January 27th, 2019

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Вечный бой и вечный покой

Знаменитая антиутопия Олдоса Хаксли “О дивный новый мир” переиздается постоянно, и эту притчу о мире вечной стабильности особенно интересно перечитать сейчас, в эпоху стабильности хотя бы временной.

Прежде всего, бросается в глаза то, до чего нам не было дела, когда книга явилась к нам в виде задержанного шедевра - маловысокохудожественность: Пелевин в сравнении с Хаксли стилистически просто-таки Марсель Пруст. Материальный мир почти не виден, мало красок, звуков, запахов, речь сводится к смыслу, характеры - к сюжетной функции, нет ничего “лишнего”, с которого и начинается искусство. Уэллс и Воннегут куда богаче в смысле живописи и психологии, но несомненная заслуга Хаксли в том, что он объединил либеральную и тоталитарную антиутопию. Это, с одной стороны, царство безбрежного гедонизма, с другой - мир тотального контроля над личностью, начиная с самого ее пробирочного зачатия.

И все складывается будто по легенде о Великом инквизиторе: “И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла”.

И счастье младенцев действительно может тянуться вечно, поскольку им можно внушить что угодно гипнопедией, а любые тягостные мысли развеять сомой (хотя странно, что не появляются наркоманы, желающие никогда не выходить из сладостного опьянения). Но как добиться единомыслия и жертвенности от управляющих страдальцев, понимающих всю условность и примитивность такого счастья, а может быть, и всякого другого, - этого вопроса Хаксли как будто вовсе не замечает. Он демонстрирует, что в дивном новом мире есть и зависть, и тщеславие - они-то вроде бы и должны разрушить единство элиты, как это всюду и бывает, но этого почему-то не происходит. Хаксли демонстрирует и хамство тамошнего бомонда, и уязвленное достоинство унижаемого индивида - но почему же они не взрывают общественного равновесия? Конечно, потенциальных бунтарей ссылают куда-то к черту на кулички, но почему они так легко сдаются, не устраивают заговоры?
Главноуправитель (“Великий инквизитор”) Мустафа Монд сам подозревает, что цель жизни - не благоденствие, а облагораживание человеческого сознания, обогащение человеческого знания. Он был когда-то выдающимся ученым, но его поставили перед выбором: или отправляться в ссылку (где он мог бы по-прежнему заниматься чистой наукой!), или служить стабильности, и он выбрал стабильность. Но что его заставляет уже на вершине власти по-прежнему не за страх, а за совесть, не зная сомнений, неукоснительно продолжать службу и ссылать куда подальше себе подобных свободомыслящих умников, отчасти даже завидуя тому избранному обществу, в котором они окажутся? Ответа нет. При этом он не считает, что сапоги выше Шекспира: Шекспира нужно выбросить просто потому, что он “старье”, а люди должны любить новое. А если “старье” прекрасно, то оно тем более подлежит неукоснительному истреблению, поскольку оно тем самым начинает составлять опасную конкуренцию новизне: “Эту цену нам приходится платить за стабильность. Пришлось выбирать между счастьем и тем, что называли когда-то высоким искусством. Мы пожертвовали высоким искусством”[1]. При такой стабильности, как социальной, так и психической, не требуется и религиозное утешение: зачем нужен Бог, когда есть Порядок? Нет Бога, кроме Форда, и Мустафа Монд пророк Его.

Искусство в этом мире сводится к физическим ощущениям - в тамошнем “кино” можно ощутить каждый волосок на медвежьей шкуре, на которой творится любовная сцена. Дивный новый мир - это царство позитивизма, где физические ощущения ставятся неизмеримо выше психологических переживаний.

Но при этом какая-то неведомая сила (какая?) подчиняет этих рабов материи производственным нуждам. Так, например, любовь к природе плоха, потому что не загружает фабрик заказами. Однако Форд, чьим именем там клянутся, стремился всячески удешевлять производство, а в дивном новом мире даже игры стараются сделать дорогостоящими. Можно понять, почему в нашем мире одни поделки стараются поскорее заменить другими, подороже, - чтобы содрать с нас побольше денег, пусть это и грозит экологической катастрофой. Но в мире Хаксли потребителей можно ублажить минимальными средствами при помощи гипнопедии и сомы. С этими волшебными инструментами можно достичь стабильности гораздо дешевле, и Форд несомненно так бы и поступил, - почему же так не поступает его пророк Мустафа Монд? Снова нет ответа.

В дивном новом мире репортеры гоняются за будоражащими сенсациями точно так же, как и в старом, но ведь стабильность требует сенсаций избегать! Еще одно противоречие.
А что вообще заставило мир обожествить стабильность? После разрушений Девятилетней войны выбор был между всемирной властью и полным разрушением, и мир выбрал стабильность, а не поиски (как будто “мир”, миллионы людей, вообще хоть что-то может выбрать!). Теперь нормы сделались неизмеримо важнее индивидов, которых можно наштамповать сколько угодно, а покушение на норму - удар по всему обществу. Но почему индивиды, хотя бы верхнего уровня, с этим смиряются? Чтобы людей перестала пугать смерть - мне кажется, это по силам только религии, а никакие шоколадки, раздаваемые детишкам в палатах умирающих, этому не помогут.

Правда, если бы страх смерти действительно удалось убить, то стремлению к чему-то более высокому, условно говоря, духовности, особенно и неоткуда было бы взяться: ее порождает греза о свободе души от своей материальной основы. Тем не менее духовность откуда-то все-таки берется. И как же в дивный новый мир проникает тоска по чему-то высшему? У “сценариста” Гельмольца через избыточный талант: он чувствует в себе присутствие скрытой силы, хотя в позитивистском мире талант родиться не может, поэзия, как и любовь, рождается из разделения мира на здешний и нездешний, на низший и высший. Если нет этого разделения, то поэзии, как и любви, просто неоткуда взяться. А у Хаксли Дикарь начинает читать Шекспира и сразу же проникается романтизмом, начинает стыдиться своего влечения к любимой девушке, за мерзкой и страшной картиной умирания ощущать величие смерти, замечать совершенно безразличное позитивисту великолепие пейзажа, хотя Шекспир, как и всякий поэт, стоит на огромном фундаменте поэтических образов, уже накопленных предыдущими поколениями: если читатель к ним глух, то и Шекспир покажется бессмыслицей, полной шума и ярости.

У другого же интеллектуала, Бернарда, душевная неутоленность нарождается через физический недостаток (так и пессимизм Байрона часто приписывают его хромоте). Это уже отдает Фрейдом: “высокое” рождается как сублимация подавленного “низкого”. И ненависть Дикаря к любовнику его матери тоже отдает эдиповым комплексом, хотя Фрейд - один из отвратительных богов дивного нового царства пошлости. В реальности, я думаю, мальчишка, выросший вне моногамной культуры, будет считать любовные связи чем-то естественным, из-за чего не стоит лезть на стенку. Удивляет также, что в дивном новом мире о сексе говорят эвфемизмами: иметь, развлекаться, попользоваться - не ведающие стыда рационалисты должны вроде бы и пользоваться самыми простыми и точными словами. А у них как будто есть даже и любовная привязанность: потерянная в индейской резервации Линда обращается к своему партнеру так, будто дело происходит сегодня: “Томасик, ты помнишь свою Линдочку?”.
Ну а техника, представлявшаяся Хаксли верхом совершенства, уже и сейчас выглядит до смешного архаичной: никель, стекло, фарфор, рабочий на конвейере орудует гаечным ключом, за всем следят диспетчеры... Тогда как сегодня и коров давно кормят компьютеры. Младенцам в дивном новом мире прививают отвращение к бумажным книгам, и листают там тоже телефонные книги - до планшетов Хаксли не додумался. Мелькают у него и магнитофонные бобины, которых уже и сейчас днем с огнем не найдешь.

Но это, разумеется, мелочи, писателя интересовали, в первую (и, к сожалению, в последнюю) очередь, человеческие, социальные отношения. Однако и в них он чрезвычайно упростил себе задачу, обойдя или не заметив целую кучу по-видимому неразрешимых проблем. Без разрешения которых стабильность невозможна.
Она и невозможна.

К слову сказать, в предисловии к изданию 1946 года Хаксли и сам оценивает свою знаменитую книгу довольно критически: главный дефект книги - Дикарю предлагается лишь выбор между безумной жизнью в Утопии и безумной жизнью в индейском поселке. Выбор между двумя видами безумия в начале тридцатых казался забавным скептику-эстету, кем называет себя сам Хаксли. Но в 1946-м на развалинах Европы здравомыслие почему-то уже кажется ему достижимым: мир можно устроить по Генри Джорджу, по Кропоткину... Но почему же их идеи не победили раньше?
Принцип Наибольшего Счастья, пишет Хаксли, должен уступить принципу Конечной Цели человечества, хотя Кропоткин именно что стремился уничтожить единые сверхличные цели, жизнь должна двигаться интересами добровольных союзов.

Наука, надеется Хаксли, когда-нибудь позволит находить различия между людьми, чтобы каждый мог занять подходящее ему место, - да какой же индивидуалист сочтет какое бы то ни было место для себя подходящим! Свобода - это вечная неудовлетворенность. Пока что довольство своей судьбой в свободном мире отнюдь не растет, судя по доходам психотерапевтов и потреблению антидепрессантов. Все большее число людей протестует даже против полового предопределения, борется за равенство полов, делает операции по перемене пола.

Будущее, пророчествует Хаксли, - это или милитаризированные национальные государства, сдерживаемые атомной бомбой, или одно наднациональное тоталитарное государство. Возможно, и так. Но утвердиться это наднациональное тоталитарное государство может лишь ценой таких чудовищных катаклизмов, что войти в этот дивный новый мир будет, пожалуй, и некому.
И вечный бой...
Или вечный покой.



[1] Роман “О дивный новый мир” здесь и далее цитируется в переводе О. Сороки.


Журнал "Иностранная литература" 2018 г. № 2

http://magazines.russ.ru/inostran/2018/2/vechnyj-boj-i-vechnyj-pokoj.html
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Радио

Я склонен к мысли, противоположной общепринятому: по мне, лучше один раз услышать, чем сто раз увидеть.

