January 21st, 2019

завтрак аристократа

Д. Завольский Эдгар По – американский отец жанров

210 лет назад, 19 января 1809 года, в американском Бостоне в семье актеров родился Эдгар По, быстро осиротевший и усыновленный купеческой семьей Алланов. История Эдгара По, раздумывавшего, не отправиться ли воевать за свободу в Грецию или Польшу, лишенного наследства, обретшего и потерявшего юную жену Вирджинию, сама по себе могла бы стать сюжетом трагической пьесы какого-нибудь современника. Однако он поэт, тем и интересен.

После нескольких юношеских поэтических сборников По предпочитает стезю новеллиста. Он пишет много, участвует в литературных конкурсах, пробивается в печать, всегда готов работать редактором, но публикуется и зарабатывает мало: его поэзия слишком сложна для читателей, а жанр емкой новеллы непривычен издателям – им подавай романы.

В 1835 году По публикует первое в современном смысле, полное технологических описаний научно-фантастическое произведение о космическом полете и одновременно первую пародию на такое произведение: герой «Необыкновенного приключения некоего Ганса Пфааля» бежит на Луну на воздушном шаре, отправив на тот свет своих кредиторов... Однако дорогу ернической повести Эдгара По перешла прогремевшая на всю Америку газетная мистификация, вошедшая в историю как «большое лунное надувательство».

В 1838 году опубликован единственный роман Эдгара По – «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». К таким морским приключениям читатель не привыкнет еще долгие десятилетия. История юноши, решившего отправиться в путешествие, тайком пробравшись на корабль, разворачивается в произведение жанра, который и сегодня по-русски называют английским словом «хоррор». Интересно, что эта действительно страшная книга (многажды переводившаяся на русский язык, в том числе и Константином Бальмонтом), пожалуй, была единственным в полном смысле романом ужасов, издававшимся в Советском Союзе.

Годом позже выходит сборник «Гротески и арабески» из рассказов первого десятилетия творчества, но в целом свои рассказы Эдгар По объединяет под заглавием «Tales of Mystery and Imagination» («Рассказы, исполненные тайн и воображения»). Сюда входит и трилогия о парижском сыщике-любителе Дюпене («Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже», «Похищенное письмо») – по сути состоящая из первых и образцовых известных нам детективных рассказов, и новеллы о преступлении и наказании («Черный кот», «Сердце-обличитель»), и о противостоянии героя неодолимым силам («Низвержение в Мальстрем», «Колодец и маятник»), и о роковых страстях («Бочонок амонтильядо»), и о власти подсознания («Береника»)…

Фото: общественное достояние

Несмотря на преобладание трагических мотивов и славу первого короля ужасов, Эдгар По – классик юмористического рассказа, творчеством своим предваряющий и гротеск Марка Твена («Литературная жизнь Какваса Тама», «Система доктора Смолля и профессора Перро» – откуда, вероятно, и пошло выражение «Кто первым халат надел, тот и психиатр»), и сарказм О'Генри («Очки», «Ты еси муж, сотворивый сие»), и буффонаду юмористической фантастики ХХ века («Разговор с мумией», «Ангел Необъяснимого»). Пожалуй, никто до Эдгара По не создавал столько пародий в прозе на популярные сюжеты и стили, никто не вплетал в убийственно серьезные или угрюмые тексты убийственную иронию, как, например, в «Короле Чуме», новелле, сравнимой и с пушкинским «Гробовщиком», и с гоголевской «Пропавшей грамотой».

Во второй половине 40-х годов Эдгар По создает свои самые знаменитые стихотворения: «Ворон», «Улялюм», «Эннабел Ли», «Колокола». Их рождение связывают с болезнью и смертью его жены Вирджинии Клемм (1822–1847). И без этой трагедии По все годы своего творчества живет в лишениях: хозяева изданий, где он подвизается редактором, упрекают его в пьянстве, публикации срываются, не помогает продвижению и знакомство с Диккенсом…

Эдгар По многолик даже в том смысле, что с его портретов смотрят на нас как будто весьма непохожие люди. При его имени мы обычно вспоминаем дагерротипы усатого мужчины, угрюмого и неряшливого, сделанные в последний год жизни.

Но есть и акварельный портрет, созданный лет на пять ранее. На нем – одетый по моде человек, длинноносый, безусый, в бакенбардах, похожий на молодого Андерсена, писателя тоже меланхоличного и местами страшного, но всё же совсем иного. Известен и портрет 25-летнего писателя – гравюра для коллективного сборника, где По напоминает, пожалуй, начинающего, бритого и по моде стриженного Гоголя.

И если с чем в истории русской литературы перекликается кончина Эдгара По (разумеется, до наступившей в 1917 году эпохи), так это со смертью Гоголя. 3 октября 1849 года писатель выступил с лекцией в Балтиморе, а вскоре после его нашли на уличной скамейке без сознания, кажется, переодетым в чужое истрепанное платье. 7 октября Эдгар По, не выйдя из забытья, скончался. Похоронили его в Балтиморе, но достоверно неизвестно, точно ли под известным памятником покоятся сам писатель, его жена и ее мать.

Версий смерти с тех пор выдвигалось множество: менингит, инсульт, отравление алкоголем или опиумом, широко применявшимся как успокоительное, поражение мозга «дурной болезнью»…

Как нередко бывает в подобных случаях, есть мнение, что пьянство По значительно преувеличивалось недоброжелателями. И за полгода до кончины он вправду бросил пить.

Обращали внимание на то, что в Балтиморе был день выборов – по тогдашнему американскому обыкновению, толпный день похуже ярмарочного, когда по большому городу сновали лихие люди, подрядившиеся хоть мытьем, хоть катаньем собирать голоса, не говоря об оживлении простых уголовников.

В наши дни американский писатель Мэттью Перл построил на этой исторической загадке роман-процессуал «Тень Эдгара По» (2006), где герой расследует версию об убийстве писателя. А российские журналисты Алексей Паевский и Анна Хоружая в документальном историко-медицинском расследовании «Смерть замечательных людей» (2018) всерьез предположили, что Эдгар По мог погибнуть от заболевания бешенством, основными распространителями которого в том регионе являются летучие мыши.

Посмертную же славу писателя надолго запятнал ханжеский некролог, автор коего пространно рассуждал, что гений и беспутство – две вещи несовместные. Некролог под псевдонимом выпустил литератор Руфус Гризвольд, которого По считал своим другом и доверенным лицом. Примечательно, что жизнь Гризвольда после этого была недолгой и полной злоключений.

По-настоящему оценили Эдгара По сначала во Франции. Переводчиком и пропагандистом американца стал сам Шарль Бодлер, основоположник европейского символизма и декаданса. Эталонный перевод «Ворона» создал последователь Бодлера Стефан Малларме. Бодлер переложил «Артура Гордона Пима», долго бывшего более популярным во французском переводе, чем на родном английском. Романом По увлекся Жюль Верн, в старости продолживший его своим «Ледяным сфинксом».

Произведения Эдгара По иллюстрировали наиболее выдающиеся книжные графики своего времени. Гюстав Доре (1832–1883) выпустил цикл из 24 гравюр к «Ворону», и эта работа стала одной из последних для величайшего иллюстратора XIX века. Удивительно, что несколько ранее «Ворона» своими рисунками снабдил другой великий французский художник – отец импрессионизма Эдуар Мане, чьи даты жизни тоже 1832–1883! Любимый художник Оскара Уайльда, один из основоположников стиля модерн Обри Бёрдслей создал образцово-декадентские гравюры к «Убийству на улице Морг», «Падению дома Ашеров», «Маске Красной Смерти» и самый знаменитый его портрет по фотографии.

В России переводы рассказов Эдгара По публикуются с 1847 года в разных журналах, в том числе таких известных, как «Сын Отечества», «Библиотека для чтения» и «Отечественные записки» (закономерно, что первым был «Золотой жук» – рассказ о пиратском кладе и зашифрованной рукописи). «Похождение Артура Гордона Пэйма» вышло в 1861 году в журнале Достоевского «Время» (заметно, что переводчик, средней руки литератор Егор Моллер смутно догадывался, как читаются английские слова).

Ф. М. Достоевский в 1861 году писал в статье «Три рассказа Эдгара Поэ»: «Он почти всегда … ставит своего героя в самое исключительное внешнее или психологическое положение, …и с какою поражающею верностию рассказывает он о состоянии души этого человека!» Самого же Достоевского двадцать лет спустя в одном английском некрологе сопоставят с Эдгаром По – и по сей день такое сравнение вряд ли удивит глубокого англоязычного читателя.

Почти полувековая задержка в появлении достойных переводов поэзии По на русский связана с тем, что в России на время не осталось таких выдающихся поэтов-романтиков (и при этом превосходных переводчиков), как Пушкин, Лермонтов, Жуковский. Стояло время прозаиков и язвительных поэтов-фельетонистов – уж не стареющему Тютчеву и тем более не высокоидейному же Некрасову было обращаться к неотмирному американцу, восхищавшему беспутных парижан! Да и к американской литературе отношение было поверхностным: это же какие-то индейцы, пампасы, Фенимор Купер, Майн Рид (тоже случившийся знакомцем По)! Относительно же немногочисленные знатоки английского, взявшиеся за Эдгара По, открывали для себя стихи, сложнейшие и техникой, и поэтикой.

По-настоящему за Эдгара По русские переводчики и читатели взялись в 1890-е. Оказалось, что американский современник Пушкина и Гоголя – один из авторов, самых созвучных новому поколению русских поэтов.

И русских переводов одного только «Ворона» с тех пор были опубликованы десятки. В числе их авторов – Дмитрий Мережковский (в 1890 году зародивший волну интереса к Эдгару По своим не слишком удачным переложением), Константин Бальмонт (первым постаравшийся создать «русского По», переводя и стихи, и прозу), Владимир Жаботинский (один из отцов Государства Израиль), непримиримый творческий (а потом и политический) оппонент Бальмонта Валерий Брюсов, знаменитые советские переводчики Михаил Зенкевич и Михаил Донской...

Большой вклад в создание корпуса поэтических переводов Эдгара По в советское время внесла жена Сергея Есенина Надежда Вольпин, прозаических – Нора Галь. Можно еще долго перечислять интереснейших представителей русской словесности, уже с лишним полтора века встречающихся на перекрестке «Эдгар По» со своими русскими и зарубежными коллегами. Но при этом многие произведения американца по-прежнему не имеют адекватных русских переводов – слог его ярче, гибче, смешнее.

В 20-е годы поэт Борис Садовской создает пародийный роман «Приключения Карла Вебера». Откровенно потешаясь над популярным в предреволюционное десятилетие и после революции жанром русской неоромантической повести, Садовской завершает историю тем, что его герои следуют гибельным путем Артура Гордона Пима – в Антарктику. «Сказка ложь, да в ней намек» – нет никаких сомнений, что Эдгар По оказал сильнейшее влияние на русскую прозу и поэзию Серебряного века, включая Александра Блока, влюбленного в творчество американца с юношеских лет.

Владимир Набоков в зачине «Лолиты» (1955) повествует, как болезненная страсть поразила Гумберта Гумберта после его несчастной подростковой влюбленности в свою ровесницу Аннабеллу Ли. В собственном русском переводе романа писатель ехидно замечает в скобках, что фамилия роковой героини пишется «Leigh». Но всем же понятно, что речь идет об Annabel Lee Эдгара По! И сам Набоков подтверждает, что это был «Эдгаровый перегар».

