов по жребию или предоставить противникам право пользоваться личным оружием.

394. Если каждый из противников пользуется своим личным оружием, то обе пары пистолетов могут не быть совершенно одинаковыми, но их калибр должен быть одинаков, пистолеты обеих пар должны быть нарезные или гладкоствольные, и обе пары должны быть с прицелом или без него.

395. Если противники не пользуются личным оружием и выбор пары пистолетов решается по жребию, то пистолеты каждой пары должны быть совершенно одинаковыми.

396. Противник, на оружие которого не пал жребий, выбирает любой пистолет из пары, предназначенной по жребию для дуэли.

397. Право выбора пистолета принадлежит также тому, кто не привез своих пистолетов на поле поединка и должен пользоваться оружием противника.

Вот какая интересная и непростая история скрывается за этими двумя словами «пара пистолетов».

* * *

Совсем другую историю хранит словосочетание «чайная пара». Оно не только «имеет право на существование», но и в зависимости от контекста может отражать культуру разных стран и эпох. Например, в традиционной русской культуре XVIII–XIX веков «чайная пара» означала… два чайника. Один – большой самовар с кипятком, второй – маленький с заваркой. Именно из такой чайной пары пьет чай купчиха на знаменитой картине Кустодиева. Этот способ чаепития, между прочим, помогал экономить заварку, а питье «вприкуску» помогало экономить сахар. Разумеется, это считалось недостаточно аристократичным. Поэтому в столичных домах дворян чай заваривался в большем количестве воды и его наливали из фарфорового чайника больших размеров. Совсем другое дело – провинция! У Пушкина в «Евгении Онегине» читаем:

Смеркалось; на столе блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал.

Та же «чайная пара» – фарфоровый китайский чайник «верхом» на самоваре.

А в Англии «чайной парой» назывались чашка и блюдце. Просто и без затей.

Когда в Россию пришла мода на японскую культуру, у этого словосочетания появилось новое значение. «Чайной парой» стали называть традиционную посуду для чайной церемонии: узкую высокую фарфоровую чашку без ручки (вэнсянбэй), символизирующую небо, и низкую широкую чашку или пиалу также без ручки (чабэй, еще ее называют пиньминьбэй), символизирующую землю. Во время церемонии чай наливают из чайника сначала в вэнсянбэй, заполняя его примерно на две трети. После этого его накрывают чабэй. Затем пару переворачивают «вверх тормашками» и медленно и осторожно поднимают вэнсянбэй, давай чаю вылиться в чабэй. Это означает, что чай – дар, посланный с неба на землю.

* * *

А теперь давайте вернемся к нашим Ивану Ивановичу и Марии Петровне. Если бы они, перед тем как идти в магазин, заглянули в словарь Ушакова, то поняли бы: называть две юбки «парой юбок» неграмотно (если, конечно, Мария Петровна не была старомодной настолько, чтобы носить нижние юбки). И даже «пара брюк» звучит не слишком изящно, хотя такое выражение и допускается в разговорной речи (но его советуют избегать в речи письменной). Впрочем, Иван Иванович мог быть франтом или деловым человеком, и купить сразу весь костюм – пиджачную, а может быть, даже фрачную пару.

Поэтому наша задача на самом деле должна была звучать так: «Мария Петровна купила две юбки, а Иван Иванович – брюки (или двое брюк). Кто из них купил больше одежды?» И ответить на него было бы очень просто. Но, не соверши мы эту ошибку в самом начале, многого бы не узнали!


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t8
завтрак аристократа

Андрей Мирошкин Генератор актуальности 17.01.2019

Следы знаменитого прозаика ведут на электростанцию


Существует ли краеведение в чистом виде? Этот вопрос давно не дает покоя и ученым, и путешественникам. Ведь познание какой-либо местности неизбежно распадается на различные научные направления. Краеведы любят писать и говорить о памятниках архитектуры – но это ведь раздел искусствознания. Ландшафтами занимаются геологи и географы, древними городищами – археологи. Инженерными сооружениями ведает история техники. Легенды и предания различных краев изучают фольклористы.

Места, посещавшиеся знаменитыми писателями, – епархия историков литературы. И каждый классик задает исследователю свои особенные загадки. Так, путешествие по тургеневским местам невозможно без консультаций охотоведа. Интересуешься маршрутами Гумилева – зови на помощь африканиста. При изучении странствий Пришвина (он, кстати, был профессиональным краеведом) необходимо хоть немного разбираться в биологии, почвоведении, метеорологии. Занимаясь же Венедиктом Ерофеевым, нужно быть настоящим энциклопедистом.

Любого краеведа способна свести с ума биография этого писателя. На карте его маршрутов – десятки городов бывшего Союза: от Кольского полуострова до песков Средней Азии, от белорусских лесов до донецкой степи. Автор поэмы «Москва – Петушки» немало скитался по стране – без постоянной работы, прописки, военного билета, а временами даже и без паспорта. Однажды чуть было в Афганистан не попал (не солдатом, а в качестве рабочего-кабельщика). А уж Москва, Подмосковье и Владимирская область прочесаны им вдоль и поперек. Воистину «блуждающая судьба». Об этом правдиво пишут в недавно вышедшей биографии «Венедикт Ерофеев: посторонний» литературоведы Олег Лекманов, Михаил Свердлов и Илья Симановский.

В книге среди многочисленных ерофеевских адресов Москвы авторы упоминают и ГЭС-2 на Болотной набережной. Там писатель в 70-е годы недолгое время работал вахтером. Ныне это здание дореволюционной постройки поменяло профиль: его превращают в музей современного искусства. Реконструкция идет полным ходом. Мог ли предположить создатель бессмертной поэмы, что взамен трансформаторов и генераторов, которые он бдительно охранял, здесь когда-нибудь разместят инсталляции и концептуальные объекты, станут проводить круглые столы о творчестве авангардных художников, композиторов и писателей? И еще интересно: когда откроется музей, установят ли памятный знак о пребывании в этих стенах одного из творцов актуального русского искусства?


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-01-17/15_1006_generator.html



завтрак аристократа

Г.Л.Юзефович Книга как коллективная психотерапия

В 2013 году мне выпала честь быть членом жюри литературной премии «НоС», название которой расшифровывается как «Новая словесность – новая социальность», и которая ставит перед собой задачу обнаруживать, обозначать и поддерживать книги, разрывающие канон мейнстрима и намечающие пути развития отечественной литературы на ближайшие годы. Прочитав колоссальное количество номинированных на премию книг, всласть поспорив в процессе обсуждения шорт-листа и составив, наконец, итоговый список, мы с коллегами с некоторым недоумением обнаружили, что семь из девяти вошедших в него книг – в той или иной мере исторические. Нельзя сказать, чтобы это открытие нас обрадовало, но еще меньше оно обрадовало наших оппонентов – экспертов премии, которые на публичных дебатах «НоСа» не без удовольствия разгромили наш сомнительный тезис, согласно которому будущее русской литературы лежит в ее прошлом. Тогда это утверждение казалось смешным оксюмороном, однако – эту фразу всегда приятно произнести вслух – время показало, что мы были правы.