Эту мысль, кажется, поддержал бы М. Л. Гаспаров, рассказавший в полушутливом тексте, как он понимает термин «дискурс». Ему, никогда не бывавшему на футболе, очень нравились радиорепортажи знаменитого Вадима Синявского: рассказ о таинственном соревновании был полон странными и за-влекательными выражениями: «проходит к штрафнойплощадке», «навешивает на ворота», «пас на левый край», «угловой удар». Это было непонятно, но интересно — и как-то парадокально усваивалось. Но вот футбол показали по телевидению, и магия исчезла — притом что происходящее отнюдь не стало яснее. Дискурс, значит, это радиорепортаж, магический словарь, живущий вне предметного отнесения: он не открывает предмет, но это и не нужно.

На противоположном географическом и культурном полюсе — такое же восприятие (Трумэн Капоте, «Голоса травы»):

«Словом, Вирена купила приемник. И отдала за него хорошие деньги, не сомневаюсь. <…> Приемник всегда до того нагревался, хоть цыплят на нем жарь: они с Кэтрин крутили его без конца. Больше всего им нравилось слушать футбол.

Ну пожалуйста, не надо,— упрашивала Долли судью, когда тот пытался объяснить ей правила игры. — Мне нравится, что это так непонятно. Все кричат, веселятся. А если б я знала, что к чему, мне бы уже не казалось, что всё это так замечательно и интересно.

Поначалу судья досадовал, что Долли никак не хочет болеть за какую-нибудь одну команду. Но она желала победы обеим сторонам:

— Я уверена, все они славные мальчики».

Для ясности, судья здесь — отнюдь не футбольный: отставной юрист.

Можно, конечно, и Хемингуэя вспомнить — рассказ, в русском переводе получивший непонятное название «Дайте рецепт, доктор», а в оригинале называющийся «Игрок, монашка и радио».

Меня интересует в основном не «дискурс» и его модели, а радио само по себе. Радио — не пресловутое «окно в мир», но сам мир, причем какой-то другой; если угодно — подлинный. Давно просится на язык выражение «вещь в себе». Но вещь в себе по определению несказуема. Значит, важен самый разговор о ней, разговор вообще, вокруг и около, мир — это и есть разговор. Слова? Да, но и еще нечто — звук. Даже больше: звук не прибавляет к слову (ересь: таковое самодостаточно и вне системы языка), но что-то другое являет: самого себя. Всякий радиоразговор, радиозвук, в идее, — заумь.

Вот почему радио — идеальный передатчик музыки. Говорю опять-таки ересь, но по мне, ходить в концерт — нонсенс и профанация, потому что в зале не только музыка, но и люди: дирижер, оркестранты, слушатели, по-разному одетые. В симфоническом зале излишек визуального элемента. Недаром знатоки при исполнении музыки закрывают глаза. Слишком ощутимы эмпирически-конкретные ступени объективации воли, как сказал бы Шопенгауэр, тогда как музыка есть воля вне объективации, манифестация воли как таковой. Музыка — это радио. Посетители концертов ищут шума, а не шепота. Надо ли напоминать, что лучшее радио — звучащее негромко?

В свое время радио выполняло функции репортажа с места событий (тот же футбол). Это было по бедности. Репортаж, синхронный актуальный рассказ, органичен телевидению. Но вне зрелищного элемента он приобретает собственную выразительность. Я видел документальный фильм о гибели дирижабля «Гинденбург»: на хроникальную киноленту наложили тогдашний радиорепортаж. Стоило закрыть глаза, и восприятие становилось во сто раз ост-рее. Внешний вид, наружность — она и есть наружность. Феноменальность: не как сенсация, а как нечто не идущее вглубь, скользящее по поверхности. Да вспомним немое кино: оно было бы ничем без звукового сопровождения, хотя бы (даже и лучше!) дребезжащего пианино. Гибель «Гинденбурга» по радио была мифичней: гибель богов, Вагнер; кинопленка демократизировала происходящее: не боги, а пассажиры, хотя бы и первого класса.

Радио способствует мечтательности и нравится людям интровертным. Совки, припадавшие к приемникам, где гудела «Свобода», — сплошь интроверты. Поневоле: наружу их не выпускали.

Вспоминается еще раз Вадим Синявский, и по поводу куда интереснейшему футбола. В фильме Марлена Хуциева «Июльский дождь» есть сцена, просто кадр: люди разъехались с пикника, и на ветке дерева забытый транзистор голосом Синявского сообщает позицию в отложенном шахматном матче: «Белые: король а7, ферзь бэ6, ладьи эф4 и аш5, кони дэ8 и е6, пешки дэ7 и гэ3. Черные…» Уже ночь, и мы видим приемник, потому что на него направлен свет снимающей киноаппаратуры; но на самом деле не кино побеждает ночь, а радио опровергает кино. Выявленный светом видеоряд преодолевается голосом, произносящим абстрактные звуки шахматной символики. Когда-то говорили, что звук не нужен в кино, как не нужна поющая книга. Но звуком можно кино преодолеть, как в описанном случае, а по радио прочесть книгу. Звучащие книги становятся интегральной частью издательского бизнеса: остались еще люди, которые, час проводя в автомобиле, хотят слушать Пруста, а не Бритни Спирс (каковую, кстати, не слушать надо, а смотреть, как и прочих звезд поп-культуры). В сущности, это реванш радио. Как и пресловутый уокмен, столь многих неосмотрительных молодых людей бросивший под колеса дорожного транспорта. Звук в руках киномастера действительно не мешает зрелищу, но, наоборот, способен придать ему некое таинственное измерение. Ходовой нынче прием: героиня говорит по телефону, но в кадре нечто другое, и мы ее только слышим, да и диалог неизбежно усечен на половину. Звук, причем самый значащий, речь, работает уже вне смысла, как декоративный элемент. Еще несколько шагов по этому пути — и кино уже не будет нужно, оно растворится в звуках поистине конкретной музыки.

Впрочем, сейчас говорят о смене всех искусств действом, построенным на тактильных ощущениях. Об этом уже пишет Бодрийяр («Прозрачность зла»). «Ощущалки» из романа Хаксли готовы реализоваться и стать в победный ряд. Как бы там ни было, в обоих случаях — тактильности и звука — триумф слепоты.

Радио — слепой музыкант.

Голос духовнее зрения. Он невесом, негруб и, естественно, незрим. Продолжая цитату: в нем действительно есть что-то от римского водопровода — антикварность, античность. Кто будет спорить с тем, что старинные вещи интереснее новых? Картинка, хотя бы и рекламная, тридцатых годов — семья у радиоприемника — уже не реклама, а древняя фреска. Радио ностальгично, поэтому оно в себе самом — художественная форма: поиск утраченного времени. Вообще чтобы понять нечто, нужно не забегать вперед,
а слегка отставать — старомодность важна. Элегантная старомодность — да это и есть определение если не стиля (стили разные бывают), то вкуса. Не хочу быть рок-звездой и моделью, а хочу быть английским джентльменом («Сказка о рыбаке и рыбке»).

Деррида написал статью «Голос и феномен», а надо бы — голос и нумен. Еще из Деррида, руссоистское: норма демократии — общность, в которой на агоре можно услышать голос любого из собравшихся, — именно услышать, а не подсчитать; в которой голос каждого из толпы физически доходчив. Радио в этом смысле не «демократично»: оно связывает на отдалении. Если угодно — способно заменить демократию. Говорю, понятно, не о том случае, когда радио наполняет эфир тоталитарной пропагандой.

Следует говорить о замене временных интересов чем-то трансцедентным. Создается даже иллюзия замены временного вечным, по крайней мере здешнего — потусторонним. Сравним телефон. В сновидениях разговор по телефону символизирует смерть. Поэтому если ваша жена часто звонит вам на службу, лучше с ней развестись: она бессознательно желает вашего исчезновения. В кино можно показать гениталии и вызвать сексуальное возбуждение, но я не могу взять в толк, как возможен телефонный секс: Эрос в присутствии Танатоса? Впрочем, Делёз писал о чем-то подобном, а режиссер Кроненберг сделал фильм «Автокатастрофа».

Очень частый выбор для массовых смертоубийственных акций — почтовые отделения. Потому что там народ скучивается? Не только — но и потому, что почта сама по себе есть вид отсылки в смерть, в потустороннее. Радио тоже потусторонне, и даже по определению, но смертных ассоциаций не вызывает. Я никогда не видел сна, в котором бы фигурировало радио, а с покойным отцом, к примеру, много раз во сне разговаривал по телефону. И если радио — тоже смерть, то и обетование. Оно убеждает в существовании потустороннего мира. И настоящий любитель радио знает, что тот, потусторонний, мир куда лучшего этого. В нем не будет вещей и людей — но прекрасные звуки эксклюзивно.

В детстве, отрочестве и юности я слушал «Голос Америки» — не тот, который глушили, а по-английски, не понимая ни слова, — но понимал, что Америка лучше того, что вокруг. В данном случае никак нельзя говорить о пропагандистском действии, потому что языка, повторяю, я не знал. Это похоже на феномен, описанный Аристотелем: поэзии идет непонятная речь, траур идет Электре. Естественно, нравился джаз, запрещенный при позднем Сталине; но еще больше нравился ведущий Уиллис Коновер. Непонятность языка была залогом всех мыслимых преимуществ и совершенств таинственной страны. Лучшим из миров она казалась в значительной степени потому, что была невидима, незрима. Это не вульгарное «хорошо там, где нас нет», а неизвестное Канту доказательство существования Бога. Он существует именно потому, что Его нет. Не это ли и называется апофатической теологией?

Верую в Америку, ибо она абсурдна.

