January 19th, 2019

завтрак аристократа

С. Экштут С новым 1917-м годом! 1 ноября 2016 г.

О чем писали российские газеты за несколько недель до Февральской революции

Существует расхожее выражение: "Газета живет один день". Для современников это, действительно, так. Но для потомков старые газеты могут сказать об эпохе гораздо больше, чем предполагали авторы далеких публикаций. Нужно только внимательно вчитаться в выцветшие от времени строки. Открывая рубрику "Печать эпохи" с анализом газет 1917 года, "Родина" намерена вести ее до ноября 2017 года, когда будет отмечаться 100-летие Русской революции. Ждем ваших откликов, дорогие читатели. И пожеланий: о чем бы вы хотели узнать из газет революционного года?
Зимний Петроград. 1917 г.
Зимний Петроград. 1917 г.

Встреча Нового года всегда провоцирует размышления о том, каким он станет, чем будет отличаться от предшествующего. В российских газетах за 1 января 1917 года зримо встает былое в его незавершенности и непредсказуемости. Искушенный политик и опытный финансист, рабочий и крестьянин, боевой офицер и обыватель - все надеялись, что наступивший год развяжет, наконец, многочисленные гордиевы узлы в экономике, политике.

А еще все россияне, вне зависимости от сословной принадлежности, жаждали мира. Минувший год, несмотря на грандиозный успех Брусиловского прорыва, не принес окончания мировой бойни. Но авторы и герои газетных публикаций верили, что 1917й станет годом победы союзников и поражения центральных держав.

Вот только реальная российская действительность находилась в очевидном противоречии с радужными надеждами.


В "Русских ведомостях" от 1 января 1917 года две главные темы: война и реклама.
В "Русских ведомостях" от 1 января 1917 года две главные темы: война и реклама.

Лозунг момента - революция

1 января 1917 года.... Все печатные издания, без разделения на партийную принадлежность и политические симпатии, говорят о неизбежности революции. Спустя сто лет даже кажется, что газеты исподволь готовили сограждан к неизбежным социальным потрясениям. Разумеется, это всего лишь иллюзия, однако в начале января 17-го для наиболее образованных и проницательных россиян неотвратимость радикальных перемен в ближайшем будущем была очевидной.

Депутат Государственной думы I созыва Федор Кокошкин осознавал, что Российская империя встречает Новый год в условиях нарастающего государственного кризиса, пророчил России политическую революцию и не побоялся сформулировать в газете "Русские Ведомости" радикальный вывод:

"Нужно разрушающуюся систему безответственности заменить управлением ответственным... Изменение системы управления становится снова лозунгом момента..."1

Экономист Александр Соколов в тех же "Русских Ведомостях" утверждал, что экономика страны смертельно больна и только радикальное хирургическое вмешательство способно покончить с затянувшейся болезнью. Аргументация жесткая: в обращении находится около 8,5 миллиарда бумажных денег, ценность которых падает с каждым днем. Свои военные расходы Российская империя покрывала в значительной мере за счет выпуска бумажных денег. Автор "Русских Ведомостей" предлагал обложить прогрессивным подоходным и поимущественным налогом всех россиян, иначе избыток с каждым днем дешевеющих бумажных денег приведет к неизбежному краху всей финансовой системы и к остановке производства2.

Михаил Михайлович Жванецкий еще не родился, поэтому его коронная фраза "Экономисты! Заткнитесь все!" в январе 1917-го была неведома россиянам.


В редакции газеты "Известия". 1917 г.
В редакции газеты "Известия". 1917 г.

За нашу Победу!

Однако на государственном олимпе ситуация виделась прочной и незыблемой. 1 января 1917 года, как свидетельствует газета "Новое Время", государь император Николай II в четвертом часу дня изволил принимать поздравления в Большом Царскосельском дворце, где монарха поздравляли первые чины Двора, министры, лица Государевой свиты и среди них великие князья, представители дипломатического корпуса. Все привычно, торжественно и благостно. Царь милостиво побеседовал с редкими счастливцами из числа собравшихся и в шестом часу отбыл из Большого дворца.

"Русское Слово" проинформировало читателей о том, как отметили Новый год в штабе Юго-Западного фронта. Главнокомандующий армиями фронта генерал-адъютант Алексей Алексеевич Брусилов3 произнес патетическую речь:

"... Теперь наступает новый, 1917 год. Я лично, как по имеющимся в моем распоряжении сведениям, так и по глубокой моей вере, вполне убежден, ... что в этом году враг будет, наконец, окончательно разбит. Мы его уничтожать совсем не желаем, но мы должны его наказать за то море крови, которым он залил Европу. ... Я поднимаю бокал за Верховного Вождя земли Русской Государя Императора, за Русь святую, за нашу Победу! Да здравствует Государь Император! Да здравствует святая Русь! Ура!.."4

(Забегая вперед, напомним, что 2 марта 1917 года генерал Брусилов, наряду с другими командующими фронтами выскажется за отречение царя от престола "ради единства страны в грозное время войны".)

На этом мажорном фоне были не очень слышны предостерегающие голоса людей серьезных и благомыслящих.


"Петроградская газета" полоса на злобу дня.
"Петроградская газета" полоса на злобу дня.

ГОЭЛРО-1917

Газета "Русские Ведомости" в воскресном выпуске 1 января 1917 года опубликовала статью "Наша промышленность" своего постоянного автора - профессора-экономиста Льва Борисовича Кафенгауза:

"Крайнее несоответствие между спросом и предложением товаров и связанный с ним совершенно исключительный рост цен естественно должны были вызвать усиленную работу промышленных предприятий; однако работа эта, проведенная в условиях военного времени, привела не столько к общему увеличению производства, сколько к видоизменениям во внутренней структуре нашей промышленности"5.


Одним из таких "видоизменений" стало ассигнование Советом Министров 32 миллионов рублей на строительство гидроэлектростанции на водопаде Малая Иматра (Иматранкоски), он находился на территории великого княжества Финляндского, рядом с Петроградом. До сей поры водопад был модным местом проведения пикников и привлекал только туристов. Отныне ему предстояло стать местом внедрения технических инноваций. "Петроградские Ведомости" N 3 опубликовали жизнеутверждающую статью "Наш технический прогресс", в которой была нарисована преисполненная оптимизма картина: к строительным работам "будет приступлено теперь же, среди глубокой зимы, и с расчетом, чтобы к осени 1918 года все новое грандиозное техническое сооружение было закончено. Согласно проекту, белый уголь Иматры даст Петрограду половину всей той энергии, которую потребляет столица"6.

Не из этого ли амбициозного проекта через несколько лет, в декабре 1921 года, вырос знаменитый ленинский план ГОЭЛРО (сокр. от Государственная комиссия по электрификации России)?

Шел третий год войны, столица столкнулась с ощутимой нехваткой энергии. "Сильные морозы в Петрограде, доходившие до 30-35 град., показали во всей неприглядности беспомощность столицы с ее шестиэтажными громадами, в которых тепло едва достигало 8-9 град. Особенно жалким было положение жильцов в домах с паровым и газовым отоплением: ...трубы не обогревались, вода замерзала, а благодетели тепла - истопники заявляли неожиданные претензии, что нагрянувшие морозы доставят им слишком много хлопот и лишней работы..."7

Статья в газете "Московские Ведомости", подписанная псевдонимом Путник, сопровождалась метафорическим, много говорящим человеку с классическим образованием заголовком "Мильон терзаний"8. До выхода на телеэкраны сериала "Богатые тоже плачут" оставалось еще 62 года, иначе автор предпочел бы использовать другую метафору...


Балерина Матильда Кшесинская в сцене из балета "Эсмеральда". / РИА Новости
Балерина Матильда Кшесинская в сцене из балета "Эсмеральда". Фото: РИА Новости

Шаляпин, Кшесинская и дефицит

Между тем повседневная жизнь тыла шла своим чередом. Россияне ходили в театр и кинематограф, читали книги, интересовались спортом.

В первые январские дни 1917 года Федор Иванович Шаляпин устроил в московском Большом театре благотворительный спектакль. Впервые с его участием шла опера Вагнера "Дон Карлос".

В Москве состоялось состязание на коньках на Кубок в честь знаменитого чемпиона Н.В. Струнникова. Победил Яков Федорович Мельников. "Новое Время" сообщило технические результаты: "Дистанцию 1 500 метров Мельников выиграл 2 мин. 42 сек. ... Дистанцию в 10 000 метров Мельников окончил в 20 мин. 4,6 сек."9

В Петрограде на катке путиловского кружка состоялся матч на кубок петроградской хоккейной лиги. В хоккей с мячом (другого еще не было) играли хозяева со "Спортом". Общий счет 8:1 в пользу "Спорта".

6 января состоялись открытые состязания по стрельбе из военных винтовок на 400 шагов.

На сцене Михайловского театра во время спектакля в пользу театральной труппы состязались знаменитые примы - Карсавина, Кшесинская, Гельцер. "Всего понемножку!" - так озаглавил свою статью в "Новом Времени" анонимный строгий театральный критик, жаждущий художественных находок, сенсаций и откровений, но так их и не нашедший:

"...Блюдо давнишнее, приготовленное без претензии, по вкусу доброго старого времени. Весело, водевильно, наивно".

Пройдет очень небольшой промежуток времени, разделивший Историю на два периода - "до" и "после", и как сильно незадачливый критик будет сожалеть об этом добром старом времени, которое он так высокомерно третирует 6 января 1917 года.

Впрочем, критик не переходит границ и о былой фаворитке царя отзывается со всем респектом: "М.Ф. Кшесинская волшебничала. Она владеет тайнами техники, никому не доступной из современных танцовщиц. Е.В. Гельцер много ей уступает..."10

Однако даже балетные феи были вынуждены считаться с новыми реалиями военной поры. Товарный дефицит коснулся и их замкнутого мирка, правда, в весьма специфической форме, о чем оповестили своих читателей "Биржевые Ведомости" в вечернем выпуске от 10 февраля 1917 года:

"Балетные артистки сейчас ощущают туфельный кризис. До сих пор балетные туфли с твердыми носками получали исключительно из Милана. Правда, и в Москве существовала мастерская, вырабатывающая эти туфли, но отечественное производство не было в фаворе у балерин. Недавно одна из них выписала из Милана партию туфель на 800 рублей. Но они погибли вместе с пароходом, который был потоплен германской подводной лодкой"11. В предпоследнем предложении содержался прозрачный намек на Матильду Кшесинскую. Кто еще из балетных артисток мог позволить себе такие траты?