Самой читаемой, обсуждаемой и вообще самой роман 2013 года стал «неисторический» роман Евгения Водолазкина «Лавр», рассказывающий о средневековой Руси. В последующие годы тренд еще более заострился и сузился до русского XX века: книгами-событиями, равными «Лавру» по значению, последовательно стали «Обитель» Захара Прилепина (место действия – Соловецкий лагерь), «Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной (история раскулаченной женщины из татарской деревни), «Зимняя дорога» Леонида Юзефовича (Гражданская война в Сибири), «Калейдоскоп: расходные материалы» Сергея Кузнецова (русский XX век как часть XX века глобального), «Авиатор» того же Водолазкина (снова Соловки – правда, на сей раз не в качестве основного сеттинга, а как отправная точка для последующей интриги), а совсем недавно эта тенденция добралась и до массовой литературы – Юлия Яковлева стартовала с циклом детективов, действие которых разворачивается в Ленинграде сталинских времен.

Это обстоятельство не может не удивлять человека, хотя бы в детстве заставшего эпоху гласности, когда казалось, что о трагедии русского XX века слушать и читать уже невозможно просто потому, что всё необходимое проговорено миллион раз на разные лады. Однако тридцать лет, прошедшие с революционных публикаций «Огонька» и прочих флагманов перестроечной прессы, оказались в смысле переживания нашей коллективной травмы удивительно бесплодными, чтобы не сказать шизофреническими. То, что стыдливо замалчивалось в советские годы и пламенно бичевалось в годы постсоветские, внезапно вновь подернулось блеклым туманом неоднозначности. Товарищ Сталин не перестал быть кровавым палачом – этого не отрицает (во всяком случае, в открытую) даже нынешняя власть, – но внезапно обрел дополнительную личину «эффективного менеджера», поднявшего страну с колен и чуть ли не в одни руки выигравшего войну. А мучительный в своей размытости тезис «не всё так просто» стал смысловой доминантой в описании новейшей истории страны.

Проблема состоит в том, что, с одной стороны, всё действительно «не так просто», а с другой, в том, что с такой картиной мира очень сложно – некомфортно и нервно – жить. История XX века еще не успела уйти от нас достаточно далеко, чтобы мы могли без усилия сформировать отстраненный – спокойный и всепонимающий – взгляд на нее: расстояние от нас сегодняшних до наших родных, которым довелось через всё это пройти, измеряется одним-двумя поколениями, а этого определенно мало, чтобы выработать в себе здоровую безоценочность. Грубо говоря, наше недавнее прошлое до сих пор скребет и царапает, и нам остро необходимо понять, что же там такое случилось и почему так, в конце концов, вышло. Нам нужны надежные ориентиры при разговоре с прошлым, но беда состоит в том, что сейчас их нет.

Приятно было бы, конечно, провести демаркационную линию между добром и злом, объяснив себе и другим, что некие условные «мы» – очень хорошие и гуманные – на протяжении последних ста лет страдали по вине не менее условных «их» – очень плохих и жестоких. Это приятная, удобная и утешительная картина мира, но у нее есть один недостаток – она неверна. Границу между жертвой и палачом применительно к событиям советской эпохи провести едва ли возможно, потому что почти все жертвы имели в анамнезе в худшем случае немного палачества, а в лучшем – слепоту и искренние, но от этого не менее гибельные заблуждения, сделавшие палачество возможным.

Отдельная проблема, косвенным образом связанная с предыдущей, состоит в том, что всё это – жизнь под угрозой репрессий, в нищете и бесправии – сегодня уже, слава богу, довольно сложно в полной мере вообразить. Читая о 1930-х годах, начинаешь невольно верить, что всё на свете тогда было тьмой, и становится совершенно непонятно, как люди имели наглость при всём этом влюбляться, жениться, рожать детей, писать книжки и снимать отличное кино. Помню, как в юности была потрясена сообщением моей бабушки, что в ее жизни самым счастливым годом был 1939-й: она закончила школу, поступила в мединститут, у нее завязался роман с бывшим одноклассником, родители были еще довольно молоды и успешны, а все друзья – здоровы, веселы и, главное, живы. Надо ли говорить, что в тот момент бабушка виделась мне, начитавшейся «Архипелага ГУЛАГ», исчадием ада, неспособным сострадать трагедии своего народа. На самом же деле она, конечно, была просто семнадцатилетней влюбленной по уши вертихвосткой, у которой по счастливой случайности тогда еще не посадили, не расстреляли и не замучили никого из близких (всё свое она получила сполна, но уже во вторую волну репрессий – в конце сороковых).

Словом, говоря об истории XX века, мы превращаемся в человека со сломанным пальцем: во что ни ткни, везде больно. И (вот теперь мы, наконец, подходим к главной теме нашего разговора) именно литература предлагает нам сегодня спасительную шину, позволяющую зафиксировать этот несчастный палец и ощупать наше прошлое так, чтобы в плечо не стреляло. Романы о русском XX веке позволяют увидеть его с какого-то нового – очень терапевтичного и, извините за это слово, душеполезного – ракурса, внеположного категориям «хороший – плохой», «мы – они», «палачи – жертвы».

Роман Захара Прилепина «Обитель» – первый и, пожалуй, самый крупный слон этой спасательной экспедиции – несет нам весть на первый взгляд не слишком благую. Соловецкий лагерь, который Прилепин населяет представителями всех возможных видов и подвидов наших соотечественников, становится у него эдакой Россией в миниатюре. И наблюдение за этой микро-Россией не оставляет у читателя ни малейших сомнений в предопределенности и неизбежности трагедии сталинской эпохи – так тонка и практически неразличима грань, отделяющая мучителей от мучимых, так грешны и виновны люди по обе ее стороны. Виновны чаще всего не в том, за что их мучают, и чаще всего мера страданий не соразмерна их вине, но тем не менее «Обитель» ясно дает понять: история сталинских репрессий – это не история про плохих и хороших, про правых и виноватых. В ней нельзя встать на чью-то одну сторону, да и вообще – это история не про стороны, а про всеобщую вину, беду и кару.

Примерно о том же – только, пожалуй, с чуть более гуманистических позиций – рассказывает и «Авиатор» Евгения Водолазкина: герой претерпевает страшные мучения на Соловках, но претерпевает их, мягко скажем, не вовсе безвинно. Однако вина его – объяснима, обусловлена временем и даже – как ни сложно это признать – простительна. Месседж, прямо скажем, несколько пессимистичный, но вместе с тем и целительный: переварить нашу общую травму, полюбить и принять в себе не только расстрелянного или раскулаченного прадеда, но и прадеда-вохровца или прабабушку-доносчицу можно, только отказавшись от однозначного деления на правых и виноватых.

Роман «Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной наклеивает пластырь на другой сегмент нашей общенациональной раны, а именно – на непредставимость нормальной жизни в аду (и автоматическое признание всех, кто пытается ее жить, злодеями или их пособниками). Меж тем героиня Яхиной не просто выживает посреди ужасов коллективизации, но и ухитряется выстроить собственное маленькое – скудное и бедное, конечно, но вполне однозначное – женское счастье. Ад не перестает быть адом, но, как показывает нам опыт Зулейхи, и в нем можно выгородить для себя крошечный кусочек тепла и уюта – подобно тому как в углах заброшенных микенских дворцов археологи находят следы тесных хижин последующей темной эпохи. Ту же тему подхватывает и развивает недавний «Учитель Дымов» Сергея Кузнецова: делай свое дело, не иди наперекор собственной совести, не лезь наверх, помни об опасности – и найдешь свою дорожку в царство фей, вьющуюся между торной дорогой в ад и тернистой тропой в рай.

