January 22nd, 2019

завтрак аристократа

Вячеслав Недошивин «Двухминутки ненависти в соцсетях — каждый час» 22 января 2019

Новый всплеск интереса к британскому прозаику Джорджу Оруэллу захватил весь мир, не миновав Россию. Его знаменитая антиутопия «1984» стала откровением в годы перестройки, а выражения «большой брат», «полиция мысли», «новояз» вошли в мировой обиход. В этом году увидят свет дневники и черновики писателя. Уже опубликованы малоизвестные у нас «Дни в Бирме», «Глотнуть воздуха», а также книга «Джордж Оруэлл. Неприступная душа», написанная крупнейшим российским переводчиком и исследователем творчества писателя Вячеславом Недошивиным. О причинах «возвращения» создателя «1984» автор рассказал «Известиям».

— Тяга наших читателей к Оруэллу на первый взгляд выглядит странно. Писатель не бывал в России и не знал ни слова по-русски.

— И все-таки был связан с Россией тысячью нитей. Он страдал за нашу страну, боготворил Толстого и Достоевского, писал о Замятине, переписывался с Глебом Струве. Одно время он был влюблен в русскую женщину, в Париже его спас от голодной смерти русский эмигрант, а в Испании уже он спасал своего русского боевого товарища.

Джордж Оруэлл (Эрик Артур Блэр)

Фото: commons.wikimedia.org

Он переписывался с московским журналом «Интернациональная литература», а его испанские дневники, изъятые при обыске в Барселоне, хранятся ныне в архивах наших спецслужб. Когда в Англии кто-то презрительно назвал русских «гомо советикус», Оруэлл взорвался: «Что за чушь? Никаких «советикусов» там нет — там живут настоящие, полноценные люди. Неизвестно еще, как повели бы мы себя на их месте!»

И ни разу — повторяю! — ни разу не позволил себе ни единого слова презрения к «терпеливому русскому мужику»... Справедливость в его оценках всегда была беспрецедентной.

— Роман «1984» и рождественскую сказку «Скотный двор» долгое время считали памфлетами против СССР. Но когда книги эти появились в свободной продаже, многие сказали — да, всё про нас.

— В СССР когда-то круто на него обиделись, а в 1990-е, разоблачая псевдосоциализм в нашей стране, наговорили, написали такое, что Оруэллу и не снилось. Но вот еще более любопытный факт. В 2013-м, в год юбилея писателя, британская Guardian провела опрос: «Прав ли был Джордж Оруэлл в своих предсказаниях?» 89% респондентов ответили утвердительно. И ни одного, заметьте, ответа, что его предвидения сбылись в России.

Англичане говорили о своих проблемах — «криминализации высказываний людей», увеличении разрыва между богатыми и бедными. А главное, об отсутствии реальной демократии, свертывании гражданских свобод и слежке в сетях. Это свидетельствует об универсальном характере тоталитаризма — книги Оруэлла не были разоблачением коммунистической, то есть левой идеи, скорее, он говорил об опасности ультраправых тенденций.

Иллюстрация к «Скотному двору». Художники Нормат Петт и Дональд Фриман

Иллюстрация к «Скотному двору». Художники Нормат Петт и Дональд Фриман

Фото: commons.wikimedia.org/The National Archives UK

Сейчас в мире пришли к выводу, что современный тоталитаризм приходит не в коричневых рубашках, а в кроссовках и футболках со смайликами, что теперь это — власть корпораций, имеющаяся в любой свободной, казалось бы, стране, и манипулирование сознанием масс. Увы, мир все больше превращается в хаос — «двухминутки ненависти» в соцсетях — каждый час.

— Мнение, что Оруэлла в Средние века сожгли бы на костре, вы разделяете?

— Да. «Он кристально честен, он не способен на лицемерие, поэтому в прежние времена его либо причислили бы к лику святых, либо сожгли на костре». Так написал в 1943 году Рашбрук Уильямс, директор Восточной службы Би-би-си, где одно время служил Оруэлл.

Он всегда был «белой вороной», вad egg («тухлым яйцом»), человеком, про кого говорят «свалившийся с Луны». Жил, как признавался, «наперекор порядку вещей». Уходил «под мосты» и в ночлежки с бродягами в Лондоне, спускался в шахты с горняками Ланкашира, возвращался в Лондон под фашистские бомбежки, когда другие, напротив, спешно эвакуировались.

И, может быть, в силу этого упрямства, честности и бескомпромиссности его книги и ныне идут в мировых рейтингах на третьем месте: Библия, Маркс и потом — Лев Толстой и Джордж Оруэлл. Рядом! Разве не символично?

— Хорошее соседство, но не удивительное. Оруэлл был социалистом, приверженцем идеи равенства и справедливости. Известный факт его биографии, почему-то часто упускаемый.

— Его «соперник по славе» в Британии ХХ века Уинстон Черчилль сказал как-то: «Ложь успевает обойти полмира, пока правда надевает штаны». Иногда это растягивается на целых полвека. Ведь если на Западе его звали «эксцентричным чудаком», «вырожденцем», «солдатом неудачи» и даже «политическим вуайеристом», то в СССР, да и в новой России клеймили куда круче: «лазутчик реакции», «литературный проходимец», «фашист», «ябедник» и даже «враг человечества».

Кадр из фильма «1984»

Кадр из фильма «1984»

Фото: Samuel Goldwyn

Он воевал за коммунизм в испанской гражданской войне и получил пулю в шею. Жил жизнью нижайших слоев общества, до хрипоты защищая «униженных и оскорбленных», и призывал к социалистической революции в Англии. С баррикадами и возможной кровью. И за ним, как за «опасным социалистом», следили местные спецслужбы. Причем в Испании — вот парадокс! — следили и британцы, и наш НКВД. Он был невыгоден всем правителям мира, потому что не только говорил правду, но брал, если надо, в руки винтовку или кайло. Он был бойцом-писателем или писателем-бойцом.

— Остались ли загадки Оруэлла, которые вам не удалось разгадать?

Занимаюсь его книгами и биографией с 1982 года, но всех загадок, связанных с ним, конечно же, не разгадал. Да и никто не разгадал, так как многое в его жизни и по сей день «несудоходно». Так выразился один из лучших его биографов в Англии. Оруэлл был скрытным, несчастным и, по сути, одиноким человеком. Разве не загадка его узкий писательский диапазон? Он ведь не написал ни одного рассказа, ни одной пьесы, а томик его стихов вобрал в себя лишь 26 произведений.

Не загадка ли, почему он всегда был «беглецом из лагерей победителей»? Не загадки ли его парадоксы: «Свобода — это рабство» и «Война — это мир»? Одну из них я прояснил для себя. Она связана с той сценой в «1984», где от главного героя добиваются признания абсурда, что «дважды два — это пять». Оказывается, это было взято им у журналиста Юджина Лайонса, из его книги о Советском Союзе «Командировка в утопию», где тот помянул лозунг: «Пятилетку — в четыре года».

https://iz.ru/832583/arina-stulova/dvukhminutki-nenavisti-v-sotcsetiakh-kazhdyi-chas

завтрак аристократа

Л. Млечин «Душите, пока не перестанет дышать» 23.10.2017

Как Ленин шел к власти. Исторический экскурс


В год столетия Русской революции незамеченным и неотмеченным остался рубежный этап: 19 октября 1917 года указом Временного правительства в связи с назначением выборов в Учредительное собрание была распущена Государственная дума четвертого созыва (6 октября по ст. ст.) — последняя Дума Российской империи. Ее заседания, правда, прекратились еще до отречения Николая II, но депутаты проводили "частные совещания", частично сохранялся аппарат, так что до рокового Октября последний осколок былой легитимной власти в разложенной революционными пертурбациями стране просуществовал. Его ликвидация потрясений не вызвала, но вскоре Россия погрузилась в хаос: рухнуло Временное правительство, власть на одной шестой части света узурпировали циничные популисты, Учредительное собрание было разогнано, а потом случилось самое страшное — Гражданская война. "Огонек" продолжает серию публикаций, посвященную драматическим событиям вековой давности


Как часто звучит эта формула: история не знает сослагательного наклонения! А почему, собственно? Разве все в мире предопределено? Если вглядываться в прошлое, то очевидны исторические развилки, когда перед нашей страной открывались разные пути.

"Не будь меня в 1917 году в Петербурге,— записывал Лев Троцкий в дневнике,— Октябрьская революция произошла бы — при условии наличности и руководства Ленина. А вот если бы в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Октябрьской революции: руководство большевистской партии помешало бы ей совершиться. В этом для меня нет ни малейшего сомнения".

Троцкий — при всем самомнении — не преувеличивал свои заслуги. 25 октября 1917 года большевики взяли власть в столице под руководством председателя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Троцкого. Ленин, спасаясь от ареста по обвинению в работе на немецкий генштаб, летом ушел в подполье. Подготовка вооруженного восстания шла без него. В отсутствие Ленина Троцкий оказался в Петрограде на главных ролях. Он методично привлек на свою сторону весь столичный гарнизон.

Заметим главное: если бы в ту пору в Петрограде не было бы ни Ленина, ни Троцкого (скажем, не смогли бы они в военную пору вовремя вернуться из эмиграции) — Октябрьский переворот вовсе бы не произошел. История России пошла бы иным путем.

Разгон парламента как урок

После отречения императора Россия ждала, когда Учредительное собрание определит государственное устройство, сформирует правительство, примет новые законы. Временное правительство потому и называлось временным, что взялось руководить страной только до созыва собрания.

