January 18th, 2019

завтрак аристократа

Роман Сенчин Нечитабельные блохи 15 января 2019,

О современной русской литературе наше общество, а вернее, ничтожно малая его часть, вспоминает изредка — на старте и финише премиальных сезонов, да в конце года, когда принято подводить итоги. В декабре появилось несколько так называемых списков. В одних лучшие книги по мнению тех или иных литобозревателей, в других — худшие. Списки эти довольно активно просматриваются теми, кто все-таки продолжает интересоваться литературой, комментируются.

Особенной популярностью пользуются списки «худшего чтения». Написаны они ярче и сочнее — специализироваться на отрицательной оценке книг куда легче, чем искать хорошее и, главное, иметь дар заразить книгой читателя. Один из немногих, у кого это получалось, Лев Данилкин, ушел в иные сферы литературы. Печально. Данилкин, человек явно со вкусом и слухом, был настоящим мастером рецензии. Его часто упрекали, что он «всё хвалит», но наверняка он просто не отзывался о тех прочитанных книгах, которые ему не понравились. Писал о том, что, по его мнению, стоит читать, попросту необходимо. Писал умно, заразительно, увлеченно — хотелось побежать в магазин и купить рекомендуемую книгу.
Другие же, идущие по этой трудной дороге, — увлечь читателя книгой — зачастую отделываются аннотациями, синопсисами, которые интересны в основном автору самой книги, тешат его самолюбие: «Заметили!». Всё громче и настойчивее звучат голоса: писатели измельчали, читать нечего. В прошлый раз такие разговоры велись в конце 1990-х — самом начале 2000-х. Но потом появилась целая, не побоюсь этого высокопарного слова, плеяда молодых писателей, а главное — у них нашлись свои критики. Одни порой чрезмерно расхваливали, другие ругали. Но дискуссия велась всерьез — большими аналитическими статьями, в которых критики, в основном люди тоже молодые, касались не только собственно литературы, но и общественной жизни, политики, религии, экономики.

Читатель заинтересовался, тиражи книг допечатывались, многие авторы стали действительно известными, популярными. Слово «популярность» у нас почему-то имеет отрицательную окраску, но стоит вспомнить первоначальное значение его — «принадлежащее людям». Непопулярного писателя, по сути, и нет в природе — он, значит, никому не нужен. Но чтобы о писателе и его книгах узнали, нужно о них рассказывать этим самым людям. Рассказывать интересно, увлеченно, но при этом обстоятельно. Тогда хоть кто-нибудь услышит и обратит внимание.

Сегодня критики у нас, к сожалению, практически нет. Коротенькие заметки, скучные рецензии живут день-другой. Шумок вокруг одной, двух книг в год тоже почти бесполезен: появление огонька в кромешной тьме, каким является, с огромной натяжкой, карликовый бестселлер по сравнению с мертвым грузом лежащими в магазинах книгами, ничего не дает самой литературе, ее движению. Книги Толстого или, скажем, Достоевского, открыли бы считаные единицы, не будь рядом книг Гончарова, Тургенева, Лескова, Писемского, Салтыкова-Щедрина, Гаршина, о которых критики жарко и громко спорили.

Сейчас не спорят. Выйдет книга известного автора, на нее гарантировано отзовутся 5–7 литжурналистов. Новому имени приходится только мечтать, чтобы о нем упомянули.  Исключения есть, но это именно исключения — почти чудо. На что читатель еще как-то обращает внимание, так это на рецензии откровенно поносные, или на списки книг, которые характеризуются коротко и хлестко: «просто чудовищно», «нечитабельно», «претенциозная графомания», «просто срамота, а не книга».

Такое внимание сродни любопытству, какое тянет в Кунсткамеру — поглядеть на заспиртованных уродов. Главным признаком уродства выступают различные стилистические ляпы, смысловые нестыковки, нелепости, неграмотно составленные предложения. Авторы смакуют их, упиваются. Идея произведения, сюжет, интонация чаще всего остаются вне поля зрения.

Поиск так называемых блох дело, в общем-то, полезное, но не оно является смыслом критики. Этих самых «блох» полным-полно у Гоголя, Достоевского, Толстого. Нам в школе объясняли, что в то время такой язык был нормой, но при изучении современной им критики становится очевидно, что за «блох» ругали и тогда. Тех, кто на этом специализировался, унесла Лета, остались же статьи Белинского, Писарева, Константина Аксакова, Анненкова, Аполлона Григорьева, которые копали глубже и шире.

Один из современных специалистов по раздаче «черных меток» современной русской прозе учредил целую премию. Премия наверняка виртуальная — статуэтки специалист вряд ли изготовил. В номинации «Читатель года» премию он присудил «российской публике». «Той самой, — уточняет учредитель, — что способна глотать всю перечисленную хрень даже без намека на тошноту. Других писателей нет, потому что нет других читателей».
Хозяин, как известно, барин, но хочется заметить, что «публики» у русской литературы почти уже не осталось. Без настоящей критики нет и читателя. Он скорее будет по десять раз перечитывать биографии знаменитостей или зарубежную прозу, которую снова нам «настоятельно рекомендуют». А об отечественной… Благодаря спискам с хлесткими характеристиками и поносным рецензиям читатель давно от нее отшатнулся. Так, иногда покосится в ее сторону, наткнется на выкрики «нечитабельно», «срамота», понимающе кивнет и отвернется.


https://iz.ru/832923/roman-senchin/nechitabelnye-blokhi
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Татьяна Толстая за набивкой табаку 18 Февраль 2016











Татьяна Толстая



Настоящая литература – об абортах, а не о вздохах

Похоже на то, что русская литература находится сейчас в некотором застое. То есть она, конечно, пишется, но не очень читается. Явно нет книг, о которых говорят все. А лет десять назад такие книги и такие авторы были. Возникает впечатление, что сдвига в литературе не будет, пока не сдвинется сама русская, российская жизнь. То есть когда появятся новые большие русские темы. Больше того: самая большая русская тема сейчас кажется исчерпанной – тема о самой России. Получилось так, что она закольцована в вечном своем сюжете – движении по замкнутому кругу. И об этом появились действительно запомнившиеся книги: "Кысь", "День опричника", "ЖД". Русская тема – как сама русская история! – показалась (или оказалась?) исчерпанной.

Как всегда бывает в этих сообщающихся сосудах, иссякновение прозы сопровождается бурным клокотанием поэзии. Поэтов, и хороших, сейчас просто не сосчитать. Можно назвать с десяток просто выдающихся. Впрочем, не будем называть имен, они и так всем известны.

Поэзии легче, чем прозе, по очень понятной причине: настоящая поэзия ориентирована отнюдь не тематически, а чисто словесно. Это действительно "опыты соединения слов посредством ритма", а о чем эти слова, не так и важно: что там за книжным переплетом – умирающий Петербург или Москва нуворишей.

И вот тогда, приглядевшись, начинаешь понимать собственно то, что и всегда понимать следует: проза, художественная проза, – это ведь тоже словесность. И отнюдь не одними большими темами жива. Можно ли назвать большой тему "Поисков утраченного времени" или того же "Улисса"? А ведь словесность, ничего не скажешь.

Вот такой угол зрения нужно взять и сейчас, и тогда окажется, что по крайней мере один из ранее прославленных авторов никуда и не делся: Татьяна Толстая. Между тем кто только не говорил, что она "исписалась", и вообще, не столько пишет, сколько переиздается. Верно в этих разговорах только одно: Татьяна Толстая почти отказалась от сюжетной прозы, от выдумки, от фирменной своей захватывающей фантазии. Но вот выяснилось, что ей и фантазировать не надо, ни к чему, едва ли не лишне. Она писатель прежде всего словесный, и словесное мастерство никуда от нее не ушло, и тогда окончательно стало понятно, что и раньше, и всегда она брала именно мастерством словесного построения. Ее внесюжетная проза стала доказательством от противного именно этой истины.

Ибо читать Татьяну Толстую по-прежнему интересно, это по-новому, а вернее, как раз по-старому, бесспорно. Вот последняя на этот день ее книга "Девушка в цвету". Нет ни одного сюжетного рассказа с выдуманными героями и фантастическими обстоятельствами. И это – проза, это художественная литература самого высокого разбора.

Выяснилось, что Татьяне Толстой и не надо "тем", а нужен чистый лист (экран компа) и словарь. Она как тот молодой неиссякающий Чехов, говоривший, взглянув на чернильницу: хотите, завтра будет рассказ "Чернильница"? Толстая может писать о чем угодно – хоть о рецепте супчика, хоть о чужих снах. Известно, что самое неинтересное – это чужие сны. Но она и из этого гиблого материала делает поэзию: да, да, поэзию, отнюдь не прозу, а точнее, заставляет понять, что поэзия и проза – одно: искусно организованное словесное построение. "Внешнего" материала, то есть темы, ей не нужно. Настоящий ее тур де форс – текст под названием "Пустой день". Тут она чуть ли самого Флобера не побила, мечтавшего написать книгу ни о чем. Он хотел, а она действительно написала.