Про то же самое, но немного иначе, говорит нам и Юлия Яковлева в своих детективах из сталинской жизни. Идут репрессии, льется кровь и вообще всё очень плохо, но следователь Василий Зайцев тем не менее каждый день идет на службу ловить преступников, выполняя тем самым свой высший долг, не зависящий от времени и внешних обстоятельств. Ад – по-прежнему ад, но это не означает, что он оправдывает и легализует любое бездействие.

«Калейдоскоп» Сергея Кузнецова работает с травмой XX века по-другому. Он причудливым образом встраивает всё произошедшее «с родиной и с нами» в общую мозаику истории и проявляет некие общемировые закономерности, избавляя нас тем самым от тягостного ощущения собственной исключительности, уникальности и вместе с тем изолированности. Включение российских бедствий в широкий и более чем драматичный общемировой контекст не то что бы примиряет с ними, но позволяет от них немного дистанцироваться и слегка охолонуть.

Словом, в ситуации, когда осмысление и, пользуясь жаргоном психотерапии, интеграция травмы XX века вынесены за рамки общенациональной повестки, именно литература откликается на тот самый неоднократно уже упомянутый ипполит-тэновский «зов народа, погребенного под землей» (в нашем случае, увы, в том числе и во вполне буквальном смысле). И спрос на книги о русской истории, а также увлеченность писателей этой тематикой – не признак страусиного желания спрятать голову в песок прошлого (как порой может показаться), но свидетельство глубинной и по-настоящему всенародной потребности разобраться с ним для того, чтобы комфортнее чувствовать себя в настоящем.


Из книгп Г.Л.Юзефович

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2
завтрак аристократа

Приложение к заметке Г.Л.Юзефович Книга как коллективная психотерапия

Список
Главные новые книги о русской травме XX века


1. Захар Прилепин. Обитель

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2014.

Роман о том, что в действительно плохие времена нет большой разницы между виноватым и невиновным.


2. Евгений Водолазкин. Авиатор

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2016.

Примерно то же самое, только с чуть более гуманистичных позиций.


3. Гузель Яхина. Зулейха открывает глаза

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Роман о принципиальной возможности персонального счастья даже в самом страшном аду.


4. Маргарита Хемлин. Дознаватель

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2012; 2014.

Опыт наложения травмы Холокоста на травму общесоветскую.


5. Сергей Кузнецов. Калейдоскоп. Расходные материалы

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2016.

Попытка интеграции русских травм XX века в глобальный контекст.


6. Юлий Дубов. Большая пайка

М.: Вагриус, 2005.

Смешные и страшные истории про девяностые годы, воссоздающие эпоху с неприятной точностью.


7. Сергей Кузнецов. Учитель Дымов

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017.

История трех поколений одной семьи, выбравшей «срединный путь» между советским и антисоветским, и лучший на сегодня роман о вненаходимости.


8. Дмитрий Быков. Июнь

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017.

Роман о том, как предчувствие большой войны становится наркотиком, разлагающим души и оправдывающим любую мерзость.


9. Леонид Юзефович. Зимняя дорога

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

История Гражданской войны как история «крепости, которую штурмуют и обороняют герои».


10. Юлия Яковлева. Вдруг охотник выбегает

М.: Эксмо, 2017.

Детектив о том, что если вокруг ад и репрессии, а бог умер, это еще не значит, что маньяков ловить не обязательно.


Из книгп Г.Л.Юзефович

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2
завтрак аристократа

А. Федорец Революционные метания Саввы Морозова 1 ноября 2016 г

Знаменитый фабрикант был для большевиков то щедрым спонсором, то опасным свидетелем



Все, кому знакомо имя Саввы Морозова, знают, что купец оказывал существенную материальную помощь большевикам. Оказывал вопреки здравому смыслу: не руби сук, на котором сидишь. По выражению одного из служащих принадлежавшей Морозовым Никольской мануфактуры, Савва Тимофеевич "На одном стуле... накапливал богатства, а на другом растрясывал на революцию"1. Но вот был ли Морозов убежденным революционером "во вред себе"?
Предприниматель и меценат Савва Тимофеевич Морозов. Фото: РИА Новости
Предприниматель и меценат Савва Тимофеевич Морозов. Фото: РИА Новости

Никакой "борьбы", только реформы!

В 1880-х - 1890-х годах Морозов был бесконечно далек от деятельного сочувствия революционерам. Его политические взгляды этого периода были умеренно либеральными, а в некоторых моментах - консервативными. Университетский товарищ Морозова граф Дмитрий Адамович Олсуфьев вспоминал: "Морозов в 90-х годах был еще весьма далек от революционных настроений... По складу своих мыслей он был либералом-позитивистом", что не мешало ему находиться "...под сильным влиянием консервативно славянофильских идей"2. Однако консервативные взгляды Морозова проявлялись главным образом в экономической области.

В центре политических воззрений Морозова стоял "рабочий вопрос"3, что, по крайней мере внешне, сближало его с некоторыми из современных ему представителей радикальных политических течений. Однако решать этот вопрос купец планировал исключительно путем реформ. Ничего революционного, никакой "борьбы с самодержавием", никакой марксистской "подложки". Более того, являясь на тот момент главой российского купечества, Морозов занимал видные общественно-политические должности, был вхож в министерские кабинеты, "знал тайные ходы петербургских департаментов"4. Находился в приятельских отношениях с С.Ю. Витте и другими высокопоставленными сановниками, представлял купечество в диалоге с правящей династией. На законодательном уровне он отстаивал как права и интересы купечества, так и гражданские права рабочих: право на справедливые условия труда, на сокращение рабочего дня, а позже, незадолго до первой русской революции, - на создание союзов, на стачку и т.п.

Женщина, сыгравшая роковую роль в судьбе Саввы Морозова, - актриса МХТ Мария Андреева.
Женщина, сыгравшая роковую роль в судьбе Саввы Морозова, - актриса МХТ Мария Андреева.

В плену артистической натуры

На рубеже веков политические воззрения Морозова претерпели быструю и неожиданную для многих трансформацию. Отчасти она была вызвана неудачным поворотом в его общественно-политической карьере: в 1896 году Морозов рассорился с министром финансов Витте. Но гораздо более значительную роль здесь сыграли перемены в личной жизни. Морозов влюбился. Объектом его страсти стала актриса Московского Художественного театра Мария Федоровна Желябужская, по сцене - Андреева.

Жена крупного чиновника, Андреева была женщиной выдающейся во многих отношениях. Тот факт, что она воспитывала двух родных и двух приемных детей, как ни странно, не мешал ей всей душою быть преданной идее революционного преобразования русского общества, большевистской фракции РСДРП и лично Владимиру Ильичу Ленину, с которым Андреева состояла в многолетней переписке. Красавица, обольстительница, актриса не только на сцене, но и в жизни, ловкий манипулятор и конспиратор, опытный распространитель подпольной литературы, обладавшая поистине мужской хваткой и колоссальной силой воли. Разнообразные таланты Андреевой воспевали многие большевики, которые хотя бы изредка имели с нею дело. Не зря В.И. Ленин дал ей подпольную кличку "Феномен".