На маленькую поэму «Колокольчики и колокола» в переложении Константина Бальмонта (одном из многих) создал кантату (1895) молодой Сергей Рахманинов. Однако несравнимо большее влияние Эдгар По окажет на своего французского поклонника – выдающегося композитора Клода Дебюсси (1862–1918).

Отсылки к творчеству По могут и сегодня объявиться где угодно. Отчего, например, в двух блокбастерах последних лет – «Кингсман» и «Хрониках хищных городов» – злодеев, мечтающих о завоевании мира, зовут Валентайнами? Не отсылка ли это к рассказу «Что произошло с мистером Валентайном», ибо они, съеденные своими страстями, заживо мертвы, подобно его персонажу, первому в литературе зомби?

Пожалуй, Эдгару По до сих пор не везло с экранизациями, за исключением, пожалуй, сборника из трех новелл «Три шага в бреду» (1968) – совместной франко-итальянской работы Роже Вадима, Луи Маля и Федерико Феллини, да семиминутного мультфильма Джеймса Мейсона «Сердце-обличитель» (1953), ставшего заметной вехой в истории «авторской» мультипликации.

Впрочем, у Эдгара Аллана По всё еще впереди, в том числе и у русского Эдгара По. Вряд ли еще какой писатель, сразу же после смерти громко объявленный исписавшимся, так долго остается одним из самых читаемых (и почитаемых) и столь убедительно продолжает порождать всё новые тексты. Видимо, недаром самой удачной его мистификацией стало уверение, что в юности он побывал в Петербурге и претерпел в России неведомые приключения.


https://vz.ru/opinions/2019/1/19/959728.html

завтрак аристократа

П.В.Басинский Гонорар на могилу Эдгара По 20.01.2019

Девятнадцатого января исполнилось 210 лет со дня рождения Эдгара Аллана По, самого неамериканского из американских писателей. А 7 октября можно отметить другую дату - 170 лет со дня его смерти. Он прожил на белом свете всего сорок лет.

Спроси, что называется, у рядового читателя, кто такой Эдгар По, и 9 из 10, что услышишь в ответ: "Автор страшных рассказов". Более искушенные выразятся точнее: "Отец мирового хоррора". И это в какой-то степени будет правдой, но в такой степени, как если бы о звездах сказать, что это яркие светящиеся точки на ночном небе.

Если с кем-то сравнивать Эдгара По, то с Велимиром Хлебниковым. Два гения, которых считали безумцами

Судьба этого писателя и в американской, и в мировой литературе, как прижизненная, так и посмертная, удивительна. Его невозможно ни с кем сравнить, его литературные предтечи не очевидны - это в лучшем случае английские поэты-романтики, но никак не прозаики. А вот обратный отсчет будет другим: в мировой литературе у него столько учеников, что это позволило Артуру Конан Дойлу сказать: "Если бы каждый автор какого-либо произведения, в котором он что-то заимствовал от Эдгара По, вложил десятую часть полученных за него гонораров в счет памятника своему учителю, можно было бы построить пирамиду высотой с Хеопсову". Причем первым, кто внес бы свою десятину, стал бы сам Артур Конан Дойл.

Литературная карьера По насчитывает менее двадцати лет, с начала тридцатых годов до конца сороковых. За это время он умудрился стать основателем не только жанра хоррора, у которого учился писать сам Говард Лавкрафт, но и детектива, научной фантастики, мистической и психологической прозы, символизма в поэзии и между делом оказал влияние на мировую космологию (считается, что предсказал теорию расширяющейся Вселенной) и криптографию (науку о шифровании). Как он это сделал - абсолютная загадка его гения, особенно учитывая его глубоко несчастную судьбу и - увы! увы! - сильное пристрастие к алкоголю.

Если с кем-то и сравнивать судьбу По, то, как ни странно, с Велимиром Хлебниковым. Два гения, которых считали безумцами. И в кончинах их есть что-то похожее. Сраженный параличом Хлебников мучительно умирает в деревне Санталово Новгородской губернии в присутствии единственного друга Митурича. Обстоятельства смерти По до сих пор вызывают споры. Его нашел один из его немногих друзей доктор Джозеф Снодграсс в Балтиморе в таверне, где тогда располагался избирательный участок (проходили выборы), в грязной чужой одежде в невменяемом состоянии. Потом это позволило выдвинуть версию, что писателя использовали в избирательной "карусели" (тогда уже водилась эта забава) вместе с другими пьяницами Балтимора, а затем бросили на одном из участков за ненадобностью.

Впрочем, разного рода легенд и мистификаций вокруг По всегда было предостаточно. Во-первых, у него было много литературных врагов. Вообще при жизни на родине он был больше известен как критик, печатавший весьма нелицеприятные статьи о собратьях по перу. Во-вторых, автором некоторых мистификаций был он сам. Чего стоит запущенная им легенда, что в 1829 году он, как Байрон, бежал в Грецию бороться за ее свободу, но, не добравшись до Греции, почему-то оказался в Петербурге. Только в ХХ веке документально установили, что в это время По служил в американской армии под именем Эдгара А. Перри. Это тоже было в его духе: подписывая контракт на службу в армии, он скрыл свое настоящее имя под псевдонимом.

Америка легко расставалась с "критиком" Эдгаром По, не понимая, что он-то и является ее литературным пророком

Сам факт, пусть и вымышленный, бегства поэта-романтика (к тому времени он уже написал свои первые поэтические опусы) из Америки в Россию весьма любопытен, это еще одна краска в необыкновенной личности По. Как и то, что первым из русских писателей, кто открыл его, был Федор Достоевский. И хотя влияние По на Достоевского не факт, но сон Ипполита в "Идиоте" написан методом, который изобрел именно По, автор "Падения дома Ашеров". Страшно не то, что происходит на твоих глазах, а то, что может произойти. То, что видишь, каким бы страшным оно ни было, еще можно осознать и как-то рационально объяснить. Но нет ничего страшнее страха перед страхом, который еще будет. Этот метод затем гениально использовал Лавкрафт, но и Достоевский - тоже. И Чехов в рассказе, который так и называется - "Страх".

Другой мистификацией По стал стилизованный под новостную статью в газете рассказ "История с воздушным шаром" о якобы готовящемся трансатлантическом перелете. Публика, разумеется, сошла с ума от этой сенсации, но мистификация быстро открылась. Однако из такой мистификации, а также из рассказа "Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля" затем и вырос Жюль Верн, признававший По своим предтечей.

О влиянии Эдгара По-прозаика на мировую литературу можно долго говорить. Но при этом не стоит забывать, что он был прежде всего великий поэт, возможно, самый великий поэт Нового Света. "Ворон", "Линор", баллада "Улялюм", написанная под впечатлением ранней кончины его возлюбленной Вирджинии, ставшей его женой в 13 лет, предвосхитили не только французский, но во многом и русский поэтический символизм.

Даже высокомерный Набоков скрепя сердце признавал влияние на себя Эдгара По. Недаром Гумберт в "Лолите" без ума от последнего стихотворения По "Аннабель Ли", и это безусловно является одним из главных "ключей" к пониманию романа. Так что Набоков по совести тоже должен был отдать десятую часть своих огромных доходов от "Лолиты" на памятник По.

Его похоронили на университетском кладбище в Балтиморе в самом дешевом гробу. Похороны были более чем скромные, на них почти никто не пришел. Америка легко расставалась с "критиком" Эдгаром По, не понимая, что он-то и является ее литературным пророком. Которого, как известно, нет в своем отечестве.

завтрак аристократа

Андрей Мирошкин Лубянка без стереотипов 17.01.2019

Знаменитый «квартал спецслужб» богат памятниками истории



лубянка, багратион, москва, политехнический, федор растопчин, карамзин, карл брюлловИсчезнувшие виды старой Москвы… Большая Лубянка. Акварель Г.В. Барановского. 1884. Иллюстрация из книги

«Лубянская площадь – это целый мир. Мир, притягивающий, увлекающий, заинтересовывающий, удивляющий… Тут есть все для любознательного ума и неравнодушного сердца», – пишет историк и москвовед Владимир Муравьев в своей новой книге. Она посвящена небольшому по территории району в центре столицы. Но сколько сконцентрировано в нем культурных, исторических, политических и разных других важных событий, сколько примечательных зданий расположено, сколько знаменитых людей здесь жило и бывало!

Этимология топонима «Лубянка» и поныне не прояснена окончательно, отмечает автор. По некоторым версиям, в ХII–ХIII веках здесь был лес, куда местные жители ходили снимать луб, из которого потом выделывали посуду и корзины, щиты и доспехи. Не исключено также, что название произошло от располагавшегося здесь в начале ХVII века лубяного торга (площадки, где продавали бревна и древесные материалы). Ряд исследователей считают, что Лубянкой улицу назвали переселившиеся сюда при Иване III новгородцы – в честь одноименной слободы в их родном городе.

Местность эта – одна из древнейших в Москве. «Во времена основания Москвы и до ее основания здесь находилось известное из летописей урочище Кучково поле, входившее в состав владений легендарного Стефана Ивановича Кучки», – указывает Муравьев. Простиралось поле до того места, где сегодня находится Сретенский монастырь.

В Средние века, рассказывает автор, вокруг площади жила в своих усадьбах знать: князья Хованские и Оболенские, стольники Зюзин и Собакин. Поблизости находилась слобода лучников (память о ней сохранилась в названиях переулка и церкви). Местность стала постепенно оформляться как площадь после строительства в ХV веке Никольской проездной башни Китай-города. По логике, Лубянская площадь тоже должна была называться Никольской. Топоним «Никольские ворота» официально использовался до конца ХVIII столетия. В народе же с давних времен местность называли Лубянкой. На городских планах это слово закрепилось с середины ХIХ века. Современные размер и конфигурацию Лубянская площадь получила в 1870-е годы.

1-15-12_a.jpg
Владимир Муравьев. Лубянка.
Там, где было Кучково поле. – М.:
Кучково поле, 2018. – 416 с.
(Московская библиотека).

После пожаров и реконструкций на площади почти не осталось древностей. Старейшее здание Лубянской площади – церковь Георгия Великомученика, что в Старых Лучниках (1694 год, но затем подновлялась). На прилегающих улицах старины сохранилось куда больше. Так, на Большой Лубянке поныне стоит дворец, самым знаменитым владельцем которого был коренной москвич, боевой суворовский офицер, московский генерал-губернатор в 1812 году Федор Ростопчин. Дом в дни наступления французов был наполнен офицерами, курьерами, московскими дворянами, посетителями. Здесь в конце августа поселился Карамзин, рвавшийся в армию, но получивший «всего лишь» должность при штабе. Он выехал из Москвы за несколько часов до вступления в нее наполеоновских частей. В этом доме умирал раненный в Бородинском бою князь Багратион. Здесь Ростопчин 1 сентября получил от Кутузова письмо о сдаче Москвы без боя. Губернатор распоряжался эвакуацией учреждений и имущества, формировал народное ополчение. О его причастности к великому пожару поныне идут споры среди историков; Муравьев предлагает свою версию.

Увы, о многих домах историку приходится писать в прошедшем времени. Разрушена в середине 1930-х годов Китайгородская стена с Никольской башней (их можно увидеть на переплете книги). На Большой Лубянке исчез в ту же пору дом князя Дмитрия Пожарского, освободителя Москвы от поляков. На месте обветшавшего Лубянского пассажа выстроен в 1957 году магазин «Детский мир», недавно, в свою очередь, реконструированный и переименованный. Нет больше на площади дома, где Пушкин когда-то встречался с художником Карлом Брюлловым. Снесена Введенская церковь (1514 года постройки!) на площади, где установили курьезный памятник Воровскому.