Рядовые балетные артисты, выпускники балетной школы, получали всего-навсего 600 рублей в год. Лишь в начале февраля 1917го дирекция Императорских театров расщедрилась на "прибавку", которая составила ...десять рублей в месяц12. В это же самое время солист Императорских театров, лирико-драматический тенор Дмитрий Алексеевич Смирнов получал, как написала "Петроградская Газета", 1250 рублей за выход13. А средний бюджет курсистки Бестужевских курсов равнялся 38 рублям в месяц, причем "средний расход на жилище и питание составляет 80 процентов этой "суммы""14. И, наконец, средний годовой расход на медицинскую помощь фабрично-заводского рабочего в Московской губернии составлял 7 копеек15.

Такая вопиющая диспропорция создавала питательную среду в сознании прежде всего интеллигенции для экстремистских и уравнительных лозунгов.


В очереди за хлебом. Петроград. 1917 г. / РИА Новости
В очереди за хлебом. Петроград. 1917 г. Фото: РИА Новости

Мародеры тыла

Крайнее несоответствие между спросом и предложением товаров вызвало небывалый рост цен. В этой мутной воде "мародеры тыла", зарабатывающие по 400-500% на каждой сделке, ощущали себя очень комфортно16. Петроградские рестораны охватила настоящая "кутежная эпидемия". Громадные куши, нажитые спекулянтами на поставках в армию, основательно "проветривались" в столичных увеселительных заведениях. Спекулянты заполнили первоклассные рестораны, театры, кинематографы, выставки Петрограда. Во время премьерного показа "Маскарада" в Александринском театре кресло в 6-м ряду стоило 22 или 23 рубля. (Чтобы оценить баснословность этой суммы, следует учесть, что фунт сахара у спекулянтов стоил 1 рубль 60 копеек, в пять раз дороже, чем по карточкам.)

Обилие денег способствовало взлету искусства. Петроградские художники, принявшие участие в вернисаже "Союза русских художников", в первый же день открытия выставки распродали все свои картины. Популярное у столичной богемы кафе "Привал комедиантов", расписанное самим Судейкиным, в котором выступали самые знаменитые поэты Петрограда - от Ахматовой до Маяковского, - перестало быть доступным обитателям мансард. "Привал комедиантов" превратился в "Привал спекулянтов"17.

Несмотря на дороговизну билетов - билет в ложу стоил 3 рубля - при переполненных кинозалах шли фильмы с Верой Холодной. Цыганские хоры переживали свои лучшие дни. Наездники на бегах зарабатывали громадные суммы. Про одного из лучших наездников рассказывали, что он за год заработал не менее 200 тысяч рублей18. На бегах процветал тотализатор.

Актриса Вера Васильевна Холодная. / РИА Новости
Актриса Вера Васильевна Холодная. Фото: РИА Новости

"Мародерская вакханалия" шла рука об руку с ростом преступности. Резко изменился внешний вид грабителя и жулика: они облачились в дорогие шубы и стали одеваться по последней моде. Газеты сетовали, что грабителя банка стало трудно отличить от финансиста. Мошенники не брезговали "идти на дело" в офицерской форме или одежде сестер милосердия, взывая к патриотическим чувствам сограждан. Власть безуспешно боролась как со спекуляцией, так и с преступностью: попадались только мелкие сошки. Например, в Ростове-на-Дону "за спекулятивное сокрытие мяса" были арестованы пять торговцев. Незадачливых спекулянтов под конвоем полиции привели на базар, где вынудили продать мясо не по ценам черного рынка, а по государственной таксе.

"Мера эта произвела успокаивающее воздействие на население..." - с удовлетворением писала газета "Русское Слово"19. Но газеты 1917 года откровенно писали и о главном: продовольственный вопрос стал вопросом политическим.


Уличная драка: масса зевак, а полицейских не видно. / РИА Новости
Уличная драка: масса зевак, а полицейских не видно. Фото: РИА Новости

Золотые дни криминала

Обыватели с беспокойством и смятением взирали на угрожающий рост преступности, в том числе вооруженной. Криминальный мир обнаглел. Это были золотые дни преступного мира. Обстановка в столице день ото дня становилась все хуже. В среду, 4 января, "Петроградские Ведомости", например, сообщили:

"Хроника. Во время перевода в тюрьму арестованного накануне Нового года конторщика В. Петрова, совершившего хищение 130 000 рублей... последний скрылся от сопровождавших его конвойных..."20

Куда более вопиющий случай: в конце января во время прогулки на Крестовском острове морской министр адмирал Григорович неожиданно подвергся нападению двух хулиганов. Прогуливающийся без охраны адмирал не растерялся и выхватил из кармана револьвер. Хулиганы бросились бежать и скрылись в ворота пустующей дачи. Погоня результатов не дала21.

Обыденная жизнь столичного Петрограда утратила былую безмятежность. Привычные меры борьбы с вооруженной преступностью показали свою неэффективность. Нужны были меры чрезвычайные. Петроградский градоначальник созвал особое совещание для выяснения мер по предупреждению краж и грабежей. Власть была склонна объяснять рост преступности военными обстоятельствами. Общество с негодованием встречало подобные объяснения. Газета "Новое Время" писала:

"Но ведь полиция от войны не потерпела ущерба: и пристава, и околоточные, и городовые благополучно избегают призыва на фронт, и, следовательно, кадры их не поредели..."22


Павел Павлович Рябушинский.
Павел Павлович Рябушинский.

Так жить нельзя

Чтение старых газет убеждает: к концу января 1917 года недовольство стало всеобщим, его выражали и обитатели мансард или "углов", и владельцы особняков. Российский предприниматель, банкир, старообрядец, представитель династии Рябушинских - Павел Павлович Рябушинский стал одним из инициаторов проведения всероссийского торгово-промышленного съезда, на котором впервые за всю историю своего существования российский бизнес намеревался открыто сформулировать и предъявить собственные претензии на власть.

Съезд должен был состояться в Москве. Власть запретила проведение форума. В воскресенье, 22 января, Рябушинский был приглашен к московскому градоначальнику. Как писало "Русское Слово", "в градоначальстве с П.П. Рябушинским беседовали... о запрещении торгово-промышленного съезда и о недопустимости замены съезда какими-либо частными совещаниями"23. Этот запрет Павел Павлович проигнорировал. Во вторник, 24 января, в 4 часа дня, все столичные, а также съехавшиеся в Москву провинциальные представители торговли и промышленности собрались на квартире Рябушинского: съезд притворился частным совещанием.

Павел Павлович выступил с программной речью:

"Средства, которыми мы владеем, не явились плодом пожалования, а созданы нами и нашими предками путем упорного труда почти из ничего... И тем не менее государство предъявляет нам повышенные требования. ...Мы чувствуем, что общественная атмосфера становится все напряженнее... Что нам делать во имя спасения России? Мы знаем только, что так продолжаться не может..."24

Риторический вопрос остался без ответа. Вывод оказался точным. Через месяц началась Февральская революция.


Как сложились судьбы авторов публикаций

Федор Кокошкин, основоположник конституционного права в России, был арестован в первые же дни Октябрьской революции и заключен в Петропавловскую крепость, затем переведен в Мариинскую тюремную больницу, где был зверски убит в ночь с 6 на 7 января 1918 года.

Александр Соколов, один из виднейших русских теоретиков в области финансов и права начала XX века, автор большого числа работ по проблемам денежного обращения и налогообложения, был расстрелян в 1937 году.

Лев Кафенгауз, ученый-экономист и политический деятель, после революции дважды арестовывался, но это не сломило его дух: в Бутырской тюрьме продолжал писать статьи по истории российской промышленности. Был осужден и на три года высылался в Уфу. Умер в Москве в 1940 году. Посмертно реабилитирован в 1987-м.


ТОЛЬКО ЦИФРЫ

Несоответствие между спросом и предложением, с одной стороны, и присущая обывателю бережливость на фоне предновогодней дороговизны - с другой, породили к концу 1916 года рост вкладов:

"По полученным телеграфным сведениям, прирост денежных вкладов во всех сберегательных кассах с 23 по 31 декабря минувшего года составил 25,4 миллиона рублей, а за весь декабрь - 82,5 млн рублей"25.

Рост вкладов тормозил инфляцию, но, разумеется, не мог от нее избавить.


1. Кокошкин Ф. Наш государственный кризис // Русские Ведомости. 1917. 1 января. N1 // 1917. М.: Издательская программа "Интерроса", 2007. С. 4.
2. Соколов А. Война и наши финансовые перспективы // Там же.
3. Смирнов А.А. Брусиловские волны // Родина. 2016. N 7. С. 68-73.
4. 1917. М.: Издательская программа "Интерроса", 2007. С. 6.
5. Там же. С.5.
6. Там же. С. 9.
7. Там же. С. 27.
8. "Мильон терзаний" - критическая статья известного русского писателя И.А. Гончарова. Написана в 1872 году и посвящена комедии А.С. Грибоедова "Горе от ума". Само название статьи происходит от фразы Чацкого из комедии "Горе от ума". Фраза стала крылатой.
9. 1917. М.: Издательская программа "Интерроса", 2007. С. 8.
10. Там же. С. 11.
11. Там же. С. 45.
12. Там же. С. 36.
13. Там же. С. 38.
14. Их жизнь // Биржевые Ведомости. 1917. 9 февраля. N 16090 (утренний выпуск) // Там же. С. 43.
15. Обследование быта рабочих // День. 1917. 10 февраля. N 40 // Там же. С. 46.
16. Торгово-промышленное бесстыдство // Московские Ведомости. 1917. 27 января. N 22 // Там же. С. 27.
17. Острожский К. "Привал спекулянтов" // Новое Время. 1917. 23 февраля. N14716 // Там же. С. 54.
18. Розыгрыш Императорского приза в 24.000 рублей // Петроградская газета. 1917. 11 февраля. N41 // Там же. С. 45.
19. Воздействие на торговцев // Русское Слово. 1917. 18 января. N14 // Там же. С. 19.
20. Там же. С. 8.
21. Нападение на морского министра // Русское Слово. 1917. 28 января. N23 // Там же. С. 28.
22. Что ни день, то кражи и грабежи // Новое Время. 1917. 7 января. N14670 // Там же. С. 12.
23. Там же. С. 23.
24. Там же. С. 25.
25. Там же. С. 11.
26. Рид Д. 10 дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1957. С. 253, 254

.https://rg.ru/2016/11/15/rodina-pechat-epohi.html

</source></source></source></source></source></source></source></source></source>
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Быть богом 2001 г.