Савва Морозов стал отнюдь не случайным эпизодом в жизни Андреевой. Купец, ворочавший миллионными капиталами, был нужен революции, а значит - нужен Андреевой. Революция требовала немалых средств, а рядовые сотрудники могли отчислять в пользу партии совсем небольшие суммы, в среднем "от пяти до двадцати рублей"5 ежемесячно. Поэтому, по словам крупного деятеля большевистского подполья Л.Б. Красина, "Одним из главных источников [средств] было обложение всех... оппозиционных элементов русского общества, и в этом деле мы достигли значительной виртуозности"6.


Зинаида Григорьевна Морозова (урожденная Зимина) - жена С. Морозова.
Зинаида Григорьевна Морозова (урожденная Зимина) - жена С. Морозова.

"Кошелек" для революционеров

С 1888 года Савва Тимофеевич был женат на купеческой дочери Зинаиде Григорьевне, урожденной Зиминой. К рубежу веков у них было трое детей: сын и две дочери. Но что-то в этом браке разладилось. Быть может, дело в том, что ссора Морозова с Витте произошла, по образному выражению писателя А.В. Амфитеатрова, из-за "бабьих хвостов". Во время приезда Николая II в Нижний Новгород на Всероссийскую выставку 1896 года, где Савве Морозову выпала честь поднести императорской чете хлеб-соль, Зинаида Морозова посмела надеть платье, шлейф коего был длиннее, чем у императрицы, "...и украсила купеческое чело свое брильянтовою диадемою, весьма похожею на ту, которую носила императрица"7. Это было вопиющее нарушение придворного этикета и, как следствие, - конец успешной общественно-политической карьеры ее мужа. Так или иначе, Савва Тимофеевич охладел к жене, и это сделало его легкой мишенью для такой опытной обольстительницы, какой являлась М.Ф. Андреева.

Роман Морозова и Андреевой начался осенью 1899 года. Сблизил их Московский Художественный театр, существование которого Савва Тимофеевич поддерживал рублем с зимы 1897/1898 года, а также активный интерес к рабочему вопросу. Постепенно актриса приобщила купца к деятельности подпольных организаций радикального толка и убедила давать деньги на их нужды.

Известно, что Морозов финансировал издание нелегальной марксистской газеты "Искра", устраивал деятелей революционного движения на работу к себе на фабрику или в имения. Трудоустроены были такие крупные деятели, как А.Н. Тихонов-Серебров и Л.Б. Красин. Морозов прятал от преследования властей известного политического преступника - большевика, одного из руководителей Московского комитета РСДРП Н.Э. Баумана. При этом Мария Федоровна без тени сомнений говорила: "С.Т. Морозов отлично знал, что укрывает у себя того самого человека, который два месяца назад вел с его рабочими... разъяснительную беседу по поводу готовящейся на фабрике стачки"8. Деньги Морозова поступали в партию через Андрееву или, позже, через Горького.


Максим Горький и Мария Андреева в мастерской Репина в Пенатах.
Максим Горький и Мария Андреева в мастерской Репина в Пенатах.

Горькое прозрение

Отношения Андреевой и Морозова завершились весной или летом 1903 года, когда Мария Федоровна, выполняя новое задание партии, отдала предпочтение Горькому, чья литературная слава уже гремела не только в России, но и по всему миру. Савва Тимофеевич вернулся в семью, к жене, только что родившей ему второго сына.

Что до политических взглядов, то в 1904-1905 годах Морозов возвратился на умеренные, либеральные позиции, которые были свойственны ему прежде, пусть и с существенными коррективами. Как и в период до 1897 года, Морозов считал наиболее эффективными законные методы политической борьбы, диалог с правительством. Но если раньше он добивался от властей принятия отдельных законов, то в середине 1900-х он стал предъявлять иные требования: проведение глубоких реформ, введение конституции, парламентские преобразования. В эти годы Морозов вновь сблизился с либеральными кругами, при этом претендуя на роль "купеческого лидера", которую он успешно играл до 1896 года9.

Связи Морозова с большевиками стали все более сокращаться. Пик его помощи большевистской фракции РСДРП пришелся на 1902 - весну 1904 года. Зимой 1903/1904 года Андреева и Горький стали открыто жить гражданским браком. C этого момента доселе бурный поток морозовской денежной помощи большевикам превратился в тоненькую струйку, фактически сошел "на нет". Следующей зимой Савва Тимофеевич поссорился с Горьким, которого отныне "...в разговорах со знакомыми сухо называл "Максимом" или "Алексеем", а то даже и "господином Горьким""11.

Измена Андреевой позволила Морозову посмотреть на бывших соратников, что называется, со стороны. Большевики потеряли в его глазах романтический ореол. Савва Тимофеевич, по-видимому, разглядел антигуманные методы и идеи большевистской фракции РСДРП, которая, проявляя мнимую заботу о рабочих, использовала их как орудие для достижения собственных политических целей. С прозрением пришло активное нежелание продолжать финансовую помощь большевикам: известно, что Морозов неоднократно отказывал им в подобных просьбах. Но, однажды став спонсором и соучастником террористической деятельности, не так просто распрощаться с этим соучастием.


</source></source></source>

Загадочная смерть в Каннах

13 мая 1905 года Саввы Морозова не стало. Купец ушел из жизни в возрасте 43 лет. Что именно произошло с ним в Каннах, видимо, не удастся установить уже никогда. Официальная версия - самоубийство на почве психического расстройства - выглядит, мягко говоря, неправдоподобной.

Известно, что вскоре после начавшейся 14 февраля 1905 года забастовки на Никольской мануфактуре родственники во всеуслышание объявили Морозова сумасшедшим. Этот шаг призван был оградить купца от преследований со стороны желавших получить от него деньги большевиков: по законам того времени, над умалишенным устанавливалась опека, и он не мог самостоятельно распоряжаться своими средствами. В середине апреля Савва Тимофеевич вместе с женой и доктором Н.Н. Селивановским покинул пределы страны и перемещался по Европе. Четко продуманного маршрута поездки не было. За Морозовым повсюду следили и, несмотря на все ухищрения, оторваться от преследователей не получалось. По словам Д.А. Олсуфьева, который знал о последних неделях жизни Саввы Тимофеевича со слов З.Г. Морозовой, "Революционеры повели самый наглый шантаж выколачивания из него денег"12. Наиболее вероятно, что Морозова застрелили большевики. По крайней мере, у них имелось два весьма веских мотива.

Общеизвестен следующий факт. В конце 1904 года Савва Тимофеевич застраховал свою жизнь на огромную по меркам большевиков сумму - 100 000 рублей. Страховой полис, который был оформлен на предъявителя, он передал актрисе и бывшей любовнице М.Ф. Андреевой. После кончины Морозова та распорядилась средствами с виртуозной расчетливостью: 60 000 рублей через Л.Б. Красина пошло на нужды партии, 1000 - на услуги адвоката, благодаря которому удалось получить деньги у наследников купца, 15 000 - на погашение долга Горького. Остальное было оставлено ею на собственные нужды. Но, думается, потребность в деньгах - менее веская причина, по которой большевики убили Морозова. Морозов резко перестал удовлетворять постоянно растущие партийные нужды. Иными словами, отказавшись и дальше финансировать большевиков, Морозов превратился в опасного свидетеля их деятельности. А, как известно, измены террористы не прощают. Инструмент, который более не приносит пользу, должен был быть уничтожен - и Морозова тихо "убрали".