Выборы, основанные на принципе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, в воюющей стране — непростое дело. Но провели их в 1917 году почти безукоризненно. Участвовали 44 партии. Депутатские мандаты получили: 370 эсеров, 175 большевиков, 40 левых эсеров, 16 меньшевиков, 17 кадетов, 2 народных социалиста, 80 представителей национальных партий. Общество проголосовало за социалистические партии, но не за экстремизм — ленинцы получили меньше четверти голосов.

До Октября большевики называли Учредительное собрание "подлинно народным представительством". Первое советское правительство назвали "временным рабочим и крестьянским правительством" — до созыва Учредительного собрания. Но через несколько дней слово "временное" забыли. Большевики взяли власть и не собирались ее отдавать.

После Октябрьского переворота Ленин потребовал:

— Надо отсрочить выборы.

Ему возражали:

— Неудобно. Это будет понято как ликвидация Учредительного собрания, тем более что мы сами обвиняли Временное правительство в оттягивании Учредительного собрания.

— Почему неудобно? — возражал Ленин.— А если Учредительное собрание окажется кадетски-меньшевистски-эсеровским, это будет удобно?

Результаты голосования вывели его из себя:

— Власть уже завоевана нами, а мы между тем поставили себя в такое положение, что вынуждены принимать военные меры, чтоб завоевать ее снова.

Всероссийское Учредительное собрание открылось в Таврическом дворце 5 января 1918 года. Дворец заполнили вооруженные матросы и латышские стрелки, верные большевикам. Это Ленин распорядился:

— Мужик может колебнуться в случае чего, тут нужна пролетарская решимость.

Ленин расположился в правительственной ложе. По описанию одного из соратников, Ленин "волновался и был мертвенно бледен, так бледен, как никогда. От этой совершенно белой бледности лица и шеи его голова казалась еще большей, глаза расширились и горели стальным огнем... Он сел, сжал судорожно руки и стал обводить пылающими, сделавшимися громадными глазами всю залу от края и до края ее".

Ленин быстро убедился, что парламент советскую власть не поддержит. Большевики ушли. Депутаты продолжили работу, считая необходимым как можно скорее принять важнейшие законы. Под утро их заставили разойтись и больше во дворец не пустили.

Нарком по военным и морским делам Павел Дыбенко и его заместитель Федор Раскольников утром пришли к Ленину — рассказать, как разогнали Учредительное собрание. Владимир Ильич "долго и заразительно смеялся".

— Разгон Учредительного собрания,— сказал довольный Ленин,— есть полная и открытая ликвидация формальной демократии во имя революционной диктатуры. Урок будет твердый.

Один из руководителей немецких социал-демократов Отто Браун, потрясенный происшедшим, писал в партийной газете "Форвертс": советский коммунизм, который Ленин навязал России, располагая всего четвертью мест в парламенте, представляет собой "военную диктатуру, равной которой по жестокости и беспощадности не было даже при позорном режиме царей". А еще недавно немецкие социал-демократы были союзниками и единомышленниками российских!

Демонстрацию в поддержку Учредительного собрания расстреляли. Количество жертв установить так и не удалось... Уничтожив парламент, большевики устранили из политической жизни другие партии — конкурентов и соперников.

"После разгона Учредительного собрания,— вспоминал депутат от партии эсеров Владимир Зензинов,— политическая жизнь в Петрограде замерла — все партии подверглись преследованиям. Партийные газеты были насильственно закрыты, партийные организации вели полулегальное существование, ожидая каждую минуту налета большевиков. Большинство руководителей как социалистических, так и несоциалистических партий жили на нелегальном положении".

В следующий раз свободно избранный парламент соберется в России не скоро. Но как мало людей в ту пору сожалели о разгоне парламента!

Иван Бунин описал уличную сценку.

Люди горячо говорят:

— Наш долг был и есть — довести страну до Учредительного собрания!

Дворник, сидевший у ворот и слышавший эти слова, горестно покачал головой:

— До чего в самом деле довели, сукины дети!..

Ленин точно знал, что ему делать, когда возьмет власть. В отличие от главы Временного правительства Александра Керенского, которому власть свалилась в руки. Тот отказывался подписывать смертные приговоры: как можно распоряжаться чужими жизнями?! А Ленин себе объяснил: без крови власть не сохранить. Он никогда не забывал о врагах. Одна русская революционерка вспоминала, как задолго до революции небольшая группа эмигрантов оказалась в невероятно красивых местах. Все, как завороженные, любовались природой. А занятый своими мыслями Ленин произнес: "А здорово гадят меньшевики!.."

Не наступление Белой армии (она еще не сформировалась), не действия контрреволюции (ее еще не было), не высадка войск Антанты (они сражались против кайзеровской Германии и ее союзников), а собственные представления Ленина о мироустройстве вели его к установлению тоталитарного режима.

Один социал-демократ, слушатель эмигрантской партийной школы во французском городке Лонжюмо, вспоминал, как молодой тогда вождь большевиков предсказывал: в будущей революции меньшевики будут только мешать. После занятия укоризненно заметил Ленину:

— Уж очень вы, Владимир Ильич, свирепо относитесь к меньшевикам.

Все-таки и большевики, и меньшевики входили в одну социал-демократическую партию. Революционеры легко переходили из одного крыла в другое. Разногласия, казалось, касаются лишь тактики и методов.

Ленин, усевшись на велосипед, посоветовал:

— Если схватили меньшевика за горло, так душите.

— А дальше что?

— Прислушайтесь: если дышит, душите, пока не перестанет дышать.

И укатил на велосипеде.

Всех их арестуйте!



В 1917-м году в Госдуме появились новые лица

В 1917-м году в Госдуме появились новые лица

Фото: Science Source / NYPL/Science Source / DIOMEDIA


Большевики пришли к власти с обещанием раздавить классового врага. Через десять дней после Октябрьского переворота в "Известиях ЦИК" появилась статья "Террор и Гражданская война". В ней говорилось: "Странны, если не сказать более, требования о прекращении террора, о восстановлении гражданских свобод".

На заседании ЦК Ленин недовольно заметил:

— Большевики часто чересчур добродушны. Мы должны применить силу.

14 ноября Ленин выступал на заседании Петроградского комитета партии:

— Когда нам необходимо арестовывать — мы будем... Когда кричали об арестах, то тверской мужичок пришел и сказал: "всех их арестуйте". Вот это я понимаю. Вот он имеет понимание, что такое диктатура пролетариата.

На третьем съезде Советов Ленин объявил:

— Ни один еще вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе как насилием. Насилие, когда оно происходит со стороны трудящихся, эксплуатируемых масс против эксплуататоров,— да, мы за такое насилие!

22 ноября он подписал декрет, который отменял все старые законы и разгонял старый суд. Заодно отменили институт судебных следователей, прокурорского надзора и адвокатуру. Декрет учреждал "рабочие и крестьянские революционные трибуналы". Страна вступила в эпоху беззакония — в прямом и переносном смысле. Ленинцы исходили из того, что правосудие служит государству. Политическая целесообразность важнее норм права. Власть не правосудие осуществляет, а устраняет политических врагов.

Трибуналы руководствовались революционным чутьем и социалистическим правосознанием. Если председатель трибунала считал, что перед ним преступник, значит, так и есть. Соратники и подчиненные Ленина по всей стране охотно ставили к стенке "врагов народа и революции". А сам Ленин писал председателю Петроградского совета Григорию Зиновьеву: "Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает".

После покушения на Ленина провозгласили "красный террор". Нарком внутренних дел Григорий Петровский инструктировал местные органы власти: "Применение массового террора по отношению к буржуазии является пока словами. Надо покончить с расхлябанностью и разгильдяйством. Надо всему этому положить конец. Предписываем всем Советам немедленно произвести арест правых эсеров, представителей крупной буржуазии, офицерства и держать их в качестве заложников". Масштабы террора в Гражданскую войну трудно установить. Своими подвигами все хвастались, но расстрельно-вешательной статистики не вели. Однако же разница между тем, что творилось при белых и при красных, конечно, была — в масштабе террора и в отношении к нему. Белый террор был, скорее, самодеятельностью отдельных военачальников. А советская власть декларировала уничтожение врагов как государственную политику. Вот в чем новаторство большевиков: обезличенное уничтожение целых социальных групп и классов.

В сентябре 1918 года представители дипломатического корпуса заявили протест против красного террора. Ответ наркома по иностранным делам Георгия Чичерина заложил традицию советской дипломатии — соединять откровенное лицемерие с наглой бравадой: "Нота, врученная нам, представляет собою акт грубого вмешательства во внутренние дела России. Во всем капиталистическом мире господствует режим белого террора против рабочего класса. Никакие лицемерные протесты и просьбы не удержат руку, которая будет карать тех, кто поднимает оружие против рабочих и беднейших крестьян России".

Когда начались повальные аресты и хватали известных и уважаемых ученых и общественных деятелей, еще были люди, воззвавшие к Ленину: прекратите произвол! Известная актриса Мария Андреева, много сделавшая для большевиков, ходатайствовала об освобождении заведомо невинных. Ленин откровенно ей объяснил: "Нельзя не арестовывать, для предупреждения заговоров, всей кадетской и околокадетской публики... Преступно не арестовывать".

Вождя анархистов князя Петра Кропоткина поразил разговор с Лениным: "Я понял, что убеждать этого человека в чем бы то ни было совершенно напрасно! Я упрекал его, что он за покушение на него допустил убить две с половиной тысячи невинных людей. Но оказалось, что это не произвело на него никакого впечатления".