Я уже наблюдал презрительно искривившиеся рты, говорящие, что она стала печатать в книгах свои фейсбучные заметки. Но попробуйте так написать, чтоб и в вашу книгу влезло. И тут вспоминается, что такой случай – почти буквально такой – уже был в русской литературе: Розанов, печатавший в книге, причем каждый раз на отдельной странице, свои бытовые бормотанья то на извозчике, то за набивкой табаку. Все сначала возмутились, а потом ахнули: оказывается, новый гений в русской литературе появился. О Розанове говорили, что у него нет мертвых, книжных слов, каждое слово полнокровное, физиологически ощутимое, что он переживает физиологию как мистику. Еще говорили о нем, что он "мистическая баба". Татьяне Толстой и эпитета не нужно: она и есть "баба", понявшая – вслед за Цветаевой, что проза женщины, чтобы не быть "женской прозой", должна быть грубой, что настоящая литература – она скорее об абортах, чем о вздохах.

Еще чеховская реминисценция. Молодой Маяковский-футурист написал статью "Два Чехова", в которой (под сильным внушением Шкловского) доказывал, что второй, настоящий, Чехов – это писатель, а не "певец сумерек", и замечательную фразу вычеканил: если у вас порвалась или затерялась книга Чехова, то вы можете читать отдельную его строчку.

Татьяна Толстая – это тот же самый случай.

Да и вообще ну их, большие темы. Опыт показывает, что лучшие времена в России – застой.


https://www.svoboda.org/a/27545923.html



















завтрак аристократа

А. Ганин "Я подвергаюсь непрерывной и систематической травле..."

Бывший генерал М.Д. Бонч-Бруевич в борьбе за квадратные сажени

Представители старой военной элиты после революции оказались в новой обстановке. Они утратили былые привилегии, столкнулись с пренебрежительным к себе отношением, порой оказывались перед необходимостью бороться за элементарные бытовые условия1. Казалось бы, бывшим офицерам можно только посочувствовать. Если бы не одно но. Некоторые из них выступали активными участниками становления большевистского режима со всеми вытекающими последствиями. А, кроме того, порой делали это не по убеждениям, а из карьерных соображений. В этом свете коммунальные проблемы отдельных представителей старой военной элиты приобретают трагикомический оттенок.
М.Д. Бонч-Бруевич. 1920е гг. ОР РГБ. Публикуется впервые. Фото: ОР РГБ. Публикуется впервые.
М.Д. Бонч-Бруевич. 1920е гг. ОР РГБ. Публикуется впервые. Фото: ОР РГБ. Публикуется впервые.

Такой случай произошел с одним из создателей Красной армии бывшим генералом Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем. Документы об этой почти булгаковской истории позволили реконструировать столкновение старого генерала с новой реальностью, за которую он совсем недавно боролся.

Уйдя с руководящих постов в армии, с 9 августа 1919 г. Бонч-Бруевич с супругой Еленой Петровной поселился в квартире N 2 дома N 7 на Знаменке (до революции в этом доме жил знаменитый физиолог И.М. Сеченов). Жилье бывший генерал получил от Полевого штаба Реввоенсовета Республики. Квартира представляла собой две комнаты, одна из которых имела площадь в 6,45 квадратной сажени (квадратная сажень - 4,55 квадратных метра. - Прим.ред.) и была жилой, а вторая, площадью 2,88 квадратной сажени, являлась кабинетом бывшего генерала, где он работал по вечерам над научными и литературными трудами. Платить за жилье приходилось по норме 1 руб. 20 коп. и 2 руб. 40 коп. за площадь сверх нормы по расчету за кв. сажень.


Заседание народного суда. 1920-ые гг.
Заседание народного суда. 1920-ые гг.

Швондеры в наступлении

Все было хорошо до 1923 г., когда председатель жилтоварищества гражданин Гурович задумал выселить Бонч-Бруевичей из дома и возбудил против бывшего генерала несколько фиктивных дел. Постановлением Московского губернского суда от 1 апреля 1924 г. дела были прекращены, но история только начиналась.

В начале 1924 г. в ту же квартиру Гурович вселил своего знакомого - начальника 8-го отделения милиции И.И. Пудякова, быстро ставшего председателем жилищного товарищества. Не прошло и месяца, как Пудяков стал требовать от бывшего генерала допустить его в кабинет Бонч-Бруевича... для приготовления пищи. Как выяснилось, еще в 1920 г. бывший генерал за свой счет устроил там для отопления и приготовления пищи небольшой очаг, приспособил освещение, провел телефон, жильцы же имели кухню общего пользования в подвальном этаже дома, хотя и не пользовались ею, поскольку устроили себе собственные очаги в комнатах. Полную возможность поступить так же имел и гражданин Пудяков - в его комнате было два дымохода и временная печь. Всего в доме имелось пять кухонь (в двух жил дворник, еще две сдавались, одной пользовалась семья Гурович2).

Дом, где находилась квартира Бонч-Бруевича. Улица Знаменка, д.7. / Андрей Ганин
Дом, где находилась квартира Бонч-Бруевича. Улица Знаменка, д.7.Фото: Андрей Ганин

Однако Пудякову почему-то хотелось занять под кухню именно кабинет Бонч-Бруевича, где был паркетный пол, хорошие обои, телефон, два окна на лестницу, но не было ни вытяжки, ни раковины. Подоплека раскрылась позднее. Как оказалось, правление жилтоварищества сдало по соседству большую комнату в 11 квадратных саженей гражданину Д.М. Назарову, взяв с того значительную сумму и обещав устроить кухню из комнаты Бонч-Бруевича3.

В заявлении, направленном в московскую комиссию по улучшению быта ученых 21 февраля 1924 г., Бонч-Бруевич жаловался: "С санитарной точки зрения мне не будет житья... если семья Пудякова будет готовить себе пищу в моей комнате, т.к. некуда будет укрыться от смрада и от посторонних людей... Прошу защитить меня от этого и предоставить мне возможность спокойно жить и работать на жилой площади, которая была мне отведена еще в 1919 году и которую я оплачиваю по тарифу"4.


Генеральская оборона дает трещину

Как знаток аппаратной борьбы и интриги Бонч-Бруевич активно защищался. Против инициативы Пудякова он собрал подписи 13 жильцов (Бонч-Бруевичи, Калугины, Карповы, Медели, Пуговкины, Чижовы), не исключая даже неграмотную Е. Чижову, за которую расписался родственник и приложил их коллективную резолюцию от 3 февраля к заявлению5.


Постепенно дело стало принимать невыгодный для Бонч-Бруевича оборот. Бонч-Бруевича исключили из жилтоварищества. Соседи (Пудяков, Гурович и В. Карпов, причем последний ранее подписал резолюцию от 3 февраля) сговорились между собой и выдвинули против Бонч-Бруевича сразу три иска6. Аппетиты росли. Теперь у бывшего генерала пытались отнять не только комнату, закрепленную за ним Центральной комиссией по улучшению быта ученых, но и перевести в общее пользование ванную, которую сам Бонч-Бруевич отремонтировал и купил к ней колонку. Бонч-Бруевич отмечал, что "ванна необходима мне для моей жены, которая третий год больна воспалением почек, а я не имею средств отправить ее на курорт. Если же в эту ванну будут ходить мыться другие жильцы, то в моей квартире жить будет невозможно от жары, пара и смрада"7. Может сложиться впечатление, что Бонч-Бруевич жил слишком вольготно по сравнению с требовавшими справедливости соседями. Однако это не так. Как оказалось, Пудяков и Карпов уже имели большую ванну в коридоре общего пользования, соединенную с их квартирами внутренним ходом.

Записка Бонч-Бруевича с планом квартиры. / ОР РГБ. Публикуется впервые.
Записка Бонч-Бруевича с планом квартиры. Фото: ОР РГБ. Публикуется впервые.

Вообще состав жильцов дома, по мнению Бонч-Бруевича, был неблагополучным: "Бывшие владельцы дома и их родственники, очень мало советских служащих, преступные элементы (злостные спекулянты и проч.), мелкие подрядчики строительных работ, торговцы с Арбатского рынка; я и двое рабочих (Чижовы)"8.

С целью усугубить положение Бонч-Бруевича и выселить его, жилтоварищество перестало принимать у него квартплату. Тогда бывший генерал стал вносить ее на депозит губернского суда. Тем не менее Пудяков, очевидно, воспользовался служебным положением председателя жилтоварищества, от правления которого был выдвинут судебный иск о невнесении Бонч-Бруевичем квартирной платы и о выселении. Вопрос разбирали летом 1924 г. в народном суде Хамовнического района9. С Бонч-Бруевича требовали платы и за еще одну комнату площадью 15,36 квадратной сажени в том же доме, где в 1923 г. он хранил дорогостоящие геодезические инструменты высокой точности, полученные из-за рубежа для возглавляемого им Высшего геодезического управления ВСНХ10. Однако эта комната относилась не к семье Бонч-Бруевича, а к геодезическому управлению.


Товарищеская просьба возымела действие

25 июля 1924 г. бывшего генерала приговорили к выселению, а освободившуюся площадь суд передавал правлению жилтоварищества, которое должно было туда заселить рабочих. Кроме того, Бонч-Бруевича обязали выплатить в пользу жилтоварищества задолженность по квартплате в размере 266 руб. 46 коп. и возместить судебные расходы - 38 руб. 50 коп. 11


Бонч-Бруевич стал искать помощи по службе. 9 августа 1924 г. бюро ячейки РКП(б) при Обществе добровольного воздушного флота "Добролет" обратилось к председателю московского губернского народного суда "с товарищеской просьбой принять меры к законному ограждению прав нашего ответственного работника, заведующего аэросъемочным отделом т. Бонч-Бруевича, который подвергается систематической травле и клевете от группы сомнительных личностей, стоящих во главе жилтоварищества, где он проживает. Благодаря удачно сфабрикованным доносам и всяким подставным личностям от этого жилтоварищества, т. Бонч-Бруевич решением Хамовнического нарсуда приговорен к срочному выселению из занимаемой им площади, где он живет уже 4 года. Спекулируя прошлым т. Бонч-Бруевича как генерала, они, конечно, затравили нашего ответственного работника, который с первых дней Октябрьской революции стал во главе высших командных обязанностей в защите советской власти, организации Красной армии. Мы не можем допустить, чтобы после такой ответственной работы наши красные специалисты подвергались несправедливым репрессиям"12. Бюро потребовало пересмотра решения суда и привлечения жилтоварищества к ответственности за клевету и травлю.