Зато возник за последние девять десятилетий целый «квартал чекистов». В нем автор выделяет конструктивистский жилой дом на несколько квартир («почти особняк») в Милютинском переулке, дом общества «Динамо» на углу Большой Лубянки и Фуркасовского переулка, ну и, собственно, «большой дом» на площади, включивший в себя объемы двух дореволюционных зданий страхового общества «Россия» и ставший символом отечественных спецслужб. Из-за обилия специфической «архитектуры КГБ» многие экскурсоводы и простые горожане обходят эти места стороной. Задача писателей-краеведов – переломить тренд и показать максимально разную Лубянку: в кителе НКВД и партикулярном платье, в священническом облачении и кафтане ополченца 1812 года.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-01-17/15_1006_lubianka.html



завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Достоевский 09-02-05

Иван Толстой: Портрет русского европейца. Сегодня - Достоевский. Микрофон Борису Парамонову.

Борис Парамонов: Достоевский как европеец - тема слишком узкая. Если брать его как писателя, давно уже вошедшего в пантеон западной культуры, так этим мы ничего нового не скажем, никакой оригинальной точки зрения не представим. К тому же Достоевский давно уже - явление не европейской, не западной в целом, а мировой культуры. Поэтому в теме "Достоевский и Европа" было бы интересно увидеть особую, что ли, подтему: Достоевский против Европы. Тут на первый взгляд тоже ничего особенно нового не скажешь. Кому не известно, что Достоевский был своеобразным славянофилом, или, как это называлось в его случае, почвенником. Известно также, что он говорил о "священных камнях Европы": и герои его говорили (Версилов, Иван Карамазов), и сам автор - в Пушкинской речи, например: известно ли, мол, европейцам, что мы больше европейцы, чем они сами? Русский человек, по Достоевскому, - всемирный человек, он обладает даром вселенской широты, всемирной отзывчивости, он вышел за грани национальности как единящего начала, и объединяется со всем человечеством в братской любви.

Всё это давно уже уложено в формулу: нет ни эллина, ни иудея. Достоевский, другими словами, хочет сказать, что русские - христиане чуть ли не по природе своей, единственный народ в мире, сохранивший, вернее как бы изначально обладающий даром христианского отношения к миру и людям. В этом смысле Россия - та страна, в которой Достоевский жил и умер во второй половине девятнадцатого века, - спасительница человечества, ибо известное ему, Достоевскому, человечество, то есть человечество как раз европейское, находится в глубоком кризисе и как бы на грани всеобщего краха.

Это общеславянофильская постановка вопроса, которую разделяли и такие умственно независимые люди, как, например, Тютчев. Разговоры о закате Европы начал отнюдь не Шпенглер, они шли уже в 19-м веке. Особенность этой темы у Достоевского в том, что она заострена вокруг вопроса о социализме. Не забудем, что Достоевский был в молодости социалистом, поклонником теорий Фурье, за что и пострадал чрезвычайно серьезно. Считается, что на каторге он изжил эти увлечения юности и вышел оттуда христианином.

Но социализм никогда не уходил с умственного горизонта Достоевского. Социализм у него был - вернее, стал - христианством. Это у зрелого Достовеского почти одно и то же. Умозаключение формулировалось им даже уж и слишком просто: Русские по природе и в быту своем, когда он не испорчен сторонними влияними, - христиане, социализм возможен лишь на основе братства людей, лишь как христианский социализм, следовательно, подлинный социализм будет реализован в России. Это не говорилось совсем уж прямо, потому что открыто объявлять себя социалистом Достоевский после всех своих опытов не мог, да и не поощрялась такая склонность как солидная общественная позиция, - но этим настроением пропитана вся проповедь Достоевского. Он действительно социалист - христианский социалист.

Это общая платформа, а вот кое-какие частности. Достоевский искренне поклонялся священным камням Европы, но современную ему Европу не любил: не любил буржуа как социальный и культурный тип. Его первые очерки Европы - "Зимние заметки о летних впечатлениях" 1862 года дают сказочно остроумную сатиру на буржуа во всех его измерениях, вплоть до семейной жизни. Тут же, естественно, поднимается и злободневный вопрос о социализме - "Злоба дня в Европе", как называл это Достоевский позднее.

"Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в действительности. (...) что же делать социалисту, если в западном человеке нет братского начала, напротив, начало единичное (...) требующее с мечом в руке своих прав".

Это писалось в 1862 году. А пятнадцать лет спустя всё та же тема озвучивалась так:

"... единственно возможное разрешение вопроса, и именно русское, и не только для русских, но и для всего человечества, - есть постановка вопроса нравственная, то есть христианская. В Европе она немыслима, хотя и там, рано или поздно, после рек крови и ста миллионов голов, должны же будут признать ее, ибо в ней только одной и исход".

Как видим, тут тот же славянофильский скандал, который отличал все подобные суждения о России и Западе. Достоевский пророчит реки крови и сто миллионов голов в Европе, а Россию видит страной братолюбивой и призванной воплотить истинные идеалы, - но действительность распоряжается ровно наоборот: это в России пролили реки крови и положили сто миллионов голов, осуществляя социализм. А дальше - больше, к вящему урону Достоевского: как раз в Европе и построили социализм - социализм с человеческим лицом, как стали его называть, - именно на основе расчетливой "делёжки", юридически корректного разделения интересов. Социализм возможен как расчет, а не как братство - вот скандал в славянофильстве, вот запятая русским, Достоевскому в том числе.

Во всём сказанном нет ни одного слова, которое бы искажало Достоевского. Собственно, это его же и слова. Но это не всё, что сказал Достовеский о человеке. Тайна Достоевского - если действительно следует говорить о тайне - это неверие его в самую возможность такого братского, христианского устроения человечества. Слишком много знал Достоевский о человеке, чтобы видеть в христианстве последнюю истину о нем.

Об этом и сказаны им гениальные слова: "Если мне докажут математически, что Христос не истина, то я предпочту остаться не с истиной, а со Христом". Слова эти горькие: они означают кроме всего, что в самом Христе истины нет. Само это противопоставление антирелигиозно, как указал один умный исследователь. Идеалы - а Христос высочайший идеал, конечно, - и действительность разделены по разным приходам: в бытии нет понятной для человека истины и морали. Человек в мире одинок, и не в социальном смысле - если бы только так! - а в онтологическом: человек богооставлен.

А что касается России и братских утешений, ею предлагаемых, то Достоевский написал и об этом русском братстве: "Братья Карамазовы" - клубок змей.

Поняв такое, поневоле будешь хвататься за возвышающие обманы. Вере Достоевского не следует верить. Но он не обманывает, а мучается. И мы мучаемся вместе с ним: мы, всё человечество, не только Европа.


http://archive.svoboda.org/programs/otbe/2005/otbe.020905.asp

завтрак аристократа

Г.Л.Юзефович Книга как манипулятор: Краткий гид по читательской ангедонии

У слова «манипуляция» в русском языке коннотации сугубо негативные. Манипуляция – это хитро расставленный эмоциональный капкан для доверчивого (и, как правило, мягкосердечного) человека, а значит, ее необходимо разоблачать; разоблачив же, всеми силами ей противостоять. В принципе, в реальной жизни так чаще всего и бывает – манипулятор редко действует в наших интересах (прямо скажем, почти никогда), а значит, при встрече с ним соблюдать определенную технику безопасности разумно и оправданно. Однако при переносе в область искусства эта здравая позиция, к несчастью, теряет изрядную долю своей здравости.

Многие читатели склонны полагать, что манипулятивный текст – это всегда плохо. Если автор жмет из тебя слезу, провоцирует на сострадание, давит на твои болевые точки и вообще, как сказал недавно один из моих студентов, «дает янагихару», – это недостойно как с точки зрения искусства, так и с точки зрения этики. Тексты, которые намеренно и целенаправленно смешат, пугают или заставляют незапланированно о чем-то задуматься, из числа манипулятивных обычно исключаются, однако общая установка остается неизменной: текст не должен вступать с читателем в сильное эмоциональное взаимодействие. Любое давление воспринимается как прямая, направленная агрессия, как вторжение в персональное пространство, а значит, как действие враждебное и потенциально опасное. Навязчиво выбивая из нас ту или иную эмоцию, текст в глазах многих уподобляется развязному уличному попрошайке, назойливо хватающему нас за руки, – кому ж такое приятно. Текст должен уважительно что-то нам предлагать, соблюдая при этом комфортную дистанцию, а мы уж сами решим, что из предложенного нам брать и в каком количестве – или, напротив, что давать взамен.

Звучит неплохо, однако практика показывает, что благовоспитанные, сдержанные и отстраненно-аристократичные тексты, соблюдающие дистанцию и ничего не требующие от читателя, этому же самому читателю оказываются чаще всего не интересны (бывают исключения, но их немного). Горделивый принцип булгаковской Маргариты «сами придут, сами всё дадут» в случае с литературой, увы, не работает. Лично мне определенно не нужны книги, которые не жмут из меня слезу, не провоцируют на сострадание и не осуществляют иных действий, пробуждающих эмоции и вызывающих сильную – в том числе сильную болевую – реакцию. Я хочу, чтобы мной манипулировали, я хочу, чтобы книга вступала со мной в тесный – чем теснее, тем лучше – контакт. И того же самого хотят почти все читатели, иногда не отдавая себе в этом отчета.

А это значит, что некоторая открытость, изначальное доверие автору и готовность отдать себя в его руки – необходимая составляющая читательского удовольствия. Сопротивляясь книге (как сопротивлялись бы живому манипулятору), усматривая за авторским желанием нас растрогать попытку непременно нас использовать в собственных корыстных целях, уподобляя манипуляцию литературную манипуляции реальной, мы лишаем себя едва ли не половины удовольствия от чтения, вступая на тяжкий и бесплодный путь читательской ангедонии.

Любой текст манипулятивен по своей природе – автор всегда что-то хочет с нами сделать, ему что-то от нас нужно (в первую очередь наше время), а значит, он нами манипулирует. Это одно из правил игры – искусство вообще так устроено; именно за это ему, собственно говоря, и платят – если уж снижать уровень дискурса до прагматики. Иными словами, ругать искусство за манипулятивность означает ругать искусство за то, что оно искусство.

Другое дело, что можно (и в большинстве случаев нужно) думать, зачем автор нами манипулирует. Жмет ли он из нас слезу с какой-то простой и циничной целью – выманить побольше денег, как уличный попрошайка со своей нехитрой историей про «дочь-умерла-осталось-восемь-внуков», или ему просто любопытно посмотреть, как именно у нас кривится рот, когда мы плачем? Хочет ли он, чтобы мы пережили катарсис и почувствовали себя немного лучше (греческие трагики в этом смысле были известные манипуляторы)? Или, возможно, автору нужно, чтобы мы что-то важное (для него, автора, важное) поняли, что-то сделали, что-то изменили?..