Арестовали председателя Всероссийского союза журналистов Михаила Осоргина. Следователь задал ему обычный в те годы вопрос:

— Как вы относитесь к советской власти?

— С удивлением,— признался Осоргин,— буря выродилась в привычный полицейский быт.

В 1918 году приказом Наркомата просвещения закрыли все юридические факультеты. "В бесправной стране права знать не нужно",— горько констатировал профессор-историк Юрий Готье. Может быть, прав француз Гюстав Флобер, заметивший, что "в каждом революционере прячется жандарм"? Жестокость, ничем не сдерживаемая, широко распространилась в аппарате госбезопасности. Беспощадность оправдывалась и поощрялась с самого верха. За либерализм могли сурово наказать, за излишнее рвение слегка пожурить.

Главный редактор "Правды" и будущий член политбюро Николай Бухарин, считавшийся самым либеральным из большевистских руководителей, писал в 1920 году: "Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи".

Словосочетание "человеческий материал" стоит запомнить. Иначе не понять, почему Ленин, русский интеллигент из просвещенной дворянской семьи, считал возможным сажать и расстреливать людей без суда и следствия. В нем не было чувствительности к ущемлению прав человека, реальной жизни он не видел (из Кремля — на дачу в Горки и обратно, больше нигде не бывал). Он придумал себе оправдание: лишь построение коммунизма приведет к торжеству справедливости и сделает весь народ счастливым. Какое значение имеет жизнь отдельных людей, когда сражаемся за всеобщее благо?

Сомнений в собственной правоте он не допускал. Власть была в его руках, и это единственное, что имело значение...


https://www.kommersant.ru/doc/3440800?from=doc_vr







завтрак аристократа

Ф. Гайда Как кадеты разрушили Российскую империю 1 сентября 2015 г

Конституционно-демократическая партия и ее лидер Павел Милюков в 1907-1917 гг.


Догматик, лишенный государственного чутья

Из всех отцов-основателей конституционно-демократической (кадетской) партии Павел Николаевич Милюков в наибольшей степени имел право на этот титул и был наиболее последовательным партийным деятелем. В 1904 г. он добился продолжения оппозиционной деятельности, когда слишком многие считали, что во время начавшейся Русско-японской войны она невозможна. А это уже сыграло огромную роль в подготовке первой русской революции. В сентябре 1904 г. в Париже Милюков участвовал в совещании оппозиционных сил (социалистов и радикальных либералов), где наметили принципы совместной борьбы против власти. В октябре 1905 г. Павел Николаевич стал руководителем учредительного съезда кадетов. На переговорах с графом С.Ю. Витте после выхода Манифеста 17 октября Милюков отказал премьеру в создании коалиционного кабинета и потребовал подготовки законодательства о Думе, перед которой правительство должно было сложить свою власть.

Милюков так и не попал в I Государственную Думу (его избирательный ценз не был признан), но именно он написал проект знаменитого "Выборгского манифеста", призвавшего страну к "мирному сопротивлению" после роспуска парламента. Подписавшие воззвание депутаты (кадеты и трудовики) были по суду лишены избирательного права, а инициатор документа спокойно баллотировался на следующих выборах и стал депутатом Думы II, III и IV созывов.

Фракция Милюкова оказалась самой организованной. Однако компетентность кадетского лидера вызывала сомнения. Премьер и министр финансов В.Н. Коковцов отмечал, что Милюков не мог не критиковать его в Думе при обсуждении бюджетных смет как лидер оппозиции, однако слабо разбирался в вопросе. Милюкову не помогала даже профессорская добросовестность. По словам Коковцова, отвечать Милюкову было легко - "настолько трафаретны были все его мысли и настолько академичны были все его сетования"1.


Кадеты могли эффективнее наступать на власть через думскую трибуну, чем через законопроекты. В результате фракция приобрела самостоятельный вес даже по отношению к партийному ЦК. Партийные догмы, по свидетельствам знавших его людей, были для Милюкова важнее нужд государства2. "Человек кабинетный, теоретик, лишенный вообще государственного и национального чутья", как характеризовал Милюкова князь Павел Долгоруков, знакомый с ним с детства3. При этом Милюков обладал отличным тактическим чутьем, столь необходимым для стремительной парламентской борьбы. Эта способность наделяла его в глазах партийцев почти непререкаемым авторитетом, "споры сразу прерывались при появлении Милюкова, с ним никто не решался вступать в прения"4. Около половины членов ЦК обычно выступали сторонниками предложений Павла Николаевича.

С 1906 г. Милюков стал неофициальным руководителем главной кадетской газеты "Речь". Формального партийного статуса газета не имела, поскольку партия не была легализована. Весной 1907 г. председатель Совета министров П.А. Столыпин предложил Милюкову легализацию в обмен на осуждение кадетами политического терроризма, но, по совету И.И. Петрункевича, Павел Николаевич сделку отверг. Отношения с социалистами были важнее отношений с государством. Член ЦК А.С. Изгоев (публицист конкурировавшего с "Речью" журнала "Русская мысль") признавал, что милюковская газета "является самостоятельным органом печати, а не официозом партии". В то же время он отмечал, что "она является тем единственным, что еще остается от партии к.-д."5.

П.Н. Милюков в кругу семьи.  / РИА Новости
П.Н. Милюков в кругу семьи. Фото: РИА Новости


Выше поднять оппозиционное знамя

После третьеиюньского переворота 1907 г. наступила полоса столыпинского "успокоения". Кадетская партия вышла из революции и без нее, подобно и всем остальным радикальным партиям, чувствовала себя неважно. В.А. Маклаков вспоминал, что партия изначально создавалась для борьбы "против самодержавия" и "революционной идеологии не исключала"6. Сам Милюков по результатам 1905 г. пояснил, что фетиша из революции не делает7. Кадеты не прочь были поучаствовать в мирном политическом преобразовании страны, но доверять власти и вступать с ней в соглашения было не в их правилах. На ноябрьской конференции 1909 г. Милюков прогнозировал грядущую революцию.

Приближение думских выборов 1912 г. поставило перед кадетами вопрос о блокировании с иными оппозиционными силами. Значительная часть ЦК склонялась к соглашению с новой партией прогрессистов, за которой стояли московские торгово-промышленники. Однако Милюков и его сторонники выступили против. По результатам думских выборов кадеты на несколько мест увеличили численность фракции. Успеха достигли и прогрессисты, претендовавшие на вытеснение кадетов. Конституционные демократы должны были выше поднять оппозиционное знамя, чтобы сохранить приоритет.

Милюков предложил внести в новую Думу законопроект о всеобщем избирательном праве, который по тем временам не имел никаких шансов, но показал бы принципиальность кадетов. Несмотря на сопротивление части фракции, настроенной на деловую работу, Милюков получил поддержку ЦК. Засилье демагогически настроенного Милюкова в кадетском руководстве вызывало протест сторонников проведения "деловой" программы, которые безуспешно пытались добиться хотя бы созыва партийного съезда (съезды не собирались ни много ни мало с 1907 по 1916 гг.).


Будни фракционной борьбы

Кризис партии продолжал нарастать. В составе партии в марте 1914 г. насчитали только 730 человек8. Пленарное заседание кадетского ЦК 5 октября высказалось за соглашение с октябристами и прогрессистами с целью проведения земской и городской реформ. Милюков категорически возражал, но оказался в меньшинстве9. Прогрессистское "Утро России" открыто призвало кадетов к смене лидера: вместо Милюкова предлагалось поставить В.А. Маклакова10. На мартовской конференции 1914 г. Павел Николаевич попытался перехватить инициативу и предложил тактику "изоляции правительства". Предложение было встречено скептически, но, поскольку альтернативы не было, конференция его поддержала11. Договориться с другими либеральными фракциями не удалось - Милюков сохранил свои внутрипартийные позиции.


Начало войны потребовало новой тактики. Милюков проповедовал национальное единство; речи о единении с правительством не было. 19 августа ЦК по предложению своего лидера решил обратиться к членам партии с призывом принять непосредственное участие в работе созданных в начале войны общественных организаций, поскольку впоследствии они должны были получить политический вес12. При этом Павел Николаевич относился к ним настороженно: и руководитель Земского союза кн. Г.Е. Львов, и лидеры Союза городов М.В. Челноков и Н.М. Кишкин доверия ему не внушали13.

Рост значения общественных организаций, которые партия фактически не контролировала, а также введение военной цензуры, затруднявшей деятельность кадетской прессы, отодвигали конституционных демократов на политическую обочину. Кадетский центр во главе с Милюковым был заинтересован в скорейшем начале думской сессии. Однако с началом летнего политического кризиса 1915 г., когда возникла реальная возможность реализовать важнейший партийный лозунг "ответственного министерства", Павел Николаевич неожиданно от него отказался. На конференции 6-8 июня Милюковым был озвучен новый лозунг - "министерство доверия". Теперь партийный лидер был намерен добиваться создания такого правительства, которое было бы ответственно перед общественным мнением, а не перед Думой. "Не требуя "ответственного" или "коалиционного" министерства, мы тем самым не ставим формальных требований, не навязываем определенных людей, но, с другой стороны, мы не принимаем никаких обязательств", - настаивал Милюков. Ф.Ф. Кокошкин отмечал, что в случае создания правооктябристского кабинета "этот опыт надолго скомпрометировал бы и лозунг, и самый принцип ответственности министров"14. Новый лозунг был проведен коллективным усилием ЦК. После конференции ЦК покинули П.Б. Струве и лидер левых кадетов Н.В. Некрасов15, что лишь усилило позиции Милюкова.