11 августа Мосгорсуд рассмотрел кассационную жалобу Бонч-Бруевича и обнаружил серьезные нарушения в процессе судопроизводства. Дело было возвращено в Хамовнический суд для разрешения в другом составе суда. Несколько заседаний прошло в сентябре, когда была назначена ревизия и вопрос затянулся. Ревизия не нашла нарушений в действиях Бонч-Бруевича, но суд продолжал разбирательство летом 1925 г.


Удостоверение СНК РСФСР, закрепляющее за Бонч-Бруевичем дополнительную рабочую комнату. 1925 г.  / ОР РГБ. Публикуется впервые.
Удостоверение СНК РСФСР, закрепляющее за Бонч-Бруевичем дополнительную рабочую комнату. 1925 г. Фото: ОР РГБ. Публикуется впервые.

Война компроматов

Вскоре в деле случился неожиданный поворот. В ночь на 28 апреля 1925 г. ОГПУ арестовало в доме Бонч-Бруевича пятерых преступников, среди которых оказались два члена правления жилтоварищества, включая гражданина Гуровича. Под давлением жильцов прошли перевыборы правления, новым председателем стал вселившийся в дом в апреле 1924 г. Клопов (помощник прокурора Верховного суда СССР), а Пудяков сделался секретарем правления.

Клопов выдвинул новый иск против бывшего генерала (уже четвертый). Все иски были объединены для разбирательства. В ответ Бонч-Бруевич занялся сбором компрометирующих данных на своих обидчиков. В деле имеется письмо от 3 июля 1925 г. без адреса с пометкой - секретное. В этом документе Бонч-Бруевич нарисовал план квартиры и дал убийственные характеристики всем истцам, вполне наглядно рисующие обстановку того времени:

"I. Клопов, будучи членом компартии, пришел на помощь Гуровичу в его преступных действиях тем, что 24-го апреля 1924 г. удалил из членов жил[ищного] тов[арищества] N 2823 меня и других советских служащих, которые мешали Гуровичу делать в доме преступные дела. За это Клопов получил в квартире Гуровича комнату (столовую), которую Гурович никому до этого времени не хотел отдавать, как необходимую ему для его широкой жизни. В настоящее время Клопов захватил освободившиеся комнаты в квартире Гуровича. Клопову лично я 24-го апреля 1924 г. объяснил, какими делами занимается Гурович, но он не обратил на это внимания, поселился у Гуровича и, очевидно, зная преступные действия Гуровича, все-таки не сообщил о них властям. В настоящее время для выхода из положения Клопов делает вид, что руководит пролетарским элементом, проживающим в д. N 7 по ул. Знаменке...

II. Пудяков служил н[ачальни]ком 8-го отделения Московской городской милиции; за преступные дела удален из компартии и со службы. Состоя н[ачальни]ком милиции, и после того, всякими способами помогал Гуровичу в его преступных делах. Пудяков безработный; живет на какие-то сомнительные средства. Для прикрытия источника своих доходов при помощи Клопова в настоящее время устраивает себе должность управляющего домом N 7 по ул. Знаменке. Клопов, после ареста Гуровича, сделался председателем правления жил[ищного] тов[арищества].

III. Карпов - недавно возвратился из-под ареста и тотчас же начал действовать совместно с Клоповым и Пудяковым"13.

Оппоненты Бонч-Бруевича изменили иск, но пошли тем же путем. Они перестали требовать выселения, но потребовали изъятия лишней площади (кабинета и ванной), отказа в восстановлении в жилтовариществе, а также взыскания платы за комнату, занимавшуюся под геодезические инструменты. На суде Клопов заявил, что Бонч-Бруевич создает в доме невозможную обстановку14, кроме того, он выступил с митинговой речью, в которой назвал ответчика генералом царской ставки (хотя он при царе там не служил), заявил, что Бонч-Бруевич был исключен из профсоюза горнорабочих (что произошло не за проступки, а по должностному статусу Бонч-Бруевича), рассказал о ревизии геодезического управления, которым руководил Бонч-Бруевич и назвал его "антисоветским элементом"15. Это подействовало, и судья иск удовлетворил, потребовав изъятия у бывшего генерала лишней площади, взыскания задолженностей и судебных издержек16.

Бонч-Бруевич вновь подал кассационную жалобу, в которой 31 августа 1925 г. отмечал, что судебным решением от 18-20 августа 1925 г. "кроме нарушения законов, декретов, постановлений и циркуляров совершенно нарушены директивы XIV партконференции об урегулировании труда и положения технического персонала и постановление ЦК РКП(б) "О специалистах", объявленное в N 191 (2523) газеты "Известия Центр[ального] исполн[ительного] ком[итета] Союза ССР и ВЦИК Советов". Это последнее постановление предусматривает выработку ряда мероприятий по "улучшению жилищных условий специалистов".

Будучи инженером-геодезистом, я засвидетельствовал себя опытным практическим работником при организации Высшего геодезического управления и техническом руководстве его работами в государственном масштабе в течение более пяти лет, а также при создании Государственного технического бюро "Аэросъемка", поэтому я имею право пользоваться защитой вышеуказанных постановлений... Кроме того, я являюсь специалистом военного дела, что также доказал на практике.

Между тем нарсуд Хамовнического района не только не защитил меня как специалиста-инженера, но даже отнял у меня то, что полагается мне по закону, т.е. поступил наоборот тому, что указано в этих двух актах Советской власти"17.


Заместитель председателя РВС СССР И.С. Уншлихт, к которому М.Д. Бонч-Бруевич обратился за помощью.
Заместитель председателя РВС СССР И.С. Уншлихт, к которому М.Д. Бонч-Бруевич обратился за помощью.

Квадратные сажени будут за нами!

Чаша терпения создателя Красной армии переполнилась. Но Бонч-Бруевичу, как и герою Ильфа и Петрова летчику Севрюгову, в защите жилплощади помогла известность. Поняв, что склочников обычными методами не одолеть, 3 октября 1925 г. Бонч-Бруевич как состоящий в распоряжении РВС СССР подал рапорт заместителю председателя РВС СССР И.С. Уншлихту, в котором не стал себя сдерживать:

"С 1923 года и по настоящее время я подвергаюсь непрерывной и систематической травле со стороны некоторых лиц, которые ради достижения каких-то своих целей возбуждают против меня в суде гражданские и уголовные дела, совершенно фиктивные, заканчивающиеся обыкновенно постановлениями и решениями Губсуда в мою пользу. Однако эти судебные процессы, продолжающиеся уже три года, причиняют мне большое беспокойство, стоят дорого моему здоровью, требуют значительного расхода денежных средств и лишают меня возможности спокойно и планомерно исполнять возложенные на меня обязанности по службе и другие работы.

В течение трех лет я принимаю всякого рода зависящие от меня меры к прекращению этой травли, но все-таки не достиг желаемого результата.

Исчерпав все доступные для меня средства, прошу Вашей защиты и распоряжений о прекращении травли"18. Далее подробно излагались обстоятельства тяжб, причем Бонч-Бруевич жаловался, что за три года "вызывался в суд по искам на меня около 30 раз; вызывался неоднократно к следователям и к прокурору по фиктивным делам, возбужденным против меня; если принять во внимание, что к каждому заседанию и вызову я должен был подбирать документы, свидетелей, писать доклады, жалобы и возражения и всюду обеспечивать свое дело от неправильных посягательств противной стороны, то станет ясно, что я затратил слишком много здоровья, сил, времени и денежных средств, отбиваясь от травли, направленной против меня.

Самые жестокие атаки, сопровождавшиеся публичными оскорблениями меня в суде как гражданина и красноармейца, всегда работавшего в интересах нашего Союза и Красной армии, вел и ведет на меня Клопов"19. Особенно страдал Бонч-Бруевич от того, что основной период разбирательств приходился на лето, из-за чего нельзя было отдохнуть. Бонч-Бруевич подключил к делу и своего брата Владимира - старого большевика и соратника уже умершего к тому времени В.И. Ленина20.

Только покровительство младшего брата Владимира Дмитриевича, соратника самого вождя революции В.И. Ленина, помогло Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу победить в коммунальной битве. / РИА Новости
Только покровительство младшего брата Владимира Дмитриевича, соратника самого вождя революции В.И. Ленина, помогло Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу победить в коммунальной битве. Фото: РИА Новости

Наконец, 19 октября 1925 г. народный суд Замоскворецкого района поддержал Бонч-Бруевича, причем в решении отмечалось, что "нарсуд считает домогательства жилтоварищества, основанными на сознании недопустимости со стороны Бонч-Бруевича пользования таким удобным помещением, каким фактически он пользуется, что должно быть признано как пристрастное к нему отношение, основанное на неверном понимании современных условий существования. Нарсуд находит пользование этим помещением Бонч-Бруевичем вполне естественным, создающим удобство существования... Домогательство же т-ва суд считает разрежением этого существования и основанным21 на склочности... Бонч-Бруевич, хотя и бывший генерал, но никогда Советской властью не лишался прав, работает с ней на протяжении всего существования и, безусловно, как принимавший участие в Гражданской войне и в строительстве хозяйства, член профсоюза, должен считаться трудящимся... Отмечая склочность настоящего дела, безусловно вредную по своим последствиям, как вносящую разложение в среде общежитий вообще, создающих сутяжничество, нарсуд считает необходимым обратить на это внимание Московского Совета и Районного на предмет производства тщательных обследований домоуправлений и, главным образом, обращения внимания на внутреннюю жизнь домоуправлений, считая, что культурная работа в домашней обстановке, при надлежащем руководстве, устранит всякие вредные явления и принесет только пользу. Судебн[ые] по делу издержки возложить на жил[ищное] тов[арищество]"22.