В свое время книга Анны Старобинец «Посмотри на него»[2], рассказывающая об опыте потери ребенка на позднем сроке беременности, вызвала немало споров и критики именно в силу своей вполне выраженной манипулятивности. Однако разгневанные и раздраженные читатели явно не задали себе вопроса: а какую цель ставил перед собой автор? Заставить читателя пожалеть несчастную героиню и ее нерожденного малыша? Определенно, нет: читатель должен был пожалеть героиню и по возможности умыться слезами над ее утратой для того, чтобы захотеть что-то изменить в обществе в целом и медицинской среде в частности. Вам может быть симпатична или несимпатична эта цель, но не видеть ее и полагать, что для автора ценно только самолюбование, по меньшей мере странно. О том, как этот же принцип работает в случае с «Маленькой жизнью» Ханьи Янагихары, мы уже говорили немного раньше: многим так мешают страдания Джуда, что они оказываются неспособны заглянуть ему через плечо и поинтересоваться, зачем же автор так его мучает у нас на глазах.

Можно (и, опять же, совершенно необходимо) думать о методах манипуляции, которые автор использует. Кто-то для достижения максимального эффекта поддает, так сказать, жару и переходит на крик, от которого закладывает уши и вообще неприятно. Кто-то, наоборот, снижает голос до шепота или, допустим, убирает почти все прилагательные и наречия (как, например, Джулиан Барнс в «Одной истории»[3] или Джон Уильямс в «Стоунере»[4]) – искусственно высушенный текст часто звучит гораздо страшней, пронзительней и мощнее, чем текст нарочито «богатый» и пышный, но не становится от этого менее «манипулятивным». Можно думать, хорошо ли автор справляется со своей задачей: манипуляция, которая сразу видна, груба и очевидна, – это плохая манипуляция. Манипуляция, которая не способствует достижению авторской цели (автор хочет, чтобы ты поплакал, а потом пошел перевоспитывать медицинский персонал в женских консультациях, а ты вместо этого пожал плечами и сел смотреть телевизор), тоже никуда не годится.

Однако всё это касается техники литературной манипуляции и ее целеполагания, но не принципиальной возможности и необходимости. Отказывая книге в праве манипулировать нами, мы отказываем ей в праве нас менять, утешать, волновать, расстраивать, пугать, смешить. А зорко высматривая в авторских действиях признаки манипуляции и при малейшем подозрении на нее одновременно включая пожарную сирену и дергая стоп-кран, мы в конечном итоге лишаем чтение какого бы то ни было смысла.

Из книгп Г.Л.Юзефович

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2
завтрак аристократа

Л. Млечин Лишающий вклад 21.01.2019,

— о политической системе и типе человека, созданных Лениным


95 лет назад умер Владимир Ленин. Но, как говорится, весь он не ушел: и его политическое наследие живо, и наследники никуда не делись. А значит, мы сильно недооцениваем сделанное Владимиром Ильичом.

Обосновавшись в бывшем загородном имении московского градоначальника в Горках, Владимир Ильич Ленин отправился на охоту. Проезжая по аллее, увидел женщин, собиравших грибы. Глава правительства любезно поздоровался и поинтересовался:

— Есть грибы?

— Нет, батюшка, как коммунисты появились, так грибы как сквозь землю провалились.

Ленин ничего им не ответил, а потом сокрушался:

— Ну темный народ. Если грибов нет, посади хоть царя, их не будет! Неужели коммунисты против грибов?

Да, грибы-то зависят от погоды. А вот почему при советской власти пропало все остальное?

Cтоит избавиться от большевиков...

Ленин обещал впервые в истории создать справедливую и процветающую систему и взялся переустроить не только политические и экономические основы российской жизни, но и создать нового человека. Российская экономика в начале ХХ века была на подъеме и располагала большим потенциалом развития. Скажем, до революции наша страна была крупнейшим экспортером зерновых. При большевиках страна с трудом будет кормить собственное население и начнет закупать зерно за границей. Каким образом советской власти удалось разрушить экономику?

Большевики отменили частную собственность, национализировали промышленность, запретили торговлю и ввели пайки. В городах начался голод.





Как Ленин шел к власти. Исторический экскурс Леонида Млечина


Но стоило избавиться от большевиков, как еда возвращалась. Комитет членов Учредительного собрания, собравшийся в Самаре в 1918 году, отменил все декреты советской власти. Результат не заставил себя ждать. Беженцы из других городов поражались: «Горы белого хлеба, свободно продававшегося в ларях и на телегах, изобилие мяса, битой птицы, овощей, масла, сала и всяких иных продовольственных прелестей. После Москвы самарский рынок казался сказкой из "Тысячи и одной ночи"».

Экономисты пытались объяснить, что спасение от голода — возвращение к свободе торговли. Но Ленин твердо стоял на своем: «Не назад через свободу торговли, а дальше вперед через улучшение государственной монополии к социализму. Трудный период, но отчаиваться непозволительно и неразумно».

В данном случае дело было не в слепом следовании формуле: при социализме торговля есть распределение. Вопрос о хлебе был вопросом о власти.

У кого хлеб, у того и власть. Политика Ленина: распределять продовольствие по классовому признаку. Кормить только своих. Против власти? Голодай.

Ленин обещал, что после революции государство отомрет, люди сами станут управлять своей жизнью. А происходило обратное: класс чиновников-бюрократов разрастался. На деньги ничего не купишь, еда и вообще все материальные блага прилагаются к должности... Результат: напрочь исчезло желание трудиться. Стали заставлять работать. Понадобились надсмотрщики: государственный аппарат управления и принуждения рос, как на дрожжах. Вождю нужно вселить во всех страх, укрепить свою власть и сплотить народ. Без страха система не работает.

Хорошо воспитанный, но резкий и злой

Владимир Ильич был человеком резким и, по-видимому, злым. С презрением относился и к своим соратникам, к тем, кого вознес на высокие посты. И о родных был невысокого мнения. О старшей сестре, Анне Ильиничне, в своем кругу говорил:

— Ну это башковитая баба. Знаете, как в деревне говорят — «мужик-баба» или «король-баба»... Но она сделала непростительную глупость, выйдя замуж за этого недотепу Марка, который, конечно, у нее под башмаком.

Анна Ильинична Ульянова относилась к мужу, Марку Елизарову, мягко говоря, свысока. Между тем, по отзывам современников, Марк Тимофеевич был человек искренний и прямой. Окончил математический факультет Петербургского университета, затем еще и Московское инженерное училище, работал на железнодорожном транспорте... Участвовал в революционной деятельности, не раз попадал в тюрьму. Но не скрывал, что не разделяет идей Ленина.






5 мая 1919 года в Симферополе провозгласили создание Крымской Социалистической Советской Республики. Наркомом здравоохранения и заместителем председателя Совнаркома назначили Дмитрия Ульянова, младшего брата вождя.

Ленин заметил наркому внешней торговли Леониду Красину:

— Эти идиоты, по-видимому, хотели мне угодить, назначив Митю... Они не заметили, что хотя мы с ним носим одну и ту же фамилию, но он просто обыкновенный дурак, которому впору только печатные пряники жевать.

При этом внешне Владимир Ильич, воспитанный в хорошей семье, мог быть вполне любезен.





Каким хозяином страны был Ленин


«Раз его провезли по дороге,— вспоминала Надежда Константиновна Крупская,— он видит, что рабочий красит крышу. Он быстро здоровой рукой снимает фуражку… Когда ездил на прогулку за пределы сада, Владимир Ильич особенно как-то старательно кланялся встречавшимся крестьянам, рабочим, малярам, красившим в совхозе крышу».

В Горки к Крупской приехал ее сослуживец по Главполитпросвету. Они долго беседовали. Ленин позвал сестру:

— Не знаешь, он уехал или еще здесь?

— Только что уехал.

— А его накормили? Дали ему чаю?

— Нет.

— Как,— воскликнул Владимир Ильич,— человек приехал к нам в дом и его не подумали даже накормить, дать ему чая!

При этом легко отдавал приказы расстреливать и обрек на смерть от голода множество людей. Георгий Соломон, известный в предреволюционные годы социал-демократ, хорошо знавший Ленина и его семью, вспоминал: «В моей памяти невольно зарегистрировалась эта черта характера Ленина: он никогда не обращал внимания на страдания других, он их просто не замечал и оставался к ним совершенно равнодушным».

Идеальный работник

Почему восстановление страны после Гражданской войны, в период нэпа советские вожди воспринимали с раздражением и возмущением? Стало очевидно, что Россия может развиваться и без них! Партийный аппарат и госбезопасность — лишние. Что же, им уходить? Нет, они хотели оставаться хозяевами страны. Поэтому с нэпом покончили.

Николай Байбаков, многие годы возглавлявший Госплан, вспоминал, как Сталин поручил ему, тогда еще наркому нефтяной промышленности, строить комбинаты по производству синтетического моторного топлива. Вождь распорядился направить на эти стройки заключенных.

«Это была безотказная и мобильная сила,— восхищенно писал Байбаков.— Люди жили в наскоро сделанных бараках и утепленных палатках, в землянках, работали в любую погоду в снег и дождь, мороз и жару, по 12 часов в сутки».

Вот осуществленная мечта руководителей советской экономики! Люди трудятся там, где велено, а не там, где бы им хотелось.

Делают то, что приказано, а не то, что они считают нужным. Осваивают те специальности, которые нужны начальству, а не те, к которым есть способность и лежит душа. С предложениями не пристают. Вопросов не задают. Плохой организацией и дурными условиями труда не возмущаются. Исполнив одно задание, переходят к другому.

Законом запрещали переходить с работы на работу. Так шли под суд, только бы покинуть опостылевшее место! На пленуме ЦК, где обсуждался вопрос о трудовой дисциплине, Сталин негодовал:

— Рабочий идет на мелкое воровство, чтобы уйти с работы. Этого нигде в мире нет. Это возможно только у нас, потому что у нас нет безработицы. Плохо, что нет притока рабочей силы на предприятия из деревни. Раньше деревенские работники мечтали пойти на работу в город и считали счастьем, что их принимают на завод. Надо добиться, чтобы дармоеды, сидящие в колхозах, ушли бы оттуда. Их надо оттуда выгнать. Они пойдут работать в промышленность.





Сталин ненавидел деревню, считал, что крестьяне «мало работают», и сделал все, чтобы разорить деревню. Люди побежали из колхозов. Промышленность получила необходимые рабочие руки. Но новички приходили не только необученные и необразованные. Они не хотели хорошо работать. Скорее, ненавидели свое дело.


Ленин лишил людей всякой собственности — мы же коммунизм строим, все общее. Ничего не осталось. Отменили и собственность на жилье: нельзя ни купить дом или квартиру, ни продать, ни передать детям по наследству.

Одних владельцев просто изгоняли и захватывали «барские» квартиры. Других «уплотняли»: к ним подселяли целые семьи. Так создавались коммунальные квартиры, существовавшие все годы советской власти.

Идея коммуны, как ее себе представляли большевики, к счастью для всех, не реализовалась. А общий быт стал тягостной реальностью в виде бараков для рабочих, неустроенных общежитий и огромных коммунальных квартир в городах, где люди были лишены минимального комфорта, а часто и радостей личной жизни. Раз жилье ничье, то и нечего его беречь.

Советский человек

Чем дальше, тем серьезнее мы размышляем о воспитанном Лениным советском человеке... Если это человек, который лишь жил при советской власти, тогда, выходит, раньше был «царский человек», а ныне существует какой-нибудь «капиталистический человек». Но ведь не было «царского человека» и нет «капиталистического». А советский человек точно есть.

Не тот, правда, о котором мечтали руководители партии. В документах ЦК КПСС говорилось: «Советский человек горячо любит свою социалистическую Родину, содержанием всей его жизни стал вдохновенный труд во имя коммунизма». Такие роботы, к счастью, не появились. Но что есть советский человек?

завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Небунин, или Россия, которую мы не потеряли

1
Я открыл для себя нового писателя. Мудрено, конечно, под семьдесят, но мудрёнее то, что открыл я его в том периоде русской литературы, который самонадеянно считал более-менее освоенным.
Разумеется, знал, что был такой писатель в начале ХХ века, что был он крестьянским писателем. И это определение плюс какая-то тоскливая фамилия нагоняли заочную скуку.
Прежде я никогда не заглядывал в сочинения Семёна Подъячева. И, если бы не случай, вряд ли бы заглянул.
В съёмной квартире в Медведково, где жил мой сын, я перебирал книги, оставшиеся от хозяев или от прежних жильцов. Гослитовский том 1955 года издания в коленкоре мышиного, под стать фамилии, цвета. С. Подъячев. Избранное.
Сначала обратил внимание на почти ежестраничное описание русского пьянства, одновременно разнообразное и монотонное в своей кабацкой обречённости. Прекрасный язык, в естественности диалогов разве что Островскому уступит. И – уже не выпускал Подъячева из рук, и увез с собою книгу, оправдываясь тем, что вряд ли кого-нибудь из следующих обитателей московской «однушки» увлекут описания жизни русского социального дна начала прошлого века.

2
Творчество Семёна Павловича вызвало ревность Бунина: «Подъячева я очень мало знаю. Вольный ужасен – груб, преднамерен и т.д. Этих господ, торгующих своим якобы мужицк<им> званием, уже немало, они ездят на гастроли по столицам и ошеломляют интеллигентов – вроде того как, помню, сидел в Москве в Зоологич<еском> саду, прямо на снегу, самоед и весь день насильно жрал сырое мясо, а вечером, вероятно, переодевался и шёл в «Международный ресторан». Письмо Бунина Д.Л. Тальникову, 28 июля 1915, цит. по: И.А. Бунин. Письма 1905–1919 годов. М., 2007. С.345).
А как воспоминал сам Подъячев: «Кормились кое-как картошкой... продавали за бесценок грибы и на эти деньги покупали "чайку, сахарку". Коровы не было. Ее еще весной пришлось продать. В лавке не верили. Отношение ко мне было самое подлое, насмешливо-злобное. Кличка "писатель" произносилась с особенным ядом презрения, и ее приходилосьмолча проглатывать. Дети, жена и сам я были разуты, раздеты и походили на нищих. Мне не в чем было выйти... не было сапог... И вот в это время заболел у меня любимый мой четырехлетний мальчик. Заболел, как выяснилось, скарлатиной.
Болезнь была в легкой форме. Все обошлось благополучно. Отлежался дома и, не заразив других, поправился... Но последствия оказались роковыми: простудили мы его, что ли, еще не успевшего поправиться, или еще что, но только появилось какое-то "осложнение", по выражению фельдшера, где-то в почках, и он помер.
Помню, было это часу в девятом утра. Лежал он на постели и тихонько стонал, глядя на меня испуганными, жалкими глазами. Я не знал, что делать. Земская больница от того места, где я живу, находилась неподалеку в селе, версты за полторы, и я, наконец, видя, что ему все хуже и хуже, решил снести его туда.
– В чем же ты пойдешь-то? На ноги-то что наденешь? – плача, спросила жена и добавила: – Господи, вот до чего дожили – выйти не в чем!.. Хуже последних нищих! У нищего – и у того есть... Эх, ты, а еще писатель называется!..
Я промолчал и велел завернуть больного во что-нибудь потеплее.
– Да во что?.. Нету ничего... О, господи! Помрет... помрет... Вижу уж я, что помрет, простудили... от нас помрет...
Плача и причитая, она укутала его в какое-то одеяло, что ли, и я, всунув ноги в полуразвалившиеся резиновые калоши, понес его на руках в больницу. Убитая горем жена, худая и трясущаяся от слез, нищенски одетая в скривляканных"полсапожках", и старший сынишка пошли со мною.
Итти приходилось через поле. Погода выяснилась. Навстречу нам дул ветер, и из разрозненных облаков проглядывало, но не надолго, и снова пряталось солнце. Идти в калошах по распустившейся грязи было тяжело и неловко.
Я торопился, устал, запыхался и, дойдя до больничного, выходившего одной стороной в поле, глухого забора, не мог дальше нести его. Меня душили слезы. Какая-то невыразимая словами скорбь терзала душу. Я обессилел и остановился.
– Что ты? – испуганно спросила жена, глядя на меня.
– Не могу, – ответил я. – На... снеси ты... здесь недалеко... не могу.
Я передал ей больного. Он, наклонив как-то на бок голову, глядел на меня большими глазами. Я поцеловал его, и он, потихоньку улыбнувшись пересохшими губенками, сказал мне:
– Устал, тятя?..
Я заплакал и побежал от них прочь через поле домой...» («Про себя», 1915).

3
Тексты Подъячева крепко редактировал и чуть ли не дописывал Короленко, который собственно и открыл его. Но у самого Владимира Галактионовича нет такой концентрации «русскости» в ее бесконечной, безудержной и бессмысленной повторяемости и безнадежности. Даже в знаменитом рассказе «Река играет» герой – пьяница-перевозчик Тюлин, исполненный беспробудной лени, в минуту опасности «группируется», и повествование не удручает, оно пронизано светом. Даже в повести о людях дна – «В дурном обществе» – Короленко не отнимает у героев надежды. У Подъячева же – всё мрак. Неожиданно смелые для «простого» писателя образы исполнены порою мрачного же юмора.
Героя повести «Забытые» (1909) хозяин выталкивает из кабака: «Иван Захарович, растопыря руки, как птица крылья, слетел со ступенек вниз и, уткнувшись лицом в грязь, распростерся на мостовой, похожий на бабу, лежащую на родной могиле и громко голосящую…»
Жена обличает во вчерашних грехах лежащего на полу, притворяясь спящим, мужа, причем делает это, «точно обращаясь еще к какому-то невидимому слушателю» (Там же).
Пьяницу сватают вдове: «На то, что Иванушка выпивает, она заметила, махнув рукой:
– Что уж мне про это говорить! Кто нонче, милая, не пьет?.. Знаю я. Мой покойник, царство небесное, вот пил, вот пил!.. И нагляделась я, меня этим не удивишь…
Но и эта баба, видавшая на своем веку всякие виды, – ошиблась: Иванушка уже на смотринах доказал, что и ее еще можно удивить» (Там же).
Сын покойного следит, как роют могилу: « – Поглыбжи ройте, поширши, – сказал Иван Минаич, заглядывая в яму. – Папаша человек большой, грузный. Слободней как можно делайте! – Да уж будьте покойны, как в люльке будет лежать папаша. Ни блошки, ни вошки!» (Рассказ «Для хорошего человека», 1928).
Опытный дядя Юфим учит бабу, как отучить мужа от пьянства. Бутылку водки с приоткрытой пробкой «поставь… в стерву… Издохнет, скажем, лошадь аль там корова, шкуру ейную сдерут… дух из нее пойдёт… ты, значит в нутро ей эту спасуду и сунь. И пущай, значит, стоит она в ней, покуда вороньё всю стерву не сожрут… А там вынь и поднеси ему стакашек в те поры, когда он с похмелья… Коли начнет с души рвать, говори: слава Богу!» (Повесть «Среди рабочих», 1904).
«…маленький худой, необыкновенно жалкий человек, похожий на курицу-клушку, которую баба, желая отучить от клоктанья, выкупала несколько раз в луже и, отстегав после этой ванны крапивой, бросила..» (Там же).
В избе читают старую газету, что «ребята вечор дали»:
«– Зубы по-ку-паю, – начал мужик читать объявление каким-то замогильным голосом. Растягивая слова, спотыкаясь, плохо видя и разбирая мелкую печать, – искусственные, ста-ры-е… по высокой цене. Плачу за… челюсти от пяти до ста рублей. Плачу и за поломанные челюсти». Вот штука-то! – вскричал он. <…>
Ах в рот-те! – воскликнул Агап. – Вот бы, а? Да я, кажись, сейчас провалиться, весь рот отдал бы за сто-то целковых, ей-богу. Жевать-то все одно неча скоро придет… издохнешь и с зубами-то… На сто рублей я бы все кашу ел… ей-богу! Вышибить нешто да послать по почте?..» (Рассказ «Семейное торжество», 1910).
Мужик залучил в крестные благоволившего ему барина:
«…дед торопливо, ногами вперёд, слез с печи и, остановившись перед столом, грязный, шершавый, босой, точно какой-нибудь пещерный человек, отвесил барину поклон в пояс.
– Здравствуй, здравствуй, старик! – возвышая голос, крикнул барин. – Садись… присядь…
– Мы постоим, ваше-ся, – сказал дед и, посмотрев на бутылки, облизнул языком губы.
– Ты, тятя, може, рюмочку пропустишь? – спросил у него Агап. – А? Выкушай!.. Налить?
Н-н-налей… барина поздравлю… Н-н-налей
– Да ты сядь, – опять сказал барин, – не бойся… сядь…
Дед послушался и присел на скамью.
Агап, сердясь в душе и стыдясь старика, скрепя сердце, делая вид, что он почтительный сын, налил рюмку водки.
Старик жадно выпил, поперхнулся, вытаращил глаза и харкнул на пол.
– Ты, дедушка, небось старые годы помнишь? – спросил барин, разглядывая его. – Я вот отца своего не помню… Аты помнишь?
– Как нам твоего родителя не помнить?.. Все одно, как вот сейчас на тебя гляжу, так и на него.
– Да?
Сурьезный был, царство небесное, пресветлый рай. Росту был высокого, большого… нос с горбом… говорить много не любил, только, бывало, и слов у него: «на конюшню!» Это, тоись, драть, гм… стегать. Драли в те поры нас, – пояснил старик.
– Гм!
– Драли страсть как, – продолжал старик, – не жалели… Бывало чуть что, «на конюшню»! На рогожке вытаскивали, бывало… в чем душа… истинный господь!
– Вот теперь этого нет… не дерут, – сказал барин и прикусил нижнюю губу.
– Теперь зато вешают, – сказал вдруг, как-то неожиданно, все время молчавший Василий» (Там же).
Мир героев Подъячева не то что полон насилия, он состоит из насилия. Бьют жен, детей, друг друга, измываются над животными. Не хочу, не буду цитировать эпизод из повести «У староверов» (1907), где сын богатого старообрядца избивает кобылу Таньку и, распалившись, заканчивает тем, что начинает ее живую перепиливать…
При непременных мелодраматических сюжетных ходах, однообразии композиции. вылезающем нравоучительствеего повестей и рассказов, Подъячев берет читателя тем, что неотрывно глядит в глаза своим героям, не ожидая ни снисхождения к ним других, ни милости Божьей, словно лишь карауля повороты их печальной, часто мрачной, нередко трагической судьбы. Он относится к ним, как к себе, как равный к равным, как обреченный к обреченным, не желая отворачиваться от чужого убожества или прятать собственное. «Серые мои герои беседуют со мной, и я вижу их и живу с ними», – высказанное писательское кредо.
«В тихом тоне его рассказов я слышал странную беспощадность, в которой однако не чувствовалось жестокосердия. Рассказывая, как честный свидетель, он не берёт на себя роль судьи, но он суровее судьи в упрямой твёрдости, с которой изображает людей так, как видит и чувствует их» (М.Горький).

4
Герои Подъячева преимущественно мужики, и сельские, и бывшие – ставшие городскими мастеровыми, рядом с которыми озлобленные, непрестанно рожающие жёны… А также попы, кабатчики, полицейские, нищие, купцы, сельская интеллигенция, монахи. И все пьют.