К началу сессии у кадетов не было ни одного серьезно подготовленного законопроекта16, но их задачей было не законодательство, а овладение трибуной. Кадеты присоединились к резолюции националистов-прогрессистов и октябристских фракций о необходимости единения страны17, что сразу принесло свои плоды. В августе в парламенте был создан Прогрессивный блок, а центральным пунктом программы стало "министерство доверия". Милюков лично составил декларацию блока, в которой потребовал "решительное изменение... приемов управления, основывающихся на недоверии к общественной самодеятельности", что означало "проведение начал законности в управлении", устранение двоевластия военной и гражданской властей, смену состава местной администрации и "сохранение внутреннего мира между национальностями и классами". Выдвигались требования политической и религиозной амнистии, отмены национальных и религиозных ограничений, прекращения преследований за партийную принадлежность для рабочих, свободы профсоюзов и печати. Значительными были и положительные предложения - проведение законодательства, имеющего "тесное отношение" к обороне, снабжению армии, обеспечению раненых и беженцев; уравнение в правах крестьян, реформа городского самоуправления и земства, введение земства на окраинах, введение мирового суда, законы о земских и городских съездах и союзах, кооперативах и ряд других18. Милюков настоял на опубликовании программы. "Документ направлен к массе, а не к правительству", - заявлял он на совещании фракций19.\

Группа профессоров - членов кадетской партии.
Группа профессоров - членов кадетской партии.

Демагогия как оружие

27 августа 1915 г. состоялась встреча представителей блока с министрами. Милюков сразу заявил, что выполнение требований находится в прямой зависимости от состава правительства. Депутаты перешли к неприкрытому шантажу правительства - потребовали громких отставок, смены правительства и устранения из управления двоевластия военной и гражданской властей. Обсуждение конкретных вопросов, несмотря на желание министров, было невозможно: это было чревато вскрытием внутренних противоречий среди фракций20. Думцы в итоге констатировали невозможность сговора с правительством, хотя блок так и не смог определить собственных кандидатов на министерские посты21, но кадетам, основной силе блока, вполне достаточно было желания думского большинства идти у них на поводу.


Прогрессивный блок превращался в таран, с помощью которого можно было выбить из власти значительные политические уступки. Не зря, говоря о парламентском большинстве, осведомленный современник признавал, что "дирижерская палочка у П.Н. Милюкова"22. 6 сентября на частном совещании общественных деятелей Милюков так объяснил принципы новой тактики: "Участие в блоке для умеренных элементов явится политическим воспитанием... в дальнейшем они пойдут на более решительные изменения"23. События августа 1915 г. развивались по сценарию Милюкова - "августовская партия" оказалась наиболее удачно сыгранной за всю политическую карьеру этого гения тактики. Возглавив Прогрессивный блок, кадеты вновь захватили давно упущенную инициативу в оппозиционном движении. Обращаясь с декларацией напрямую к стране (даже не к верховной власти), они тем самым срывали всякие переговоры, которые не смогли бы провести удачно, и завоевывали прочный авторитет в глазах патриотически настроенной общественности. Не способные к организации власти кадеты сделали все, чтобы не допустить до нее своих конкурентов, в первую очередь сорвать октябристский вариант ограниченной политической реформы. Сработала старая тактика: отказываясь от переговоров со скомпрометированным правительством, кадеты оказывались "чисты" перед неизбежной, как им представлялось, революцией.

В начале 1916 г. власть пошла на уступки думскому большинству, согласившись на возобновление длительной сессии. На предварительном совещании блока Милюков определил его курс: "Не договор, а параллелизм, - но без всяких обязательств". По его словам, "сговор" с правительством был "невозможен"24. Теперь пришлось отстаивать необходимость союза с думским большинством перед соратниками по партии. В феврале прошел малочисленный VI кадетский съезд. В своем докладе Павел Николаевич отметил, что основной причиной, по которой следовало сохранять блок, было лидерство в нем их партии. Целью думской сессии называлось проведение законодательной программы думского большинства. Однако Милюков скрыл от съезда уже достигнутые на переговорах с правым крылом блока соглашения о снятии с повестки национального вопроса25. При переизбрании ЦК он был существенно расширен, в основном за счет представленных самим ЦК кандидатов26, а Милюкова избрали председателем27.


Творцы Февраля

Победа на съезде не означала усиления влияния кадетского руководства в стране. 12 марта на заседании московского отделения ЦК от Милюкова потребовали обострить отношения с правительством28. Произошел конфликт, в результате которого фракция и ЦК перестали координировать свою деятельность. С лета 1916 г. и вплоть до Февральской революции ЦК находился в параличе, все решалось в Думе. Не лучшим оказалось состояние Прогрессивного блока - фракциям редко удавалось договориться, но безответственно критиковать власть в воюющей стране это никак не мешало.

На партийной конференции 22-24 октября 1916 г. левые кадеты раскритиковали Милюкова за невнимание к внедумским формам борьбы с властью29. Однако у самого Павла Николаевича уже имелся план перевода оппозиционной деятельности в новую фазу. В июле-сентябре он выезжал в Европу с целью сбора сведений о попытках русского правительства пойти на сепаратный мир с Германией. Собранные материалы якобы свидетельствовали о шагах премьера Б.В. Штюрмера в этом направлении. На самом деле ничего подобного не было, но Павел Николаевич, по собственным словам, "решил идти дальше" и выдвинуть обвинение непосредственно против верховной власти. Милюков вспоминал: "Я сознавал тот риск, которому подвергался, но считал необходимым с ним не считаться, ибо... наступил "решительный час"30. "Я, кажется, думал в тот момент, - признавался он впоследствии в частном письме, - что раз революция неизбежна... то надо пытаться взять ее в свои руки"31.

Знаменитая речь 1 ноября 1916 г. "Глупость или измена?" резко укрепила положение Милюкова в партии, кадетов - в Прогрессивном блоке, а Думы - в стране. Но какой ценой? Все слова были сказаны, и должна была заговорить улица. На заседании московского городского комитета в январе 1917 г. левый кадет М.Л. Мандельштам предложил Милюкову провозгласить Думу Учредительным собранием. Павел Николаевич ответил: "Мы это сделаем, если у Таврического дворца мы будем иметь несколько полков"32. Через месяц поднявшие военный мятеж полки вверили себя Думе.

В результате Февральской революции кадетская партийная программа была реализована почти полностью. Однако уже в мае партия отказала Милюкову в своей поддержке - он вынужден был уйти с поста министра иностранных дел. По мере раскручивания маховика революции гений тактики должен был уступить дорогу гениям более радикального склада. Уже в эмиграции, касаясь партийных принципов, Милюков напишет: "Наш компас всегда указывает в одну сторону"33. Павел Николаевич не грешил против истины. Однако это не помешало кадетскому партийному кораблю, управляемому опытным кормчим и ловившему в паруса ветер революции, тем же ветром быть выброшенным на рифы. Вместе со всей страной.


1. Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания (1903-1919 гг.). В 2 кн. М., 1992. Кн. 1. С. 255, 257.
2. Тыркова А.В. То, чего больше не будет. М., 1998. С. 509.
3. Долгоруков П.Д., кн. Великая разруха. Мадрид, 1964. С. 19.
4. Гессен И.В. В двух веках. Жизненный отчет // Архив русской революции. Т. 22. М., 1993. С. 328.
5. Протоколы ЦК и заграничных групп конституционно-демократической партии. В 6 т. Т. 2. М., 1997. С. 400, 403.
6. Маклаков В.А. Маклаков В.А. Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника). Париж, 1936. С. 483.
7. Милюков П.Н. Год борьбы. Публицистическая хроника. 1905-1906. СПб., 1907. С. 165, 168.
8. Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3 т. Т. 2. М., 2000. С. 535.
9. ГА РФ. Ф. 102. Оп. 243. 1913. Д. 27. т. 1. Л. 60-61.
10. Ничего // Утро России. 1 октября 1913 г.
11. Протоколы ЦК. Т. 2. С. 290, 293-294; Съезды и конференции. Т. 2. С. 509, 513, 523, 532-533.
12. Протоколы ЦК. Т. 2. С. 368-370.
13. Там же. С. 374; Тыркова А.В. Указ. соч. С. 461; ГА РФ. Ф. 63. Оп. 46. 1915. Д. 79. Л. 150-151об.
14. Съезды и конференции. Т. 3. Кн. 1. М., 2000. С. 115-125, 167-170.
15. Протоколы ЦК. Т. 3. М., 1998. С. 99, 118-119.
16. Подробнее см.: Гайда Ф.А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 - весна 1917 г.). М., 2003. С. 100-101.
17. Государственная дума. Созыв IV. Сессия IV. Стенографические отчеты. Ч. I. Пг., 1915. Стб. 194-195.
18. Гайда Ф.А. Указ. соч. С. 120-123.
19. Красный архив. 1932. N 1-2 (50-51). С. 133-135.
20. Там же. С. 145-149.
21. Гайда Ф.А. Указ. соч. С. 126-127.
22. Протоколы ЦК. Т. 3. С. 162.
23. ГА РФ. Ф. 102. Оп. 245. 1915. Д. 27. ч. 46. Л. 39.
24. Красный архив. 1932. N 3 (52). С. 184-187, 189.
25. Там же. С. 259-260.
26. Съезды и конференции. Т. 3. Кн. 1. С. 304, 324.
27. Протоколы ЦК. Т. 3. С. 208.
28. Там же. С. 237-238.
29. Буржуазия накануне Февральской революции. Сб. док. и мат. М.-Л., 1927. С. 145-147.
30. Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1991. С. 439-441, 445.
31. ГА РФ. Ф. 5856. Оп. 1. Д. 184. Л. 6.
32. Съезды и конференции. Т. 3. Кн. 1. С. 465.
33. Милюков П.Н. Старый подлог // Последние новости. 8 октября 1921 г.

https://rg.ru/2015/08/31/rodina-kadety.html
завтрак аристократа

Б.Парамонов, А.Генис История чтения: к 50-летию “Улитки на склоне” 14 Март 2016

Александр Генис:

Сегодня “АЧ” откроет необычная программа, в которой мы с Борисом Парамоновым отметим необычный юбилей. В этом году исполняется 50 лет книге, которую я считаю одной из вершин отечественной литературы, а не только советской фантастики. Это - “Улитка на склоне” Стругацких.