Я ступаю на скользкий путь Бодрийяра. В конце концов, мы говорим не о звуках или образах, а о знаках. Радиознак все же выше по рангу. Зримое можно не только увидеть, но при необходимости и потрогать. Звук не потрогаешь. Сам он, наоборот, способен «трогать» — и куда больше, чем картинка. А способности идеализации у него куда большие, чем у видеоряда, сохраняющего хотя бы схематическую, но реалистичность. Нарисуйте плакат Великой Отечественной войны: профиль Сталина, танки и самолеты, красноармейцы, сомкнувшие штыковой строй, стальной щетиною сверкая. Потом передайте по радио сводку Информбюро: что это будет? Голос Левитана — никак уж не хуже того диск-жокея из «Голоса Америки». А что такое смерть Сталина по радио? Шестая симфония Чайковского. «Патетическая». Вот мы и говорим: радио не есть средство информации в идее своей, оно не сообщает, а скрывает, так сказать, набрасывает покров Изиды. Пока говорит радио, смерти нет. Смерть — это когда голоса и музыка замолкают и начинает стучать метроном. Это вам каждый ленинградский блокадник скажет. Метроном без музыки — какой-то Пикассо кубистического периода: аннигиляция живописи и плоти, труп красоты. Радио не авангардно, а модерно — «стиль модерн»: Зинаида Гиппиус уже говорит о поле, но еще носит платье с шлейфом. В этих временных соотнесениях Гиппиус и есть радио, — ни в коем случае не Цветаева. Допусти Цветаеву к микрофону, она запустила бы им в голову продюсера, как Кортни Лав. Это потому что кричать по радио не следует. Радиокрик — это Гитлер. А радио — старомодный гостиный уют, кот-мурлыка; всё, что позволяется последнему, — среди томных рулад иногда заворчать или взвизгнуть.

Еще раз: радио — не средство информации, а метафизический концерт или, еще лучше, театр у микрофона. В глубоком детстве я слышал по радио «Дядю Ваню» и «Чайку» в исполнении старых мхатовцев. Это было лучше самого Чехова. Потому что не только пялиться на сцену, но даже читать — это видеть. Читают глазами, хотя что-то звучит внутри читателя. Вот этот звук по радио — воплощается. Что и означает: тот свет есть, хотя бы и только голос. Но не «только», а «чистый» — как «критика чистого разума». Тогда и понимаешь, что «вещь в себе» — это ты сам, но в каком-то лучшем исполнении. Что ты сам многоголосен, «полифоничен» и никакого «другого» тебя тебе не надо.

«Неосязаемый чувствами звук», сказал Чичиков: о мертвых. Вот метафизический трюк: можно быть одновременно мертвым и живым? Для этого надо спрятаться. Радио — игра в прятки с человечеством. Кто играет и прячется? Уж, разумеется, не Бог, но — анонсер. Вот этот самый Уиллис Коновер. Я и есть этот Уиллис. И когда меня не видят, я прекрасен. Я формален, как музыка, и о чем бы я ни говорил — о Бердяеве или гомосексуализме, — это не более чем мотивировка для голоса.

Из Ильфа—Петрова: тенора спросили: «N., почему вы так глупы?» — «А голос?» — ответил он.

Я не тенор, я баритональный бас.

Был еще на старом радио «Клуб знаменитых капитанов». Я и есть знаменитый капитан. «Капитан, капитан, улыбнитесь».

Можно и по-другому. В двадцатые годы футурист Игорь Терентьев, обманом пробравшийся в академическуюАлександринку, поставил «Ревизора», где в первой сцене невидимый Городничий разговаривал с чиновниками из нужника.

В давние времена был на Ленинградском радио диктор-пьяница по имени Мошенберг, а передачи шли живьем. Однажды он вместо «Говорит Ленинград» сказал: «Говорит Мошенберг». В сущности, он сказал правду.

Из того же Ильфа, «Записные книжки»: «В старых книгах главным было — радио: будет радио, будет и счастье. Вот — радио есть, а счастья нет».

Но радио это и есть счастье. Другого не бывает. Другого не бывает: его, ее, вас всех.

Пошли вон, дураки!



Журнал "Звезда" 2014  г.  № 12

http://magazines.russ.ru/zvezda/2014/12/14pa.html
завтрак аристократа

Л.Млечин «Безделье и безлюдье лучше всего для меня» 13.11.2017

Каким хозяином страны был Ленин


В реальной жизни Ленин был крайне далек от лучезарного образа из официальной ленинианы

Эта ленинская фраза широкой публике незнакома, и это весьма печально. Иначе не ломались бы копья по поводу особого "ленинского стиля" в отношениях с людьми и "ленинского почерка" в управлении страной. Вождь людей не любил, никогда не работал и не знал, что такое реальная экономика/


Буквально через день после переворота, 27 октября 1917 года, Ленину обновили гардероб — купили зимнее пальто с каракулевым воротником, шапку-ушанку, теплые перчатки и шерстяную вязаную кофту. Предусмотрительно. После победы большевиков магазины опустели...

Принято считать дореволюционную Россию безнадежно отсталым государством, которое Ленин вывел на столбовую дорогу развития. Современные исследования опровергают это заблуждение. Российская экономика была на подъеме. При Николае II страна стремительно менялась — модернизировалась, как принято сейчас говорить. Темпы экономических и социальных перемен сравнимы с европейскими, хотя отставали от американских. Рост национального дохода — как в Германии и Швеции. Наша страна была крупнейшим экспортером зерновых. При большевиках страна с трудом будет кормить собственное население, начнет закупать зерно за границей. Замена рыночной экономики планово-административной стала губительной.

Опыты на живых

Карл Маркс писал о необходимости заменить рынок планом, но не объяснил, как именно. Большевики импровизировали в соответствии со своими интеллектуальными возможностями. Сам Ленин никогда не работал, в реальной экономике не разбирался. В 1917 году обмолвился:

— О хлебе я, человек, не видавший нужды, не думал. Хлеб являлся для меня как-то сам собой, нечто вроде побочного продукта писательской работы.

В определенном смысле он существовал в мире абстракций, которые пытался сделать реальностью. Идею Маркса реализовали самым простым образом — путем национализации промышленности. Это привело к самому крупному крушению экономики в истории. Промышленное производство обвалилось. Советское государство существовало за счет денежной эмиссии. Деньги печатали — сколько нужно было. Обесценение денег заодно решало и политическую задачу: лишало людей накоплений и делало их полностью зависимыми от власти. С октября 1917 года по 1 июля 1921 года цены выросли в 7912 раз!



Соблазнитель России


Совнарком принял декрет "Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления и домашнего хозяйства", означавший полное запрещение товарооборота и частной торговли. Обеспечить население всем необходимым поручили наркомату продовольствия через сеть государственных магазинов.

Председатель Высшего совета народного хозяйства Валериан Осинский (Оболенский) объяснил, что именно так строится коммунизм: "Рынок уничтожается, продукты перестают быть товарами, деньги умирают. Товарообмен заменяется сознательным и планомерным распределением и передвижением продуктов".

Но крестьянин не желал продавать хлеб за ничего не стоящие рубли. Красногвардейцам и чекистам поручили конфисковывать хлеб у "спекулянтов". Продовольствия стало еще меньше. Магазины закрылись. Как и рестораны. Торговля прекратилась. Выживали те, кто получил должность, а к ней паек и доступ к складам конфискованных вещей.

"Декреты о национализации, социализации, ограничение торговли, а затем почти полное ее прекращение,— вспоминал один бывший офицер,— поставили обывателя в такое положение, что даже если у него и были деньги, он должен был или голодать, или идти на советскую службу, где получал паек. Имеет право на существование только тот, который приносит свой труд на пользу Рабоче-крестьянской республике".

21 ноября 1917 года Советское правительство отменило частную собственность на городскую недвижимость. Люди лишились права купить или продать дом или квартиру, передать по наследству. Зато их самих в любую минуту могли выселить.

Вселение в квартиры "богатеев" казалось восстановлением справедливости. На самом деле это было беззаконие, которое никому не принесло счастья. Раз квартиры — ничьи и ничего не стоят, то беречь их не стоит. Водопровод и канализация не работали. Пустующие комнаты превращали в туалеты. Дров на хватало, жгли двери, мебель. Тех, кого вселили в квартиры "помещиков и капиталистов", в 1930-е годы выкидывали на улицу уже новые хозяева. В ходе массовых репрессий города очищали не только от "врагов народа", но и от их семей. Жилплощадь передавали чекистам. Впрочем, самих чекистов тоже планомерно уничтожали, так что одни и те же квартиры по нескольку раз переходили из рук в руки. А квартирный вопрос так и не был решен за все десятилетия советской власти.



«Душите, пока не перестанет дышать»


Отменили плату за одежду и медикаменты. Стричь в парикмахерских и шить одежду в ателье велели бесплатно. А что получилось? Трамваи бесплатны, но не ходят. Лекарства бесплатны, но они исчезли из аптек. Квартиры бесплатны, но нечем топить. Бани бесплатны, но нет воды. Одежда по ордерам, но они не всем полагались.

Зарплата потеряла всякий смысл. Единственный результат таких упражнений — у рабочих напрочь исчезло желание трудиться. Понадобились надсмотрщики. Ленин обещал, что после революции государство отомрет, а люди сами станут управлять своей жизнью. Происходило обратное: аппарат управления и принуждения рос как на дрожжах. Новая политическая элита быстро освоила преимущества своего высокого положения и с раздражением воспринимала жалобы народа на тяжкую жизнь. Ни следа не осталось от предреволюционного лозунга равенства.

Новая власть, однако, заботилась о том, чтобы руководящие кадры не голодали, не мерзли и по возможности ни в чем не испытывали нужды. Так возникла система кремлевских пайков, отмененная только при Горбачеве. Появилась кремлевская медицина, существующая и по сей день. Впрочем, лечиться предпочитали за границей, в основном в Германии.

Непрост в общении

Когда Ленин с Крупской переехали в Москву, то первые две недели прожили в гостинице "Националь", затем обосновались в Кремле, где за семьей ухаживали кремлевские служащие. Как писал сам Ленин, квартира — "размером четыре комнаты, кухня, комната для прислуги". Всем — Владимиру Ильичу, Надежде Константиновне и его младшей сестре Марии Ильиничне — досталось по комнате. Еще одну — проходную — сделали столовой. Но обычно ели на кухне. Владимир Ильич любил, когда ему готовили грибы, баклажаны, паштеты, бефстроганов. Подниматься на третий этаж Крупской было трудновато, и Ленин распорядился устроить лифт. Он и сам очень уставал: в октябре 1917 года началась жизнь, к которой он совершенно не был подготовлен. "Безделье и безлюдье для меня лучше всего",— признавался Ленин в письме матери. Поразительные слова для человека, которому предстояло руководить огромной страной.