Гроб с телом С.Т. Морозова доставили в Москву его жена и племянник, А.Г. Карпов. 29 мая 1905 года Савва Тимофеевич был похоронен на Рогожском кладбище Москвы. Похороны были пышные. Проститься с Морозовым пришло более 15 тысяч человек. Ни М.Ф. Андреева, ни А.М. Горький на похоронах не присутствовали. Зато было много рабочих и служащих Никольской мануфактуры. На их средства была создана икона Саввы Стратилата. На латунной плите в нижней части иконы имеется надпись: "Сия святая икона сооружена служащими и рабочими в вечное воспоминание безвременно скончавшегося 13 мая 1905 г. незабвенного директора Правления, заведовавшего фабриками Товарищества, Саввы Тимофеевича Морозова, неустанно стремящегося к улучшению быта трудящегося люда".

Могила русского мецената Саввы Тимофеевича Морозова на Рогожском кладбище в Москве. / РИА Новости
Могила русского мецената Саввы Тимофеевича Морозова на Рогожском кладбище в Москве. Фото: РИА Новости



1. Варенцов Н.А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. М., 1999. С. 518.

2. Олсуфьев Д.А. Революция: Из воспоминаний о девятисотых годах и об моем товарище Савве Морозове, ум. 1905 г. // Возрождение. 1931. 31 июля (N 2250). С. 5.
3. Зилоти В.П. В доме Третьякова. М., 1998. С. 51.
4. Немирович-Данченко В.И. Рождение театра: Воспоминания, статьи, заметки, письма. М., 1989. С. 124.
5. Красин Л.Б. Дела давно минувших дней: Воспоминания. М., 1934. С. 93.
6. Красин Л.Б. Большевики в подполье. М., 1932. С. 50-51.
7. Амфитеатров А.В. Из литературных воспоминаний // Руль. 1922. N 552. 22 (9) сентября. С. 2.
8. Комаровская Н.И. Виденное и пережитое: Из воспоминаний актрисы. Л.-М., 1965. С. 61.
9. Подробнее см.: Федорец А.И. Савва Морозов. М., 2013.
10. См.: Серебров А. Время и люди: Воспоминания (1898-1905). М., 1960. С. 211-216.
11. Алданов М. Самоубийство: Исторический роман. М., 1993. С. 69.
12. Олсуфьев Д.А. Указ. соч. С. 5.


https://rg.ru/2016/11/16/rodina-savva-morozov.html



</source></source></source></source></source></source></source></source></source></source></source></source></source></source></source></source></source>
завтрак аристократа

Лео Яковлев Из книги «Некрологи» - 3

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/842963.html и далее в архиве

Жизнь и приключения Андрея Григорьевича Чернова



Здесь мы переходим от покойных академиков к покойному бывшему помощнику самого Президента Академии наук. Когда-то Герцен назвал своего дядюшку, отца Натали, А. А. Яковлева уродливым порождением уродливой русской жизни. В какой-то мере вторую часть этого высказывания можно применить и к Чернову, являвшемуся порождением уродливой русской жизни уже в наше время, ибо его карьеру нельзя привязать к иной действительности, как нельзя привязать к нашей («советской»), скажем, карьеру биржевого дельца.

Происходил Чернов из местечковой еврейской семьи откуда-то из-под Чернобыля и, следовательно, и имя, и отчество, а может быть, и фамилию, он придумал себе позднее. Как и во многих других местечковых семьях, все дети росли крутыми революционерами, а так как революция этому поколению в его жизни подвернулась, то старшая сестра Чернова — Роза приняла в ней активное участие. (Старшие братья не дождались столь милой евреям революции и подались на заработки в Южную Америку, где и обосновались.) Роза, как Голда Меир, стала видным «комсомольским вожаком» на Украине. Чернов как-то мне показывал фотографию 30-х годов, где Роза была рядом с Хрущовым.

Сам Чернов по малолетству участия в революции не принял, но мотался по стране, держась за ее юбку и кожанку, и однажды попал на глаза Ленину и прочим Ульяновым. Те посчитали, что мотаться ему хватит, и определили его на учебу.

С учебой его — дело темное, однако читать, писать и, главное, считать он научился, и, кроме того, вынес настолько глубокое уважение к наукам, что после странствий по советским учреждениям надолго определился на работу в аппарат Академии наук. Там своей смышленостью он обратил на себя внимание Владимира Леонтьевича Комарова и вскоре заслужил его безграничное доверие. Это было весьма кстати, так как в канун 37-го умерла Роза, и надеяться Чернову было не на кого. Смерть Розы тоже была кстати, т. к. она переписывалась с аргентинскими братцами и в сочетании со своими троцкистско-бухаринскими знакомствами была, можно сказать, находкой для любого следователя-сюжетчика тех времен.

Сам же Чернов был чуток к новым веяниям и вел себя тихо. Тихо он стал заведующим канцелярией Комарова, его alter ego в хозяйственных делах.

На этом посту он особенно развернулся в дни войны, когда аппарат вывезли в Казань. Подобрав группу молодцев, которая вместе с ним называлась в академических кругах «Комарильей» (по фамилии Комарова), он переправлял в арендованных Академией наук вагонах горы продуктов, наживаясь на их реализации. Добрейший Владимир Леонтьевич, разумеется, ничего не ведал об этой деятельности.

Именем Комарова Чернов творил и добро, причем очень избирательно, с расчетом на отдачу в будущем, когда Комарова не станет. Но это его не спасло — Комаров ушел в иной мир, Чернов стал рядовым работником аппарата и в очередной «сталинский набор», в году пятьдесят первом оказался в концлагере. Там он примазался к медпункту.

Став по лагерной терминологии «придурком» — одним из тех, на которых впоследствии делал свои националистические обобщения Солженицын, он благополучно пережил смерть гения всех времен и народов. Лагерная жизнь сталкивала его с разными людьми — от убийц Бабьего яра, с наслаждением вспоминавших, как они тогда «погуляли», до кодла «советских еврейских писателей», вызывавших всеобщее отвращение. Чернов же был хорош со всеми — сказывалась универсальность его натуры.

Фемида не любит скорых пересудов, и освобождение Чернова затянулось года на полтора. Выйдя на волю мучеником, он восстановился в коммунистической партии и не спешил определиться на постоянную работу, искал место прибыльное и непыльное, тем более, что в Академию его не брали, квартиру не вернули, жена отказалась от него. В общем проблем было много, а некогда облагодетельствованные им курвы-академики не спешили платить добром за былое добро.

В своих поисках жанра он в конце 55-го вышел на тетю Манечку (Марию Викторовну Тарле-Тарновскую, сестру покойного историка) с предложением издать сочинения Тарле. Тетя Манечка, с присущим ей недоверием к людям, некоторое время колебалась, к тому же Чернов срывался то и дело на рассказы о своем былом могуществе, о своих огромных связях, то вдруг сообщал, что он был любовником молодой Плисецкой, что при его малом росте как-то не укладывалось в сознании и вообще веселило слушателей.

Но тетя Манечка все же решила, что риск не велик, тем более, что от нее Чернов просил всего лишь уважительное и теплое письмо к известной писательнице Ольге Дмитриевне Форш, а писать такие письма тетя Манечка умела.

Взяв письмо в зубы, Чернов отправился в Питер к Форш. Почему именно Форш? Тайна была неглубокой — Форш на самом деле не Форш, а Комарова — двоюродная сестра Владимира Леонтьевича и близкий ему человек, а следовательно, близкий и Чернову.