Соседи вроде бы оставили бывшего генерала в покое, но убежать от системы было невозможно. Через несколько лет его ждал арест по делу "Весна". И хотя Бонч-Бруевич довольно быстро вышел на свободу, жить приходилось с опаской. Десятки знакомых, таких же, как и он сам, бывших офицеров были расстреляны. И, думается, не единожды старый генерал задумывался о том, правильно ли он поступил осенью 1917го, сделав ставку на большевиков...

Впрочем, ему в дальнейшем удалось пережить все невзгоды и почить в возрасте 86 лет в 1956 году.


1. Ганин А.В. Генштабисты в коммуналках. Советская повседневность старой военной элиты // Родина. 2013. N 8. С. 152-155.

2. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Ф. 369. Картон 423. Д. 15. Л. 25 об.
3. Там же. Л. 21 об.
4. Там же. Л. 1 об.
5. Там же. Л. 2.
6. Там же. Л. 5.
7. Там же. Л. 7.
8. Там же. Л. 27 об.
9. Там же. Л. 4.
10. Там же. Л. 13.
11. Там же. Л. 8.
12. Там же. Л. 7-7об.
13. Там же. Л. 5 об.-6.
14. Там же. Л. 26.
15. Там же. Л. 15.
16. Там же. Л. 18 об.
17. Там же. Л. 24.
18. Там же. Л. 27.
19. Там же. Л. 29-29 об.
20. Там же. Л. 33.
21. В документе - основанного.
22. ОР РГБ.Ф. 369. Картон 423. Д. 15. Л. 39-39 об.

https://rg.ru/2016/11/18/rodina-bonch-bruevich.html

завтрак аристократа

В.Я.Тучков Прибытие поезда Надуманное - 3

Половину ночи в американской тюрьме с темнокожими зэками творил сущий беспредел, именуемый бунтом.
Пора к психиатру.
Ну, или сценаристом в Голливуд.

***
У них там, видите ли, Булат Окуджава!
А у нас не хрен собачий, у нас – Великая Держава!
(слушая по радио концерт по заявкам Нателлы Болтянской)

***
На РЕН-ТВ некая телеведущая, перебравшаяся из Питера в Москву, заявила: если исполнять все 15 заповедей, то все будет нормалёк.
Надо бы духовникам Путина и Медведева как следует протестировать своих подопечных, какая-то у них в Питере своеобразная ересь на болотах бродит.


Светская беседа

Вчера с Фаиной Гримберг говорили о подагре.
С Данилой Давыдовым – о том, кому неплохо бы дать в морду.


***
ВЦИОМ провел в апреле опрос на тему «Что важнее – демократия или порядок?».
За такое в приличном обществе – канделябрами, канделябрами!

***
Вчера выяснилось, что мои знания социума, сформированные много лет назад, актуальны и по нынешний день. В чем я до вчерашнего дня сильно сомневался, в связи с чем комплексовал, – дескать, безнадежно отстал от бурного потока времени.
Отнюдь, отечественный поток является классической стоячей волной.
Пришел вчера – в понедельник – в мастерскую. Спросил у понуро покуривавших у дверей механического цеха рабочих: можете ли вы мне сделать фланец такой-то и такой-то? (Что это такое, рассказывать не буду, поскольку все равно не поймете, друзья мои.)
Можем, говорят, любой. Но только не сегодня. Потому что токарь болеет.
А когда поправится, спрашиваю с ненаигранным сочувствием.
Дык, завтра, отвечают, и выздоровеет.
Прихожу сегодня. И точно – токарь совсем здоровый. И даже причесанный. И всякая работа в руках его спорится, а на лице так и сияет молодеческая удаль.
И стыдно мне стало, что донимал людей глупыми вопросами в понедельник, который, как известно, день, ох, какой тяжёлый.

***
В начале 60-х годов прошлого века Радзинский написал пьесу «Сто четыре страницы про любовь».
Вскоре она вовсю пошла в театрах, и тут же по ней сняли фильм «Ещё раз про любовь», где главную героиню – стюардессу – с блеском сыграла клёвая чувиха, а ныне орденоносная и заслуженная артистка Татьяна Доронина.
Ясное дело, что стюардесса летала на самом первом нашем (и втором в мире) реактивном лайнере Ту-104. (Ведал ли автор, давая название пьесе, о столь явном совпадении чисел?)
Стюардесса любила физика. И сильно боялась, что он погибнет на своей увлекательной работе.
Однако погибла она сама. При исполнении служебных обязанностей.
Так вот Ту-104 (который сделали из дальнего бомбардировщика Ту-16) оказался самым аварийным советским самолетом. За всю историю его эксплуатации разбилось 37 машин, что составляет 18 процентов от всего их количества.
Что стоило Радзинскому сократить количество страниц на одну-две? Или убить в финале не стюардессу, а физика?
И не было бы тогда всего этого катастрофического кошмара, унесшего жизни почти двух тысяч человек – безвинных пассажиров и пилотов.

***
Информация для моих биографов: весь день работал тупо и рьяно.
16 сентября 2013 г.

***
Нет ничего страшнее, чем дикий капитализм в дикой стране.
(перечитывая сочинения Дарвина)

***
Отчего меня постоянно подмывает написать «отоларинголог» с двумя «Т»?
Оттого ли, что надо было в свое время эмигрировать в Германию?
Сидел бы сейчас с Нетто и Брутто на какой-нибудь штрассе имени Хуго Босса и дул бы пиво Тинькофф.
И звался бы Отто Тучкофф.

***
Порой проглядываю журналистские вакансии. И вот что теперь требуется от редактора:
– политическая грамотность: знание государственного устройства и проблем внутренней и внешней политики страны;
– в дополнительных сведениях, кроме прочих, приветствуется отношение к религии и партиям.
При советской власти я туда попасть никак не мог. Теперь, похоже, тоже.

***
Вчера, перечитывая сочинения графа Толстого и наткнувшись на употребленное им слово «буерак», долго и с огромным чувством хохотал. Сегодня, пробираясь через буераки, устроенные для неудобства горожан нерадивыми дворниками, плевался и чертыхался. Сколь мстителен Лев Николаич, сколь мстителен! Ну, ничего, скоро свидимся, сочтёмся...
(после безрадостного визита к доктору)

***
Передо мной лежит квитанция. С номером и штампом. С моей фамилией и датой. В графе «наименование изделия» написано «нож», в графе «наименование услуг» – «заточка». Ворвись ко мне сейчас полицейские, найди эту бумажку – и загремел я лет на пять. А то и на все десять. Уж соответствующее дело они легко подберут: сейчас на улицах много народа режут.

***
Когда я встречаю в тексте стоящие неподалеку друг от друга ПРИТЧА и ПРИЧТ в предложном падеже, то понимаю – автор изрядный шулер. Таких надо канделябрами, канделябрами!

***
На автобусной остановке, на лавочке, два деда в камуфляже, в громадных валенках с галошами, с рыбацкими ящиками и коловоротами. Сильно нетрезвы. На чём свет стоит поносят при помощи скверных слов каких-то своих знакомых... и вообще – ситуацию в стране.
Ведь съездили на природу, умиротворились алкоголем, но на нервную систему благотворно это не повлияло.
В общем, у нас тут нет благостной старости. Нету! Вместо нее старость остервенелая.
В общем, у нас тут у стариков и у стремительно уходящей от них жизни обоюдная ненависть.

***
Антинаркотический комитет намерен ввести запрет на публичное исполнение русской народной песни «Посею я лён-конопель».
Я бы на их месте запретил еще и бренд «МакДональдс», заменив его на «Дональдс». И никих биг-маков!!!
Ну, а Советский Союз погиб исключительно из-за того, что в Госплане курили не по-детски.

***
День прошёл под знаками Дня милиции и дня рождения изобретателя автомата Калашникова. То, что это был ещё и Всемирный день науки, прошло мимо сознания соотечественников.
Все правильно и в высшей степени справедливо: не на науке Россия держится!