Вот мужики:
«Село "гуляло"... На улице толпа девушек в разноцветных платьях водила хоровод, крича дикими голосами что-то непонятное и бесконечно-тягучее... Неподалеку от хоровода стояли две палатки, в которых бойко шла торговля "гостинцами".
Пьяные мужики и бабы попадались нам навстречу; толпа человек в пятнадцать молодых ребят, с гармошками и бубнами, неистово крича, разгуливала по дороге среди села из одного конца в другой.
В каждой избе в открытые окна виднелись сидевшие за столами нарядно одетые гости. Они закусывали и пили водку.
Вслед за шедшим впереди Соплей мы направились к трактиру и "винополии", стоявшим рядышком на краю села, немного поодаль от мужичьей стройки.
Около трактира, на вывеске которого были намалеваны чайник на подносе, чашки и надпись: "Не ходи туда, здесь лучше", – было особенно шумно...
Дверь "винополии" не стояла на петлях. Оттуда то и дело выскакивали фигуры с полбутылками, бутылками, сотками в руках и тут же, у крыльца, вышибая пробки ладонью правой руки, пили водку прямо из горлышка или же из заранее приготовленной чайной чашки...
Несколько человек пьяных уже валялось около колоды, где привязывают и кормят лошадей, уткнувшись головами в навоз.
Какой-то малый, здоровый, высокий, с красной шеей и налитыми кровью страшными глазами, засучив рукава красной рубашки, ругался скверными словами, вызывая себе "любака", то есть охотника с ним подраться.
Около этого парня вертелся маленький рыжебородый мужичонко, плача пьяными, обильными слезами, старался ухватить парня за руку и кричал:
– Василь Егорыч, пере-е-е-е-стань!.. по-о-лно... оставь!.. н-н-н-нехорошо! Василь Егорыч!!! Христо-о-о-м богом прошу...
Из трактира неслись на улицу дикие крики и песни... Напившиеся около "винополии" шли туда пить чай и вообще проводить время... Трактирщик, злобный, уже не молодой мужик, прежде, до казенной продажи, торговавший водкой, вместе со своим "половым" выпроваживал то и дело чересчур пьяных гостей вон за дверь, смазывая предварительно им для потехи затылки горчицей...
– Черти! – орал он. – Какой от вас барыш... чашки только воруете... Сидите за пятачок-то целый день... Канителься с вами!..
Совсем пьяный, оборванный нищий, точно выкупанный в грязи, с подбитыми глазами и содранной переносицей, с мешком за плечами и корзиной в руках, выпихнутый из трактира, споткнулся и упал навзничь, раскинув руки и крепко ударившись затылком об землю... Корзинка полетела, из нее посыпались в стороны кусочки черного и белого хлеба.
Во как у нас! – крикнул нищий и стал было подниматься. – Во как! – повторил он и упал снова.
Какая-то краснощекая, обтрепанная, пьяная "гулящая" бабенка, дико хохоча, подскочила к нищему и села ему на лицо...
Видевшие это загоготали.
Марфушка, что ты, чорт! Задушишь, дьявол!.. Встань!.. Ах, дуй тя горой!..
Два каких-то парня, по-видимому, из фабричных, в пиджаках, жилетках, "при часах", оба испитые, бледные, как смерть, затеяли ссору, которая перешла в драку... Один из них, потрезвее и посильнее, толкнул другого в грудь... Тот, как сноп, повалился на землю навзничь и со всего маху при падении ударился затылком об острый угол крыльца... Брызнувшая кровь сразу смочила ему волосы и потекла по щекам от висков к страшно кривившемуся в одну сторону рту... Он начал ерзать по земле руками, как заяц, у которого перешибли задние ноги, стараясь подняться... Из перекосившегося рта показалась пена... Он что-то бормотал, и в горле у него булькало, как в бутылке... Один глаз залился кровью, другой, побелевший, дико вращался, бессмысленно и страшно.
Толкнувший его парень нисколько, по-видимому, не испугался, наблюдавшие эту сцену хотя и обратили на нее внимание, но, по-видимому, только с смешной стороны... Один только трактирщик, которому сказали про это, вышел на крыльцо, посмотрел и произнес:
– Убрать бы его, ребята, от греха.
– Кой чорт ему деется... встанет!»
(«Среди рабочих», 1904).

Вот учителя:
«Свет от фонаря падал на лицо пьяного учителя, страшное и вместе жалкое... Глаза были "оловянные", широко открытые, точно у безумного, нижняя челюсть отвисла. Из-под надетой на затылок фуражки падали на лоб и прилипли к нему мокрые, как сосульки, волосы... Он хмурил то и дело брови и кричал осипшим голосом, обращаясь не то к учителю, своему соседу, не то к управляющему.
– Я... я, – кричал он, – сверхчеловек!.. "По ту сторону добра и зла..." Я кто?.. Я сам Ницше... Ницше – осел... А ты кто?.. А?
– А ты пьяный дурак, – ответил ему второй учитель в поддевке, – сиди уж... ворона!..
<…>
– Что же? Мы, по-твоему, значит, никакой пользы не принесли за восемнадцать лет службы на земской-то ниве?– воскликнул учитель в крылатке.
– А я почем знаю... Да и какая польза-то? Сопливых мальчишек учить... Ха! "Птичка божия не знает ни заботы, ни труда"... Эх-хе-хе!.. Друг, поверь, везде вопиющее противоречие между словом и делом... Что мы можем?.. Польза, польза!.. Вот, пока ты пьян, о пользе толкуешь, а завтра... Завтра тебе, брат, твой боров, которого, я слышал, хочешь резать, будет дороже, интереснее, милее, так сказать, этих сопливых, паршивых мальчишек, которые надоели мне до смерти, да и тебе тоже... Да и вообще ушел бы я сейчас с этого проклятого места... Будь оно проклято!.. Всю кровь высосали... Польза!.. Тьфу... Наливай водки!..
– Нет, врешь! Я этого не сделаю, – наливая водку в стакан и мрачно хмурясь, сказал учитель в крылатке. – Я своего поста не брошу. За целковым не гонюсь... Нет, врешь! Ты на свой аршин меряешь... Так ведь ты кто, чорт тебя знает! Ты только и думаешь, как бы того, приобресть... Тебе бы торговать, вот что! Вообще ты, брат, гадкий человек, все на чужой счет норовишь... Опошлился... Нет, ты не учитель! Ты – гад!..
– Ругайся, я не обижусь! – делая вид, что ему все равно, произнес учитель в поддевке и выпил водку. – Вот ужо, – продолжал он и как-то скверно подмигнул глазом, – приедем домой, культурные люди... Встретят нас жены... Да, поблагодарит тебя твоя!.. Ты уж лучше и не ходи к ней, а полезай, как в прошлом году, на вербу, да там и сиди, пока дурьне сойдет.
Он обернулся ко мне и, захихикав, скаля черные зубы, продолжал:
– Его жена колотит, ей-богу! Культурного-то, пользу-то который приносит... он от нее на вербу прячется... хи-хи-хи!..
– Молчи! – закричал учитель в крылатке, стукнув кулаком по столу.
– Хи-хи-хи! – снова начал учитель в поддевке. – Не любишь?.. И спросит она у тебя, – смеясь и басом вдруг заговорил он: – "Где взял денег? Ответствуй!.." Что тогда?.. Хи-хи-хи!
Учитель в крылатке молча налил целый стакан и, не отрываясь, выпил.
По-о-одлец! – проговорил он, переведя дух, и налил еще. – Пей! – обратился он ко мне.
Я отказался и посоветовал ехать дальше.
– Поспеешь! – ответил он и выпил еще... Немного погодя лицо его побелело, глаза как-то остановились и стали страшны... Он начал плакать.
– Убью себя... убью!.. убью!.. у-у-убью!..» (Там же).

Вот монастырь:
Нанявшиеся в монастырь косить, в «странне», доме для странников. Отец Пимен, их опекающий, охотно бежит за водкой. «Он взял половинку, сковырнул ногтем сургуч и, ударив ладонью по донышку, вышиб пробку…
Пошла душу в рай. Хвостиком завиляла! – сказал он и жадно начал пить прямо из горлышка. <…> – Дайка-ськурнуть, – протянул он ко мне руку… <…>
– Забирает складнее!..» (Там же).
А вот монастырский завтрак:
«В трапезной приготовлен был завтрак: капуста с квасом, картошка со свеклой и оставшаяся от вчерашнего ужина черная каша.
Послушники не садились за стол, ожидая отца Зосиму, который пошел к эконому за водкой.
Вскоре он пришел, весь запыхавшись, неся подмышкой "гудуху", и, кроме того, в карманах подрясника торчали у него еще две бутылки.
Радостный гул голосов встретил его. Лица у всех расцвели, стали радостные, добрые... Отца Зосиму окружили...
У многих из послушников оказалась припасенная заранее посуда: у кого половинка, у кого бутылка. Эти запасливые люди, оказывалось, копили водку, выливая свои "банки" в посуду до тех пор, пока она не наполнялась до краев, и тогда уже водка выпивалась сразу...
– Чего пить стакашиками? Лизнешь – и не попахнет... То ли дело сразу... Пить – так пить, чтобы накачивало!..
Отец Зосима дрожащими от волнения руками открыл пробку и начал небольшим граненым стаканчиком, "семериком", обносить косцов.
Тем, которые отливали, он велел подходить после. Таких оказалось человек восемь. Отец Зосима, наливая им банки, сказал:
– Пьяницы, вы, пьяницы горчайшие!... Зависть у вас... нажраться до бесчувствия... Эх, вы!..» (Там же).

Пьют от нищеты, пьют и от богатства. Вот сельский богатей:
«Третья неделя подходила к концу, как он запил.
Сначала он уходил в трактир, к Чалому и пил там на народе, теперь же ослаб, не мог уходить и "жрал", по выражению жены, у себя дома, валяясь с утра до ночи на грязной постели, страшный, совершенно потерявший "лик" человеческий, и осипшим, глухим, точно в пустую бочку, голосом сквернословил.
Около его "логовища", как говорила жена, стояла табуретка, а на ней бутылка, стаканчик "лафитничек" и соленые огурцы.
Через самые короткие промежутки времени он наполнял "лафитничек", выпивал, жевал огурец, плевался и начинал приставать к жене, служившей мишенью для его ругательств.
Ругались они, собственно говоря, оба (жена тоже не оставалась в долгу) и, ругаясь, называли друг дружку на "вы". "Вы, Семен Филатыч", "Вы, Матрена Васильевна".
Со стороны как-то чудно и смешно было слушать их.
Не успел Иван путем перекреститься в передний угол на висевшую там с четырьмя лампадами "божью благодать", как из спальни раздался знакомый ему голос:
– Матрена Васильевна, встаньте передо мной, как лист перед травой... На-а-е-лейте!..
Пойдем-кась, – сказала Матрена Васильевна, – погляди, полюбуйся, каков он есть.
– Вот к вам Иван Григорьевич пришел, – сказала она лежавшему на боку Семену Филатычу, войдя вместе с Иваном "в спальню", – с праздником пришел поздравить.
Семен Филатыч вытаращил налитые кровью полоумные "бельмы" на Ивана и, помолчав, зарычал:
– А-а-а, Иван!.. Ванька жулик! Че-е-ерная сотня... а-а-а! Водки хошь?.. Выпей, выпей, жулье!..
– Да будет вам, – начала жена, – что вы над собой делаете-то? Кого вы удивить-то этим хотите? Никого вы этим не удивите, себе только вред. Вы встаньте-ка, поглядите на себя в зеркало... на кого вы похожи стали... на всех зверей похожи стали!..» («Как Иван “провёл время”», 1912).