У этой книги мучительная судьба. В 1966 году - ровно полвека назад - братья Стругацкие опубликовали в СССР (в сборнике фантастики «Эллинский секрет») одну часть «Улитки на склоне», другая часть - попала в провинциальный журнал. И обе удостоились зверской критики со стороны властей. В полном объёме, так, как был написан авторами, этот роман был издан за рубежом в 1972 году, в издательство «Посев». В Советском Союзе книга впервые вышла только в 1988 году, на закате советской власти.

Стругацкие считали “Улитку на склоне” самым совершенным и самым значительным своим произведением, хотя она никогда не была самым популярным опусом братьев, уступая, например, милой сказке “Понедельник начинается в субботу”. Однако именно “Улитка” составила славу Стругацких на Западе. В Америке о ней написано несколько диссертаций, где “Улитку” сравнивают с Щедриным, Свифтом и Кафкой. Я, однако, считаю, что эту книгу нужно читать именно в контексте советской литературы, которую она,впрочем, явно переросла

Сегодня мы подробно обсудим все эти темы с Борисом Михайловичем Парамоновым в рамках сравнительно новой, специально для него придуманной рубрики “История чтения”, которую “АЧ” пытается сделать регулярной.

Борис Парамонов: Что ж, начну, как Вы сказали, с истории. Должен сразу сказать, Александр Александрович, что я живя в Советском Союзе братьев Стругацких не читал. Совершенно вне поля внимания они остались - и не только моего, но и той компании, которой я принадлежал. А компания была всячески литературная. Я не помню, чтобы Арьев или Довлатов или Виньковецкий когда-нибудь называли это имя, эти имена. Конечно, слышать о них приходилось, но было ясно только то, что они по части научной фантастики. А к этому жанру я потерял интерес, выйдя из детского возраста. И воспоминаний об этом детском чтении мало осталось. Ну Жюль Верн, ну Беляев. Причем Беляев мне, помню, попался, какой-то вторичный - «Звезда КЭЦ», мне и тогда, то есть в детстве, показалась эта книга скучной, не увлекла. Вот Шерлока Холмса читал взахлеб. Я в детстве читал, смешно сказать, русскую классику, Тургенева читал, и должен сказать, что не сильно он мне нравился. «Капитанская дочка» нравилась. А в четырнадцать лет я прочитал «Войну и мир», и тут же «Преступление и наказание» - и какие уж там Жюль Верны после этого.

Правда, уже по выходе из детского возраста у меня была одна реакция к фантастике - Герберт Уэллс, которого я прочитал уже вполне взрослым человеком. Да и то почему: читались записи Юрия Олеши «Ни дня без строчки», а он очень убедительно писал о том, что Уэллс хороший писатель, которого, так сказать, не стыдно знать. Прочитал, но у него понравилось больше другого «Тоно-Бэнго» - роман в общем-то отнюдь не фантастического жанра, это Уэллс-социолог. И была там атмосфера какого-то сумбурно-технологического, но вполне еще уютного викторианства, а может быть, эдвардианства, не помню уже. Какой-то был дядюшка аптекарь, придумавший какой-то элексир жизни или что-то такое.

Александр Генис: Ну тогда уже лучше вспомнить “Войну миров”. Вот где пеан уютной виткторианской цивилизации с хрусталем и скатертями, оценить которые можно только на фоне чудовищной войны - еще с марсианами, а не немцами, как в Первую мировую. Что касается Олеши, то он восхищался “Человеком-невидимкой”. А Уэллс был любимым фантастом братьев Стругацких, и в первую очередь как автор “Войны миров”.

Борис Парамонов: О Стругацких еще вот такое воспоминание. Где-то в середине шестидесятых годов были разговоры о некоем скандале в одном провинциальном журнале, где что-то интересное появилось и тут же было запрещено. По-моему, в связи с этим упоминались Стругацкие, но больше разговоров было о том, что там напечатали главу из книги Белинкова об Олеше. Даже фраза цитировалась, примерно так звучавшая: прочитав о том, что Андрей Бабичев - поэт добрых дел, я так расхохотался, что у меня вылетели пломбы.

Александр Генис: Это все тот же злосчастный журнал “Байкал”, который получил по шапке за публикацию в 1968 году половины “Улитки”.

Борис Парамонов: Как бы там ни было, Стругацких я не читал тогда и прочитал только здесь и сейчас, очень недавно - склонившись на ваши, А.А., горячие доводы. И прочитав несколько вещей - «Ветер гасит волны», “Гадкие лебеди ”и, конечно, «Улитку на склоне», я увидел, что это значительная литература. Что это ни науч-поп и ни сай-фай, но литература некоего метафизического поиска.

Более того: привыкнув в любезном отечестве к тому, что хорошая литература так или иначе должны быть антисоветской, то есть, шире - выходить за грани навязывавшегося нам убогого мировоззрения середины 19-го века, нельзя было не увидеть, что Стругацкие несомненно выходят за рамки всяческого техницизма, что они выше техногенного рационализма, видят в мире некую тайну, вызов человеку со стороны неких таинственных сверхчеловеческих сил. При желании можно это даже назвать литературой религиозного поиска. Вне всякой церковности, разумеется, и вообще любой конфессиональной религии.

Александр Генис: Однажды, по другому поводу я имел несчастье сказать, что научная фантастика - это теология для бедных. Фраза разошлась, и Стругацие мне ее не простили.

Борис Парамонов: И правильно сделали. Тут сложнее. Религия, то есть интуиция бытийной тайны, не сводима ни к каким историческим формам существования тех или иных церквей и конкретных религиозных учений. Вот был тв Америке такой Кристофер Хитченс, бойкий журналист и автор книги «Бог не велик», последнее его, предсмертное сочинение, в котором он как раз на примерах церковных практик и различных религиозных учений показывал, что всё это вздор. Но религию, интуицию Бога Творца, повторяю, нельзя сводить к истории религий и церквей. Создавая религиозную догму, уже закрывают путь к Богу - это негодная, можно сказать, жалкая попытка объять необъятное.

И вот у Стругацких можно ощутить и увидеть эту ориентацию на некую сверх-масштабность, понимание невозможности рационального суждения о тотальности бытия. Тут, конечно, можно Канта вспомнить, как он показывал, что судить выходящее за рамки пространства и времени в рамках пространства и времени не приводит ни к чему, кроме знаменитых его антиномий чистого разума. Никто, конечно, не требует от Стругацких знания Канта, но то и интересно, что ознакомившись с их проблематикой, видишь глубокую ее философичность.

Александр Генис: Напрасно, вы с этаким барским высокомерием их хвалите. Аркадий Стругацкий был одним из лучших японистов, а Борис - ученым-астрофизиком.

Борис Парамонов: Тем более! Дело у них не в машинах, не в технике - они если и не решают, то ставят вопросы метафизического, то есть выходящего за пределы опыта, знания. И очень явственно у них понимание того, что любая попытка устроиться на земле, считая при этом, что мы достигли предельного знания, решили все вопросы, - что такие попытки и суть утопия. Но тут место вам, А.А., это у вас проблематика Стругацких нашла убедительную формулировку.



Братья Стругацкие
Братья Стругацкие

Александр Генис: Оккупировав наше детство, Стругацкие повлияли на советского человека больше не только Маркса с Энгельсом, но и Солженицына с Бродским. Собственно, они (а не Брежнев) и создали советского человека в том виде, в каком он пережил смену стран и эпох. Все, кого я люблю и читаю сегодня, выросли на Стругацких – и Пелевин, и Сорокин, даже Толстая. Мощность исходящего от них импульса нельзя переоценить, потому что они в одиночку, если так можно сказать о братьях, оправдывали основополагающий миф отравившего нас режима. Стругацкие вернули смысл марксистской утопии. Как последняя вспышка перегоревшей лампочки, их фантастика воплотила полузабытый тезис о счастливом труде. Пока другие шестидесятники смотрели назад – на «комиссаров в пыльных шлемах» (Окуджава), вбок - «коммунизм надо строить не в камнях, а в людях» (Солженицын), или снизу – «уберите Ленина с денег» (Вознесенский), Стругацкие глядели в корень, хотя он и рос из будущего. Их символом веры был труд – беззаветный и бескорыстный субботник, превращающий будни в рай, обывателя - в коммунара, полуживотное – в полубога.

Такой труд переделывал мир попутно, заодно, ибо его настоящим объектом была не материя, а сознание. Преображаясь в фаворском свете коммунизма, герой Стругацких эволюционировал от книги к книге, приобретая сверхъестественные способности и теряя человеческие черты. Так продолжалось до тех пор, пока он окончательно не оторвался от Homo sapiens, чтобы стать «Люденом» - новым, напугавшим уже и авторов существом, у которого не осталась ничего общего не только с нами, но и с жителями светлого будущего.