***
Читая рецензию некоего критика на некий роман некоего писателя, понял, почему сейчас в России столь популярен в читающем народе и притягателен для пишущего люда так называемый реализм. Дело тут совсем не в «рыночных ценностях». На мой взгляд, таким образом авторы следуют неосознанно-рефлекторному стремлению к самосохранению в тюремных условиях. Вот Мандельштам, Хармс, Введенский и другие нереалисты погибли из-за того, что не могли пробудить интереса к своим сочинениям в среде уголовников. То есть не могли рассказывать в камере и в бараке внятные захватывающие истории «про жизнь», за что уголовники их холили бы и лелеяли, подкармливали и оберегали от надрыва на тяжёлых работах.
Думается, нет большой необходимости доказывать, что нынче в России правит бал криминалитет. Оттого-то и востребованность «рассказчиков про жизнь» громадная. Прочие же абсолютно бесполезны.
Я, конечно, не намерен меряться тут с кем бы то ни было таким параметром, как степень даровитости, деленная на уровень невостребованности. Однако должен отметить один забавный прецедент, естественно, никем не умысленный. Так сказать, абсолютно стихийный, являющийся проявлением торжества правды жизни. В июне в «Знамени» появился мой «Русский И Цзин». В «Экслибрисе» по этому поводу черканули пару абзацев дежурной ахинеи. И всё. И тут я обратил внимание на то, что некий критик публикует в сетевой газете «Частный корреспондент» обзоры толстых журналов, к каковым относится и «Знамя». Публикует с трехмесячным сдвигом по времени, то есть с запаздыванием, поскольку обзоры обстоятельные.
И стал я ждать, что прочту о себе, любимом, что-то интересное и полезное в отношении того, куда ж нам дальше плыть.
Мартовский обзор...
Апрельский...
Майский...
Вместо июньского обзора появляется сообщение о том, что обзоров больше не будет.
Но проходят буквально три месяца, и обзоры возобновляются.
При этом, конечно же, никакого злого умысла в отношении меня. Это просто сама наша криминальная жизнь не пожелала ничего слышать о сочинении, которое не способно услаждать слух и зрение заслуженных воров России.

***
Во время эпизодических автобусных перемещений по Ярославскому шоссе из пункта А (село Голыгино) в пункт Б (Королёвский поворот) я неизменно проезжаю мимо Тарасовки. И этот, казалось бы, ничем не примечательный подмосковный посёлок вызывает во мне сильное волнение.
Тарасовка славна тем, что в ней до войны проживали братья Знаменские – Георгий и Серафим. Это были титаны духа и мускулатуры. Теперь таких, к сожалению, не делают. Каждое утро, надев трусы и тапочки, в любую погоду и любое время года братья бежали из своей Тарасовки в Сокольники. Километров двадцать пять. В Сокольниках надевали рабочие комбинезоны, вставали к токарным станкам и 7 часов 6 дней в неделю тачали всяческие детали для советской промышленности. Затем опять надевали трусы и тапочки и бежали в родную Тарасовку. Вполне понятно, что на беговой дорожке эти терминаторы рвали всех в клочья. Вначале соотечественников. А потом и всяких хваленых иностранных атлетов, которые на поверку оказывались бумажными тиграми.
Несомненно, в Тарасовке действуют какие-то неведомые науке силы, которые заставляют людей отчаянно бороться со временем. Причём теперь их проявление становится всё изощреннее. И вот тому неопровержимое доказательство.
Мое внимание уже много лет привлекает уникальное здание банальной архитектуры 70-х, вероятно, годов. Оно двухэтажно. Оно исполняет какие-то поселковые административные функции, что угадывается по табличке, висящей у входа, прочитать которую из окна автобуса не представляется возможным. Так вот над крышей этой администрации лет пятнадцать гордо развевался красный флаг. Как над Рейхстагом в 1945-м. Или как в современной Северной Корее.
Этой весной над крышей вывесили стандартный флаг – трехцветный. И, стало быть, последний очаг сопротивления компрадорской буржуазии был подавлен.
Каково же было мое изумление, когда вчера я не увидел на флагштоке ничего. Он был гол до непристойности!
Видимо, там разыгралось нечто, описанное незабвенным Венедиктом Васильевичем Ерофеевым в «Москве – Петушках». Власть захватила какая-то неопределённая политическая сила, не имеющая никакого представления ни о политике, ни об идеологии, ни о формах управления, ни о государственной символике.
Таково действие аномальных тарасовских сил.
Ну, а может быть, всё несколько проще. Очень может быть, что тарасовские мужики допились до полной человеческой свободы.



Журнал "Волга" 2014 г. № 11/12

http://magazines.russ.ru/volga/2014/12/3t.html
завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 11

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 12
Для чего нужна частица «ни», если уже есть частица «не»? Чтобы легче было запутаться!

В стихотворении детской поэтессы Ольги Высоцкой «Занимательная грамматика» есть такие строки:

Не и ни – у нас частицы,
Нам их надо повторять.
И при этом не лениться
И ни часу не терять!

На самом деле, разумеется, частиц гораздо больше. И это не удивительно. Ведь они служат для выражения оттенков значений слов, словосочетаний, предложений – в нашей речи может быть столько нюансов!

Сравните:


– А НЕ опоздал ЛИ ты?

– Я НЕ опоздал.

– РАЗВЕ ты НЕ опоздал?

– Я ДАЖЕ не опоздал!

– НЕУЖЕЛИ не опоздал?

– ВОВСЕ не опоздал!

– ВРЯД ЛИ ты не опоздал!

– Я НЕ опоздал БЫ, если БЫ НЕ пошел дождь.


Меняются только частицы («не», «разве», «даже», «неужели», «вовсе» и т. д.), а получается настоящий диалог!

Такие частицы называются «смысловыми». Они выражают оттенки, чувства и отношение говорящего.


К ним относятся, например, такие частицы:

1) отрицательные: не, ни, вовсе не, далеко не, отнюдь не;

2) вопросительные: неужели, разве, ли (ль);

3) указательные: вот, вон, это;

4) уточняющие: именно, как раз, прямо, точно, точь-в-точь;

5) ограничительно-выделительные: только, лишь, исключительно, почти, единственно, то;

6) восклицательные: что за, ну и, как;

7) усилительные: даже, же, ни, ведь, уж, все-таки, ну;

8) со значением сомнения: едва ли; вряд ли.


Другая «работа» для частиц – образование форм слов. Точнее, условного и повелительного наклонений глаголов. Это частицы «бы» (показатель условного наклонения: «я не опоздал бы») и «пусть», «пускай», «да», «давай (-те)» (показатели повелительного наклонения: «давайте не будем опаздывать»).

* * *

Теперь настало время пристальнее взглянуть на отрицательные частицы «не» и «ни». Для чего русскому языку понадобились сразу обе? Они ведь очень похожи, прямо как близнецы. Но у похожих внешне людей может быть совсем разный характер. Так же и у этих частиц.

В романе «Обломов» об одном из персонажей – старательном и серьезном немце Штольце, совсем не похожем на ленивого главного героя, – Иван Гончаров пишет следующее:

«Нужно ли прибавлять, что сам он шел к своей цели, отважно шагая через все преграды, и разве только тогда отказывался от задачи, когда на пути его возникала стена или отверзалась непроходимая бездна.

Но он не способен был вооружиться той отвагой, которая, закрыв глаза, скакнет через бездну или бросится на стену на авось. Он измерит бездну или стену, и если нет верного средства одолеть, он отойдет, что бы там про него ни говорили».

А теперь давайте попробуем обойтись без «ни», заменив ее на «не». Предположим, что последняя фраза звучала бы так: «Он измерит бездну или стену, и если нет верного средства одолеть, он отойдет, чтобы там про него НЕ говорили». Перед нами совсем другой человек! Он больше всего на свете боится осуждения и готов отказаться от своей мечты, лишь бы не стать предметом людских пересудов. Но автор хотел сказать совсем не то! Наоборот, он стремился подчеркнуть независимость Штольца от чужого мнения, и для этого ему понадобилась частица «ни». Не «чтобы не говорили», а «что бы ни говорили». То есть люди вокруг могли говорить что угодно – Штольц все равно поступал так, как считал правильным.

Дело в том, что частица «ни» может играть несколько ролей:

1) выступать как отрицательная в конструкциях безличного предложения с опущенным сказуемым: «В комнате НИ звука»;

2) усиливать уже имеющееся отрицание: «В комнате НЕ слышно НИ звука»;

3) в сочетании с частицей «бы» усиливать отрицание: «Кто БЫ НИ был в комнате, но оттуда не было слышно и звука»;

4) при повторении выступать в роли сочинительного союза: «В комнате НЕ слышно НИ шорохов, НИ других звуков».

Гончаров в этой фразе использует третий вариант, призывая на помощь частицу «бы» – «что БЫ о нем НИ говорили». И отрицание усиливается! Получатся, что о Штольце могли говорить все, что заблагорассудится, это бы никак на него не повлияло.

Кстати, буквально на этой же странице автор еще дважды употребляет частицу «ни» в том же значении:

«Что бы ни встречалось, он сейчас употреблял тот прием, какой был нужен для этого явления, как ключница сразу выберет из кучи висящих на поясе ключей тот именно, который нужен для той или другой двери.

Выше всего он ставил настойчивость в достижении целей: это было признаком характера в его глазах, и людям с этой настойчивостью он никогда не отказывал в уважении, как бы ни были неважны их цели.

– Это люди! – говорил он».

* * *

А вот цитата из статьи Виссариона Григорьевича Белинского:

«Что бы ни говорили, но грамматика именно учит не чему другому, как правильному употреблению языка, то есть правильно говорить, читать и писать на том или другом языке. Ее предмет и цель – правильность, и ни до чего остального ей нет дела».

С «ни» тут все понятно. В обоих случаях эта частица усиливает отрицание – и в сочетании со «что бы ни говорили», и в «ни до чего». Кстати, во втором случае «ни» – не частица, а… часть отрицательного местоимения «ничто», стоящего в родительном падеже с предлогом. Вот такое у него странное склонение: «ничто», «ни до чего», «ни к чему», «ни в чем», «ничем», «ни о чем».