Форш ходила тогда в литературных патриархах, исторический уклон ее творчества был известен, и потому ее обращение непосредственно к Булганину об издании бесценного наследия Тарле выглядело вполне естественно. И тут начал срабатывать присущий Чернову организационный дар. Его знакомый из канцелярии тогдашнего премьера уговорил того подписать резолюцию об издании сочинений без всяких академических виз и согласований. Веселый маршал подписал, помня еще об отношении к Тарле Сталина и его окружения, о популярности Тарле в предвоенные и военные годы.

Чернов же обеспечил попадание этой резолюции к нужным людям прямо в издательский отдел Академии, минуя управление, где все могли спустить на тормозах. Он же обеспечил немедленное развертывание работ и заключение договора с тетей Манечкой. Вскоре она получила аванс за первый том и навсегда поверила в могущество Чернова.

Чернову удалось не только протащить большой объем собрания, но и за взятки, как он говорил, увеличить его тираж до 30 тыс. экз. (один академический тираж научного издания в академическом издательстве составлял тогда 10 тыс. экз.), что увеличивало гонорар на 160 %.

Сам Чернов спрятался за скромной ролью составителя, хотя настоящую составительскую работу вела Анастасия Владимировна Паевская, верный и давний друг-помощник Тарле.

Вокруг издания этих сочинений кормилось много людей, а взятки, по его словам, доходили до тогдашнего руководства и до бессменного Лихтейнштейна, так что всем черновским мероприятиям была зеленая улица.

Все «светила» тогдашней исторической науки (многие из них в душе охотно помешали бы этому начинанию в корне) с удовольствием редактировали отдельные тома, а не увенчанный академическими лаврами, но весьма влиятельный «казенный еврей» — советский «райхсюде» Ерусалимский написал искреннее и прочувственное предисловие-биографию Тарле для первого тома.

Тетя Манечка умерла, успев подержать в руках сигнальный экземпляр первого тома. И здесь, надо отдать ей должное, в ее сознании на первое место вышло понимание важности этого предприятия, а потом уже гонорар, который, она это чувствовала, ей уже не будет нужен. Она переписала собственное завещание, введя в число наследников ее части авторского права самого Чернова, так как благополучное завершение этого предприятия зависело только от него, чего не понимала ее племянница Виктория, двоюродная сестра моего отца, досадовавшая на уход денег в чужие руки.

Тетя Манечка умерла в декабре 57-го. Чернов и муж Виктории Толя Финогенов проявили оперативность — быстренько по еще действующей ее доверенности сняли с книжек 20 тыс. рублей «на похороны». Я в Москву не ездил — не отпускал малолетний сын. Пока шли хлопоты, Чернов, как мог, вывозил с дачи ценные вещи — пишущую машинку, остатки библиотеки, остатки архива. Драгоценности хранились у ухаживавшей за тетей Манечкой Е. И. Мараховской и ожидали дележа с Викторией. Мне из них причиталось врученное некогда Тарле (вместе с дипломом) колечко норвежского академика, из худого золота, и старинные золотые часы (из еще херсонской старины), где золота было грамм 50, — их я так и не получил от милых дам, очень при этом обижавшихся потому, что я им не возвратил какую-то грошовую ссуду, не превышавшую и четверти стоимости этих часов как золотого лома, не говоря о том, что для меня они были бы бесценной реликвией.

Чернов развил бурную деятельность по вводу в наследство. В завещании тети Манечки был упомянут десяток фамилий лиц, которым она в память о брате презентовала различные суммы. Среди них была и Любовь Евгеньевна Белозерская. Потом она мне рассказывала, что в 58-м получила открытку от Чернова — он доводил до ее сведения, что она является наследницей 2000 р. (старыми) и требовал 400 р. на «хлопоты». Она не ответила и получила свое «наследство» без хлопот и затрат, а кое-кто, может быть, и попался.

На торжественный ввод в наследство в июне 58-го года Чернов настоял на моем приезде. Мне был забронирован номер в «Урале» на Столешниковом, и Чернов несколько дней демонстрировал мне свое могущество и учил жить. Наконец на обеде в «Национале» он мне разъяснил цель нашей встречи. Оказывается, по его словам, 20 % составительских по договору с издательством — это его кровные денежки, а вот оплачивать Паевскую должны мы все (включая его!), поэтому из всего, что мы будем получать из издательства, нужно переводить ему 20 % для расплаты с Паевской. Я переговорил с Викторией, оказалось, что она дала уже свое согласие. Таким образом, Чернов увеличил свою «наследственную» долю в 30 % еще на 14 % за наш счет. Давал ли он что-нибудь Паевской, готовой ради памяти Евгения Викторовича работать даром, останется их тайной — их обоих уже нет в живых. Я думаю, что давал, но процентов пять, не более.

Наш «пир» продолжался три с половиной года. Потом мудрое советское правительство специальным законом уменьшило в десять раз (!) гонорары наследников ученых, и последние тома собрания приносили по 100 рублей «новыми» на всю компанию. Игра потеряла смысл.

Тем временем Чернов наладил свой быт: стал персональным пенсионером, женился, как он говорил, на «простой русской девушке», определил сына в мединститут, получил вместо нескольких появлявшихся и исчезавших у него комнат в разных концах Москвы квартиру на Соколиной горе. Шли даже разговоры, что он купил дачу О. Л. Книппер в Гурзуфе, но это оказалось блефом, просто Гурзуф был его любимым местом отдыха, и он часто добывал путевки в дом Коровина.

Прекращение интенсивных поступлений от собрания сочинений Тарле при усвоенном им широком образе жизни заставили его выйти на работу. После тщательной проработки вариантов он выбрал центральное правление общества «Знание» под крылом у И. И. Артоболевского, действительно ему симпатизировавшего. Это позволяло ему крутиться на виду в милой ему среде академиков и профессуры, быть нужным им, что-то «устраивавшим» человеком.

Большой опыт «составителя» (он, помимо тарлевского издания, «составил», наверное тоже с помощью Паевской, собрание сочинений Лукина) помог ему: он довольно легко справлялся с брошюрами «Знания». Одна из них (за 64-й год) сохранилась у меня с его дарственной надписью.

Известность его в Академии действительно была велика. Как-то мне по пустяковому делу потребовалось в Тбилиси зайти к Мусхелишвили. Я пришел без звонка в старинное здание Президиума Академии «грузинских наук» в Сололаки и через секретаршу передал коротенькую записочку «от Чернова, бывшего помощника Комарова». Через несколько минут из кабинета один за другим выскочило несколько важных ученых грузин, а затем на пороге показался хозяин, приглашая меня зайти.

В том же 64-м я искал постоянный источник публикации моих инженерных идей. Центральные строительные журналы не годились для этой цели — слишком много клиентуры ожидало в них своей очереди (я уже был автором четырех опубликованных в них статей). Тут Чернов, с которым я продолжал после недолгого периода охлаждения встречаться при своих наездах в Москву, обмолвился о своей близости к Владимиру Юрьевичу Стеклову, сыну известинца, убиенного Сталиным, который по возвращению из «отдаленных» мест процветал как человек, еще дитем обласканный вечно живым Лениным. Он был заместителем главного инженера Оргэнергостроя, имел на откупе тему «Ленин и электрификация», готовил мемориальный сборник трудов отца.

Чернов тут же позвонил Стеклову, и через несколько часов мы с ним встретились в редакции одного из сборников, выходивших под его эгидой. Он представил меня ответственному секретарю, и по сей день этот сборник, давно вышедший из-под управления умершего в прошлом году Стеклова и недавно ставший журналом, является для меня родным домом, но рассказ о нем особый.