В последнем номере "Нового мира" за прошлый год напечатаны новые главы мемуарной прозы Солженицына "Угодило зернышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания". Самая интересная из них - та, что идет первой (по общему же числу девятая), под названием "По трем островам". Название хорошее - потому что описываются поездки в Японию, Тайвань и Англию, общее же у них то, что все три - острова. Как-то не сразу и в голову придет, - а ведь верно. Вот в этой мелочи уже видно, какой Солженицын писатель: неожиданно изобретательный на словесном уровне. А это для писателя почти все. Но Солженицын этим "почти" отнюдь не удовлетворяется. Он писатель, как известно, идеологизированный, писатель с "мэсседжем", с посланием городу и миру, пророк и учитель. Вопрос только в том, не есть ли солженицынский идейный пафос в свою очередь - художественный прием. Я однажды написал о Солженицыне текст, название для которого взял из старой работы Шкловского: "Сюжет как явление стиля". Солженицынское мировоззрение правомерно рассматривать как одно из его художественных средств. Тогда нужно говорить об архаической стилизации как стилевом приеме Солженицына, выдаваемом за мировоззренческую позицию.

В этом смысле текст "По трем островам" вполне можно было бы назвать "Хождение за три моря" и сказать, что не Солженицын данный текст написал, а Афанасий Никитин. Эта стилистическая инерция старинных поденных записок вела современного писателя. Вообще это сочинение Солженицына - дневник, выдаваемый за мемуары, в нем сохранены оценочные позиции вчерашнего и позавчерашнего дня, что, кстати сказать, искусно работает на ту же цель - архаизацию текста.

Неясно, сознает ли сам Солженицын эту свою особенность, так сказать, сознательно ли он работает. Вполне возможно, что нет: писателя ведет, как сказал бы Бахтин, объективная память жанра. Есть и другое немаловажное обстоятельство, называемое обычно проблемой лица и маски: сам художник делается художественным произведением, построенным приемами его собственного творчества.

Я прочитал в одной из мемуарных книг Анатолия Наймана рассказ об Олеге Ефремове, разговаривавшем с автором в своей уборной, гримируясь к спектаклю, в котором он исполнял роль Николая Первого. По мере того как накладывался грим, актер менял манеру разговора, на глазах превращаясь в сурового императора. Сиюминутная мотивировка этих превращений была в том, что художественный руководитель театра разговаривал с начинающим драматургом о его пьесе. Сверхзадача сцены была: показать - кто главный. И закончив разговор на предельно "императорской" ноте, Ефремов - подмигнул рассказчику. Иллюзия была разрушена, прием обнажен. Стоило написать пьесу - хотя бы и не поставленную - для того, чтобы для тебя одного сыграли такой спектакль.

Вот этого "подмигивания" у Солженицына не найти: он остается в роли императора. Он не дает почувствовать игру - и оттого сама игра становится слабее. Так сказать, не ведает что творит. И поэтому говорить о нем мы вправе в том контексте, который он нам монопольно предлагает: мыслителя, властителя дум. То есть судить самые эти думы. И на этой позиции Солженицын проигрывает.

Это - предварительные замечания и в то же время как бы забегающий вперед вывод. На самом деле вывод будет другим; каким - увидим. Пока пройдемся по солженицынскому тексту постранично.

Вот стилизация Афанасия Никитина, старательно фиксирующего в непритязательном перечислении заморские диковины: что пьют-едят, какие у иноземцев храмы, нравы и обычаи:

В большом языческом храме Тайваня - добрая сотня красных колонн, больше десятка изогнутых черепичных крыш, по их карнизам - драконы, всадники, орлы, лебеди, лодки, несдержанная щедрость фигур. Мой вход приветствовали звоном колокола и каким-то шумовым бубном. Жертвенники тут посерьезнее - под листовым железом, ибо закалывают свиней и телят. В мою же честь устроили густое курение и отперли мне главный алтарь, а там в алтарной нише пять богов: У-Фу, Чен, Суй... А на боковых стенах - лепка тигров и вроде морских скорпионов, неописуемые чудовища: головы - с длинными рожками усов и развевающимися струями волос. За храмом дальше - обширный цветник с дуговым бассейном, причудливыми нагромождениями камней (избыточно, не по-японски) и множеством каменных фигур - зебра, жираф, косуля, журавль, лев, орел, верблюд.

Повторяю: это Афанасий Никитин, но без установки на стилизацию, и потому самопародийно. Возникает образ человека, никогда в жизни не видевшего туристических буклетов, предельно далекого от мира, впервые вылезшего за околицу собственной деревни. Такому ли учить человечество? Архаика из приема превращается в содержание. Делается скучно, как в музее. Кисленького пирамидона хочется, по рецепту Ходасевича.

А вот еще одно место с той же описательной установкой, но вместо иноземных диковин наводящее на нечто очень отечественное:

В гостиницах японских - многому поразишься, как они сохраняют свое исконное. Уже перед дверью низко кланяются мужчина или двое. А за дверью на возвышенном, через порожек, полу - уже трое, пятеро, а то и семеро женщин (изобилие женской челяди в гостиницах, нельзя представить, как оно окупается) в будничных кимоно в ожидании нас уже стоят на коленях, и едва мы у порога - кладут ладони на ковер и молча кланяются нам земно: в благодарность, что мы снизошли остановиться в их гостинице? ... Перед порогом мы непременно снимаем ботинки (ботинки каждого запоминают, никогда при выходе не подадут чужих), надеваем какую-нибудь пару из выстроенных шлепанцев, без задника. Все вещи, какие несут постояльцы, хоть и мужчины, и самое тяжелое, - перенимают служащие женщины и несут. (Я все отбивался, не давал.) Прошли коридорами гостиницы (если по пути надо пересечь двор - то еще раз сменить шлепанцы на наружные и потом снова на внутренние), перед новым возвышением самой комнаты, перед раздвижной перегородкой - шлепанцы надо вовсе снять и остаться в одних носках на чистой циновке. (И сколько бы раз к какому месту ни возвращаться - чья-то невидимая рука уже успела повернуть твои шлепанцы носками вперед, как удобнее тебе снова вставить.) А внутри номера - при переходе в ванную еще новые шлепанцы; при переходе в уборную - еще свои.

Слово "шлепанцы" написано здесь пять раз - не считая косвенных упоминаний. Вы понимаете, что процедура снятия обуви глубоко потрясла автора, и в голову вам заползает странная мысль: а не боялся ли он, что его ботинки -"уведут"? потому и "отбивался"? Тут не Япония, кажется, а один день Ивана Денисовича, описание лагерной посылочной каптерки и того, как Шухов вспоминал свои отобранные начальником ботинки, береженые, солидолом смазанные...

(Попутно: а можно ли слово "трое" - не говоря уже о пятеро и семеро - употреблять с существительными женского рода? )

Вот еще один заметный пласт повествования, говорящий не столько о странах, посещенных автором, и не о современности нашей вообще, а о самом авторе во всех подробностях его непростой биографии:

Тояма завел новое требование: чтобы я по возвращении из путешествия дал общую пресс-конференцию. Я отказался: подобного раньше не требовали, пресс-конференцию я вообще не признаю как форму, это не для писателя, не желающего спотыкаться вслед корреспондентам, кто куда меня поведет. (...)

Полицейская машина всегда имела со спутниками в моей машине радиосвязь, давала команды, как ехать, как уходить от корреспондентов (... )

И так выиграл бы я два спокойных дня для составления речи, если б на утро не повели меня завтракать на виллу - а туда-то и нагрянули корреспонденты, и несколько часов не мог я оставить дом Ян Мин-сана, чтобы не дать след к своей гостинице (...)

Сперва я думал, что все-таки ускользнул в гостиницу незамеченным. И так было до вечера (...) Но не заметил я опасности от внешней лестницы на крышу, вроде пожарной. И вдруг вечером через окно - вижу, какая-то женщина, что-то по-английски. Я отмахиваюсь - а она через дверь с крыши, и вот уже в моем номере, дает свою корреспондентскую карточку, требует интервью. Еле выпроводил ее. Тут узнал, что внизу уже целая толпа корреспондентов (одна эта исхитрилась на крышу). (...)

После моего прощального заявления корреспонденты дежурили и на аэродроме и в гостинице. Но отъезд был устроен умно: из гостиницы уехали с черного хода, гнали на аэродром уже с опозданием, когда шоссе было чистое. На аэродроме велели ждать и на самолет посадили отдельным трапом, прежде всех. И в пустом салоне второго этажа китайской линии ехали со мной только трое мужчин, теперь я уже понимал, что охранники. (Походило это в чем-то на мою высылку из СССР...)

Последняя фраза если не все, то многое объясняет. Побеги Солженицына от журналистов воспроизводят как бы его подсоветскую конспирацию, хорошо известную читателям из его предыдущей мемуарной книги "Бодался теленок с дубом". Эффект не лишен комизма: ведь западные журналисты - все что угодно, но не КГБ.

Есть, конечно, обстоятельства, заставляющие понять такое поведение. Во-первых, в Японии власти объявили, что Солженицын рассматривается как возможный объект терроризма, и это перешло на Тайвань. Во-вторых, Солженицын - знаменитость, на них всегда охоча пресса, а даже и западные знаменитости, все эти поп-звезды, с прессой обращаются порой грубо (впрочем, не с солидной прессой, а с так называемыми папарацци). Но вот чего ни в коем случае нельзя забывать: Солженицын как герой, как звезда в какой-то - и очень не малой мере - сам есть произведение этой прессы, он "сделан" отчасти и ею. Солженицын, слава Солженицына - мгновенность и повсеместность этой славы - дитя и продукт современности, эпохи массовых коммуникаций, масс-медии. Это непременно нужно учитывать, думая о сложной теме противостояния Солженицына нашему времени, его отталкивания от нынешнего дня.