А что же с выражением «не чему другому, как»? Почему там стоит «не», а не «ни»?

Конструкции «не кто иной (другой), как» и «не что иное (другое), как», где указательные местоимения «кто» и «что» могут стоять в косвенных падежах без предлогов и с предлогами («не кого иного, как»; «не чему иному, как»; «не у кого иного, как»; «не с чем иным, как» и т. д.), легко перепутать с выражениями, в которые входят местоимения «никто» и «ничто» (они тоже могут стоять в разных падежах как без предлогов, так и с оными).

Как этого избежать?

Попробуем сравнить следующие пары предложений:


«Это был НЕ КТО ИНОЙ, КАК мой старый друг» – «НИКТО ИНОЙ, КРОМЕ моего друга, не мог этого знать».

«Это НЕ ЧТО ИНОЕ, КАК простая ошибка» – «НИЧТО ИНОЕ не заставило бы его ошибиться».

«Он встретился НЕ С КЕМ ИНЫМ, КАК с королевой» – «НИ С КЕМ ИНЫМ, КРОМЕ королевы, он не согласен встречаться».

«Он согласился НЕ НА ЧТО ИНОЕ, КАК на пост президента» – «НИ НА ЧТО ИНОЕ, КРОМЕ поста президента, он не согласится».


Значения этих предложений очень похожи, но есть и существенная разница: первое в каждой паре утверждает что-то, указывая на конкретное лицо, а второе – отрицательное, исключает всех, кроме одного-единственного лица, тем самым усиливая утверждение.

Из этих примеров мы можем вывести очень простое правило: если в предложении встречается конструкция с союзом «как», то пишем частицу «не», а если употребляется (или подразумевается) союз «кроме» – местоимение «никто» или «ничто».

Еще одна «примета»: если оборот «не кто иной, как» можно заменить словом «именно», то нужно писать частицу «не». Рассмотрим наши примеры еще раз:


«Это был (НЕ КТО ИНОЙ, КАК) ИМЕННО мой старый друг», «Это ИМЕННО ошибка», «Он встретился ИМЕННО с королевой», «Он согласился ИМЕННО на пост президента» – тут все логично и понятно. Смысл не изменился.

«ИМЕННО мой друг не мог этого знать», «ИМЕННО ЭТО не заставило бы его ошибиться», «ИМЕННО с королевой он не согласен встречаться», «ИМЕННО на пост президента, он не согласится», – смысл меняется на противоположный.

Или можно просто добавить «именно», как это и сделал Белинский во фразе: «… грамматика ИМЕННО учит НЕ ЧЕМУ ДРУГОМУ, КАК правильному употреблению языка».

Кстати, всю эту главу можно считать не чем иным, как развитием идеи Белинского. Или я должна была написать «ничем иным»?


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t13
завтрак аристократа

Лео Яковлев Из книги «Некрологи» - 4

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/842963.html и далее в архиве

Устные рассказы Андрея Григорьевича

Черновакомаров и Сталин


Году, кажется, в 1943-м задумал Комаров отметить 220-летие Академии наук. Этим он хотел несколько поднять престиж Академии, упавший из-за ряда неоправдавшихся обещаний Капицы, на которые понадеялся Сталин в своих оборонных делах. Старые академики из осторожности не поддерживали Комарова, но он не сдался — сам подготовил тексты постановлений по этому вопросу и еще по некоторым делам, после чего я позвонил Поскребышеву. Сталин обещал принять и назначил время. Я сам когда-то до перехода в аппарат Академии работал в Кремле и помнил, что там, где расположился Сталин, нет лифта. Поэтому привел Комарова немного раньше. В результате перед дверью Сталина мы оказались на полчаса раньше назначенного срока. Был май, готовились летние наступления, и у Сталина был генералитет. Тем не менее, Поскребышев доложил Сталину о приходе Комарова.

Сталин удалил генералов в комнату для подготовки докладов. Генералы, увидев входящего Комарова, были удивлены его неказистым видом, поскольку его не знали. Дело усугублялось еще тем, что лицо Комарова было испорчено псориазом (а с рук он вообще сдирал чешуйки ножом). Сталин спросил «Зачэм юбилей? Война же идет». Комаров отвечал, что уверен: к юбилею (к 1945 году) война закончится, а Академию нужно поднять хотя бы в ее собственном мнении. Сталин спросил: «Как ви можэтэ знат, что война закончится в 45-м?»

Комаров полез в карман, достал свои заметки и говорит:

— Вот я для себя кое-что вычислил. Вот все виды ресурсов Германии, а вот расчет ее потребностей. Вычисления показывают, что к 45 году все они иссякнут.

Сталин внимательно просмотрел все записи Комарова и сказал:

— Ваши сведения совпадают с рэзультатами изучэния этих вопросов аппаратом гэнштаба, экономсовета и другых спэцыальных служб. Но вы же ботаник! Как вы можэтэ орыентироваться в этом?

На это Комаров ответил:

— Но я не только ботаник, я еще и сын генерала и многое из того, что касается войны, знаю с детства (Комаров был сыном генерала Комарова-Кавказского, Ольга Форш — дочь Комарова-Туркестанского). Кроме того, Академия наук знает все.

Сталин улыбнулся и подписал постановления, не читая.

* * *

Во время войны одна из центральных газет, кажется, «Правда» обратилась к Комарову с просьбой написать статью об интернационализме и дружбе народов в СССР. Комаров не любил сам заниматься подобной мурой и попросил меня подготовить текст. Я между делом вставил в эту статью цитату из опубликованной когда-то беседы Сталина с каким-то немцем из демократов в 30-х годах, о том, что «антисемитов мы будем вешать» (или расстреливать — уже не помню). Комаров прочитал текст, расписался и отправил статью.

Через некоторое время ему позвонили из редакции и назвали номер, в который идет статья. При этом извинились, что статью пришлось немного сократить и, в частности, убрать эту цитату. Комаров взъерепенился и сказал, что он категорически против такого самоуправства, но ему намекнули, что таково указание Щербакова. Тогда Комаров по внутреннему телефону («кремлевской вертушке») позвонил Сталину и сказал:

— Товарищ Сталин, с каких пор у нас в стране нельзя цитировать Сталина?

— Вы шутытэ, — сказал Сталин.

— Нисколько. Из моей статьи в газете вычеркнуты ваши слова.

— Харашо, я улажу. Кстати, какая цытата?

Комаров процитировал слова об антисемитах. Сталин долго молчал в трубку, а потом снова буркнул:

— Харашо.

Статья вышла в полном объеме.

Скандал в Ясной Поляне

Году в 44-м из Ясной Поляны стали поступать жалобы на притеснения толстоведов и членов семьи Льва Толстого со стороны управляющего. Послали туда комиссию во главе с академиком Волгиным. Участвовал в ней и я. Оказалось, что управляющий весь огородный урожай продавал в Туле, а деньги присваивал. При этом все, кроме внучки графа — Толстой-Есениной, пухли от голода. Выяснилось, конечно, и то, что управляющий был любовником Толстой-Есениной. Толстая-Есенина (толстая баба — в комнату не влезет) всячески хотела умаслить комиссию. Особенно меня — я был вроде делопроизводителя, — подарила мне прижизненный пятитомник с графским факсимиле на каждом томе (при аресте моем его сперли бериевцы). Не помогло — управляющего тут же сняли. Тогда Толстая-Есенина стала требовать, чтобы на базе Хамовников и Ясной Поляны был создан Институт Толстого (мол, Пушкинский есть, Горьковский есть!). Я посоветовал начать с ходатайств.

Вскоре она добыла бумагу от Емельяна Ярославского и еще от кого-то. Комаров переправил все прошения Сталину. Ни ответа, ни привета.

В одно из своих посещений Сталина Комаров напомнил ему о задержавшихся бумагах. Сталин сказал, что институт, конечно, организовать можно, но «что мы будэм дэлат с его фылософией?». Комаров ответил, что можно обойти острые углы, что все-таки Толстой будет повыше Горького. Сталин возразил: «Вы нэ правы. Нам Горкий важнее». Спор продолжался — Комаров был упрям, но и Сталин на этот раз уперся.


10 января 1979

Повесть о жизни в нескольких фрагментах

Я был самым младшим. Еще было двое братьев и сестра, известная в те годы комсомольская активистка Роза Чернова. Братьев уже в начале революции в России не было — уехали в Аргентину. Родители погибли от рук белых. Я мотался по Украине за Розой. То ли в Екатеринославе, то ли еще где-то, пока Роза была в Губкоме, я шлялся по улицам. Вдруг возле меня останавливается пролетка. Меня окликнули. В пролетке сидел Дмитрий Ильич Ульянов. Я его уже знал раньше — хороший был человек, хотя и шикер (пьяница).

— Садись скорей, — говорит.

— Ничего, пешком дойду!

— Никуда не дойдешь! Через час здесь будут белые, — говорит.

— А как же Роза?

— Роза уедет с Губкомом, а меня просила прихватить тебя с собой.

Мы сразу повернули на вокзал.

Через сутки-другие оказались в Москве. Дмитрий Ильич повез меня прямо на Манежную к Марии Ильиничне и сказал ей, что я должен пожить у нее, пока со мной определятся. Мария Ильинична была недовольна — мол, некогда возиться. Во время их разговора приехал Владимир Ильич. Вопросительно на меня уставился. Мария Ильинична сказала ему несколько слов по-немецки. Владимир Ильич сказал по-русски «Тсс. Он же, наверное, знает жаргон и все поймет!» И обратился ко мне по-русски, копируя местечковый еврейский акцент. Если бы я не смотрел на него, то подумал бы, что это старый еврей говорит со мной, настолько точно он подражал этому говору.