5
В рассказе «Шпитаты» (1913) герой заночевал в незнакомой бедной избе, полной ребятишек. Хозяин сообщил: «– Своих трое да шпитат вон, дери их дёром, двое… в люльке вон… издыхают, да не издохнут…»
Словечко «шпитаты» обозначало взятых в городе на прокорм брошенных детей, за которых государство платит «по четыре бумажки в месяц».
«– Живут?..
– Нет, у меня, бог миловал, не живут…»
Чтобы беспробудно спали, она поит их водой с растертым маком.
Выпив, баба делится с рассказчиком опытом, как помогает «шпитатам» поскорее убраться с этого света, что ей выгодно: «…одна трое суток только всего и пожила-то, а я под ее билет в лавке опосля этого два месяца забирала, быдтопод живую… Мне расчет…»
Муж, или пьяный или страдающий с похмелья, стереотипно грозится и своим и чужим детям: «Об угол расшибу!»
Жуть?
Жуть.
Но когда я пишу эти заметки, то и дело криминальная хроника сообщает, то как прохожие рыбаки спасают брата и сестру, ползущих голыми по дороге и поедающих траву, в то время как мать совсем неподалеку возвращается из магазина с бутылкой, то как труп умерщвленного голодом в городской квартире младенца родители сохраняют на балконе, то как убил шестерых детей и беременную жену то ли шизофреник-сектант, то ли просто садист-алкоголик, то как в разборках бывшая супруга «заказывает» (мог ли Подъячев вообразить новый смысл этого глагола?) не только соперницу, но и её деток, то как известная актриса избивает взятого на воспитание мальчика и наконец возвращает его, словно негодную покупку, в супермаркет, и еще, и еще, и еще…
Набирают популярность шоу, где бывшие или настоящие супруги или любовники, выясняя, кто кого от кого родил, охотно проходят тест – анализ на родительство. Зрители в студии и, надо полагать, у телевизоров замирают в любопытстве, ожидая театрально преподносимый результат. <...>


В отличие от горьковских босяков, удел героев Подъячева униженность, никакой Сатин с его «Человек – это звучит гордо» здесь невозможен. А если кто-нибудь и начнет в пьяном виде орать: «Не имеешь права коснуться… Кто я, а?.. Гражданин!.. Что в милостивом манифесте сказано было… забыл? Неприкосновение к личности, вот что!..» то собутыльник предрекает: «Наставят банок, вот тебе и неприкосновение к личности!» – что вскоре и происходит: оратора, побив, выкидывают вон из трактира.
Странное дело, читая Горького и Бунина, я ощущаю длинную временную дистанцию, отделяющую меня от их героев, а персонажи малоизвестного, забытого Подъячева понятны, словно бы мои современники. Вероятно, потому, что он ничего не выдумывал, а писал «из жизни».


***
Семён Павлович Подъячев родился в 1866 году в деревне Обольяново-Никольское Дмитровского уезда Московской губернии, где умер в 1934 году. Похоронен там же на деревенском кладбище. В 50-ти верстах от Москвы.

Полностью -
Журнал "Волга" 2015 г. № 9/10
http://magazines.russ.ru/volga/2015/10/13b.html
завтрак аристократа

Б.М.Сарнов из книги "Перестаньте удивляться! Непридуманные истории" - 53

БРОНЗОВЫЙ ПРОФИЛЬ ИСТОРИИ


Положи на место!


Члены Политбюро обсуждали план реконструкции Красной площади. Авторы плана — для наглядности — представили им искусно выполненный макет, каждая деталь которого свободно двигалась по столу и даже могла быть вовсе убрана. Кто-то подвинул лобное место. Кто-то — переставил памятник Минину и Пожарскому.

И вдруг Ворошилов взял двумя руками макет собора Василия Блаженного, снял его со стола и сказал:

— А что — если так?

Сталин сердито буркнул:

— Палажи на мэсто!

И собор остался стоять на своем месте.

Клим Ворошилов и братишка Буденный


А между тем в то время в нашей стране был самый настоящий культ[1]Ворошилова. Он, конечно, не шел ни в какое сравнение с культом верховного вождя, но все-таки это был самый настоящий культ. Поэты слагали стихи («Климу Ворошилову письмо я написал…»), народ пел песни («С нами Ворошилов — первый красный офицер…»). В день рождения «первого маршала» хоры мальчиков и девочек торжественно возглашали:

Первому и старшему
Боевому маршалу
Мно-огая ле-ета!..

О городах, названных именем Ворошилова, не стоит даже и говорить, поскольку «свои» города были и у Молотова, и Куйбышева, и даже у гораздо более мелких вождей.

Было почетное звание и значок — «Ворошиловский стрелок».

Сталин был Богом. И как подобает Богу предпочитал держаться «за сценой». (Говорят, что еще на заре своей политической карьеры, занимая пост наркома по делам национальностей, он старался не показываться на глаза сотрудникам, сказав однажды по этому поводу: «Чем меньше будут видеть, тем больше будут бояться».)

А Ворошилов был постоянно на сцене. Что ни год появлялся на Красной площади, верхом на лошади, принимая парад, и это было своеобразным знаком прочности, стабильности всего нашего советского бытия. Другие «вожди» менялись, но Ворошилов оставался неизменным, незаменимым, незаменяемым.

Была даже такая поговорка: «Все нормально, все в порядке — Ворошилов на лошадке».

Культ Буденного был не таким громким, как культ Ворошилова, но и ему тоже самые известные поэты страны посвящали свои стихи:

С неба полуденного
жара не подступи,
Конная Буденного
раскинулась в степи…
Никто пути пройденного
назад не отберет,
Конная Буденного
армия — вперед!

Была и знаменитая на всю страну песня:

Братишка наш Буденный —
С нами весь народ.
Приказ голов не вешать
И смотреть вперед.
С нами Ворошилов —
первый красный офицер.
Готовы мы кровь пролить
За Эс Эс Эр.

В ранний, романтический период советской власти это панибратство с вождями казалось естественным: никому и в голову не приходило, что есть некоторая несообразность в том, что все мы вот так вот запросто называем Ворошилова Климом, а Буденного — братишкой.

Со временем, по мере того как социальная структура первого в мире рабоче-крестьянского государства окостеневала, командармы и комдивы становились генералами, а наркомы министрами, исчезли, ушли из употребления и все эти фамильярности. И примерно к середине 30-х «Клим» уже окончательно превратился в «Климентия Ефремовича», а «братишка» — в «Семена Михайловича».

Но в начале 50-х эти старые клишированные формулы вдруг (ненадолго, в сущности, на один короткий миг) ожили в народной памяти и — возродились. Правда, уже не в прежнем своем, а в новом, откровенно ироническом звучании.

Случилось это в 1953-м, сразу после смерти Сталина.

Перепуганные новые властители, желая продемонстрировать народу, что жестокая сталинская диктатура кончилась и наступили новые, либеральные времена, объявили неслыханную по своим масштабам амнистию. На свободу вышло не меньше миллиона зеков. До пересмотра дел осужденных по политическим статьям было еще далеко: по амнистии отпускали только тех, кто сидел за разные мелкие хозяйственные преступления. Ну и, конечно, — воров, которые, выйдя на свободу, с удвоенной энергией вернулись к своим профессиональным занятиям, что, естественно, вызвало недовольство и даже ропот законопослушных граждан.

Инициатором этой акции был Лаврентий Берия, и инициатива эта позже (в июле того же года), как и многие другие его инициативы, тоже была поставлена ему в вину. Но указ об амнистии подписал К.Е. Ворошилов, бывший тогда Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Поэтому все «лавры» на тот момент достались ему.

Вот так и родилась эта ёрническая, глумливая песня, поющаяся как бы от лица амнистированных воров в законе. А может быть, — кто его знает? — и в самом деле сочиненная кем-нибудь из них:

Рано утром проснешься
И раскроешь газетку —
На передней странице
Золотые слова:
Это Клим Ворошилов
Даровал нам свободу,
И опять на свободе
Будем мы воровать.
Рано утром проснешься —
На поверку построят.
Вызывают по ФИО[2]
И выходишь вперед.
Это Клим Ворошилов
И братишка Буденный
Нам даруют свободу,
И их любит народ.

Он неплохо поет…


Кажется, это было на закрытии декады таджикского искусства. В Кремле был большой банкет. А после банкета — не для всех, только для избранных, — показывали кино.

Часть столов с початыми и непочатыми бутылками и недоеденными блюдами была составлена к стене. Вокруг них хлопотала прислуга. В одном конце зала в ожидании, когда их пригласят в кинозал, стояли гости. В другом — члены Политбюро. А между ними — пустое пространство.

Вдруг от толпы гостей отделился один человек. Он пересек пустое пространство, отделявшее его от группы «вождей» и прямиком направился к Сталину. Это был Корнейчук.

Подойдя вплотную к вождю, Корнейчук что-то ему сказал. Тот — коротко ответил.

Как впоследствии выяснилось, диалог был такой.

— Товарищ Сталин, — сказал Корнейчук. — В сегодняшнем номере газеты «Правда» я прочел, что вы с вашими соратниками вчера были в Малом театре. В тот день шла моя пьеса «В степях Украины». Мне бы хотелось узнать ваше мнение о ней.

Сталин поморщился (он не любил фамильярности) и сказал:

— Вы плохо пишете, Корнейчук. Вы пишете одноднэвки.

Услыхав этот ответ, Корнейчук понял, что для него все кончено. Он отошел к столу, на котором стояли остатки выпивки и закуски, налил себе стакан водки. Выпил. Налил второй…

Далее он дейстовал по принципу — «все равно в этом доме не бывать». Хлопнул второй стакан и громко, на весь зал стал спивать малороссийские писни: «Дывлюсь я на нэбо…» Или — «Променяв вин жинку на тютюн на люльку…» Что-то в этом роде.

Председатель Комитета по делам искусств Храпченко, желая снискать одобрения вождя, с возмущением воскликнул:

— Безобразие! Как он себя ведет!

— Пачему? — сказал Сталин. — Он совсем неплохо поет. А иногда и неплохо пишет. А ты… — он повернулся к Храпченко, — и нэ поешь, и нэ пишешь…

Потанцевали бы!


На каком-то большом кремлевском приеме Сталин, проходя мимо двух сановников, стоящих в центре зала и мирно о чем-то беседующих, кинул им какую-то реплику. И тут все с ужасом увидели, как один из этих двух немолодых и даже довольно грузных мужчин (это был председатель Комитета по делам искусств Храпченко) обнял другого (а это был министр высшего образования Кафтанов) за талию, и они медленно закружились в вальсе.

Как потом выяснилось, проходя мимо них, Сталин сказал:

— Все о дэлах, о дэлах… Потанцевали бы!

Правильно решили


В конце 40-х, начале 50-х в Советском Союзе делалось очень мало фильмов: пять-шесть в год. И каждый новый фильм непременно показывали Сталину. Ни одна картина не могла выйти к зрителю без его личного разрешения.

Но для одного фильма было сделано исключение.

Это был биографический фильм о Жуковском — не о Василии Андреевиче — поэте, а о Николае Егоровиче — отце русской авиации.

Фильм делался в спешном порядке: надо было поспеть к юбилею Николая Егоровича. Но с выпуском его на экран произошла заминка: Сталина в то время в Москве не было, он отдыхал на своей даче возле Сочи — на озере Рица.