Солженицын возвращается из Тайваня в Америку. "Пред ним Макарьев суетный хлопочет". Впрочем, по-другому:

В Лос-Анджелесе на пересадке так оскорбительно неприятно ударил грубый американский дух: взрослые мужчины в вестибюле свистят, развязные девицы, преувеличенно важные толстые негритянки. Ощущение страшно чужой страны, - не ближе Японии! - и почему я тут живу! Неужели не мог найти породней? И внутренность самолета TWA - как темный неуютный сарай, в который натыкано кресел. Нерасторопные неряхи-стюардессы. Сколько самоуверенных лиц, и привыкли американцы к самолету, как к трамваю. Ноги задирают.

Тут не стоит особенного внимания антиамериканизм автора: как он сам сказал, Япония ему не ближе. Но вот чего понять нельзя: где Солженицын мог увидеть в Америке нерях-стюардесс? в стране, в которой поклонение санитарии и гигиене достигло абсолютно - вот уж точное слово - неестественных пропорций?

Это - то ли идеология, то ли психология. Но вот говорит писатель:

При полуночном подлете, с большой высоты поразил ночной Нью-Йорк: не различить никаких отдельных огней, ни даже магистралей, а как будто все это крокодиловидное удлиненное пространство освещено каким-то адовым солнцем, вырвано им из тьмы. Источник света как будто внешний к освещенному предмету, но непонятно откуда идет.

Это опять же антиамериканизм, но претворенный художественно. Такое читать - одно удовольствие. Тем более, что виден неожиданный интертекст: сказка Корнея Чуковского "Краденое солнце". Литература так и делается: не из идей, а из слов, причем слов, опять же по-модному, чужих.

Уж кто-кто, а Солженицын за свои слова отвечает. Ни в коем случае он не откажется от идеологически заряженных собственных слов, от идейного прямоговорения. Но вот интересно: чувствует ли он идейную, политическую заряженность таких, скажем, высказываний:

От природы ли у него была такая вроде бы не японская черта или сообщилась ему от касаний с русскими, но постоянно встречал я в нем - и все наши потом недели в Японии - открытую русскую сердечность.

В экскурсионных массах японцев замечаешь преобладание не-тонких лиц (особенно почему-то - среди мальчиков-гимназистов).

Вдруг входят ... сразу три гейши, все в светлых кимоно (белых и кремовых), но ведь кимоно некрасивы: портят их широченным поясом (шириной сантиметров сорок, от груди на весь стан), переходящим сзади в нелепый горб наспинника. А главное: две из трех упущенно стары (под 60?), третья далеко за сорок, и все три собой нехороши. (...)

К тому времени вошла ... еще одна страхолюдина, грубое, неженственное лицо ... стала играть примитивную унылую, однообразную мелодию. (...) ...стюардессы-китаянки сразу дают тип в отличие от японок: мягче и милей (...) ...у китайчат волосы жесткие, как проволока. (...) ...язык на Тайване мягче японского, на мой слух. Как и сами китайцы теплей.

А вот в английском уже Итоне, где Солженицын выступал перед старшеклассниками:

Сколько успевал, я на медленном ходу осматривал лица, - все были прилично ухожены и многие холены, однако не скажу, чтобы много заметил напряженных интеллектов, были и средненькие. (...) рассматривал их лица со смешанным чувством.

Во всех этих цитатах западное ухо сразу же услышит то, чего никак не слышит, да и не желает, ясное дело, слышать сам Солженицын: они, говоря по-нынешнему, политически некорректны. Даже не осуждать - просто обсуждать внешность человека, тем более подчеркивать его (или ее) этнические особенности - это сейчас считается очень неприличным. Я знаю (кто не знает?), что понятие политической корректности в России подвергается всяческим насмешкам даже среди людей первостепенного культурного веса; мне самому, человеку, который родился русским и русским помрет, эта концепция органически чужда, вызывает, как и у других русских, готовность посмеяться. Но вот вижу в тексте, на бумаге соответствующие слова - и не по себе делается; чувствую их неприличность, вот эту самую некорректность. Органика органикой, а чему-то на Западе и научаешься: невольно, из воздуха схватываешь, дышишь чем-то отличным от этой русской органики. Да ведь и не русское тут, а опять же архаическое, устаревшее - пережиток времен, прямо сказать, колониализма, давно покойного европоцентризма, "бремени белого человека". Мне случалось уже в этих передачах говорить, что подобные записи Солженицына производят впечатление дневников викторианского туриста, разъезжающего среди туземцев на слонах и на рикшах и отмечающего различные экзотические диковинки с оттенком как бы этнографической научности. Помню, в старой, 20-х годов советской (даже!) энциклопедии картинку к статье Антропология: "Бушменская женщина с отложением жира на ягодицах". Вот что-то вроде этого пишет Солженицын о гейшах и о жестких волосах китайчат. Русская, православная архаика оказывается просто-напросто европейской буржуазной стариной. А в этом случае как раз и нет у Солженицына никакой художественной, эстетической мотивировки: если роль протопопа Аввакума ему впору, то уж никак не Киплинга. Ему, в его жизне-стилевой манере, скорее пристало Гогеном быть: жить в некоем экологически чистом пристине, первоначальном Раю, до грехопадения.

Собственно, так он и жил - в Америке, в Вермонте:

В такой изумительной, необъятной тишине, как в Пяти Ручьях, не жил я нигде никогда - да без навязчивых громкоговорителей, всю мою советскую жизнь долбивших, изнимавших меня. Тут проснешься ночью - и всем телом, всей душой чувствуешь себя частью неохватимого молчащего Мира. Я лежу - на самом дне его, а в недостижимой, непостижимой высоте - Господь, и оттого остро чувствую себя защищенным, глубоко сохраненным. Звуков - вовсе нет, начисто. Но если и раздастся дальний лай собак на фермах или урчаще-всхлипывающий, ни с чем не сравнимый призыв койота (моего любимца! подойди, подойди поближе!) - то эти звуки только ярче дают ощутить несравненные размеры Пространства.

Но: вправе ли мы считать это описание образом души Солженицына? идеалом его мира? По-другому: к лицу ли ему этот, так сказать, пантеизм? Думается, что нет. Солженицын по природе - боец, герой и полубог. Ему свойствен самый настоящий ренессансный титанизм, как он ни открещивается от самого Ренессанса. (Хотя скорее может подумать, что он тип пуританина-кальвиниста.) Выскажу некоторые соображения в защиту сказанного. Но сначала - цитаты: Солженицын о деле своей жизни, "Красном колесе":

...я вынужден охватить такой объем, чтобы была доказательность, а не пятна импрессионистические, ни для кого не обязательные. Историческая эпопея - это не развлечение пера, она только и имеет вес при сквозной достоверности. Да когда исторический материал так обилен - разве потянет на вымысел? Материал - он и ведет, а я должен быть точен до научности. (...)

Переход от "Марта Семнадцатого" к "Апрелю" поставил передо мной еще новые задачи, так что едва не зашатался метод Узлов. Кажется, от 18 марта (конец 111 Узла) до 12 апреля (начало 1У Узла) - рукой подать? а сколько событий и оттенков проваливается. Куда? Возникает понятие "Междуузелья". Метод Узлов не разрешает его описывать, а сцепка событий требует: хоть что-то, самое малое, надо дать! (...) Ну, во-первых, вот и время ввести новую форму: Календарь Революции - бесстрастный отстук главнейших событий этого промежутка. Во-вторых: для самого-пресамого необходимого - суметь применить ретроспекцию, вплести ее в главу уже следующего Узла.

Невылазная путаница уличных дискуссий - и никакой аргумент нельзя передать лишь по разу, тогда не будет толпы; значит - многократно, в разных формах, и, значит, объемно. Пестрое разноречие мнений - это и есть воздух той эпохи.

Прежде всего: такое задание - глубоко нехудожественно. Искусство не требует исчерпания материала, этого наука требует, и Солженицын это сам говорит, требуя от себя научной точности, диктуемой материалом, и не просто материалом, а именно полнотой его. "Красное Колесо" и есть свод материалов по революции, как раз - и только! - в этом качестве представляющий громадный интерес. В "Колесе" захватывает все, кроме выдуманных персонажей, Ленин с Троцким куда интересней Воротынцева с его непотребной (то есть ненужной) Ольдой. Ольда не нужна, и даже отпускной солдат, секущий бабу в бане, не нужен (хотя сцена по-своему и необычно для Солженицына хороша). То есть можно приблизительно сказать, что интерес вещи не художественный, а исторический, что Солженицын искусно написал историю революции - так, как не написал бы никакой профессиональный историк (у того было бы скучно). Получается нечто вроде того, что в свое время Писарев советовал Салтыкову-Щедрину: вместо беллетристики заняться популяризацией естественных наук. Но это - очень приблизительно. На самом деле получилось нечто другое и значительнейшее, можно сказать - грандиознейшее:

Солженицын написал газету

Да, "Красное Колесо" - это газета, написанная одним человеком за всех о событиях, ушедших в (уже далекое) прошлое. О всех днях этого прошлого - то есть ежедневную газету. Задумывались -Узлы, некое "повествование в отмеренных сроках", - а замысел, оказывается, тяготел к полноте охвата бывшего. И другое: мы говорили вначале, что Солженицын с его славой - в значительной степени продукт современной масс-медии. Так вот он решил сам ее создать и пересоздать: если вы меня сочинили и сделали, так и я вас сочиню и сделаю - все за вас, вместо вас. Солженицын в едином построении усиливался заменить собой и отменить всех газетчиков и все газеты мира, всю ненавистную масс-медию. Всю современность собой заменить. И все прошлое: рассказав - переиграть.