Всякая утопия, если в нее слишком пристально вглядываться, становится своей противоположностью. Однако по пути от одной крайности к другой, Стругацкие свернули в сторону, чтобы создать непревзойденную по глубине и трагизму версию Контакта. Их «Улитка на склоне» (наравне с «Солярисом» Лема) подняла до вершины весь этот жанр.

Борис Парамонов: Ну тут, Вам, Александр Александрович, что называется, карты в руки. Я не могу претендовать на такое знание Стругацких, мои слова - не более чем первое впечатление человека, в общем привычного к серьезной литературе. И я вижу, что Стругацкие это не только серьезная в идейном плане литература, но хорошая литература. Они мастера, они хорошо пишут - вот что я первым делом увидел. И они никак не сводимы к сюжетам - хоть в плане общей идеи, хоть в смысле занимательности построения. Нет, у них есть еще нечто важное, может быть самое важное для писателя - у них есть язык. И есть умение построить текст в определенном стилистическом ключе.

Вот возьмем сегодняшнего юбиляра - «Улитку на склоне». Как известно, вещь построена дуалистически, это как бы два повествования: одно происходит в “Управлении”, другое - в “Лесу”. И в каждом своя система художественных средств. Мир Управления описан в кафкианском ключе, это мир абсурда, сюрреалистический мир. И детали тут выбраны исключительно выразительные. Чего стоит, например, поиск сбежавшей из Управления машинки, которую нужно искать всем сразу сотрудникам, но так, чтобы при этом никто из них ее не увидел. И поиск идет в масках с завязанными глазами. Это Кафка, чистый Кафка; во всяком случае Кафка бы от такого текста не отказался.

И совсем другой прием в лесной части. Стилистический к ней ключ, я бы сказал, - Платонов.

Александр Генис: Я бы сказал, что если “Управление” напоминает о Кафке, то «Лес» написан свихнувшимся «деревенщиком». Речитатив заговаривающийся прозы опутывает нас словесными лианами. Речь на дрожжах, изобильная, как все в Лесу, заливает бессмыслицей остатки распустившегося на природе разума. Если первая часть - кошмар Просвещения, то вторая – утрированный Руссо.

Борис Парамонов: А мне именно Платонов увиделся, вернее услышался: все говорящие в Лесу - это юродивые.

Александр Генис: Или, как я говорил, взбесившиеся деревенщики.

Борис Парамонов: За исключением главного героя - Кандида, конечно, но он как раз и не говорит вообще, почему его и называют Молчуном. Но это опять же сюр, только уже не на повествовательном, а языковом уровне.

Но я вот что еще хочу сказать. Как мне поначалу представилась проблематика «Улитки». В ней очень и очень можно увидеть не то что бы антисоветскую сатиру, но зашифровку именно советских проблем, причем взятых, так сказать, не на эмпирическом, а опять же на метафизическом уровне. Коммунизм взят как философема. Его сюжет - это претензия техницистского разума на тотальное переустройство бытия. Отсюда - культ силы и всяческая активность, активизм. Совсем по Марксу, если хотите: философы до сих пор объясняли мир, но задача в том, чтобы переделать его. Борьба с природой, антифизис, как это называли еще в 19 веке - термин Огюста Конта, отца позитивизма. Лес это и есть природа, а Управление - это вот этот самый технический, технологический разум.

И тут в середине книги возникает очень выразительная картинка - как эта война, объявленная природе, застревает на каких-то грязных обочинах и превращается в застой.

"Грузовик мчался по дороге славного наступления, желтое, зеленое, коричневое покорно уносилось назад, а вдоль обочин тянулись неубранные и забытые колонны ветеранов наступавшей армии, вздыбленные черные бульдозеры с яростно задранными ржавыми щитами,зарывшиеся по кабину в землю тракторы, за которыми змеились распластанные гусеницы, грузовики без колес и без стекол - всё мертвое, заброшенное навсегда, но по-прежнему бесстрашно глядящее вперед, в глубину леса развороченными радиаторами и разбитыми фарами. А вокруг шевелился лес, трепетал и корчился, менял окраску,переливаясь и вспыхивая, обманывая зрение, наплывая и отступая, издевался, пугал и глумился лес, и он весь был необычен, и его нельзя было описать, и от него мутило".

Александр Генис: Да, это - тупиковая ветвь цивилизации, которая мечтает Лес закатать бетоном.

Борис Парамонов: Вот тут возникает соблазн свести «Улитку» как раз на эту тему - борьба с природой и ее непредвиденный результат в картине едва ли не всеобщей если не гибели, то апатии.

Но тут возникает в «Улитке» еще одна тема, и, как мне показалась, не ложащаяся органически ни в замысел, ни в исполнение романа. Это тема Амазонок, вот этих самых неразумных, или разумных, или как их там дев…

Александр Генис: Славных подруг из Леса.

Борис Парамонов: Можно подумать, что речь идет о неких примордиальных бытийных, космических силах, порождающих мир. Но что тогда Лес? Ведь Лес тоже гибнет от деятельности этих дев, этих амазонок. Они повисают неким только намеченным, но нереализованным углублением сюжета. Сюжет играл, когда он был построен на бинарной оппозиции управления и леса. И он стал разваливаться, когда в его структуру вошел третий элемент.

Александр Генис: Но он-то, этот самый третий элемент, и делает “Улитку” шедевром!

Различие между механической и биологической эволюцией определяет не история, а пол, не культура, а природа. Мужчины строят, женщины рожают - они и есть будущее. В Лесу это очевидно, а в Управление об этом еще не знают, но уже догадываются. Давайте-ка я тоже процитирую текст. Вот, что думает и что понимает Кандид, рассуждая о Лесе. Это, если угодно, итог книги, ее мораль.

«Изобилие красок, изобилие запахов. Изобилие жизни. И все чужое. Чем-то знакомое, кое в чем похожее, но по-настоящему чужое. Наверное, труднее всего примириться с тем, что оно чужое и знакомое одновременно. С тем, что оно производное от нашего мира, плоть от плоти нашей, но порвавшее с нами и не желающее нас знать. Наверное, так мог бы думать питекантроп о нас, о своих потомках, - с горечью и со страхом».

В этом видении Леса – ключ к «Улитке». Лес и Управление – две фазы одной реальности, они противостоят друг другу как будущее и прошлое. Разделяющая их пропасть – разрыв в преемственности. Фантастика обещала его заполнить своими домыслами. Стругацкие показали, почему это невозможно. Будущее не продолжает, а отменяет настоящее. У будущего нельзя выиграть. И непонятно, как нам жить, зная об этом. Война между настоящим и будущим представлена в “Улитке” как битва полов.

Ведь экспансия – мужской путь. Мы творим вне себя, ибо нам не дано, как женщинам, творить из себя. Мужская цивилизация плодит мертвую технику, которая искореняет поддерживающую нас жизнь. Но в Лесу вечная война мужчин и женщин закончилась полной победой последних и безоговорочной капитуляцией первых: «Они - то есть, мы! - идут и гниют на ходу, и даже не замечают, что не идут, а топчутся на месте».

Лишившись смысла и назначения, мы оказались тупиковой ветвью цивилизации, которая творит себе подобных из железа, как мужчины, а не из плоти, как женщины. «Вы там, - говорит одна из Подруг, - впали в распутство с вашими мертвыми вещами на ваших Белых скалах. Вы вырождаетесь».

Парадокс, который Лес поставил перед Кандидом, неразрешим. В других, более оптимистических версиях грядущего, Стругацкие придумали профессию прогрессора. Но попав вместо прошлого в будущее, прогрессор становится регрессором. Поэтому герой «Улитки» – последний самурай, защищающий идеалы не только безнадежные, но вредные, в том числе - экологически. Встав на сторону обреченных аборигенов Леса, Кандид возглавил партию «питекантропов».

Хотите признаюсь в своем кошмаре?

Борис Парамонов: Валяйте.

Александр Генис: Честно скажу, что по-настоящему я понял “Улитку”- и восхитился прозорливостью авторов - лишь тогда, когда услышал про овцу Долли, у которой было две мамы, но ни одного папы. Ее явление сделало нас с Вами декоративным полом.

Борис Парамонов: Но овечку Долли, Александр Александрович, не амазонки сделали, а те же самые представители мужской или фаллической, как говорят феминистки, цивилизации. Хочу напомнить Камиллу Палья, главную врагинью всех феминисток. Она сказала: если б мир пребывал в матриархате, то мы до сих пор жили бы в травяных хижинах, и не было бы ни моста Джорджа Вашингтона, ни гигиенических прокладок.

В общем мне мешают амазонки у Стругацких. Они в романе не работают, а если работают, то на какой-то другой сюжет.

И еще: сбивают с толку эпиграфы к роману: стихи Пастернака о птичке в бору и японская притча об улитке, не понимающей, где и куда она ползет. То ли апофеоз той же деревенщины, то ли отнесение к каким-то уже сверхисторическим, космическим силам, которые и будут решать в конце времен.

Александр Генис: А мне кажется, что стихи, из которых родилось название, чрезвычайно важны для замысла книги. Дело в том, что «Улитка на склоне» описывает частный случай универсальной проблемы. Контакт между прошлым и будущем питает внутренний конфликт между тем, кем мы были, тем, кем стали, но, главное, тем, кем будем. Встречаясь с палеолитом детства, мы не можем найти ему места в настоящем, точно также, как нам некуда себя деть в том будущем, где нас нет. Об этом всегда писал Бродский:

Так солдаты в траншее поверх бруствера

Смотрят туда, где их больше нет.