Я подумал и решил обидеться, но он уже, казалось, обо мне забыл.

У Марии Ильиничны я прожил несколько дней, а потом меня определили в «училище точной механики и оптики Цесаревича Алексея». Началась учеба. Через некоторое время меня вызвал директор. Стал расспрашивать, как я занимаюсь, нравится ли мне. Долго не отпускал, уже другие учителя собрались. Наконец я ушел, а уходя услышал, как директор объяснил преподавателям:

— Ленин интересовался, как он здесь прижился.

* * *

Роза до самой смерти переписывалась с братьями. Правда, умерла она вовремя, в 37-м, год-два проболев перед этим, так что о ней забыли и не загребли.

Я совершенно не был с ними связан. Это не помешало в 1950 году поставить мне связь с братьями в качестве основного обвинения. Была придумана такая следственная легенда: я, мол, передавал и получал их письма через Павлова, а потом Иоффе и Николая Вавилова, часто бывавших за границей, об этом мне убежденно сообщил следователь.

* * *

Уже после освобождения, в конце 50-х годов я был на юбилее Анны Панкратовой и увидел своего следователя в зале. Я спросил, кто это. Мне ответили: «Новый аспирант Панкратовой».

* * *

В году 59-м я был в Праге по пути в Карловы Вары. Вижу международный телефон. Зашел, позвонил в Аргентину. Поговорил с одним из братьев. Оба живы, здоровы, богаты. Потом на каком-то из московских кинофестивалей меня разыскал аргентинец, передал письмо, сувениры. Братья съездили в Палестину и купили там виллу. Они мне писали, что вилла ждет меня. Я могу приехать и жить там до самой смерти.

* * *

После картеровского эмбарго в ответ на Афганистан я написал письмо во Внешторг на имя Ю. Л. Брежнева, в котором представился (персональный пенсионер, помощник Комарова и проч.) и сообщил, что у меня два брата в Аргентине, возможно, пользуются достаточным влиянием, чтобы помочь в переговорах о закупке зерна.

Через некоторое время у меня здесь появился представитель Внешторга, взял адреса, письмо, был очень мил.

После возвращения он снова был у меня. Рассказывал, что был принят братьями хорошо, представлен нужным людям, передал письмо, приветы, спросил, не нужно ли что? «Что мне уже может быть нужно?» — отвечал я. В конце он сказал, что самой большой для него неожиданностью оказалось то, что братья мои говорили с ним не по-русски, а по-украински…

* * *

Был у меня здесь как-то писатель Марк Поповский, помните — о науке, об ученых все писал. Стал расспрашивать о Николае Вавилове, я ведь его хорошо знал. Особенно интересовался арестом и следствием. Я рассказал, что знал и в том числе случай с академиком Прянишниковым.

Прянишников любил Николая Вавилова как родного сына и очень переживал его арест, высказывался шумно и неосторожно. Его предупредили доброжелатели, что одна из его аспиранток — жена бериевского племянника или даже бериевская невестка, чтобы он поберегся. Он же, наоборот, стал через нее добиваться приема у Берии. Та ничего не обещала, но через некоторое время принесла ему пропуск в НКВД. Прянишников пошел на прием. В кабинете на письменном столе по левую руку от Берии он увидел 12 толстых томов «дела».

— Все это ерунда, — заявил Прянишников, — я Николая знаю с детства.

— И почерк его хорошо знаете? — спокойно спросил Берия.

— Конечно!

— Ну тогда читайте, — сказал Берия и протянул ему один из томов с закладками.

Прянишников узнал руку Вавилова и стал читать его показания о том, как он где-то встретился на конгрессе с одним англичанином и обменялся с ним информацией о генетических исследованиях.

— Ну и что? — спросил Прянишников.

— А вот что! — сказал Берия и открыл том на следующей закладке, где было подшито донесение о том, что этот самый англичанин был майором Интелидженс сервис, и так далее.

Прянишников читал, багровел, наконец отшвырнул том, рявкнул, что все это чушь собачья и, не прощаясь, хлопнул дверью. Никто его не останавливал, очевидно, Берия предупредил.

Марк Поповский попросил меня записать это для него. Делать мне было нечего, и я потихоньку все это напечатал и послал ему.

А он вскоре уехал, и книгу свою «Управляемая наука», кажется, издал уже там. Как-то он выступал, мне говорили, по радио оттуда и, касаясь эпизода с Николаем Вавиловым, сослался на меня.


http://flibustahezeous3.onion/b/222197/read#t6

завтрак аристократа

Б.М.Сарнов из книги "Перестаньте удивляться! Непридуманные истории" - 52

БРОНЗОВЫЙ ПРОФИЛЬ ИСТОРИИ


Историческая речь Сталина


Самым высоким мгновением в жизни Сталина, вершиной его политической и военной славы был не Парад Победы, когда к его ногам кидали знамена разгромленных армий, корпусов и дивизий поверженного Третьего Рейха, а совсем другой, куда более скромный парад: 7-го ноября 1941-го.

В тот день он, как всегда, стоял на Мавзолее, приложив руку к козырьку фуражки. По Красной площади, по ее знаменитой брусчатке шли танки. Отсюда — прямо на фронт, который был тогда от Москвы совсем близко — рукой подать.

А перед тем как войска двинулись к линии фронта Сталин произнес свою историческую речь.

Тогда все его речи именовались историческими. Но эта речь действительно была исторической: в самом прямом и точном смысле этого слова.

Исторической, собственно, была даже не сама речь: историческим был этот миг, это роковое мгновенье, навеки сохранившееся для потомков в кадрах старой кинохроники.

Но вот кинохроника-то как раз и подвела.

Заметили это далеко не все. Но самые дотошные все-таки заметили. И выходя из залов кинотеатров, осторожно перешептывались. И просвещали не углядевших в той хронике одну ужасную несообразность.

Осень в том году была лютая. А в день парада — седьмого ноября — стоял самый что ни на есть январский мороз. И у всех, кто был в тот день на Красной площади и произнес там хоть слово, — хоть одну какую-нибудь короткую команду, — изо рта шел пар.

А у Сталина, когда он произносил свою историческую речь, пар изо рта почему-то не шел.

Вывод тут мог быть только один: Сталина в тот день на Мавзолее не было и историческую свою речь он произносил не на Красной площади, а совсем в другом месте. В каком-то закрытом помещении.

Ничего поражающего воображение в таком предположении не было: мало ли было в нашей жизни подтасовок, фальсификаций, обманов? Одной фальшивкой больше, одной меньше — не всё ли равно!

Но жизнь, как известно, фантастичнее самых смелых фантазий, потому что человеческая фантазия боится выйти за границы правдоподобия, а жизнь плевать хотела на эти границы.

В том как раз и состоит фантастичность этой истории, что на самом деле Сталин в тот день на Красной площади был. И речь свою произносил действительно с Мавзолея.

А пар у него не шел изо рта совсем по другой причине.

То ли кинопленка была бракованная, то ли камера была неисправна, но когда пленку проявили, оказалось, что она — пуста. И надо же, чтобы такая накладка случилась именно у того кинооператора, который снимал Сталина.

Воображаю, как страшно было докладывать об этом казусе САМОМУ. В том, что чьи-то головы тут полетят, сомнений быть не могло: головы летели и по более пустяковым поводам. Делать, однако, было нечего: доложили. И робко намекнули, что — ничего другого тут не придумаешь, — придется снять историческую речь еще раз, в специально выстроенном для этого случая павильоне.

И вот тут-то и произошло самое удивительное.

Не было никакой бури, никакой грозы. Не было даже произнесено сакраментальное слово «вредительство». Сталин спокойно выслушал сообщение дрожащих от ужаса холуев и кротко согласился произнести свою речь перед камерой вторично. И — мало того! Никого не наказал.

Я же не нарочно!


В какой-то газете в передовой статье проскочила ужасная опечатка. В постоянно мелькавшем тогда словосочетании — «Мудрый Сталин» — выпала одна буква. Вышло: «Мудый Сталин».

Редактора, естественно, посадили. И дали ему десять лет.

То ли перед следователем, то ли перед судившей его тройкой он оправдывался:

— Поймите! Я же не нарочно!

— Конечно, не нарочно, — ответили ему. — Мы и не сомневаемся, что не нарочно. Если бы мы думали, что это вы нарочно, вас бы приговорили к расстрелу.

Он мне не понравился


Горький сказал Бабелю:

— Завтра у меня будет Сталин. Приходите. И постарайтесь ему понравиться. Вы хороший рассказчик… Расскажете что-нибудь… Я очень хочу, чтобы вы ему понравились. Это очень важно.

Бабель пришел.

Пили чай. Горький что-то говорил, Сталин молчал. Бабель тоже молчал. Тогда Горький осторожно кашлянул. Бабель намек понял и пустил первый пробный шар. Он сказал, что недавно был в Париже и виделся там с Шаляпиным. Увлекаясь все больше и больше, он заговорил о том, как Шаляпин тоскует вдали от родины, как тяжко ему на чужбине, как тоскует он по России, как мечтает вернуться. Ему казалось, что он в ударе. Но Сталин не реагировал. Слышно было только, как звенит ложечка, которой он помешивал чай в своем стакане.

Наконец он заговорил.