А как переиграть? Не закончив Узлы, не доведя до Октября и последующего (хотя -думалось, и даже до Тамбовского восстания). Похоже, что как раз так следует объяснять неоконченность "Колеса": совсем не потому, что у Солженицына иссякли силы или он убедился в несостоятельности (нехудожественности) замысла. Он остановил историю там, где хотел, чтобы она остановилась. Магически отменил Октябрь. Сделал то, чего, по словам Льва Шестова, не может даже Бог: сделать бывшее - небывшим.

Если я не могу построить желательного мне будущего, если мне не подвластно настоящее, я построю прошлое так, как хочу: вот тайный титанизм, вот задание солженицынского фундаментального проекта. А фундаментальный проект, как известно, это и есть - быть Богом.

О Солженицыне нужно судить только в таком масштабе. Все его частные мнения - хоть о Западе, хоть о Востоке, хоть о России - материал для мелкой полемики, обременять которой не стоит этого громадного человека.


http://archive.svoboda.org/programs/RQ/2001/RQ.52.asp


завтрак аристократа

Лео Яковлев Из книги «Некрологи» - 5

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/842963.html и далее в архиве

Евгений Львович Ланн



Впервые Тарле отправил меня к Ланну в 1947 году. В мою задачу входило отнести какую-то книжку и, вероятно, показаться. Книжку Ланн сразу поставил на полку у письменного стола и, усадив меня, начал беседу. О том, что я приехал из Харькова, он уже знал, и разговор пошел о Харькове — Ланн был харьковчанином. Особенно тщательно он допрашивал меня о кондитерской на углу Николаевской площади и Старомосковской улицы. Когда я завтракаю сейчас в этой кондитерской — в единственном в Харькове месте, где в 1983 году можно всегда получить бутерброд с маслом и сыром, смотрю на ее пышно, в восточном стиле разукрашенные стены и яркую пустоту прилавков, заваленных конфетами, от качества которых Жорж Борман умер бы на месте, я вспоминаю лучшие времена этого заведения. Даже я застал в нем объедки наглого капиталистического изобилия, получаемого, естественно, за счет безудержной эксплуатации широких народных масс и направленного, естественно, на то, чтобы вырвать у этих народных масс последнюю копейку, — едал я там трубочки с кремом, зефир и прочие мерзости, развращающие ум, волю и провоцирующие успокоение на достигнутом, и потому я могу себе представить, как Ланн с гордостью хозяина показывал его своей единственной и бесконечно любимой Александре Владимировне, как он писал отсюда в Крым Волошину, в Москву Цветаевой.

Но этот облик Ланна дорисовался со временем, а тогда передо мной сидел нервный, энергичный, чем-то завораживающий человек, и даже когда он сидел, казалось, что он беспрестанно движется куда-то. Появлялась, присаживалась, чтобы молча поучаствовать в разговоре о Харькове, исчезала, чтобы появиться с блюдечком конфет, тихая как мышь, бесконечно милая хозяйка дома.

Разговор, естественно, перешел на английскую литературу — главную тему тогдашнего Ланна. Узнав, что я тоже предпочитаю англичан, Ланн еще более оживился, достал толстую книгу в мягком переплете с суперобложкой — его только что вышедшую книгу о Диккенсе и написал — «милому Яше, который, как и я, из Харькова». «И» «я» было написано вместе, но поправлять он не стал, сказав, что я могу объяснять, что писатель не в ладах с грамотой. Это жизнеописание было написано скучно, т. к. над автором довлело требование «обличать пороки» и лишь в тех местах, где обличительные ноты пришить к изложению было невозможно, проглядывал истинный Ланн — веселый, остроумный знаток английского быта, усвоивший юмор его бытописателей.

Разговор перешел на современную английскую (англоязычную) литературу — здесь после Лондона и Киплинга я был профаном: сказывалось долгое пребывание вдали от источников информации. Убедившись в этом, Ланн присоединил к этому дару еще и книжку Джеймса Олдриджа с повестями «Дело чести» и «Морской орел» — приятные модификации милых хемингуэевских и ремарковских мотивов. Тогда еще эти мотивы звучали не для нас, так как довоенные издания были недоступны, новых не было, а кое-что этими мэтрами еще не было создано, и на этом фоне первая книжка Олдриджа выглядела свежо и приятно. Кажется, Ланн говорил и о своем личном знакомстве с Олдриджем. Во всяком случае, он ждал от англичанина многого.

Может быть, желание его и исполнилось бы. Была же и книжка «Дипломаты», насыщенная ориентализмом в хороших европейских традициях, но уже в этой книжке чувствовалось влияние основной работы Олдриджа, поступившего на службу в должности, именуемой «большой друг Советского Союза». Это — высокооплачиваемая должность, дававшая на несколько месяцев в году возможность пожить на лучших дачах России со всей семьей, образование детям, большие гонорары от издания непризнанных на своей родине книг и проч., и проч. Список «больших друзей» достаточно велик. Их, как пешек, передвигают в нужных случаях на шахматной доске, прячут, снова достают.

В формировании корпуса «больших друзей» существует два подхода. Один — приобретение «друга» в молодом возрасте и желательно с весьма ограниченными талантами, не выдерживающими конкуренции на его родине. Такой «друг» становится полной собственностью, но, к сожалению, пригоден он лишь для внутреннего рынка — только в нашей газете о нем можно, например, написать: «По этому поводу известный американский публицист сказал»; напиши так в США, все недоуменно пожмут плечами: кому, собственно, он известен? Но внутреннюю потребность тоже нельзя игнорировать, и такого рода «друзья» нужны. Если они в чем-то мараются, то им нужно дать время обсохнуть. Так, печально известный Альберт Кан, автор или один из авторов книги «Тайная война против Советской России», в которой он с подачи Сталина обосрал Тухачевского и других ныне реабилитированных «товарищей», через лет пятнадцать-двадцать после хрущевских разоблачений был снова вытащен из забвения на страницы нашей прессы как «известный» и т. д., и т. п.

Весьма ценны также друзья-страдальцы, потерпевшие «за идеалы» у себя на родине. Фраза «был брошен в застенки» резко повышает тариф. Наверное поэтому один продажный певец, начинавший с исполнения «спиричуэлов» и американского еврейского фолка и закончивший дружбой с бандитами-террористами, который, пользуясь гуманностью законов своей родины, продолжал там иногда бывать, не боясь ответственности за свою продажность, и старался влезть в любую склоку. Однажды ему это удалось — расхулиганившись с пьяными фермерами, старавшимися сорвать строительство федеральной ЛЭП через их земли, он попал в участок, где по случаю праздника разбирательство было отложено на несколько дней. За это время он успел организовать «общественное мнение планеты», и когда сонные от праздничных возлияний полицейские, разобравшись в пустяшности прегрешений, вышвырнули задержанных коленом под зад в целях экономии казенных харчей, «пострадавший» певец вернулся героем в собственный дом в Восточной Германии, шумно благодаря всех, кто вызволил его из «империалистического плена».

Конечно, очень заманчиво заполучить в качестве «большого друга» человека истинно талантливого или уже сложившуюся «звезду», но такая особа никогда не будет в абсолютной зависимости и в любой момент может скурвиться, как это произошло с Фастом, Монтаном и другими.

Осознание истинного положения дел пришло потом, а пока я держал в руках подаренную Ланном хорошую книжку Олдриджа и прочел ее с удовольствием; друзья мои тоже.

В несколько своих следующих приездов я «по поручению» посещал Ланна. Разговор наш всегда шел о литературе — борьба с космополитизмом нанесла ущерб некоторым переводческим планам Ланна, он в то время не работал. В этих условиях он начал борьбу за издание сочинений Диккенса. Борьба была суровой и грозила Ланну самыми тяжелыми (с учетом особенностей того времени) последствиями. Против него выступил Иван Кашкин, или Какашкин, был такой заочный друг Хемингуэя. Личный вклад этого Какашкина в практический перевод не велик, но он мнил себя великим теоретиком перевода, паном-фундатором «школы» истинных, не таких как Ланн с женой, переводчиков, передающих «дух» и т. п. В одной из своих статей (кстати, не так давно переизданных) он провокационно призывал в аллегорической форме к физическому уничтожению чуждого ветерка в советском переводе — вероятно, имея в виду всяких там ланнов. Под статьей стоит дата «1952 г.», что для Ланна, фамилия которого была к тому же Лозман, было весьма опасно.

К счастью, Кашкин-Какашкин не успел развернуться, и Ланну удалось увидеть тома Диккенса с переводами его и Александры Владимировны.

В сентябре 1958 года я на месяц приехал в Москву. Позвонил Ланну. Он показался мне более нервным, чем обычно. Быстро прервал разговор, сказав: «Я сейчас занят, милый, вожусь, кстати, со своими записями о Тарле, может быть, ты их увидишь». Через некоторое время Виктория принесла «Литературку» с извещением о смерти Александры Владимировны Кривцовой. Мы долго обсуждали, звонить ли Ланну или дать телеграмму. Зная, что для него значила жена, решили дать телеграмму, и я продиктовал ее по телефону.

Следующий номер «Литературки» принес я — там было извещение о смерти Ланна. «Мы переписывались с мертвым», — сказал я Виктории. Потом выяснилось, что у Александры Владимировны подозревали рак, и они оба решили уйти из жизни вместе.

Был ли рак, может быть рака-то и не было?

Была тяжелая жизнь, издерганные нервы.

Сейчас Евгений Ланн как писатель забыт. Его книги не переиздаются. Переделывают его и Кривцовой переводы — всем нужно жить. Лишь иногда в литературоведении возникает Ланн — друг Волошина и сестер Цветаевых. Питерские историки издали часть его записок о Тарле, а московские — часть его переписки с Тарле.

* * *

Моя последняя «встреча» с Ланном состоялась в однокомнатной квартире Анастасии Цветаевой в Москве: я увидел там его большой фотопортрет, прикрепленный, кажется, кнопками к деревянной ширмочке. Дата этой «встречи» — 16 января 1983 года зафиксирована в дарственной надписи Анастасии Ивановны на книге ее воспоминаний.


1983


http://flibustahezeous3.onion/b/222197/read#t13

завтрак аристократа

Анна Каледина Процентом общим не измерить 15 января 2019,

о том, нужен ли России собственный индекс счастья

Я другой такой страны не знаю, где Новый год и Рождество празднуют две недели. На целых 14 дней мы погружаемся в атмосферу веселья, радости, ожидания счастья, можно снова ощутить себя ребенком, отправляя пожелания и просьбы мирозданию или Деду Морозу.