Перед открывающейся с этой точки перспективы меркнет любой фантастический вымысел. Ведь в войне с будущим у нас нет шансов ни понять, ни уцелеть. Так что Улитке с Фудзиямы еще повезло: она не знает, что ползет по склону вулкана.


https://www.svoboda.org/a/27609767.html

завтрак аристократа

Андрей Мирошкин Грифоны и астролябии 17.01.2019

Заметки о тайнах петербургских домов



санкт-петербург, гумилев, кузмин, пушкин, маршак, гиппиус, зингерДо революции в этом доме был крупный банк, позже – магазин «Березка». Дом Вавельберга. Фото начала ХХ в. Иллюстрация из книги

Парки, мосты, скульптуры – это все, конечно, очень интересно. Но все-таки лицо города, его истинную сущность определяют здания. В любом исследовании о городе их можно уподобить столпам. Нет опоры – и вся постройка рассыпается...

Зато рассказ о знаменитых зданиях может завести очень далеко. Ведь за фасадом исторического дома скрыты биографии жильцов, история располагавшихся здесь контор и магазинов, гостиниц и ресторанов. Хороший краевед видит и то, что стояло на месте нынешнего здания в те далекие времена, когда и самого города еще не было в помине.

Вот и Андрей Гусаров начинает повествование о некоторых каменных персонажах своей книги примерно так: 300 с лишним лет назад на месте этого дома было имение шведского генерала, рядом располагалась деревня и расстилались на берегу Невы широкие луга... Но потом шведов отсюда вытеснили и застроили бывшую окраину скандинавского королевства крепкими и красивыми домами. О них и ведет речь историк.

Ему интересны дома старинные, с богатыми биографиями, но в то же время нечасто попадающие в поле зрения экскурсоводов. Эта книга – для тех, кто уже прошел все стандартные маршруты по Петербургу и хочет углубить свои познания о городских достопримечательностях. Топография и типология здесь самые широкие – от Невского проспекта до Васильевского острова, от дворцов до тюрьмы, от доходного дома до типографии. Написаны очерки в емком и лаконичном, строгом и информативно насыщенном (но не бесцветном) стиле.

Перечень арендаторов домов старого Петербурга – просто песня, стихотворение в прозе. Взять хотя бы дом на Невском, 7–9. В 1820-е годы в нем жил Егор Классен, литератор, «автор псевдонаучных трудов по истории, книг об архитектуре, садоводстве и рисовании». В конце ХIХ – начале ХХ века здесь сменяли друг друга контора по найму гувернанток и бонн, фирма, торговавшая оружием и велосипедами, мелочная лавка купца Васильева, книжный магазин Петра Ратькова, булочная, электрогальваническая школа, трактир, мастерская художника, контора фабрики Густава Герлаха, выпускавшей теодолиты, нивелиры, астролябии и чертежный инструмент; редакция журнала «Сатирикон». Позже в этих стенах открылся Петербургский торговый банк: его владелец Вавельберг после революции выехал на родину в Польшу, «где следы его теряются». В советскую пору здесь базировались синдикат Севзапгосторг (занимался в том числе продажей антиквариата и музейных экспонатов за границу), ВНИИ витаминов (не прерывал работу даже в дни блокады) и небезызвестный магазин «Березка». Не список обитателей, а конспект российской истории за полтора века!

1-15-11_a.jpg
Андрей Гусаров. Исторические
здания Петербурга. Прошлое и
современность.
Адреса и обитатели. –
М.: Центрполиграф, 2018. – 380 с.

Само собой, известные и почтенные люди тоже во множестве проживали (работали, гостили) в зданиях, упоминаемых в книге. В бывшем доме компании «Зингер», где после революции обосновались Дом книги и различные редакции, работал Самуил Маршак. Гостиницу «Пале-Рояль», как писала в мемуарах Зинаида Гиппиус, «почему-то возлюбили литераторы и живали там, особенно несемейные, по месяцам, а то и по годам»; по данным автора, там останавливались Маяковский, Чехов, Бунин, Глеб Успенский. В дом Салтыковых на Миллионной захаживал Суворов – кстати, памятник ему установлен рядом, на площади, носящей имя полководца. Стены Императорского училища правоведения помнят Петра Чайковского, Ивана Аксакова, Александра Алехина. (Перестраивал же здание в конце ХIХ века еще один несостоявшийся правовед, зато весьма успешный архитектор – граф Павел Сюзор.) Максим Горький квартировал на Кронверкском проспекте, Ирина Одоевцева принимала гостей-поэтов на Бассейной улице, Дмитрий Шостакович подрабатывал тапером в синематографе «Сплендид-Палас» на Караванной. А сколько в книге «следов» Пушкина! В гостинице «Демута» он писал «Полтаву», в книжной лавке на Большой Морской (будущий особняк Фаберже) перелистывал новинки и встречался с филологом Яковом Гротом, в доме Волконских на Мойке – умирал.

Многие из домов памятны важными событиями, в них происходившими. На мансардном этаже в угловой башне доходного дома И.И. Дернова жил поэт и философ Серебряного века Вячеслав Иванов, здесь же проходили литературно-интеллектуальные вечера. Блок читал «Незнакомку», Гумилев и Кузмин обсуждали новый номер журнала «Аполлон»…  В «башне грифонов», что во дворе аптеки на 7-й линии Васильевского острова, профессор Пель в начале ХХ века занимался, по легенде, алхимическими опытами и выведением неизвестных науке существ. А на Литейном, в Доме офицеров, на чьей закладке присутствовал когда-то сам Николай II, в 1950 году шел судебный процесс по «Ленинградскому делу» (19 человек было приговорено к расстрелу).

Фотографии позволяют полюбоваться старыми и современными видами зданий. В каждом автор находит свою изюминку. Так, в доме Демидова некогда был Малахитовый зал, исполненный скульптором-итальянцем из камня, добытого на уральских демидовских каменоломнях. «Этот зал является образцом вкуса и роскоши в чистейшем стиле Людовика ХV», – писал один дореволюционный журнал. Земляки ваятеля в 20-е годы безжалостно демонтировали и вывезли весь малахит (в здании находилось консульство Италии). Дом Петроградского губернского кредитного общества, построенный во время Первой мировой войны, впечатлял современников богатой отделкой: керамические украшения, покрытые сусальным золотом, 5-метровая композиция с грифонами… «Нижнюю часть дома украшает колоннада из восьми колонн с золотыми капителями коринфского ордера. Центральный вход авторы проекта решили в виде трех арок высотой в два этажа, расположив парадную лестницу и входные двери в нише в глубине здания. Аркаду здесь украсили лепниной в виде причудливого замкового камня и гирлянд», – описывает Андрей Гусаров это чудо-здание (по счастью, сохранившееся).

Из таких непохожих друг на друга домов складывается архитектурная мозаика Петербурга.


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-01-17/15_1006_grifon.html

завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 13

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 14
«Два знака в вашем букваре, теперь не в моде твердый…»


Если бы вы каким-то чудом оказались в XIX веке, то, посмотрев на уличные вывески, наверняка бы заметили кое-что странное. Надписи вроде бы сделаны на русском языке, но слова пишутся совсем не так, как в наши дни. Например:

Складъ мануфактурныхъ товаровъ
Чай, сахаръ, кофе
Торговый домъ братьевъ Альшвангъ
Ресторанъ «Посадъ»

«Зачем столько твердых знаков?» – спросили бы вы себя.

Такой же вопрос задают школьники в стихотворении Самуила Яковлевича Маршака «Быль-небылица». Старик, которого они встретили в парке, рассказывает ребятам, как торговали в старой Москве, и, в частности, о некоем купце Багрове.

Купец Багров имел затон
И рыбные заводы.
Гонял до Астрахани он
По Волге пароходы…
… На белых ведрах вдоль бортов,
На каждой их семерке,
Была фамилия «Багров» —
По букве на ведерке.
– Тут что-то, дедушка, не так:
Нет буквы для седьмого!
– А вы забыли твердый знак! —
Сказал старик сурово. —
Два знака в вашем букваре.
Теперь не в моде твердый,
А был в ходу он при царе,
И у Багрова на ведре
Он красовался гордо.

У твердого знака было даже «имя собственное» – «ер». В словаре Даля читаем:


«ЕР м. (ъ), тридцатая буква в церковной азбуке, двадцать седьмая в русской; некогда полугласная, ныне твердый знак, тупая или безгласная буква». (Мягкий знак в то время назывался «ерь», а буква «ы» – «еры».)


Зачем же были нужны твердые знаки, которые сейчас нам кажутся лишними?

До 1918 года, по правилам, «ъ» следовало писать:


– на конце слов мужского рода после согласных (то есть всегда, кроме тех случаев, когда слово заканчивалось гласной, мягким знаком или буквой «й»);

– в некоторых словах-исключениях (обезъяна, съэкономить, разъикаться, двухъаршинный и т. п.);

– в качестве разделительного знака между согласным и гласным на границе приставки и корня.

* * *

Откуда взялись эти правила?

Они очень древние. В древнерусском языке твердый и мягкий знаки означали… гласные звуки. Как они произносились – точно не известно, поскольку последний делавший это человек умер задолго до изобретения магнитофона. Однако филологи полагают: это было что-то вроде невнятного «о» («ъ») и еще более невнятного «е» («ь»). При этом существовало правило, согласно которому слог может заканчиваться только на гласную. Например, слово «свиток» в древности писалось как «съвитъкъ» (попробуйте его произнести).