Владимир Ильич в личном общении был непрост. Природа наделила его фантастической целеустремленностью и железной волей, но хрупкой нервной системой, отмечают историки. От нервных вспышек сыпь выступала по телу. Он был очень вспыльчивым, раздражительным, легко впадал в гнев и в ярость. Быстро уставал и нуждался в отдыхе. Его физическая и нервно-эмоциональная системы не выдерживали нагрузки. Он мучился бессонницей, его одолевали головные боли. Поздно засыпал и плохо спал. Утро у него всегда было плохим.

"Все, кто знал Владимира Ильича,— рассказывал его брат Дмитрий,— помнят, как менялось у него настроение. То веселый, смеющийся заразительно, как ребенок, увлекающий собеседника быстрым бегом своей мысли, хохочущий без конца, до слез. То мрачно сдержанный, строгий, ушедший в себя, сосредоточенный, властный, бросающий короткие, резкие фразы".

Ленинская попытка построить коммунизм за несколько месяцев разрушила экономику и привела Россию к голоду. Обычно провалившееся правительство уходит, уступая место более умелым соперникам. Большевики нашли другой вариант: изобретали все новых врагов, на которых перекладывали вину за собственные неудачи

Ленин умел приятно улыбаться и располагал к себе собеседников, вспоминали русские эмигранты, но от его заливистого смеха становилось не по себе.

"У Ленина глаза были карие, в них всегда скользила мысль,— вспоминала революционерка Александра Коллонтай.— Часто играл лукаво-насмешливый огонек. Казалось, что он читает твою мысль, что от него ничего не скроешь. Но "ласковыми" глаза Ленина я не видела, даже когда он смеялся".



Ленин, Сталин, аппарат


Он был холодным и равнодушным человеком. Страдания других людей его не интересовали. Он и знать об этом не желал. Но о себе он очень заботился.

В ночь с 8 на 9 декабря 1895 года Ленина арестовали. Приговорили к ссылке в Иркутскую губернию. Он попросил у властей "ввиду слабости здоровья — место ссылки в пределах Енисейской губернии, желательно в Красноярском или Минусинском округах".

Товарищи упрекали Ленина: "Моральный кодекс революционера не позволяет просить власть о смягчении наказания или других послаблениях". А власть пошла молодому человеку навстречу: вместо холодного и необжитого Туруханского края, куда позднее угодил административно-ссыльный Иосиф Джугашвили (Сталин), Ленин отправился в село Шушенское Минусинского края; местный климат ссыльные считали просто-таки благодатным. После ссылки уехал в Европу.

Годы эмиграции прошли для Ленина и Крупской сравнительно спокойно и комфортно. Они занимались литературным трудом, старались побольше отдыхать, дышать горным воздухом. Крупская всегда говорила: "Володя любит только тишину и чистоту".

Сколько мог, Ленин устраивал себе дни отдыха. Они с женой и тещей уезжали за город на несколько недель, на месяц. Он гулял и ел. Наставлял жену и тещу:

— Надо доедать все, а то хозяева решат, что дают слишком много, и будут давать меньше.

Уже став главой советского правительства, предпочитал жить за городом. Занял бывшее имение московского градоначальника в Горках — большой двухэтажный каменный дом с белыми колоннами. Ленину особенно понравились террасы и балконы. В Горки командировали три десятка чекистов из полка особого назначения ОГПУ. Вооруженная пулеметами охрана заняла нижний этаж. Там же установили связывавший высших советских чиновников телефон автоматической связи, вертушку.

В Горках настелили новые полы. Вероятно, из сырого материала. Пол, высыхая, трещал. В тишине ночи этот треск раздавался, как ружейная пальба. Владимир Ильич жаловался Надежде Константиновне, что это мешает ему спать, и возмущался:

— Понятно, почему пол трещит. Клей-то советский!

Кремлевская квартира, впрочем, оставалась за ним. Когда там затеяли ремонт, Владимир Ильич уже понимал, как действует созданная им система, и инструктировал управляющего кремлевским хозяйством директивно:

"Убедительно прошу Вас внушить (и очень серьезно) заведующему ремонтом квартиры, что я абсолютно требую полного окончания к 1 октября. Непременно полного. Очень прошу созвать их всех перед отъездом и прочесть сие. И внушить еще от себя: нарушения этой просьбы не потерплю. Найдите наиболее расторопного из строителей и дайте мне его имя".

Ремонтом четырехкомнатной квартиры председателя Совнаркома занимались от 10 до 15 рабочих (больше и не требовалось), однако после строгого внушения от вождя согнали 160  человек! Работы велись круглосуточно. Ленину доложили, что указание выполнено — ремонт окончен вовремя...

"Мы еще вернемся к террору"

Ленинская попытка построить коммунизм за несколько месяцев разрушила экономику и привела Россию к голоду. Обычно провалившееся правительство уходит, уступая место более умелым соперникам. Большевики нашли другой вариант: изобретали все новых врагов, на которых перекладывали вину за собственные неудачи.

Но полыхавшие по всей стране народные восстания заставили отступить в хозяйственных делах. Новая экономическая политика дала фантастические результаты. Несмотря на страшные потери в Гражданскую войну, еще оставались миллионы людей, которые хотели и умели работать. Даже частичное снятие оков с экономики, частичное возвращение к рынку позволило им развернуться. Россия не только себя накормила, но и вновь экспортировала зерно.

Однако эти успехи не радовали советских руководителей. Они видели: Россия нэповская прекрасно развивается и без них. Не только обычные граждане, но даже и члены партии задумались: зачем строить коммунизм, если все необходимое для жизни дает рыночная экономика, основанная на частной собственности? Жесткий политический режим ей только мешал. Партийный аппарат и госбезопасность — лишние.

Так что же, большевикам уходить? Ведь отказаться от планово-административной экономики — это признать бессмысленность Октябрьского переворота и Гражданской войны. А Ленин желал оставаться хозяином страны. Он объяснял члену политбюро и своему заместителю в правительстве Льву Каменеву: "Величайшая ошибка думать, что нэп положил конец террору. Мы еще вернемся к террору".

Обещания сбылись.


https://www.kommersant.ru/doc/3460260?from=doc_vrez

завтрак аристократа

Дм.Шеваров из цикла "Поэтический календарь" - 2 12.11.2015

Тихая его родина

Осенние прогулки с другом по вологодским адресам Николая Рубцова
6



Есть поэты великие, а есть - любимые. И если с великими все понятно, то с любимыми - все таинственно. Почему часто еще в отрочестве из всей русской поэзии наше сердце выбирает одно имя и остается ему верным всю жизнь? Как это понять, как объяснить? Почему нас так тянет на родину любимого поэта? Что мы хотим найти, к чему прикоснуться?..

Вряд ли кто-то из нас, покупая билет на поезд Москва - Вологда, ответит на эти вопросы. Нам просто очень хочется пройтись по тем улицам, где ходил Рубцов, увидеть те дома, где он жил, подышать тем воздухом, которым наполнены его стихи.

"Прекрасен поезд голубой!.."

Экскурсий по рубцовской Вологде пока не проводят, но мне повезло: на перроне меня встречает литературный критик Андрей Смолин.

В детстве мы жили в Вологде неподалеку друг от друга. Бегали по одним дворам и улицам, но тогда не познакомились. Потом учились в одной школе и опять разминулись: когда я пошел в первый класс, Андрей уже учился в четвертом. Встретились мы в 1986-м, когда оказались в одной редакции. В той самой, где когда-то литературным консультантом работал Николай Рубцов.

Потом я уехал, а Андрей остался в Вологде. О многих вологодских писателях и поэтах Андрей написал с вниманием и любовью. А главный, сокровенный его герой - Николай Рубцов. В подробностях его жизни и творчества он ориентируется так же, как в сплетениях вологодских улочек.

Что ж, теперь в дорогу. Первый рубцовский адрес на нашем пути - ...вокзал, на который я приехал. Он совершенно не изменился с тех пор, как Рубцов уезжал отсюда в Мурманск, служить на Северный флот, а после - в Москву, в Литературный институт. В 1960-е годы в привокзальном газетном киоске можно было купить газету "Вологодский комсомолец" и встретить там стихи за подписью "Н. Рубцов".

Быть может, у стойки вокзального буфета или в зале ожидания Рубцов записал в блокноте свои самые светлые строки:

Прекрасно небо голубое!

Прекрасен поезд голубой!

- Какое место вам? - Любое.

Любое место, край любой...

Тетя Соня

Куда же лучше пойти с вокзала?

Поэт считал, что нет ничего более прекрасного, чем первый снег в Вологде. Фото: Дмитрий Шеваров

- Давай на Соборную горку, а по дороге увидим почти все рубцовские места, - предлагает Андрей.

Мы идем по улице Галкинской. В советское время она носила имя Ворошилова, но ничего ворошиловского в ней не было: тихая, почти деревенская улица. По ней я учился кататься на мопеде, пугая треском мотора галок, живших на вековых тополях.

Вот и дом моего детства. Когда-то он, трехэтажный, гордо возвышался над своими соседями, а сейчас его почти и не видно за новостройками.

"Возможно, именно этой дорогой в 1952 году шел с вокзала шестнадцатилетний Коля Рубцов, - рассказывает Андрей, - он искал свою тетю Соню - сестру отца Софью Адриановну. Рано лишившись матери, не имея никаких сведений об отце, он хотел найти хоть кого-то из родных. А тетя жила вот в этом доме: Ветошкина, 6а. Она и рассказала Коле о судьбе Михаила Адриановича. Оказалось: он не погиб, но был контужен: снаряд взорвался перед машиной, в которой он ехал. Потом до конца жизни хромал... Этот район вообще рубцовский. Тут был дом, где умерла мама Рубцова, - номер десять по улице Ворошилова. В квартале отсюда располагалась контора "Вологдалеспрома", где до 1935 года работал отец поэта. Рядом - столовая, где работала почти до конца своих дней Софья Адриановна. Там, кстати, было вкуснейшее мороженое. А вот в том доме, за стадионом, напротив Веденеевских бань, был магазин, где Рубцов покупал апельсины..."