Здоровья себе и близким, мира во всем мире, финансового благополучия — именно эти «подарки» в 2018 году, как выяснил ВЦИОМ, попросили россияне у Деда Мороза. Стандартный набор, к слову, во многом дублирующий опросы под условным названием «индекс счастья», где в качестве главных ценностей люди называют здоровье и семью. Согласно этим исследованиям, кстати, россияне сейчас чувствуют себя счастливыми, как никогда, хотя и с тревогой смотрят в будущее.

Недавно большой общественный резонанс вызвало высказывание главы Счетной палаты Алексея Кудрина о том, что в России нужно ввести индекс счастья, чтобы степень удовлетворенности населения оценивалась в очищенном виде от данных по размеру ВВП на душу населения. Ведь счастье не измеряется деньгами, да и судя по запросам к Деду Мороза, мир во всем мире интересует россиян куда больше.

Индексы на мировом уровне уже существуют, а показатели России выглядят более чем скромно. И что изменит наш отечественный индикатор, да и можно ли измерить счастье в его бытовом понимании как состояния эйфории и полной гармонии? Это можно лишь ощутить. Но в понимании состояния наибольшей внутренней удовлетворенности условиями своего бытия, осуществлению призвания и самореализации счастье измерению поддается.

В 2006 году Фонд новой экономики предложил свой взгляд на Международный индекс счастья (МИС), который был призван отразить реальное благосостояние государств без учета ВВП на душу населения. Учитывались лишь субъективная удовлетворенность людей жизнью, ожидаемая продолжительность жизни и экология. Если взять данные МИС за 2009 год, то наша страна оказалась в списке из 143 стран только на 108-м месте. Во второй половине расположились и многие развитые государства. В начале же списка — Коста-Рика, Доминиканская Республика, Ямайка, Гватемала, Вьетнам.

В 2012 году появилась еще одна система измерения счастья — Всемирный доклад ООН, оперирующий уже шестью критериями, в том числе ВВП на душу населения. Как только в расчет вернулся денежный элемент, то все встало на круги своя. Например, в 2018-м на пьедестал поднялась Финляндия. Далее — Норвегия, Дания, Исландия, Швейцария и прочие европейские богачи. Россия — лишь на 59-й строчке из 156.

Любопытно, но даже субъективное восприятие реальности не отражает реальности. Что, кстати, блестяще доказало исследование компании Ipsos MORI, которая попросила жителей 28 стран ответить на вопрос, что происходит с проблемой бедности в мире. Большинство людей (52%) считают, что проблема возрастает, хотя в реальности всё происходит наоборот. Что показательно, наибольшую осведомленность проявили жители развивающихся и отсталых стран, а самый высокий процент неправильных ответов был получен в развитых государствах. Парадокс? Отнюдь.

Во-первых, свою роль сыграл так называемый эффект базы. Чем больше человек удовлетворяет свои материальные и духовные потребности, тем меньше потенциал. Грубо говоря, в развитых странах люди, получив классический обывательский минимум «образование, жилье, машина, отдых», с одной стороны, испытывают тревожность из-за опасения не выполнить обязательства по кредитам, с другой, им сложнее сформулировать новые цели в благосостоянии и саморазвитии. Кроме того, их больше занимают философские вопросы и проблемы внешнего воздействия. Другое дело государства с низким уровнем жизни, где каждое достижение уже воспринимается как великая радость. Люди видят очевидный прогресс в своей жизни и испытывают счастье по этому поводу.

Во-вторых, влияние оказывает уровень образования и воздействие медиа. Большая информированность и вовлеченность в анализ новостей, что характерно для развитых стран, счастья не прибавляют, особенно учитывая акцент на негативных сообщениях. В общем, достигнув некого пика и находясь под воздействием тревожащей информации, обитатели богатых государств, переключаются с парадигмы «дальше будет лучше» на обратную.

Если доверять индексу счастья на основании опросов, то россияне сейчас ощущают себя счастливыми. Как и жители развивающихся стран, мы видим улучшение в своей жизни, но при этом тревожимся о будущем, что характерно для государств развитых. Причина уже изложена выше — россияне совмещают постепенное насыщение своих потребностей, омраченные беспокойством за возможность это сохранить, с тяжелым информфоном. Поэтому целесообразность очередного индекса счастья, предлагаемого Кудриным, вызывает сомнение. Непонятно его практическое применение. В очередной раз подчеркнуть, что россияне считают, что счастье не в деньгах, а в семье, здоровье и мире во всем мире?

В этом смысле, на мой взгляд, важнее индексы потребительских ожиданий и удовлетворенности Росстата. Они в прошлом году снижались. Как написано в комментариях ведомства, из-за «ухудшения субъективного мнения населения относительно произошедших и ожидаемых изменений в экономике России». В III квартале 2018-го индекс потребительской уверенности у нас, если сравнивать со странами Евросоюза, находился в самом низу списка, хуже дела обстоят лишь в Болгарии, Румынии и Греции. И этот факт говорит куда больше, чем любые индексы счастья. Ведь когда люди счастливы, они поют, уверяли герои новогоднего фильма «Ирония судьбы..». Да, и это тоже, но еще они планируют, рожают детей, покупают, путешествуют. А лучшую формулу счастья в фильме «Тридцать три» представил Евгений Леонов: «Счастье, когда утром с удовольствием идешь на работу, а вечером — домой». Всеобъемлющее определение гармонии человека, как в профессиональной самореализации, так и в семейной жизни.

завтрак аристократа

Андрей Мирошкин Ускользающий Толстой 17.01.2019

Великого писателя на автомобиле не догонишь





лев толстой, ясная поляна, астапово, путешествие, стерн

1-15-13_a.jpg
Владимир Березин.
Дорога на Астапово:
Путевой роман. – М.: АСТ,
Редакция Елены Шубиной,
2018. – 478 с. (Травелог).

Поздней осенью 2010 года писатель Владимир Березин и трое его друзей – Архитектор, Краевед и Директор музея (прототипы угадываются без труда) – решили повторить последний маршрут Льва Толстого. Стартовали, что весьма символично, от редакции одной педагогической газеты близ Кутузовского проспекта: ведь и Толстой занимался школами, любил учительствовать, а в своем монументальном романе изобразил фельдмаршала Кутузова и его сподвижников. Сначала путешественники добрались из Москвы до Ясной Поляны, а затем двинулись на Щекино и далее к станции Астапово (ныне – поселок Лев Толстой). Классик, как известно, передвигался на поезде, Березин со товарищи спустя 100 лет ехали на автомобиле. В этой культурологической экспедиции география и хронология соблюдены строго, есть даже карты. В остальном это свободное повествование, построенное по законам эссеистики или даже блогерской прозы. Могучая фигура Льва Николаевича служит скрепой для этих прихотливых записок.

Итак, в путь. Архитектор принял на себя обязанности рулевого и штурмана (а позже – и иллюстратора книги). «Мы ехали в стальной коробчонке, <…> лезли вперед сквозь хмурый ноябрь без снега и дождя». Чего только нет в этом травелоге! Разговоры и размышления в дороге и на остановках. Воспоминания о прежних путешествиях с этими друзьями. Философические думы, вызванные видами старинных усадеб, от которых мало что осталось (а к границам их уже вовсю подступают дачники, что «страшнее крымских татар»). Автор то и дело пускается в фантазийные экскурсы. Рефлексирует на темы произведений и биографии Толстого. Травит байки и сообщает малоизвестные исторические факты. В Калуге размышляет о Циолковском и Шамиле, в Туле – о сходстве пулемета максим с самоваром. В Ясной Поляне углубляется в экономико-сельскохозяйственные аспекты «Анны Карениной», сравнивая Левина с Александром Энгельгардтом, автором «Писем из деревни». На Куликовом поле вспоминает Аустерлиц.

О чем подумалось путешественнику на толстовском мемориальном маршруте – то и пригодилось для книги. «В России к путешествиям отношение особое: для русского человека это несколько опасное, чуть не героическое мероприятие. Не всякий высунет из дома нос по своей воле. Оттого путешествовать по страницам куда привычнее, чем путешествовать с книгой под мышкой».

Мелькают за окном маленькие городки, которые когда-то проезжал Толстой. Невзрачная Крапивна, где писатель многократно бывал по уездным делам – и по судебным, и как предводитель местного дворянства (тут же возникают и призраки средневековых битв с татарами). Городок Одоев, бывший Дом отдыха писателей в бывшей усадьбе. Белёв, столица яблочной пастилы и кружев на коклюшках. В Шамордине Березину стало не до шуток: «Я выколотил трубку и пошел искать следы Толстого». Амвросиевский монастырь, где Лев Николаевич встречался с сестрой Марией, послушницей. В Полибине путешественники выпили водки под ажурной тенью шуховской башни, заодно осмотрев разоренный дворец в усадьбе Нечаевых (на стене – диковинная надпись: «Здесь был Рашидъ».) В Астапове автору вспомнилась легенда о дальнейшей судьбе начальника станции, который то ли застрелился, то ли сошел с ума. Профессиональные краеведческие диалоги спутников автор воспринимает как непонятные ему беседы посвященных. Поездка по такому маршруту сама собой порождает много вопросов метафизического свойства. Следует ли вообще реставрировать старые усадьбы? Зачем нужны путешествия, в чем их смысл и стратегия? Почему Крым – всегда «поворотная точка русской истории»? (Вспоминая в дороге «Севастопольские рассказы».)

Книга переполнена «всякой всячиной», но в этом и состоит ее сходство с Толстым. Тот ведь тоже старался многое понять, брался за разные начинания, увлекался то одним, то другим, впадал в многословие. Текст получился капризный и непредсказуемый, в духе Стерна и на грани потока сознания. Но это, пожалуй, вполне адекватный постмодернистскому ХХI веку взгляд на Толстого и толстовский миф. Понять что-то о великом соотечественнике, перед смертью бежавшем из дома куда глаза глядят, можно только находясь в пути. Как замечает Березин, «русского писателя хлебом не корми, дай куда-нибудь поехать». Но куда бы и с какой бы целью ни поехал русский писатель, он всегда найдет в первую очередь самого себя. А Лев Толстой вечно ускользает – то от жены и детей, то от читателей и исследователей.