Нам хорошо известно, что звук «о» делает стоящие перед ним согласные твердыми. И когда людям стало лень произносить «ъ», они решили сохранить его в письме, дабы сразу было понятно, что имеется в виду. Например: «Здесь мелъ» или «Здесь мель», «Вот молъ» или «Вот моль».

* * *

Но потом этот «пережиток старины» стал сердить многих русских писателей. Им казалось, что в указании на твердость согласных звуков нет никакой нужды. Ведь каждому понятно: если нет никакого признака того, что звук на конце слова мягкий, значит, произносить его нужно твердо.

Лев Васильевич Успенский в своей книге «Слово о словах» воспроизводит гневные пассажи Ломоносова в адрес твердого знака: «Немой место занял, подобно, как пятое колесо!»

Далее писатель приводит цифры: в дореволюционном издании романа Льва Толстого «Война и мир» насчитывалось 2080 страниц. На каждую из них приходилось в среднем по 1620 букв, из которых 54–55 – твердые знаки. То есть во всем тексте последних набралось 115 тысяч, и они обозначали то, что всем и так было прекрасно известно: если после согласных в конце слова не стоит мягкий знак, значит, они твердые. Этими «ъ» можно было бы заполнить более 70 страниц книги. Успенский называет их тысячами «никчемных бездельников, которые ровно ничему не помогают. И даже мешают».

«Но ведь книги не выпускаются в свет поодиночке, как рукописи, – пишет далее он. – То издание, которое я читаю, вышло из типографии в количестве трех тысяч штук. И в каждом его экземпляре имелось – хочешь или не хочешь! – по 70 страниц, занятых одними, никому не нужными, ровно ничего не означающими, “твердыми знаками”. Двести десять тысяч драгоценных книжных страниц, занятых бессмысленной чепухой! Это ли не ужас? Конечно, ужас! Из 210 тысяч страниц можно было бы сделать 210 книг, таких как многие любимые вами, – по тысяче страниц каждая. “Малахитовая шкатулка” напечатана на меньшем числе страниц. “Таинственный остров” занимает 780 таких страничек. Значит, 270 “Таинственных островов” погубил, съел, пожрал одним глотком твердый знак!» И называет твердый знак «самой дорогой буквой в мире».

Желание избавиться от ненужных знаков стало особенно острым на рубеже XIX и XX веков. Среди сторонников изменения орфографии были многие известные лингвисты. В 1904 году при Отделении русского языка и словесности Академии наук была создана Орфографическая комиссия, перед которой и была поставлена задача упростить русскую письменность – прежде всего для того, чтобы школьникам было легче изучать ее. В комиссию вошли самые известные ученые-языковеды тогдашней России. А возглавил ее выдающийся русский языковед Филипп Федорович Фортунатов.

Комиссия попыталась было вовсе отказаться от буквы «ъ» и использовать только «ь», при этом отменив употребление последнего на конце слов после шипящих – «мыш», «ноч», «идеш» и т. д. Этот проект широко обсуждался, но так и не был принят.

Твердый знак был устранен лишь Декретом Совнаркома «О введении новой орфографии», вышедшим 10 октября 1918 года. Причем поначалу с ним разделались исключительно радикально, совсем выкинув из алфавита и заменив апострофом. На старых фотографиях иногда можно увидеть вывески с надписями: «Осторожно! Крутой под’ем!» или «Об’ект охраняется собаками!» А если вы увидите такую вывеску где-нибудь на улице сегодня, обязательно сфотографируйте ее – это большая редкость. Употребление апострофа в середине слова многим казалось диким; писатель Иван Алексеевич Бунин даже называл его «чудовищем». Поэтому вскоре от этого знака отказались и вернулись к знакомому «ъ».

Вызывало неудовольствие и само исчезновение твердых знаков из окончаний слов. Люди опасались, что им станет сложнее различать границы слова и в результате тексты станут нечитаемыми. Сейчас мы сами можем убедиться, что этого не произошло: твердый и мягкий знаки нашли свое место в русском языке, а орфография, которая шокировала бы наших прабабушек и прадедушек, кажется нам привычной и совсем не странной.

* * *

Теперь для твердого знака осталась всего одна работа. Он ставится только перед «е», «ю» и я» и исключительно в следующих случаях:


1) в приставках, оканчивающихся на твердый согласный звук: подъезд, объем, сверхъестественный, волеизъявление;

2) в сложных словах, первый корень которых также оканчивается на твердый согласный звук (это слова, начинающиеся на «двух-», «трех-», «четырех-»): двухъярусный, четырехъярдовый;

3) в некоторых словах иноязычного происхождения, где встречается то же сочетание – твердый согласный звук и гласная «е», «ю», «я»: адъютант, инъекция, объект, субъект, панъевропейский.


В этих случаях без твердого знака никак не обойтись, поскольку гласные «е», «ю» и «я» обладают свойством смягчать стоящий перед ними согласный звук. Таким образом, если мы хотим, чтобы этот звук оставался твердым, нужно отметить это специальным знаком.

А вот в тех случаях, когда приставки, оканчивающиеся на согласный звук, «соприкасаются» с корнем или с другой приставкой, начинающимися на «и», работает особое правило. «И» также наделена свойством делать предыдущий согласный звук мягким. До революции для указания на то, что приставка заканчивается твердым согласным, здесь ставился «ъ». Теперь же от него отказались, а вместо этого… «и» стало превращаться в «ы». Таких слов не очень много. Одно из них уже встречалось вам в этом абзаце. Это слово – предыдущий (сравните с причастием «идущий»). Тот же фокус звук «и» проделывает в словах «розыск» (ср. «искать»), «подытожить» (ср. «итог»), «безыскусный» (ср.: «искусный»), «безыдейный» (ср. «идейный»), «безынициативный» (ср. «инициативный»), «безынтересный» или «небезынтересный» (ср. «интересный»), «сымпровизировать» (ср. «импровизировать»), «предыстория» (ср. «история»).

Есть из этого правила и исключения. Их два. «И» пишется:


1) в словах с приставками «меж-» и «сверх-»: межирригационный, сверхизысканный;

2) в словах с иноязычными приставками и частицами: «пан-», «суб-», «транс-», «контр-» и т. п.: панисламизм, субинспектор, Трансиордания, контригра.


Надеюсь, теперь все стало просто и понятно, и вряд ли вы допустите ошибку в словах с твердым знаком.


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t15
завтрак аристократа

В.Я.Тучков Прибытие поезда Надуманное - 7 (окончание)

В Праге нет ни одной бродячей собаки. Чехи это объясняют тем, что у них строгие законы, которые запрещают вышвыривать четырехногих на улицу. Мол, это может дорого обойтись, поскольку в собаку за счет налога хозяева вкладывают изрядные деньги.
Но это полная фигня. Дело в том, что в Праге долго жил и работал академик Павлов. В связи с чем бездомные собаки в ужасе бежали за пределы Австро-Венгрии. И, передавая жуткие преданья из поколения в поколение, они в эти края не суются до сих пор. В связи с чем в Праге есть памятник академику Павлову. Но не как великому физиологу, а как освободителю чехов от бродячих собак.

***
Четыре дня назад, уложившись спать, я задумался: какое положение займёт моя голова в гробу? Будет ли она покоиться строго симметрично? Или же чуть повернуто? И налево или направо? Несомненно, в том будет что-то глубоко символичное, недоступное моему пониманию сейчас. Можно лишь гадать, прибегая либо к вульгарным политическим ассоциациям, либо к сведениям, изложенным в «Бардо Тедол».
Будет ли это какой-то знак? Но кому? Ведь не мне же?
Конечно, можно провести эксперимент. Но слишком уж много в нем будет не учтено.
Пожалуй, можно утверждать лишь одно: строгая симметрия – это один из атрибутов смерти.
И с той самой ночи теперь, укладываясь спать, я думаю над этой проблемой.
Неужели она так важна? – можно меня спросить.
Не думаю. Однако думаю теперь о том еженощно.

***
Стоял босиком на мокром скользком линолеуме. Поднял левую ногу. И с ужасом увидел, как пальцы правой ноги сгибаются, пытаясь для устойчивости впиться когтями в пол. А вы говорите: цивилизация, культура, нравственный закон внутри!

***
Вникая в суть выражения «безвозмездная помощь», понимаешь, что в русском языке присутствует изрядная червоточина.

***
В магазине встретился глазами с женщиной, которая моет пол. Ну, как говорил персонаж фильма «Брат-2», вы у меня, суки, за интеллигентов ответите!

***
Надел на даче куртку, которую лет двадцать не носил. Красивенькая такая, с красно-белыми полосками на груди. Трикотажная. Периода клуба «Поэзия» конца восьмидесятых. Сунул руку в карман, а там два гривенника. Тот самый герб, тот самый вкус – земной шар в обрамлении пшеничных колосьев. И звездочка наверху. Внизу – СССР. Всё точно, поезд прибыл на станцию отправления: аптека, улица, фонарь.
Машинист готов в очередной раз переехать Анну Каренину всей мощью паровоза «Иосиф Сталин»[1].




[1] «Иосиф Сталин» (ИС20) – самый мощный в СССР паровоз, выпускавшийся с 1933 года. Развивал мощность в 3200 л.с. Нагрузка движущихся осей на рельсы – 20 тонн. Давление пара в котле – 15 атмосфер. Вес паровоза – 136 тонн. Максимальная скорость – 165 км/ч. «Иосиф Сталин» получил гран-при на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. На момент создания был самым мощным паровозом в Европе.

Журнал "Волга" 2014 г. № 11/12

http://magazines.russ.ru/volga/2014/12/3t.html