Загадочный человек в шляпе

С Галкинской мы свернули на Ветошкина и с грустью миновали Дворец железнодорожников. Больно видеть, как гибнет изумительной красоты здание. Сюда мы бегали на "Неуловимых мстителей". Да что там мы! Здесь читал стихи Рубцов, выступали великие музыканты, певцы, актеры...

- А ведь и ты жил где-то здесь? - спрашиваю Андрея.

- Да, на углу Менжинского и Ветошкина, но наш дом двенадцать лет как сгорел.

- Получается, что и мы с тобой могли в детстве видеть Рубцова?

- Я так и убежден, что видел. Однажды мы играли в войну с братом и одноклассниками. Бегали дворами. И вдруг в калитку выходит человек, я чуть не налетел на него. Меня поразило то, что на нем шляпа была. В Вологде тогда редко можно было увидеть человека в широкополой шляпе. И взгляд пронзительнейший, непередаваемый. Я ему сказал "извините", а он посмотрел на меня... Сохранились снимки, где Рубцов в этой шляпе. Сестра моя не раз видела Рубцова на улице. Как-то идут они из бани Веденеевской, и мама говорит: "Вот, смотри - Рубцов..." Город-то был маленький, почти все соприкасались друг с другом.

Памятник у заброшенной пристани

С Ветошкина мы свернули на Левичева и вышли к пристани. Отсюда Рубцов отправлялся в родную деревню Николу, "где кончил начальную школу", в Тотьму, где учился в техникуме.

- А почему он бросил техникум? - спрашиваю Андрея.

- Я тоже об этом думал. С чего он в шестнадцать лет, незадолго до выпуска, вдруг сорвался, уехал в Архангельск? Почему оставил пусть не сытную, но все-таки размеренную жизнь на казенном довольствии? Зачем нанялся кочегаром на какой-то дохленький траулер?.. Мне кажется, что он почувствовал какой-то сигнал свыше: создать свою судьбу.

Мы глядим на старый дебаркадер с почти стершимися буквами "Речной вокзал". Судоходство на обмелевшей реке прекратилось, и сейчас трудно представить, что еще в конце 1990-х отсюда под музыку уходили теплоходы. Теперь здесь только сторож и сердитая собака.

Катя и катер

Я вспоминаю, что в сумке у меня лежит письмо, которое я еще лет двадцать назад получил из деревни Давыдиха. Я его специально взял, чтобы показать Андрею. Вот отрывок из него: "В 1970 году мы виделись с Колей в вологодском ресторане "Поплавок", который привлекал Рубцова тем, что к пристани в вечернее время возвращались из Тотьмы пароходы. Коля садился за столик лицом по течению реки Вологды. Здесь он исписал не один десяток салфеток набросками стихов. Об этом я узнал потом от девчонок-официанток. С одной из них, Катей, я подружился. В 1981 году мы поехали с Катей на могилу Рубцова, чтобы помянуть. У нее в сумочке оказался сборник его стихов, собственноручно подписанный поэтом. Тот самый, где одно из стихотворений было о Кате..."

- Что ты думаешь об этом письме?

- Чего-то смущают меня эти салфетки - у него же блокноты всегда с собой были. Да и Кати вроде не было. Виктор Астафьев утверждал, что ее звали Зиной. И что Рубцов назвал ее Катей для рифмы: Катя - катер...

- Но, может, и правда - Катя?

- Всякое могло быть.

- Главное, что стихи прекрасные и для читателей она всегда будет Катей. "И снова я подумаю о Кате, // О том, что ближе буду с ней знаком, // О том, что это будет очень кстати,// И вновь домой меня увозит катер // С таким родным на мачте огоньком..." Получается, что Рубцов жил на том берегу?

- Да, он жил тогда в коммуналке, на Набережной 6-й Армии, в доме N 209. До моста ему было идти далеко, а перевоз был рядом.

Окно на четвертом этаже

Никакого перевоза давно нет. Воспетый Рубцовым катер ржавеет у берега.

Гибнет деревянное узорочье на улице Рубцова. Фото: Дмитрий Шеваров

Пришлось идти к мосту. С моста виден храм, а за ним пятиэтажка - та самая, где жил Рубцов. "Живу вблизи пустого храма, // На крутизне береговой..."

Сегодня храм Андрея Первозванного, к счастью, не пуст. Говорят, здесь замечательно дружный приход.

В ранних сумерках светится окно Рубцова на четвертом этаже.

Возвращаемся в центр на автобусе. "...И третий, кажется, автобус // Бежит по линии шестой..."

В поздние советские годы центр древнего города застроили административными зданиями. Было снесено много деревянных домов, и среди них двухэтажный N 10 по улице Урицкого (ныне Козленской). В нем до войны снимали квартиру родители Рубцова. Здесь завязалась нить его жизни. И родился бы поэт в Вологде, если бы за три месяца до его рождения отца не перевели в Емецк.

История с фотографией

"А если бы тебе предложили поставить где-то в Вологде памятный знак о Рубцове, - спрашиваю Андрея, - то у какого дома ты бы его поставил?"

- У дома Нелли Старичковой. Быть может, в Вологде это самый важный дом в его биографии. Там была атмосфера дружеского тепла, заботы, и ему, часто неприкаянному, было в этой семье хорошо.

Неподалеку по адресу: Ленина, 17, располагалась в 1960-е годы редакция "Вологодского комсомольца". Здесь Николай Рубцов разбирал чужие рукописи, отвечал авторам, писал рецензии. Теперь тут Дом культуры. На дверях комнаты, где обычно в уголке сидел поэт, висит табличка "Народный цирк "Калейдоскоп".

Когда в местном издательстве выпускали сборник Рубцова и понадобилась фотография автора, Николай пришел в "Вологодский комсомолец" и попросил редакционного фотографа Аркадия Кузнецова сделать снимок. Была осень, в помещении было темно для съемки, и Кузнецов предложил посниматься на улице, где только выпал первый снег.

Они перешли дорогу, и Кузнецов сделал несколько снимков в березовой аллее: Рубцов стоит там задумчиво с чемоданчиком. Фотографии оказались такими удачными, что теперь публикуются почти во всех изданиях поэта. Жаль: имя автора снимков, фронтовика Аркадия Петровича Кузнецова, забывают указать.

368 шагов по первому снегу

На Соборную площадь мы пришли, когда на город уже опустилась темнота. Огни на заречной стороне манили уютом и отражались в черной реке. Как хочется, чтобы река поскорее просветлела, покрылась льдом, и тогда два берега соединятся тропинками. И можно будет, спустившись с горки на лед, выйти прямо на заречную улицу Рубцова.

На другой день мы с Андреем побывали на этой улице и ушли с тяжелым сердцем. Не беда, что именем поэта названа одна из самых коротких (всего 368 шагов!) улиц города. Но больно видеть ее крайнее запустение. О Рубцове здесь не напоминает ничего, кроме таблички "Улица названа именем видного русского советского поэта-вологжанина..." Местных жителей тут почти не осталось. Деревянная застройка почти утрачена. Улица оккупирована заведениями, об истинном назначении которых можно только догадываться: "Шашлычный двор у Ромы", "Студия охотничьих трофеев", "Частный клуб Бангкок"...

Но - и это пройдет. Когда-нибудь и сюда вернется добрая, простая, незамутненная жизнь. Вернутся во дворы дети и старики, резные палисады и ухоженные огородики.

А сейчас нам бы только дождаться снега.

Выпал снег -

и всё забылось,

Чем душа была полна!..

P.S. 3 января 2016 года исполнится 80 лет со дня рождения Николая Рубцова.

Из вологодской тетради Николая Рубцова

Выпал снег -

и всё забылось,

Чем душа была полна!

Сердце проще вдруг забилось,

Словно выпил я вина.

Вдоль по улице по узкой

Чистый мчится ветерок,

Красотою древнерусской

Обновился городок.

Снег летит на храм Софии,

На детей, а их не счесть.

Снег летит по всей России,

Словно радостная весть.

Снег летит - гляди и слушай!

Так вот, просто и хитро,

Жизнь порой врачует душу...

Ну и ладно! И добро.

1969 г.

Вечерние стихи

Когда в окно осенний ветер свищет

И вносит в жизнь смятенье и тоску, -

Не усидеть мне в собственном жилище,

Где в час такой меня никто не ищет, -

Я уплыву за Вологду-реку!

Перевезет меня дощатый катер

С таким родным на мачте огоньком!

Перевезет меня к блондинке Кате,

С которой я, пожалуй что некстати,

Там много лет - не больше чем знаком.

Она спокойно служит в ресторане,

В котором дело так заведено,

Что на окне стоят цветы герани,

И редко здесь бывает голос брани,

И подают кадуйское вино.

В том ресторане мглисто и уютно,

Он на волнах качается чуть-чуть,

Пускай сосед поглядывает мутно

И задает вопросы поминутно,-

Что ж из того? Здесь можно отдохнуть!

Сижу себе, разглядываю спину

Кого-то уходящего в плаще,

Хочу запеть про тонкую рябину,

Или про чью-то горькую чужбину,

Или о чем-то русском вообще.

Вникаю в мудрость древних изречений

О сложном смысле жизни на земле.

Я не боюсь осенних помрачений!

Я полюбил ненастный шум вечерний,

Огни в реке и Вологду во мгле.

Смотрю в окно и вслушиваюсь в звуки,

Но вот, явившись в светлой полосе,

Идут к столу, протягивают руки

Бог весть откуда взявшиеся други,

- Скучаешь?

- Нет! Присаживайтесь все.

Вдоль по мосткам несется листьев ворох, -

Видать в окно - и слышен ветра стон,

И слышен волн печальный шум и шорох,

И, как живые, в наших разговорах

Есенин, Пушкин, Лермонтов, Вийон.