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-01-17/15_1006_road.html






завтрак аристократа

Г.Л.Юзефович Книжные списки: инструкция по применению

Каждый год в определенное время в сети начинают появляться и циркулировать разнообразные рекомендательные списки. «Десять лучших книг о любви» (к 14 февраля), «Десять хороших книг для отпуска» (к лету), а еще обязательные и всесезонные «Сто лучших книг всех времен и народов», «Пятнадцать книг, которые должен прочитать каждый», «Двадцать книг, которые необходимо прочесть прежде, чем тебе исполнится восемнадцать» и тому подобные бесценные подборки. Честно признаюсь: составляю такие списки и я (либо по итогам прочитанного за год, либо по календарным поводам – «Семь новых книг о революции» к годовщине Октябрьского переворота, «Пять важных книг о феминизме» к 8 Марта и так далее). Да что там, даже в этой книге вы встретите немало книжных списков, разного содержания и на разные случаи жизни.

Каждый составленный и опубликованный мною список приносит мне сотни новых подписчиков в Facebook, сотни, а иногда и тысячи перепостов, а вслед за этим – множество жалоб и рекламаций. Люди, никогда обо мне не слышавшие, видят ссылку, которой поделился кто-то еще (тоже, скорее всего, не знакомый со мной и моими вкусами), скачивают или – о, ужас! – покупают книги по предложенному списку, принимаются за чтение – и обнаруживают, что им ничего, буквально ничего из прочитанного не нравится. Одна такая читательница пришла ко мне в комментарии с требованием немедленно вернуть ей деньги за купленную по моему совету книгу Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь», а после пренебрежительно фыркнула: «А вы кто вообще такая?». И это, безусловно, очень важный вопрос – кто я такая, чтобы советовать. Другое дело, что задать его следовало несколько раньше, и совершенно точно до того, как отправляться в книжный магазин за покупками.

Мой дорогой коллега и друг, главный редактор сайта «Горький» и книжный обозреватель радио «Культура» Константин Мильчин ненавидит любые книжные списки и неизменно шлет проклятия всем, кто их публикует или, напротив, просит составить «списочек на каникулы». Моя позиция в этом вопросе существенно менее радикальна: я убеждена, что от книжных списков может быть немало пользы – важно только уметь их правильно интерпретировать и применять.

Первый, простейший и базовый читательский навык – это умение отличить хороший, полезный список от совсем уж ни к черту не годного. У хорошего списка обязательно должен быть автор – с именем, фамилией и желательно фотографией. Сопоставьте социально-демографические характеристики этого человека с собственными и подумайте, будут ли вам полезны его рекомендации (помните: пятнадцатилетняя школьница – плохой советчик сорокалетнему мужчине). Хороший список всегда составлен по прозрачному, понятному принципу: автор должен честно сообщать, сколько книг он прочел (или читает в среднем), какими темами в самом деле интересуется, а также как и с какой целью отбирал лучшее. Причем чем четче это всё сформулировано, тем полезнее итоговый продукт: «Десять отличных реалистических книг для подростков за последние три года» от школьного учителя – это очень хорошая рекомендация, а вот «Пять романов, заставляющих думать» от симпатичного шатена – не очень. Если человек всем прочим жанрам предпочитает бизнес-литературу, едва ли его подборка ста лучших любовных романов всех времен будет для вас актуальна. Если же автор списка говорит, что прочел за год сто книг в жанре нон-фикшн (потому что именно такую литературу любит больше всего) и выбрал из них десять самых необычных, это совсем другое дело – такая рекомендация стоит неизмеримо дороже. Ну, и, наконец, идеальный список должен содержать какое-то количество книг, которые вы уже прочли и полюбили, и еще пару наименований, о которых слышали хорошее из других источников.

Впрочем, даже такой список – составленный понятным человеком, с понятными целями и по понятным правилам – вовсе не обязательно станет для вас стопроцентно надежным навигационным инструментом. Не нужно надеяться, что вам понравятся все вошедшие в него книги – если совпадет процентов пятьдесят, считайте, что вам уже невероятно повезло.

Но сказанное выше – только начало. Именно отсюда, от найденного и корректным образом прочитанного чужого хорошего списка, стартует самое интересное и важное: теперь вам предстоит превратить его в список собственный – просторный, свободно ветвящийся в разные стороны и адаптированный под ваши персональные вкусы и ожидания. Иными словами, из этой точки начинаются любые самостоятельные упражнения в книжной навигации.

Пару лет назад меня глубоко потрясла статистика, собранная одной крупной книготорговой сетью: проведенный по ее заказу социологический опрос показал, что 32 % читателей не запоминают имен авторов понравившихся им книг. Вдумайтесь: каждый третий покупатель книжного магазина, едва закончив читать роман, уже не помнит фамилию его создателя, и, соответственно, не может найти другие его книги. Понятное дело, от этой роскоши – выбрасывать из головы фамилии писателей – теперь придется отказаться. Более того, запоминать придется ряд других параметров, на которые нормальные читатели чаще всего просто не смотрят.

Первое, что отныне нужно будет удерживать в памяти, – это название издательства или импринта (импринтом называют подразделения внутри крупных издательских холдингов: так, к примеру, Corpus или «Редакция Елены Шубиной» – это импринты холдинга АСТ). В современной практике издательство – это своего рода бренд, и относиться к нему следует примерно как к бренду, производящему ваши любимые джинсы или самую приятную на вкус зубную пасту, то есть помнить и уверенно опознавать в ряду других. Если вы прочли две книги издательства «Фантом Пресс» и обе вам очень понравились, возьмите себе за правило следить за их новинками. Если вы в восторге от романов Гиллиан Флинн, посмотрите на другие детективы, которые выходят в издательстве «Азбука». Словом, издательство – важнейшая характеристика книги, порой способная стать если не исчерпывающей, то самой весомой рекомендацией. Случается, что важные и любопытные книги выходят в издательствах, скажем так, сомнительных или просто малоизвестных, но это скорее исключение: чаще всего хорошие книги публикуются в хороших местах.

Кроме названия издательства, очень полезно запоминать имена переводчиков. Немногие понимают, что переводчик – это не только человек, определенным образом заменяющий иностранные слова в тексте на русские, но и носитель вполне выраженных литературных вкусов. Если ваше сердце тронула книга в переводе Виктора Голышева, Шаши Мартыновой или, скажем, Екатерины Доброхотовой-Майковой, с большой вероятностью они и дальше выберут и переведут нечто вам близкое и интересное. Для меня, к примеру, идеальными переводчиками и самыми надежными ориентирами в англоязычной прозе служат Леонид Мотылев и Анастасия Завозова: мне не только нравится их переводческая манера – мне еще исключительно близки их эстетические предпочтения. А во всём французском я доверяю Наталье Мавлевич – наши взгляды очень схожи.

Но и это еще не всё. Помимо автора, издателя и переводчика, у книги существует редактор – самый скромный, неприметный и при всём том чуть ли не самый важный персонаж книгоиздательского процесса. Запоминать имена редакторов – изрядная экзотика, но поверьте, это очень полезно: я готова не глядя брать любую книгу, которую подготовили к печати Николай Кудрявцев (он специализируется на переводной фантастике в «Астрель-СПб»), Екатерина Владимирская (она работает в издательстве Corpus), Игорь Алюков (главный редактор издательства «Фантом Пресс») или Артем Космарский (специалист по гуманитарному нон-фикшну). Их участие в работе над книгой – своеобразный знак качества и гарантия того, что внутри не будет ошибок, стилистических ляпов и прочих мучительных для читателя глупостей.

Иными словами, взяв за основу разумно составленный книжный список, а после начав раскручивать, разворачивать его сразу в нескольких направлениях («понравился „Тобол“ Алексея Иванова – запоминаем издательство», «в восторге от „Добрее одиночества“ Июнь Ли – смотрим на фамилию переводчика и отслеживаем другие его работы» и т. д.), мы можем получить полномасштабную навигационную карту, идеально подогнанную под наши персональные вкусы. Это нужно в частности для того, чтобы никогда не оказаться в положении упомянутой мною читательницы, потребовавшей вернуть ей деньги за неудачно купленную книгу по рекомендации черт-те кого. Деньги я ей, к слову сказать, тогда вернула – в первый и, надеюсь, последний раз в жизни.


Из книгп Г.Л.Юзефович

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2
завтрак аристократа

В.Я.Тучков Прибытие поезда Надуманное - 4

«Вот и закрылась “лианозовская школа”», – сказал я себе после того, как похоронили Всеволода Некрасова.
Однако сегодня, листая книгу стихов Лимонова (естественно, красная обложка, естественно, редактор Цветков-мл.), подумал, что это верно лишь отчасти. Из ранних текстов Лимонова то Холин выглянет, то Сапгир. Причём вполне отчетливо. (При том, конечно, что это выглядывает еще и из густого лебядкинско-приговско-обэриутского коктейля).
Можно предположить, что Лимонов был заочным учеником «лианозовской школы». Но это не так. Он-то иногда туда захаживал. Хоть, как вспоминают, и отнюдь не закадычно. Скорее, как «Манфред и Каин».
Естественно, никто из старожилов после его публичного объяснения в любви к хромовым сапогам (У НАС БЫЛА ВЕЛИКАЯ ДЕРЖАВА!) к лианозовцам его не относил. Поскольку не мог Кропивницкий-дед вообще рядом с таким находиться. Не то чтобы в дом впускать. (Хоть порой и находился, и впускал.)
Да и Лимонову не с руки признавать такую зависимость от гнилой интеллигенции. Он сам себя вылепил, великого и ужасного!
Точнее – не может Нарцисс иметь ни маму, ни папу. Он представляет собой сгусток надмирного разума, данный нам исключительно для поклонения.
Однако есть косвенное свидетельство: ни разу Лимонов не сказал ни одного дурного слова в адрес Е.Л. Кропивницкого. Ну, и тексты.
Да и сам Кропивницкий-дед, как вспоминают наименее зашоренные окололианозовские люди, относился к Лимонову с определенной теплотой.
Но при всем при том Школа – это не только и не столько эстетика. Но еще и этика. И, наверно, прежде всего. И тут Лимонов никак не лезет в лианозовские ворота. То бишь в ушко.
Но вот эта самая лианозовская этика вполне существует, вполне жива. Так сказать, подхвачена, сохранена в других поколениях. Как бы ни эволюционировали эстетически её носители. И тут громадную роль сыграл Всеволод Некрасов, страстно доказывавший и показывавший в условиях усиливающейся сволочезации всей страны, что такое хорошо и что такое плохо.