— Вопрос о возвращении на родину народного артиста Шаляпина, — медленно сказал он, — будем решать не мы с вами, товарищ Бабель. Этот вопрос будет решать советский народ.

Поняв, что с первым рассказом он провалился, Бабель, выдержав небольшую паузу, решил зайти с другого боку. Стал рассказывать о Сибири, где был недавно. О том, как поразила его суровая красота края. О величественных сибирских реках…

Ему казалось, что рассказывает он хорошо. Но Сталин и тут не проявил интереса. Все так же звякала ложечка, которой он помешивал свой чай. И — молчание.

Замолчал и Бабель.

— Реки Сибири, товарищ Бабель, — так же медленно, словно пробуя на вес свои чугунные слова, заговорил Сталин, — как известно, текут с юга на север. И потому никакого народнохозяйственного значения не имеют…

Эту историю — тогда же, по горячим следам события — рассказал одному моему знакомому сам Бабель. А закончил он свой рассказ так:

— Что вам сказать, мой дорогой. Я ему не понравился. Но гораздо хуже другое.

— ???

— Он мне не понравился.

Один умный человек


Мне лет восемь. Мы с отцом выходим из вагона дачного поезда (паровичка, электричек тогда еще не было) на перрон московского вокзала. Рядом идет какой-то дядька, на которого я обратил внимание еще раньше, в вагоне. У него высокий лоб, большие роговые очки, за стеклами которых блестят умные, насмешливые глаза. Обратил я на него внимание, потому что он был очень похож на Ботвинника. Я сперва даже подумал: уж не сам ли это Ботвинник? Он тянул за руку мальчишку примерно моего возраста. Нет, наверно, все-таки мальчишка этот был чуть младше, чем я. Во всяком случае, вел он себя как дошкольник: поминутно озирался, считал ворон и плелся за отцом еле-еле, так что тому приходилось чуть ли не насильно тащить его за собой.

— А ну, поживее! — подбодрил сына «Ботвинник». — Не отставай! Знаешь, что сказал один умный человек? Отсталых бьют!

Реплика эта меня поразила.

Я, как и все мои сверстники, в свои восемь лет был, как это тогда называлось, политически развит и прекрасно знал, что сказал это — не кто иной, как Сталин. Изумило же меня то, что этот лобастый дядька в очках назвал Сталина умным человеком.

Всем классом мы дружно смеялись над глупенькой нашей одноклассницей, которая на вопрос учителя, знает ли она, кто такой Сталин, простодушно ответила: «У буржуев — царь. А у нас — Сталин». В отличие от этой глупой девчонки, все мы прекрасно знали, кто такой Сталин. Вождь мирового пролетариата, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б)… При желании я мог бы припомнить еще много таких определений, и ни одно из них не показалось бы мне незаслуженным, неправомерным. Но определение «умный человек» в приложении к Сталину я воспринял как совершенно неуместное, неправильное, никак к нему не относящееся.

Умным человеком можно было назвать вот этого, похожего на Ботвинника, высоколобого дядьку в очках. Конечно, и самого Ботвинника. (Не будь он умным, разве сумел бы он стать чемпионом СССР по шахматам?) Умным человеком, наверно, был и мой папа, и некоторые (не все, конечно) его друзья, приходившие иногда к нам в гости. Но Сталин? Нет, к нему это определение решительно не подходило.

Вероятно, определение «умный человек» в тогдашнем моем понимании этого слова могло быть отнесено к ученому, профессору, врачу, шахматисту. То есть — к интеллигенту. Сталин же в его сапогах и полувоенном кителе, о котором мой отец пренебрежительно говорил, что в нем пристало ходить в уборную, а не встречаться с иностранными дипломатами, к сословию интеллигентов явно не принадлежал.

Не последнюю роль для меня тут играло и еще одно обстоятельство. А именно — лоб. Низкий (особенно в сравнении с просторными лбами Маркса и Энгельса и «сократовским» лбом Ленина) сталинский лоб.

Соображение это было, конечно, совсем уже детское. Однако, как я потом узнал, оно пришло в голову не только мне, но и вполне взрослым и даже весьма ответственным людям.

Один старый газетчик, много лет проработавший в «Известиях» (начал — еще при Бухарине) рассказал мне, что в начале 30-х годов им (надо думать, не только известинцам, но и ответственным сотрудникам всех других газет) «сверху» было спущено специальное указание: публикуя ретушированные сталинские портреты, увеличивать (поднимать) лоб вождя не менее, чем на два сантиметра.

Нам известен этот факт…


Эту историю Эренбургу рассказал Хрущев. (Рассказана она была к слову: речь шла о так называемой антипартийной группе. В частности, о том, какой коварный человек был Каганович.)

Каганович, который был тогда секретарем МК, уходя на повышение (в секретари ЦК) рекомендовал на прежнюю свою должность Хрущева, который до этого был секретарем Краснопресненского райкома. Вопрос был практически решен, оставалось только утвердить его на Политбюро.

Накануне заседания Политбюро Каганович провел с Хрущевым еще одну, последнюю беседу, и вот тут Никита ему признался, что в 1922-м году, дуриком, проголосовал за какую-то троцкистскую резолюцию.

Каганович сказал:

— Это ерунда. Дело давнее. Ты был тогда еще молодой партиец, неопытный, не разобрался. Хорошо, что ты мне об этом сказал, но больше никому не говори. И на Политбюро не вздумай про это брякнуть.

Перед самым заседанием Политбюро Хрущева принял Сталин. Хрущев ответил на все вопросы, которые тот ему задал, а под конец беседы (тоже — не пальцем деланный) все-таки рассказал про троцкистскую резолюцию, за которую когда-то сдуру проголосовал.

Сталин молча кивнул.

И вот — Политбюро. Каганович представляет своего подопечного. Аттестует его самым лучшим образом. Высоко оценивает его деловые и политические качества. А под конец вдруг говорит:

— Я должен сообщить членам Политбюро, что в 1922-м году товарищ Хрущев проголосовал за троцкистскую резолюцию. Был он тогда молодым коммунистом, у него еще не было достаточного политического опыта, и я бы лично этому факту особого значения не придавал. Однако я все-таки не могу не отметить, что товарищ Хрущев от нас этот факт утаил. И даже сейчас, здесь, перед членами Политбюро, он не счел нужным сообщить об этом прискорбном факте своей политической биографии…

Сталин внимательно посмотрел на своего ближайшего друга и соратника и сказал:

— Нам известен этот факт.

Вы довольны?


Марк Осипович Рейзен был любимым певцом Сталина. Давным-давно Сталин услышал его в Ленинграде и перетащил в Москву, сделал солистом Большого театра.

Рейзен постоянно приглашался в Кремль, к Сталину, на домашние концерты. Происходило это так. Накануне концерта ему звонил Поскребышев и говорил:

— Марк Осипович, сегодня за вами заедут как обычно.

Но в сорок девятом году, когда развернулась кампания по борьбе с космополитами, директор Большого театра слегка перестарался: он уволил Рейзена. И когда раздался традиционный звонок Поскребышева, в ответ на сообщение, что за ним сегодня заедут как обычно, Марк Осипович сказал:

— Я сегодня не в голосе.

— Что такое? Что случилось? — изумился Поскребышев.

— Я больше не солист Большого театра, — сказал Рейзен.

Поскребышев бросил трубку. Через несколько минут он позвонил снова и сказал:

— Марк Осипович, сегодня за вами заедут чуть раньше, чем обычно.

Когда Рейзена ввели к Сталину, ему сперва показалось, что тот в комнате один. Но Сталин трубкой указал ему на человека, стоявшего у стены и белого как стена. Это был директор Большого театра. Обернувшись к нему и указывая трубкой на Рейзена, Сталин спросил:

— Кто это такой?

Улыбнувшись растерянной, жалкой улыбкой, тот ответил:

— Это Марк Осипович Рейзен.

Сталин покачал головой:

— Нэправильно.

Неторопливо прошелся по ковру в своих мягких сапожках, остановился перед директором и сказал:

— Это народный артист СССР, солист Государственного академического Большого театра Союза ССР Марк Осипович Рейзен. Повтори.

Тот послушно повторил:

— Народный артист СССР, солист Государственного академического Большого театра Союза СССР Марк Осипович Рейзен.

Сталин сказал:

— Теперь правильно.

Снова прошелся по ковру, медленно раскуривая трубку. И снова остановился перед директором:

— А ты кто такой?

— Я… я директор Большого театра, — растерянно ответил тот.

Сталин покачал головой:

— Нэправильно. Ты — говно. Повтори.

Тот повторил:

— Я — говно.

— Теперь правильно, — констатировал Сталин. — А это кто такой? — взмах трубки в сторону Рейзена.

— Народный артист СССР, солист Государственного академического Большого театра Союза ССР Марк Осипович Рейзен, — отбарабанил директор.

— Правильно, — согласился Сталин. — А ты кто такой?

— Я — говно! — надеясь, что, может быть, тем дело и обойдется и потому повеселев, чуть ли не радостно сообщил тот.

— Правильно, — снова согласился Сталин. — А это кто такой?

И после соответствующего ответа — снова:

— А ты кто такой?.. Правильно… А он кто такой?.. Правильно…

И так — несколько раз.

Наконец, решив, что урок усвоен, он брезгливо указал директору трубкой на дверь:

— Иди.

Охренев от счастья, что так дешево отделался, тот, пятясь, удалился.

Сталин обернулся к Рейзену:

— Вы довольны?



http://flibustahezeous3.onion/b/472333/read#t208