Когда опять на мокрый дикий ветер

Выходим мы, подняв воротники,

Каким-то грустным таинством на свете

У темных волн, в фонарном тусклом свете

Пройдет прощанье наше у реки.

И снова я подумаю о Кате,

О том, что ближе буду с ней знаком,

О том, что это будет очень кстати,

И вновь домой меня увозит катер

С таким родным на мачте огоньком...

1969 г.

Публикуется впервые

Нынешним летом мне выпало счастье увидеть рукописи Николая Рубцова в отделе письменных источников Вологодского государственного музея-заповедника. В рабочих блокнотах поэта мне встретились строки, которые, насколько мне известно, не входили ни в одно издание поэта.

* * *

На заброшенной той полосе

Расцветает в начале июня

Алым пламенем

Мак-самосей.

* * *

Словно время, струится река.

Словно мысли, плывут облака.

Я смотрел, уронивши весло...

Лодку вниз по теченью несло.

* * *

Пою о темных избах на снегу,

О криках птиц на сером берегу,

О грусти луга, -

Я вырос в бедном северном раю,

Но и о вашей родине пою,

О пальмы юга!

* * *

Из заречья ветер волглый...

ВГМЗ Ф.144

Из автобиографии Николая Рубцова

Родился в 1936 г. в Архангельской области. Но трех лет меня увезли оттуда. Детство прошло в сельском детском доме над рекой Толшмой - глубоко в Вологодской области. Давно уже в сельской жизни происходят крупные изменения, но для меня все же докатились последние волны старинной русской самобытности, в которой было много прекрасного, поэтического. Все, что было в детстве, я лучше помню, чем то, что было день назад.

Родителей лишился в начале войны. После детского дома, так сказать, дом всегда был там, где я работал или учился. До сих пор так.

Учился в нескольких техникумах, ни одного не закончил. Работал на нескольких заводах и в Архангельском траловом флоте. Служил четыре года на Северном флоте. Все это в равной мере отозвалось в стихах.

Стихи пытался писать еще в детстве. Особенно люблю темы родины и скитаний, жизни и смерти, любви и удали. Думаю, что стихи сильны и долговечны тогда, когда они идут через личное...



https://rg.ru/2015/11/12/rubcov.html
завтрак аристократа

С. Экштут Джеймс Бонд при дворе Екатерины 1 декабря 2018 г.

Обозреватель "Родины" атрибутировал неизвестный портрет знаменитого русского генерала

Заканчивалась трехдневная командировка в Эстонию: встречи с читателями "Родины", "круглый стол" в международном медиа-клубе "Импрессум". Уже по дороге в аэропорт хозяева предложили заехать к коллекционерам Елене и Валерию Цуркан, чтобы взглянуть на антикварный портрет неизвестного мужчины с орденами.

Я согласился - и не пожалел.

Д. Левицкий. Портрет графа О.А. Игельстрома. 1790 год.
Д. Левицкий. Портрет графа О.А. Игельстрома. 1790 год.

Тридцать лет без результата

Автором виртуозно исполненного графического портрета был Александр Молинари (1772-1831), известный в первой трети XIX века и очень популярный у русской аристократии рисовальщик и миниатюрист, итальянец по происхождению, получивший художественное образование в Берлине.

Портрет подписан художником и датирован 1823 годом.
Портрет подписан художником и датирован 1823 годом.

Портрет подписан художником и датирован 1823 годом. Воспользовавшись тонированной бумагой, итальянским карандашом, акварелью и белилами, мастер создал запоминающийся образ вельможи былых времен. На фраке - звезды высших орденов Российской империи: св. Андрея Первозванного и св. Владимира 1-й степени, на шее - крест военного ордена св. Георгия 3-й степени и польский орден св. Станислава. Сановник принадлежал к высшим должностным лицам Российской империи...

Звезда ордена св. Ан- дрея Первозванного.
Звезда ордена св. Ан- дрея Первозванного.

Звезда ордена св. Владимира 1-й степени.
Звезда ордена св. Владимира 1-й степени.

Владельцы портрета на протяжении тридцати лет пытались установить имя вельможи, не раз обращались за консультацией к экспертам-фалеристам. Тщетно! В живых, колючих глазах неизвестного я увидел упрек и вызов потомкам: "Вы, нынешние, ну-тка!"

И взялся за расследование.


А. Молинари. Портрет графа О.А. Игельстрома. 1823 год.
А. Молинари. Портрет графа О.А. Игельстрома. 1823 год.

Ордена на мундире

Орден "Георгий на шее" с очень большим разбором жаловался лишь в военное время, причем "за отличные воинские подвиги"1. Но даже знаменитому поэту-партизану Денису Давыдову дважды в нем отказали, в 1831 году заменив Георгия 3-й степени на Анненскую ленту. Прославленный воин в сердцах написал другу своему, генерал-адъютанту Арсению Закревскому: "Ты уже знаешь, что я получил Анненскую ленту и чин, а сверх того представлен к Владимиру 2-й степени; к несчастью, все-таки Георгия 3-го нет как нет! - крест, за который бы я отдал и две звезды, и руку или ногу и к которому я был представлен, но покойный фельдмаршал (граф Иван Дибич. - Авт.) переменил и вместо оного представил к ленте. Впрочем, всякое даяние благо и всяк дар совершен..."2

Фрагмент портрета - ключ к поиску.
Фрагмент портрета - ключ к поиску.

Вывод N 1: в биографии неизвестного была и служба в армии, и активное участие в победоносных сражениях. Причем он должен был состоять в штаб-офицерском либо в генеральском чине - обязательное условие, чтобы получить "третьего" Георгия.

Орден св. Георгия 3-й степени.
Орден св. Георгия 3-й степени.

Вывод N 2: ветеран не сражался с Наполеоном, ибо на его груди нет медали "В память Отечественной войны 1812 года". Эту серебряную медаль на голубой Андреевской ленте с гордостью носили все участники боевых действий - от солдата и ополченца до фельдмаршала и самого царя.

Вывод N 3: ключ к разгадке личности старика на портрете надо искать в ордене св. Станислава на его шее. Поясню почему.

Польский орден св. Станислава.
Польский орден св. Станислава.

Внимательно присмотревшись к орденскому знаку, нарисованному Молинари, я обнаружил между лучами восьмиугольного рыцарского креста четырех одноглавых орлов. При том, что орден св. Станислава, после 1831 года включенный в состав императорских и царских орденов, украшали двуглавые орлы. Персонаж портрета Молинари отмечен иным Станиславом - вторым по значимости орденом Речи Посполитой, учрежденным в 1765 году (белый орел - символ Польши). Важный нюанс: при наличии на фраке звезд орденов св. Андрея Первозванного и св. Владимира 1-й степени носить на шее орден св. Станислава не полагалось. Однако он стал столь важной вехой в биографии сановника, что старик сознательно нарушил предписания...

Звезда ордена св. Ан- дрея Первозванного.
Звезда ордена св. Ан- дрея Первозванного.

Звезда ордена св. Владимира 1-й степени.
Звезда ордена св. Владимира 1-й степени.

Они же на фрагменте портрета.
Они же на фрагменте портрета.

После этого оставалось последовательно изучить биографии всех кавалеров "третьего" Георгия. И среди них выявить имевших Андреевскую и Владимирскую ленты, польский орден св. Станислава, не воевавших в 1812 году и доживших до 1823 года.

Лишь один-единственный человек отвечал всем этим условиям.

Им оказался генерал от инфантерии барон, затем (1792) граф Осип Андреевич Игельстром (1737-1823).


Я. Матейко. Рейтан - упадок Польши. 1866 год. За первым разделом Польши наблюдают русский посол князь Н. Репнин из ложи и Екатерина II с портрета. За дверью уже стоят русские гренадеры. Шляхтич Тадеуш Рейтан лег перед выходом со словами: "Убейте меня, не убивайте Отчизну!"
Я. Матейко. Рейтан - упадок Польши. 1866 год. За первым разделом Польши наблюдают русский посол князь Н. Репнин из ложи и Екатерина II с портрета. За дверью уже стоят русские гренадеры. Шляхтич Тадеуш Рейтан лег перед выходом со словами: "Убейте меня, не убивайте Отчизну!"

Приключения во славу империи
Он был одним из первых кавалеров ордена св. Георгия 3-й степени. Для понимания: генерал-майор Григорий Потемкин, будущий фельдмаршал и светлейший князь Таврический, числился восьмым кавалером этой степени, генерал-майор Александр Суворов, будущий генералиссимус, - 34м. Получив свой орден 12 сентября 1770 года "за подавание подчиненным примера и содержание их тем в охоте к трудам и в духе неустрашимости", бригадир барон Осип Игельстром стал 19-м кавалером3. (Бригадир - военный чин V класса Табели о рангах. Считался генеральским и располагался выше полковника, но ниже генерал-майора.)

Барон был "из стаи славной Екатерининских орлов".


Остзейский дворянин и сын лифляндского ландмаршала (губернского предводителя дворянства), он получил прекрасное образование в одном из немецких университетов и боевое крещение во время Семилетней войны. "За отличное усердие к службе и ревность" по представлению генерал-аншефа графа Петра Александровича Румянцева получил чин подполковника. Где должен служить имеющий прекрасные европейские манеры, честолюбивый и образованный молодой офицер, знающий иностранные языки и имеющий боевой опыт? Ответ очевиден: в разведке!

Деяния, совершенные остзейским дворянином в XVIII столетии во славу Российской империи, превосходят своим размахом приключения знаменитого "агента 007" - сэра Джеймса Бонда.

В 1764 году барон отправляется в составе русского посольства в Варшаву. Предстоят выборы нового короля Речи Посполитой. Екатерина II стремится повлиять на выборы, желая избрания графа Станислава Понятовского, своего бывшего фаворита. Мораль и политика - две вещи несовместные. По словам императрицы, граф Понятовский был "выбран Россией в кандидаты на Польский престол потому, что из всех претендентов этот имел наименее прав претендовать на него, и вследствие того он должен был чувствовать себя обязанным России более всякого другого"4.