***
Иду по улице. Навстречу две среднего возраста старушки. Одна другой:
– И они всё ближе ко мне. Страшно. Я палку в руки взяла. Рыжие такие.
– Большие?
– Да, большие, как собаки!
И старушки свернули за угол. А я остался в неведении: кто же это у нас в Королёве завелся, кто неведом ни Брэму, ни братьям Гримм?
(вспоминая поход в булочную)

***
Есть собаки, которые чуют лишь колумбийский кокаин, а на перуанский они не обращают внимания. Так же и я – могу собирать только опята. Однако вчера нашёл два белых, один польский, остальное – свинушки и сыроежки. В общем, поход удался: возблагодарил себя грибным супом, жареными грибами и возрадовался тому, что не сломал руку в результате полёта под откос, который оказался смазанным подсолнечным маслом.
Хорошо, что в лесу трамваи не ходют!

***
Вчера после вечера памяти Парщикова возвращался домой с Юлей Скородумовой. Спускаясь вниз на эскалаторе на «Курской», продолжали поминать Лёшу немировской перцовкой из горла.
Вдруг кто-то деликатно стучится мне в спину. Оборачиваюсь – милая дама средних лет с нероссийским выражением лица. На неплохом русском просит, чтобы я рассказал, что в российской поэзии пришло на смену постмодернизму. Говорит, что она слышала про какую-то «новую искренность» в поэзии, и просит дать оценку этому явлению.
Понял: то ли славистка, то ли этнограф, что примерно одно и то же.
Я предложил ей бодрящего напитка, но она вежливо отказалась.
Поскольку до электрички оставалось 15 минут, я не успел рассказать ей об эксгибиционизме, который ошибочно принимают за новую искренность. Обещала позвонить, когда вернётся в Амстердам.
Наверно, надо было амстер-даме курительной травки предложить, но у меня её не было.

***
После третьего посещения пенсионного фонда, где имел дело с наглыми и нахрапистыми стервятницами, сформулировал свою главную духовную потребность: стать карающим дедом Мазаем, надеть свирепое выражение лица, взять двустволку, патронов побольше – не на дичь, а на сохатого – и пойти мочить этих блядей, жирующих на общенародных отчислениях на нашу якобы достойную старость!!!


Маятник дю Пона

Наши антиглобалисты ленивы и нелюбопытны. С упорством, достойным лучшего применения, они год за годом обрушивают свою всесокрушающую ярость на закусочные Макдональдс. В то время как им следовало бы обратить внимание на деятельность другой транснациональной корпорации, которая грозит человечеству полным его уничтожением.
Итак, вот её краткая история.
В 1802 году к североамериканскому материку причаливает корабль, прибывший из Франции. На берег сходят три дю Пона. Отец – политикан и искусный дипломат. Его старший сын – матерый масон с чемоданом молотков и мастерков. Его младший сын – пламенный химик с новейшим оборудованием для производства пороха.
Отец лоббирует продажу Америке Луизианы, за что становится ближайшим другом Джефферсона.
Старший сын устаивает повсеместные ложи, куда вовлекает доверчивого Джефферсона.
Младший организует компанию DuPont, которая начинает производить порох. Отец устраивает эксклюзивный контракт на поставки пороха своему другу Джефферсону, то есть правительству.
Вполне понятно, что дю Поны вынашивают план погибели рода человеческого.
Однако порох оказался не столь уж эффективным средством. При помощи него перестреляли лишь индейцев. А дальше дело застопорилось.
Через 125 лет, когда дю Поны расплодились, что кролики в Австралии, поколение правнуков придумывает кое-что позабористей. Масонские алхимики изобретают фреон. Ничего не подозревающее человечество начинает закачивать его в холодильники и кондиционеры. В результате масонский фреон начинает проедать озоновые дыры, приближая Армагеддон.
Однако и этого дю Понам мало. Они усиливают натиск. В лабораториях масонского концерна начинаются работы по выведению генномодифицированных продуктов, которые должны пожирать человека изнутри, начиная, естественно, с мозга. И в конце ХХ века дю Поны выкидывают на рынок громадные объёмы семян, которыми засевают американские плантации.
Продукцию пожирают не только американцы, которые, обезумев, выбирают президентом Буша, а потом и Обаму, но и русские, которые до того теряют разум, что вверяют свое будущее полковнику КГБ. Буш зачинает, а Обамавыпестывает мировой кризис. Что делают русские – то невозможно ни в сказке сказать, ни пером описать.
Гендиректор DuPont публично объявляет, что намерен вскоре внедрить свои семена массового поражения в Китай. И это будет полный абзац, поскольку некому тогда будет делать японскую электронику, французскую модную одежду, германские медикаменты etc. Поскольку генномодифицированная Европа уже ничего делать сама не в состоянии.
В общем, протоколы дюпонских мудрецов совсем скоро искоренят род человеческий.
(за утренним кофе)

***
Давным-давно я месяца четыре работал заместителем ответственного секретаря. То есть верстал газету «Демократическая Россия». И это было ещё при советской власти. И это было в высшей степени забавно. Потому как пишущие в «Демроссию» журналисты из «Литературной газеты» буквально клокотали, как Везувий. Или как чайник, который изнутри разрывает пар. Я как человек технических функций смотрел на это дело и дивился. Например, с громадным изумлением я однажды заверстал заголовок «Козлы позорные», где речь шла о гнусных деяниях ЦК КПСС. И в конце заголовка меня заставили вонзить аж три восклицательных знака.
Но я не о том. За время работы в этом издании я освоил основные принципы верстального дела. И один из непреложных законов гласит: люди на фотографиях должны смотреть внутрь газетной полосы. Но никак не наружу, за её пределы.
Думаю, тут не только и не столько законы дизайна, но и – философия. Смотреть наружу они не могут потому, что за пределами газетной страницы никакой жизни нет и быть не может.

***
Дни поздней осени вредны для ревматизма!
(глотая третью таблетку диклофенака)

***
Берёшь чёткое – «Сам по себе». И дополняешь для пущей убедительности восклицанием – «Сам по себе!». Получается гордо, достойно. Невольно проникаешься уважением...
Но дополнишь каким-нибудь глаголом – «грустит», «печалится», «прошелся», а то и вовсе – «рыдает»! И выходит что-то невообразимое, какой-то сущий уродец получается!

***
Да, не в одну и ту же реку – в одно и то же дерьмо.
И ведь удается даже не повторно, а в сотый, в тысячный раз!

***
А вот, скажем, понаставить в лесу досочек, желательно мраморных. Где понаписать: здесь скончался заяц, здесь трагически погиб ёжик, здесь охотник убил кабана...
(проезжая по Ярославскому шоссе на велосипеде)

***
Да нет, господа хорошие! Если ходить в канонической шапке и в трусах не для секса, а для устойчивого проживания в этой стране, то не станешь кричать: караул, гады кремлевские заморозили!

***
Лет 35 назад я твердо сказал себе, что не пойду на поводу у алчных корпораций, которые пытаются навязать мне ложные потребности. Не удастся им сделать из меня одномерного человека! И отказался от всяких явно надуманных шампуней, гелей, примочек и всякой прочей дряни, поскольку нормальному человеку для гигиены вполне достаточно мыла.
И что же? Многие, очень многие мои ровесники, ставшие жертвами парфюмерных корпораций, теперь абсолютно лысы. Как колено! Что же касается меня, которому все уши прожужжали о том, что без шампуня человек не может, как не может птица без полёта, а корпорация – без маржи, то процент моего облысения ниже среднестатистического для моего возраста, региона и аномальных социально-исторических условий.
И теперь я отчетливо вижу, как эти корпорации изощряются, чтобы дополнительно отхватить процент-другой рынка, повысить прибыль процента на полтора-два, расширить круг клиентов снизу, от младенческого возраста, и сверху – до тех, кого пока ещё не успели похоронить.
Так вот отечественный издательский бизнес работает точно так же: как, вы пользуетесь устаревшей моделью пылесоса, когда в современных уже появилась функция подтирания задницы?! Вы все еще читаете Тяпкина, в то время как уже появился Ляпкин, в романах которого на двадцать процентов больше секса и насилия?!

***
Министр образования Фурсенко заявил, что в школе не надо учить высшей математике, поскольку она подавляет креативность.
(справляясь в словарях относительно этимологии слова «креативность»)

***
Колыбель суверенной демократии.
(наблюдая с перрона Ленинградского вокзала за отправлением скоростного поезда «Сапсан», вслушиваясь в чарующие звуки марша «Прощание славянки» и лелея себя надеждой на то, что когда-нибудь все они из Москвы всё же уберутся)

***
При посещении с котом Шуриком ветлечебницы обнаружил объявление о пропаже 4-месячного щенка кавказской овчарки по кличке Барри. Среди особых примет была указана татуировка на животе. Так уголовная культура внедряется в мир братьев наших меньших.

***
В связи с работой над статьей о Маяковском пришла в голову следующая мысль. Почему Юрий Карабчиевский, эмоционально доказывавший факт продажи Маяковским души дьяволу, так назвал свою книгу? Почему «Воскресение Маяковского»? Ну да, надо было Карабчиевскому сказать о том, что он пророс в поэзии 80-х дьявольским семенем. Что же, таковы порой бывают приемы борьбы литературных школ. Но почему же «воскресение» применительно к агенту инфернальных сил?
Создается тревожное ощущение, что и автором, и редакторами, и издателями, и критиками-рецензентами, не обратившими внимания на данный парадокс, дирижировали эти самые инфернальные силы, дабы посрамить и поглумиться над силами добра.



Журнал "Волга" 2014 г. № 11/12

http://magazines.russ.ru/volga/2014/12/3t.html