Члены Политбюро, посмотрев фильм, никаких идейных промахов в нем вроде не нашли, но выпустить его на экран без личного указания товарища Сталина все-таки не решались. Делать, однако, было нечего, поскольку дорого яичко к Христову дню: юбилей ведь не отложишь. И в конце концов Молотов отважился дать добро. Фильм вышел на экраны.

А когда вернулся Сталин, фильм показали членам Политбюро снова, уже в присутствии вождя.

Когда просмотр кончился и в зале зажегся свет, Сталин спросил:

— Фильм, кажется, уже вышел на экран?

— Да, товарищ Сталин. Ведь мы торопились, к юбилею. А вы… А вас… — начал объяснять министр кинематографии.

— Кто принял решение? — прервал его Сталин.

Большаков посмотрел на Молотова и понял, что если он сейчас его назовет, второй человек в государстве навсегда станет его злейшим врагом.

— Мы тут подумали… посоветовались… — начал он.

— С кем посоветовались? — спросил Сталин.

Побледнев, Большаков сказал:

— Сами… Между собой…

Сталин кивнул. Медленно прошелся по залу.

— Значит, так, — после долгого гнетущего молчания подвел он итог. — Сами подумали, сами посоветовались… И сами решили?

Все испуганно молчали.

Медленно пройдясь еще раз по залу, Сталин задумчиво повторил:

— Сами подумали, сами посоветовались и сами решили…

В голосе вождя слышалась горечь: «Без меня, стало быть, решили. Можете, значит, уже обходиться и без меня. Ну-ну…»

Покачал головой, вздохнул. Пошел к выходу. Остановился. Поглядел на соратников. И вновь горько повторил:

— Сами подумали… Сами посоветовались… И сами решили…

Подойдя к двери, он постоял еще некоторое время ссутулившись: одинокий, никому не нужный, всеми забытый старик.

Все сидели ни живы, ни мертвы.

— Ну что ж, правильно решили, товарищи, — неожиданно заключил он. И вышел.


http://flibustahezeous3.onion/b/472333/read#t208
завтрак аристократа

В.Я.Тучков Прибытие поезда Надуманное - 6

Мимо калитки, энергично размахивая руками и пружиня на коленных рессорах, прошёл незнакомый бодренький старичок. Явно из недавно испечённых пенсионеров.
Словно зеркало мимо пронесли.
Господи, неужели и я такой же снаружи?!

***
Ну, а автор – это тот же авиатор, из которого изъяли ослика Иа.

***
На парковой аллее встретились три мужичка, лет за пятьдесят. Умеренно хмельные. Двое шли на восток, один – на запад. Обнялись, с чувством спели песню, пожали руки и пошли дальше: двое на восток, один на запад.
Это, друзья мои, не притча, а естественная жизнь, которая нынче уже почти сошла на нет.

***
Вот ведь – при изобилии пространства взяли и нагадили (в самом отвратительном смысле этого слова – насрали!) прямо посредине тропинки! Есть ли у России будущее? А?!!
(возвращаясь с продуктами на дачу из деревенского магазина)


О темнотах истории

Очень может быть, что князь Дмитрий Михайлович Пожарский во время смуты бил смертным боем совсем не Лжедмитрия Второго. На эту антипатриотическую мысль наводит то обстоятельство, что род Пожарского в своё время сильно притеснял Иван Грозный, буквально глумился над ним, сильно урезая в имущественном положении. Дмитрий Михайлович дождался, когда околеет его главный враг, потом – его гнилой сынок Федор. И зажил припеваючи при Шуйском, который вернул Пожарскому экспроприированные Грозным земли.
И вдруг как снег на голову – недорезанный сын супостата – Дмитрий! И почти все ведь поверили ему и присягнули. Как не поверить, коль мамаша Нагая признала сынка. И сынок повёл себя по отношению к Пожарскому (не только, конечно, к нему), как и его бесноватый папаша.
Поэтому сомневаться не приходится: Пожарский, помалкивая, конечно, об этом, изо всех сил пытался истребить это сучье племя, хоть оно было в его глазах и вполне легитимным. В нынешнем УК это ст. 109 («Действия, направленные на насильственное изменение или свержение конституционного строя»).

***
Человека в лошадь превращает не труд, а дедлайн. Вместо того чтобы честно напиться водки по поводу солнечного Первомая, сижу за компьютером и копытами по клавишам колочу!

***
Вот представим себе, что Владимира Бурича во время оно выгнали бы с работы. И он стал бы, как говорили в старину, тунеядцем. И его судили бы. И загнали бы лет на пять за Можай. И при этом его верлибры распространились бы на Западе (в частности – в скандинавских странах). И были бы очень тепло приняты не только в связи с холодной войной, но и по близости поэтики. И ему – страшно представить! – дали бы Нобелевскую премию. По совокупности, как и Бродскому. Т.е. и как поэту, и как жертве режима. И тогда не произошла бы консервация русской поэзии (ее мейнстрима) на несколько десятилетий.

***
Между размерами гонора и гонорара не существует прямой зависимости. Впрочем, и обратной не существует.
(напутствуя делающих первые шаги в литературе)

***
Позвонил поэт Ерёменко и пригласил меня провести окончание судьбоносного для мировой культуры дня в компании хмельных друзей и веселых подруг. У меня это дело не сложилось. Да и ехать в такую компанию после окончания продажи алкоголя было как-то нелепо.
Ерёменко сказал, что Пушкин выбрал секундантом не Вяземского, а Данзаса потому, что тот наименее был склонен затевать канитель насчет примирения. Мол, Пушкин твердо решил убить или же быть убитым.
Я же думаю, что гений всех времен и народов руководствовался еще и поэтическими соображениями. Он предвидел, что в ХХ веке появится диссонансная рифма. И пожелал, чтобы отдалённые потомки использовали в стихотворении о его трагической гибели рифму Данзас – Дантес.
Однако потомки оказались туповаты. Если я не ошибаюсь, никто этого так и не сделал. Солнце русской поэзии закатилось окончательно и бесповоротно. И всё последующее состояние так наз. «русской поэзии» есть одно сплошное убожество!

***
После перекрестного допроса граждан Маяковского и Северянина начальник следственного отдела ОГПУ, матюкнувшись, внёс в протокол: «пишут о блядях гривуазных».

***
Заглянул на сайт РГБ. Глянул на свои книжки. В каталоге присутствуют. И рядом с каждой из них четырёхзначная дата моего рождения, а затем тире. То есть притаились и ждут с нетерпением, когда можно будет вписать после тире еще четыре цифры – финальные.
С другой стороны, в этом есть не только нагрузка на чувствительные нервы, но и некая польза. Поскольку это дисциплинирует. Не натворить бы чего-нибудь такого, за что между тире и финальной датой впишут: «ТЬФУ!»

***
В середине 70-х мои тесть и тёща въехали в дом, в которым жил Сережа – молодой человек лет 25-ти с явными отклонениями в развитии. Он увлечённо играл во дворе с десятилетними детьми в войну и прочие подвижные игры, был импульсивен, весел и по большей части улыбался.
Живёт он в этом доме и сейчас. Живёт уже понурым стариком, немного подволакивает ногу, машет во дворе метлой, ворчит на шумных детей. И не улыбается, как прежде. Перманентно хмур.
То есть он стал уже абсолютно нормальным русским пенсионером, придавленным жизнью.
То есть отклонения заслонились российским стандартом. Который, по сути, и есть уродство. Но когда уродство существенно преобладает, то оно и считается нормой.
Вот так, стало быть, время у нас лечит.

***
Был сегодня в лесу. Видел много людей на лыжах. И среди этих многих – троих лыжников. Но что поразило: и у лыжников, и у людей на лыжах один и тот же инвентарь. Гоночные лыжи известных фирм, палки по большей части Эксель, нарядные ботинки.
В старину, когда я гонялся на лыжах, чайник не мог себе позволить прицепить к ногам Ярвинен, Кнайсел, Фишер или Карху. Чайник передвигался на Быстрице и Клинских (не путать с пивом). Если чайник отваживался пристегнуться хотя бы к Элану, то лыжники безжалостно лупили его палками по спине.
То есть существовал кодекс, который все соблюдали.
Теперь в лесу такого кодекса нет.
Но нет его и в литературе! Глянешь в газету, а там перечисляют властителей литературных дум. И хочется взять в руки лыжную палку и многих из этих властителей – по спине, по спине!!!


***
Открываем Конфуция и читаем:
В стране, которой правят хорошо, стыдятся бедности. В стране, которой правят плохо, стыдятся богатства.
И тут же впадаем в когнитивный диссонанс: либо Конфуций был неумным человеком, либо Россией правят хорошо.

***
Мой кот – прекрасная иллюстрация действия свободы на живой организм. В конце весны мы выезжаем с ним на дачу. Кот счастлив, всё время ходит и улыбается. Ловит грызунов, дерётся с котами, валяется в траве, носится с наскипидаренной скоростью по саду, скачет по яблоням с ветки на ветку, приходит глубокой ночью мокрый, но счастливый. Но при этом я постоянно таскаю его к ветеринару. Постоянно что-то с ним происходит. В этот прошлый сезон подцепил от кошачьего племени ринотрахеит. Мог умереть, если бы не прививка. Я колол его неделю. От уколов пошли незаживающие язвы – от аллергии. Опять лечение, воротник на шею типа скафандра, чтобы не разлизывал и не расчёсывал.
В середине осени – домой. Первое время он просто как в воду опущенный. Страдает. Грустно воет. Тюрьма! Хоть и кормят, и по шерстке гладят. На тряпичных мышей смотрит с отвращением. Ближе к зиме немного приходит в себя и гоняет мышей ожесточенно, как хоккеист шайбу. НО! Но при этом абсолютно здоровый, никаких в этом отношении проблем.
Говорят, что если домашнего кота никуда не вывозить, то он проживёт дольше. Если бы ему это можно было объяснить и спросить, не лучше ли ему всё время жить на квартире, то, думаю, он в лицо плюнет.
То-то и оно.

***
Дактилоскопический рисунок даётся с рождения и на всю жизнь.
(размышляя о политической активности наперсницы разврата мадемуазель Собчак)

***
Смерть мне представляется брызгами крови на белой кафельной стене. Легко смывается, не доставляя особых хлопот свидетелям чужой жизни.

***
Сколково – Силиконовые холмы для вскармливания казнокрадов.
(работая над статьей для денег)

***
Но ведь утащат же черти когда-нибудь министра здравоохранения в ад! Ведь утащат же! А иначе зачем они существуют?

***
Почему души умерших никогда не спускаются к нам? Да потому, что они будут немедленно раздавлены давлением.
Точно так же, как и мы на дне океана.
И очень может быть, что мы – умершие глубоководные чудовища, о которых скорбят в пучине морской.

***
«Вас много, а я одна», – явственно прозвучало в подтексте полученного мной ответа, хоть слова были и несколько иными.
Услышал я это не много лет назад от продавщицы гастронома, а в недавнем телефонном разговоре от редакторши отдела поэзии. При этом выступал я на сей раз в роли не покупателя, а продавца.
Вот так вот – какую роль ни выберешь, в каком времени ни окажешься, а всё едино получается.







Журнал "Волга" 2014 г. № 11/12



http://magazines.russ.ru/volga/2014/12/3t.html














Журнал "Волга" 2014 г. № 11/12



http://magazines.russ.ru/volga/2014/12/3t.html