Однако у российского кандидата имеются очень сильные противники, желающие помешать его избранию...


Барон Игельстром артистически проводит спецоперацию по нейтрализации наиболее речистых недругов графа и технично обеспечивает избрание Понятовского. Он "искусным образом захватил епископа Краковского, Каиетана Солтыка, графа Ржевуцкого, епископа Киевского и других польских вельмож"5. Князь Радзивил и маршал Браницкий, видя, что дело принимает столь крутой оборот, спасаются бегством. Арестованные лифляндским бароном польские вельможи и князья церкви под надежным конвоем доставлены в Россию, где с ними, впрочем, обращаются с достойным их сана уважением.

Дело сделано. 7 сентября 1764 года Станислав Понятовский возведен на польский престол, 25 ноября коронован в Варшаве под именем Станислава II Августа.


Б. Чориков. Князь Потемкин принимает Крым в подданство России. Отречение хана Шагин-Гирея. Литография, XIX век.
Б. Чориков. Князь Потемкин принимает Крым в подданство России. Отречение хана Шагин-Гирея. Литография, XIX век.

Романтическая тайна св. Станислава

За эту блестящую операцию барон Игельстром пожалован чином полковника и получает полк в дивизии Петра Ивановича Панина, родного брата знаменитого графа Никиты Ивановича, наставника наследника престола Павла Петровича и руководителя русской внешней политики. Но уже вскоре Екатерина II, прекрасно понимая, что предприимчивый и отважный полковник может оказаться в эпицентре большой придворной игры и усилить позиции столь ненавистных ей братьев Паниных, приказывает барону сдать полк и отправиться в Варшаву - "приглядывать" за королем Станиславом II Августом.


Осип Андреевич не без изящества справился и с этой задачей. Как? Обзавидовался бы Джеймс Бонд! "Быв предприимчив, смел, любезен, вкрался в сердце любовницы короля Станислава Понятовского, передававшей ему сокровенные намерения своего властелина; получил, посредством ея, в чине полковника, орден св. Станислава"6.

Вот он - момент истины! Король учредил орден 7 мая 1765 года, а уже в 1768-м барон Игельстром стал его кавалером. Потому и связаны у него с этим орденом настолько сладостные воспоминания, что даже у дверей гроба старик пожелал позировать портретисту со Станиславом на шее... В его жизни было много приключений, любовных похождений, воинских подвигов, карьерных взлетов и падений. Были и новые ордена. Но лишь когда барон надевал Станислава, глаза загорались молодым задором юности. Александр Молинари сумел это передать. "Любите живопись, поэты!"


P.S.

В 1797 году Павел I вызвал барона из его деревень и назначил Оренбургским военным губернатором, шефом Рыльского пехотного полка и инспектором войск, находившихся в Уфимской, Казанской и Пермской губерниях. "...Чрез несколько времени по назначении его на сие место, спросил его император, много ли ему лет? Тот ему отвечал, что ему сто лет. "Как?" - спросил государь. Игельстром отвечал: "Шестьдесят лет от роду и сорок лет службы". Император счел, что сей немецкий каламбур означал, что он не хочет служить, и, обернувшись, сказал тут бывшим: "Я его вытащил из навозной кучи, а он уже отговаривается дряхлостию"7.

Барон был уволен в отставку и более уже не служил.

ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК

Еще пять фактов из жизни барона Игельстрома

1770 год. Барон десять дней держал в осаде и штурмом взял турецкий город Килия. В том же году овладел городом Аккерман, захватив богатые трофеи: 13 турецких знамен, 70 пушек, 8 мортир, 3 гаубицы, 1000 пудов пороха, 8000 ядер и 2000 бомб8.

1784 год. Применив военную хитрость, одним батальоном с четырьмя пушками скрытно окружил ставку бывшего крымского хана Шагин-Гирея и вынудил его окончательно отказаться от прав на Крым и переселиться в Воронеж. Награжден орденом св. Александра Невского.

1790 год. Установив по агентурным каналам связь со шведским королевским двором, барон подписал Верельский мир, в котором так нуждалась Российская империя, продолжавшая воевать с Турцией. "Велел Бог одну лапу высвободить из вязкого места"9. Императрица щедро его наградила за это, пожаловав чин генерал-аншефа, шпагу, осыпанную бриллиантами; орден св. Андрея Первозванного и 40 тысяч рублей. (Фельдмаршал получал жалованье 5 тысяч в год.)

1792 год. Получил от курфюрста Саксонского графский титул, но не дорожил им и продолжал именоваться бароном.

1794 год. Во время восстания Костюшко барон, бывший тогда российским послом в Варшаве, чудом спасся от смерти.


1. Свод законов Российской империи. Учреждение орденов и других знаков отличия. Издание кодификационного отдела при Государственном Совете. СПб. 1892. С. 48.

2. Давыдов Д.В. Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. T. II. М. 1860. С. 328.
3. Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Именные списки 1769-1920. Биобиблиографический справочник /Отв. сост. В. М. Шабанов. М.: Русскiй мiръ, 2004. С. 123.
4. Записки императрицы Екатерины Второй. СПб.: изд. А.С. Суворина, 1907. С. 699.
5. Бантыш-Каменский Д.Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Ч. 2. М. 1836. С. 414.
6. Там же.
7. Энгельгардт Л.Н. Записки. М.: НЛО, 1997. С. 150.
8. Бантыш-Каменский Д.Н. Словарь достопамятных людей русской земли. С. 415.
9. Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка 1769-1791. М.: Наука, 1997. С. 425.

https://rg.ru/2018/12/04/rodina-portret.html

завтрак аристократа

Никольский С.В. Ярослав Гашек - георгиевский кавалер - 2

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/874333.html

В добровольческих воинских частях - 2


Но Гашек писал не только о том, что непосредственно наблюдал на фронте и в чехословацких добровольческих частях. Как и многие писатели XX в., он питал повышенный интерес к большим социально-политическим процессам и международным событиям, происходившим в мире, что также получало преломление в его художественных произведениях и в журнальной публицистике. Его выступления в печати порой буквально пестрят упоминаниями о событиях государственной и общественной жизни в России и других странах. В конце 1917 г. он даже написал своего рода стихотворную хронику, обозрев месяц за месяцем все события года. В общей сложности двенадцать частей этой рифмованной хроники насчитывают более трехсот строк9.


Естественно, в сознании писателя, в его размышлениях о будущем чешского народа особое место занимала Россия, где и совершались судьбоносные для его родины события. Ощущение российского контекста - важнейшая особенность самой атмосферы его литературного творчества этого периода. Он с юности проявлял очень большой интерес к этой стране, знал русский язык и русскую литературу. Друг его молодости Иржи Гаек вспоминал впоследствии: «Гашек очень любил русских авторов и сам имел так много общего с Максимом Горьким. Мы хотели жить по-русски». И дальше: «Мы хотели жить по-русски. Мы хотели познать жизнь и писать о ней такой, какой мы сами ее познали»10. (Опыт непосредственного и сознательного наблюдения жизни, накопленный русскими писателями, и в частности Горьким, возможно, был для Гашека одним из стимулов и его собственного увлечения странствиями: он исходил в юности пешком всю Австро-Венгерскую империю, а отчасти и соседние страны». Из этих странствий он и приносил многие свои первые рассказы.) В пору участия в анархистском движении (1904-1907) Гашек увлекался Кропоткиным и распространял его брошюры, не без сочувствия относился к действиям русских террористов, бросавших вызов самодержавию. Теперь Россия оказалась страной, где рождалось, обретало конкретные формы и набирало силу чехословацкое вооруженное освободительное движение, которое Гашек называл национальной революцией. Россия стала для него родиной этой революции, а Киев, где формировались чехословацкие добровольческие части и вызревала идея чешской государственности, ее «колыбелью» (13-14, 329).


Размышляя о судьбах чешского народа и о возможных вариантах политического устройства в будущем государстве, в какой-то начальный момент Гашек не исключал, что по стечению обстоятельств в стране может сохраниться и монархический строй, и полагал, что этом случае на троне желателен был бы кто-то из рода Романовых. Однако подобную мысль, мелькнувшую было в одной из его статей, скорее следует считать минутным мысленным допущением. Сколько-либо заметных симпатий к самодержавию Гашек никогда не питал. Спустя два-три месяца он с восторгом встретил Февральскую революцию, благодаря которой, по его мнению, «великая славянская держава сразу возвысилась как страна свободы, где властвует разум, а отнюдь не воля деморализованных индивидов» (13-14, 155). В конце марта 1917 г. он делился мыслями о событиях в России: «То, что здесь создается, уже давно живет в наших сердцах. Они (россияне. - С. Н.) лишь указывают нам верный путь. Ясно, что движение, цель которого отстоять интересы народа и добиться установления республики, не может достичь ее только парламентскими средствами. Необходимо действовать иным методом. Таким методом и является революция. Как успешно осуществить ее, показала в эти дни Россия, где силой был свергнут старый строй и выдвинуто требование о создании республики. У нас эти требования вызывают особые симпатии. Мы сами осуществляем вооруженную революцию против Габсбургской империи и потому провозглашаем в связи с русским переворотом: “Да здравствует революционное войско первой чехословацкой республики”» (13-14, 380).