О Стеклове нужно сказать еще два слова, он этого стоит. Ближе с ним я познакомился в 67-м на совещании в Вильнюсе. Он был его организатором. Со мной был любезен, говорил о своей любви к Прибалтике. Мы вместе ездили в зимние Электренай и Тракай, и частица моей любви к этому краю — от него.

Через несколько лет Чернов ушел из «Знания». К этому времени он уже въехал в свою последнюю квартиру у Таганского метро. Почему ушел — не знаю. Может быть, были какие-то осложнения. Об этом он всегда молчал, так как для посторонних его шествие по жизни должно было быть триумфальным. Деньги были нужны, — и он оказался у Стеклова, ставшего одним из руководителей информационного центра по энергетике — «Информэнерго». Зарплату здесь ему платили исправно, а в круг его обязанностей входила лишь организация пышных энергетических сборищ в Политехническом музее, — эксплуатировались его старые связи со «Знанием» и с Академией. Он показывал мне фотографии президиумов, организованных им собраний, где он выглядывал из-за спин Кириллина и Непорожнего, намекал на свои дружеские отношения с министром, от которых толку было немного.

Постепенно и эта квазарная деятельность стала ему в тягость, и он, допекаемый диабетом и гипертонией, проводил время дома, мучаясь от своего физического бессилия, с непродолжительными выходами в город и редкими посещениями Дома журналиста, где обосновался в директорах облагодетельствованный им Толя Финогенов, и Дома литераторов, как знакомый Филиппова. Часто же он просто напоминал о себе, что еще жив, телефонными звонками, а он был крупным мастером телефонной беседы.

В эти последние годы я хоть раз в год сам и с сыном старался побывать у него. Мне было грустно видеть слабость человека, которому двадцать лет назад ничего не стоило мотнуться показать мне универмаг в Марьиной Роще и при этом сделать с улицы десяток важных телефонных звонков, но это зрелище льва зимой заставляло меня ценить то, что я еще имел, показывало тщету суеты. Да и разговор бывал интересным, чего только ни знал и ни видел Чернов! Трудно лишь было определить, что правда, а что нет. В коридоре стояли шеренги книг — книги из библиотеки Тарле, тома собрания сочинений Тарле, все это в моих глазах придавало его берлоге родные черты.

После двух последних моих приходов к нему я по горячим следам и по памяти записал некоторые его рассказы, как они мне запомнились, стараясь сохранить его язык и стиль. Этими записями завершается сей очерк. В конце 70-х в архиве Тарле вдруг появились новые бумаги, и среди них — письмо Сталина. Историк и биограф Тарле — Е. И. Чапкевич предполагал, что Чернов распродавал увезенное (украденное) им из Мозжинки, может быть, он и прав.

Сейчас я даже не могу точно вспомнить, когда я последний раз видел Чернова или говорил с ним. Поскольку в последней записи его устных рассказов упоминается интервенция в Афганистан, то надо думать, что это было в 80-м году. Свидания наши происходили зимой. Летом и осенью Чернов, пользуясь правами персонального пенсионера, лечился бесплатно в институте геронтологии в Киеве (где у него были знакомые; я его однажды там посетил) и в санаториях. Потом я пару раз звонил ему, не попадал. Звонил и в конце мая 1981 года, когда ехал в Нарву. Никто не ответил. Потом оказалось, что где-то в эти дни он умер. В моих поездках в Москву после этого мая, вернее с осени 1981 года наступил перерыв месяцев на 6 (по болезни) и лишь летом 82-го Толя Финогенов, а потом жена Чернова — Лиля рассказали мне о времени и обстоятельствах его смерти.

Говоря об итогах жизни Чернова, я вижу два безусловно полезных дела, затмевающих все его проделки, — это издание трудов Тарле в 12-ти томах, а также теплые страницы жизнеописания В. Л. Комарова, увидевшие свет в одном из сборников конца сороковых. Все остальное — суета, исчезнувшая, как дым.



http://flibustahezeous3.onion/b/222197/read#t6
завтрак аристократа

Сергей Лукьяненко Как Минздрав гидру курения победил 17 января 2019

С медициной у нас в стране так хорошо, что Минздрав в очередной раз строго-настрого выступил против курилок в аэропортах.

Нет никаких фальшивых лекарств, загазованных городов, фальсифицированных продуктов, чадящих машин – надо победить лишь курение.

Государство продает табак, облагая его чудовищным налогом, но при этом делает все, чтобы курильщики чувствовали себя изгоями и пребывали в непрерывном стрессе.

Набухаться у нас перед полетом можно. Это разрешено. Покурить нельзя.

Летать никто не боится. И курящие особенно, поэтому им несложно не курить три-пять-десять часов полета и еще два-три в аэропорту.

Фото: Донат Сорокин/ТАСС

Во всем мире, от демократических Европ и до тоталитарных Азий, в аэропортах есть курилки, где несчастные табакозависимые могут покурить, никому не мешая. У нас их нет и не будет. Мы не Европа и не Азия, мы не Австралия и не Антарктида. Мы всегда идем своим путем, а Минздрав ведет нас.

Социального напряжения в стране тоже нет. Сплошная благость. И курение очень редкий порок. Поэтому надо ввергать треть населения в непрерывную депрессию и ущемлять в правах – это замечательно отразится на всем, включая отношение к власти.

Все зло в мире от табака. Вот они, корень зла и всходы порока – курильщики. Не идиоты, не взяточники, не воры, не пьяницы. Курильщики.

В то время как порядочные, уважаемые люди вечерами бегают по теннисным кортам и катаются на горных лыжах, растрясая запасенный в кабинетах жирок, эти тупые непорядочные работяги зачем-то закуривают после своего завода или конторы. Зачем? Поработал – поел и лег спать, готовясь к новой трудовой вахте. Какие у тебя проблемы, Ваня, бери винтовку и иди воюй!

Врачи у нас все высочайшего уровня, труд их вознаграждается полной мерой, больницы вызывают зависть всего мира. Минздраву заняться нечем, только в аэропортах осталось гидру курения победить. Так что курилок не будет.

Зато если вы зайдете в аэропорту в сортир, то в сизом воздухе будут висеть топоры, все кабинки наглухо закрыты – в них жадно сосут сигареты курильщики, а у писсуаров станут заходиться в кашле некурящие старики и дети. Потому что видеокамеру в каждую кабинку не поставишь. А датчик дыма через час покончит самоубийством. Да и не доказательство этот датчик дыма: «я зашел – там уже воняло!».

Зато Минздрав и лично министр Скворцова победили курилки.

Все довольны. Как всегда у нас и бывает.

Любимые вы наши рогатые создания.

завтрак аристократа

В.Я.Тучков Прибытие поезда Надуманное - 2

В арке у аптеки с небольшой периодичностью появлялась незрячая дама, просящая подаяние. Ну, иногда и я ей что-то такое давал. Дама лет сорока пяти. Изрядно пьющая, что мной было выяснено, когда однажды в аптеке она покупала спиртосодержащую настойку. Однако на лице это пока не проявилось.
И вдруг она куда-то исчезла. Иду и думаю: сейчас я ей пятирублёвую монетку дам. Или десятирублёвую, желтенькую. Сворачиваю за угол – нет её. Неделю нет. Две. Месяц. Уж не умерла ли? Не чужая ведь. Однажды переводил её через дорогу. Рассказала о нелегкой жизни и все такое прочее. Нет, не чужая.
Сегодня появилась. Маленькая радость. Пятиминутная – столько занимает дорога от аптеки до дома.

***
Вряд ли можно втемяшить дикторам с НТВ, что форму надевают, а не одевают!!!
(на лингвистическом посту)

***
Только он написал «Жизнь была» и хотел продолжить фразу какими-нибудь псевдоглубокомысленными словами, как тут же рухнул на стол и скончался от разрыва аневризмы. Это сочинение в дальнейшем было признано самым значительным его произведением, в котором ему удалось донести до читателя в афористичной форме всю трагедию человеческого бытия. Хотя были и такие, кто назвал это дешёвым перформансом. На всех не угодишь.

***
Тень от пожарной каланчи во второй раз накрыла стакан с виски. Он сидел в той же позе. С тем же лицом. Где-то там внутри себя он напряженно думал: в вышних ли сферах очутилась душа его? Или же робко переминается с ноги на ногу в предбаннике ада?

***
Достоевский, написав крылатую фразу «Тварь ли я дрожащая или право имею», несомненно, вложил в неё и второй смысл. Который стал сейчас, в эпоху правового нигилизма, очевидным. Раскольников право имеет в самом что ни на естьсексуальном смысле.


Битва производителей

На стадионе в Ирландии, где играют местная и наша сборные, параллельно проходит еще одно сражение. Напротив трибуны с рашн турист идет массированная реклама, в которой рубятся друг с другом наши водочные и пивные производители. Лишь изредка высунется что-нибудь постороннее: товар, который не принимают вовнутрь, какой-нибудь пылесос или мобильник. Водочники пока давят со всей своей сорокаградусной мощью. Лишь изредка высунется какой-нибудь «Старый мельник», и опять на жидкокристаллическом экране сменяют друг друга «Пять озер», «Журавли», «Столичная», «Немирофф»... Что же, подождём, что будет к концу игры, у пивняков наверняка в запасе немало тактических наработок.


***
Заходил в Пятерочку. По поводу ик-энда большое оживление. Все мущщины приобретают стандартный набор: одна водка и два пива. На мой сок и творог кассирша посмотрела с большим неодобрением. Дескать, от такого что угодно можно ожидать. Но смолчала.

***
Кем бы я был, если бы вдруг написал: «Метро – это кровеносная система столицы»? Да никем, одним из множества попугаев. И вы, друзья мои, могли бы на законных основаниях плеваться мне вослед.
За некий положительный результат вербального моделирования системы «человек – город» или «человек – страна» вполне можно признать давно написанную мной строчку «...разбегающиеся от сердца родины до самых склеротичностейузкоколейками».
Однако и это тоже была своего рода абстракция, не основанная на личных переживаниях.
И вот сегодня, перемещаясь в метро, я ощутил эту связь с пространством города прямо-таки физически. Станция – станция – станция – станция... И практически у всех у них обрублены продолжения, или от них тянутся омертвелые, а потому и не видимые нервные продолжения, фантомные:
Здесь выходил и ехал на чём-то к товарищу. Его уже нет.
Здесь полгода почти каждый день ездил в редакцию. Редакции той и след простыл. И Ани Политковской, с которой мы там вместе работали, тоже нет.
Еще одна редакция, журнала, которого тоже нет – по какой улице я к нему ходил? Или на чем-то ехал?
Здесь был сквот художников, который прибрал к рукам близстоящий храм.
А если выйти здесь, то попадёшь в студенческий театр, где мы сто лет назад, в прошлом веке, мощно выступали клубом «Поэзия». Но опять упираешься в церковную ограду.
Или что-то по-прежнему еще существует, но уже не для меня. Как театр с детским утренним спектаклем, на котором Лиса Патрикеевна фривольно пошучивала с отцовской частью зала, не угрожая при этом детской целомудренности...
Говорят, что в конце концов нервные окончаниями сожмутся в точку. Отсохнут. Или отгниют. Или обрубятся. И, по идее, и доживать не больно, и помирать не страшно. Без нервов. Однако это тоже чистое умозрение, схоластика. Поскольку существует такая отвратительная вещь, как фантомные боли.
Правда, не все до этого доживают.

***
Добывал консервы для кота. И параллельно боролся с американизацией родной речи. И где бы я ни просил «ОскАр», всюду надолго задумывались. А потом, хлопнув наманикюренной ладошкой по лбу, – «А, Оскар» – ударяя на первом слоге. Нет, говорю непреклонно, – ОскАр!!!
В общем, купил только в одном месте. Видимо, продавщица была в прошлом учительницей русского языка.

***
Сегодня ходил в деревенский магазин. Когда пил пиво на лавочке около оного, познакомился с человеком 47-ми лет. Он угостил меня самосадом, поскольку давно уже безработный и живёт на пенсию матери. Т.е. денег нет ни на что из того, чем в России принято разрушать здоровье. Сокрушался, что не может выпить в связи с яблочным спасом. Спросил – сколько? Оказалось, что 40 рублей на чекушку. Именно столько стоила и моя банка пива. Я спонсировал.
Рассказал мне этот человек о том, что поля близ моей дачи пахали его дед и отец. А теперь они огорожены забором в связи со строительством коттеджного посёлка.
Возвращаясь домой, опять встретил отару овец, голов пятьдесят, которую человек с гор загонял в бывший пионерлагерь ликероводочного завода «Кристалл».
Что здесь будет лет через тридцать, уму непостижимо.

***
Существует так называемая «золотая осень». В общем, штука всем понятная и всеми чтимая. Однако горожане не имеют ни малейшего представления о том, что бывает осень платиновая. И она драгоценнее, чем золотая. Поскольку являет себя реже и на непродолжительное время. В этом году она была два утра в середине октября. Это когда зелёная трава и пока еще не совсем облетевшая листва после крепкого ночного мороза (было минус восемь) утром от инея абсолютно платиновая. И ходить ногами по такому чуду как-то абсолютно неуместно, робеешь.
Понятно, что в городе такого нет и в помине.

***
В подмосковных дачных местах хоть какого-то минимального слияния с природой можно достичь лишь сейчас, когда ноябрь уж на пороге. Безлюдье. В полукилометре от меня кто-то периодически топит печь. Где-то в страшном далекепо ночам шумят машины на Ярославке. Иногда прибегает от сторожа Мухтар, вымогает лакомств. Ну, ещё в небе какие-тоиногда летают, мигая лампочками. На речке живут выдры. Летом прячутся под какими-то корягами. А сейчас меня за своего считают – плавают мимо спокойно по своим выдриным делам. Разве что закурить не спрашивают.
А по ночам иногда снится, что где-то есть метро, есть человеческие толпы, нашпигованные мелкими неотложными делишками. Просыпаюсь в холодном поту. Выхожу на крыльцо. Закуриваю. Чур меня, чур!

***
Услышал на радио «Коммерсант FM» фразу «метеорологи, близкие к Кремлю». Надолго погрузился в безрезультативные раздумья.

***
Вышел утром на крыльцо, глянул на беспросветную погоду, и захотелось завыть. И завыл бы, кабы не опасался перепугать кота.





Журнал "Волга" 2014 г. № 11/12

http://magazines.russ.ru/volga/2014/12/3t.html