Но если Февральскую революцию Гашек встретил восторженными приветствиями, то< совершенно иным было в то время его отношение к большевикам, политику которых он считал антипатриотичной и наносящей вред интересам как России, так и чехов и словаков. Он неоднократно и убежденно заявлял о финансовых связях Ленина с германским генеральным штабом и приводил в пользу такой версии некоторые собственные доводы и соображения. Особенно показательна в этом смысле его оценка июльских событий 1917 г., когда русский фронт под влиянием большевистской агитации стал разваливаться, а чешские части оказались в критическом положении. Характерна его статья «Письмо с фронта», опубликованная им в журнале «Чехослован» 13 сентября 1917 г., а написанная еще раньше. (Заглавие сопровождалось авторской пометкой: «С передовой. 15 августа 1917»11.) Письмо подводит своего рода итог анализу событий начала июля 1917 г., вылившихся в прорыв русского фронта. «Сегодня становится ясно, – писал Гашек, – что первое колебание русского фронта 5 июля этого года находится в непосредственной связи с демонстрациями большевиков в Петрограде, когда они выдвинули лозунг, призывавший войска на фронте покинуть окопы. Это было своего рода саботирование ведения войны, начавшееся самострелами приверженцев большевиков, которые повреждали себе пальцы и покидали позиции. На многих участках фронта эта болезненная процедура переросла в силой навязанную забастовку. Полки, которые должны были наступать и атаковать противника, насильственно задерживались другими полками, стоявшими в резерве, проведена была разнузданная массовая агитация во вновь прибывших батальонах и наконец было начато выполнение намеченного плана – добровольное оставление позиций»12. Гашек отказывался признать случайностью совпадение по времени переброски германских войск из Франции под Тернополь и последующего наступления немцев с подготовкой и организацией беспорядков в Петрограде. «Немцы сейчас говорят, что это было “unverhofte Offensive” (“неожиданное наступление”. - С. Я.), но тот, кто видел связь между снятием войск с французского фронта и переброской их на тернопольский фронт с забастовкой в русских полках на этом участке, где в полковых комитетах преобладали большевики, тот, кто на месте наблюдал, как немцы и австрийцы развивали свою операцию на этих именно выступах фронта, тот приходит к убеждению, что “unverhofte Offensive” было, собственно говоря, совместно разработанным военным планом немецко-австрийского генерального штаба и ленинцев»13. Мысль о роли германских денег в российских событиях не раз повторяется в статьях и фельетонах Гашека14. Он резко отрицательно оценивал и первые действия советской власти. В рождественском «Фельетоне» 24 декабря 1917 г., сообщив, что большевики отменили рождественские праздники, он напоминает, что они еще до этого успели отменить и «многое другое», в том числе:

«1. Свободу печати
2. Свободу личной независимости
3. Свободу убеждений
4. Свободу носить чистую манишку, не вызывая подозрения, что ты “буржуйка паршивый” (здесь и далее слова в кавычках написаны по-русски - С. Н.)
5. Свободу иметь в кармане сорок керенских рублей и не вызывать подозрения, что ты долго пил “кровушку нашего брата”
6. Свободу мысли. Я имею в виду и случаи, когда человек вообще ничего ни о чем не думает и ничего не мыслит, а матросы с крейсера “Аврора” скажут ему: “Видели вы его, этого контрика? У него контрреволюция на уме, бей его, интеллигента”
7., 8., 9. ... Нашлось бы много чего и другого, что отменили большевики. Единственно, чего они не отменили, это обещание, которое Ленин дал императору Вильгельму, по- настоящему (pěkně) разворотить все в России»15.

В стихотворном «Малом фельетоне» (14 января 1917г.) Гашек иронически упомянул как о решенном деле о разгоне Учредительного собрания:

Je rozeženou k vetší jeho slávě,
jak zprávy přišly nyni poslední16 .

Его разгонят к вящей его славе,
как нынче сообщения гласят.

Нечего и говорить, что подобные статьи, фельетоны, стихи не перепечатывались ни в Советском Союзе, ни в Чехословакии при коммунистическом режиме.
Содержание приведенных публикаций, помимо всего прочего, находится в полном противоречии со сведениями о дате вступления Гашека в компартию, которая записана в его партбилете, выданном ему политотделом Пятой армии в 1920 г. Там указан 1917 год. Та же дата упоминается и в одной из ведомостей политотдела, причем в этом случае указан и месяц - октябрь. Трудно сказать, чем объясняется эта ошибка - небрежным отношением самого Гашека к формальностям, невнимательностью человека, заполнявшего бланк билета, чьим-то желанием завысить партстаж Гашека и вести его с момента октябрьского взятия власти или некими иными соображениями, мотивами и причинами. Остается ясным одно - в указанное время Гашек никак не мог вступить в компартию. Как мы видели, на протяжении всего 1917 и в начале 1918 г. он занимал по отношению к большевикам резко отрицательную позицию.
Несмотря на все сказанное, вскоре Гашека все же захватит идея социальной справедливости, которую провозглашали коммунисты, и представление о перспективе всеобщей социальной революции в Европе. Отчасти и поэтому он был решительно против перемещения чехословацких добровольческих частей в Сибирь, а оттуда во Францию. Он полагал, что они должны продолжать борьбу против Австро-Венгерской империи. На этой почве он резко расходится с руководством чехословацкого корпуса и, покинув в конце февраля 1918 г. Киев, уезжает в Харьков, а затем пробирается («частично поездами, а по большей части пешком», как вспоминал один из его спутников) в Москву. В конце марта 1917 г. уже в первом номере чешского журнала «Прукопник» (в буквальном переводе «Первопроходец»), который стал издаваться в советской столице, появляется его статья «К чешскому войску. Зачем нам ехать во Францию?», в которой он обращается к воинам-соотечественникам с призывом отказаться от переезда во Францию и «помочь русскому народу укрепить республику советов, от которой исходят лучи освобождения для всего мира и для нашего народа»17. К этому же времени относится и вступление Гашека в компартию, что зафиксировано и в анкете, собственноручно заполненной и подписанной им в середине ноября 1920 г. перед самым отъездом на родину.
В апреле 1918 г. Гашек уже находится в Самаре, где занимается вербовкой чехов и словаков в отряды Красной Армии. После вспышки конфликта между советскими властями и чехословацкими легионерами и начала чехословацкого мятежа командование мятежных войск, наступавших на Самару, отдало распоряжение о немедленном аресте Гашека, обвиненного в государственной измене. В случае задержания ему грозил неминуемый расстрел, если не виселица. Тем не менее он не ушел из Самары вместе с частями Красной Армии, а предпочел скрываться в мордовских селах в тылу белочехов. В этой истории немало неясного и загадочного. По некоторым сведениям Гашек не попал на уходящий поезд, так как задержался, чтобы уничтожить списки чехов-интернационалистов и спасти их от смертельной опасности. Но нельзя исключить, что сыграли роль и еще оставшиеся у него колебания по поводу политики советской власти. Известно, что он решительно не одобрял Брестского мира. Один из современных чешских авторов Павел Ган высказал предположение, что весной 1918 г. Гашек оказался близок к настроениям левых коммунистов и эсеров-максималистов, которые с одной стороны, выступали против Брестского мира, заключенного, как известно, в марте 1918 г., за продолжение войны с Германией и Австро-Венгрией, а с другой, ориентировались «на демократическое развитие советской власти» в противовес линии Москвы на твердую диктатуру. Позиция Гашека «в этом конфликте между одерживающей верх “диктатурой пролетариата” коммунистов-ленинцев (представленной тогда в Симбирске Варейкисом, а в районе Казани Троцким) и насильственно подавленной демократией в Советах (представленной в Самарской губернии Дорогойченко)» объясняет, по мысли Гана, и поведение Гашека летом 1918 г., когда он оказался вне Красной Армии и,скрываясь под Самарой, поддерживал связь с такими лицами, как Николай Кочкуров (Артем Веселый), Дорогойченко и т. п.18 Для такого предположения есть определенные основания, хотя существенно прояснить вопрос могло бы только более обстоятельное изучение обстановки, процессов и событий, происходивших в 1917-1918 г. в Самаре и смежных регионах, по неисследованным и малодоступным архивам, в том числе касающимся упомянутых лиц, роли Троцкого в Поволжье, судьбы эшелона с русским золотом и т. д. В пользу версии или, точнее, гипотезы П. Гана вроде бы говорит и тот факт, что в известном письме от 17 сентября 1920 г. председателю Центрального чехословацкого Бюро агитации и пропаганды при ЦК РКП(б) Ярославу Петрлику-Салату Гашек сам упоминает о своем тогдашнем «непостоянстве» («nestálost»), правда, с добавлением, что он потом избавился от него. Заслуживает внимания и то обстоятельство, что в этом письме, словно чувствуя собственную провинность, Гашек преуменьшает длительность своего отсутствия в Красной Армии и сообщает лишь о «двух месяцах». На самом деле он находился вне армии в два раза дольше - с 8 июня по 10 октября19. Так или иначе, в дальнейшем главным событием в жизни Гашека стало его участие в знаменитом сибирском походе 5й Армии, походе длительностью в два года и протяженностью в пять тысяч километров - от Волги до Байкала. Но этот период в жизни чешского писателя уже хорошо известен и освещен в книгах Я. Кржижека, Р. Пытлика, З. Горжени, в России в работах Н. П. Еланского, С. И. Востоковой, автора настоящей статьи.

Примечания


9.  HašekJ. Co se všechno v minulém roce na světě stalo// Čechoslovan. 1917. 31. XII. Č. 53.
10. Hájek J. Z mých vzpomínek na Jaroslava Haška. Praha, 1925. S. 12, 13.
11. Hašek J. Dopis s fronty. V poli. 15. srpna 1917 // Čechoslovan. 1917. 3. IX. Č. 36. S. 3-4.
12. Ibidem.
13. Ibidem.
14. К близким выводам приходят и некоторые современные исследователи. Автор книги «Досье Ленина без ретуши» А. Арутюнов, подробно исследовавший этот вопрос, констатирует: «Начиная с весны 1917 года крупные денежные средства направлялись из германских банков /.../ для материального обеспечения большевистского переворота. Документы из РЦХИДНИ (Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории. - С. Н.) и политического архива МИД Германии доказывают, что планы большевистского государственного переворота в России разрабатывались при активном участии германских спецслужб и дипломатов и реализовывались при большой материальной поддержке немецких банкиров» (Арутюнов А. Указ. соч. М., 1999. С. 81-83.) Крупная сумма германских денег была предоставлена большевикам и в конце июня 1917 г. - в канун попытки большевистского путча в Петрограде, предпринятой в начале июля (с. 84, 95.) Особого внимания заслуживают установленные А. Арутюновым, а ранее тщательно скрывавшиеся сведения о том, что в знаменитом «пломбированном» вагоне весной 1917г. вместе с ленинским «десантом» в Россию прибыли под вымышленными русскими фамилиями два крупных разведчика германского генерального штаба, майоры Андерс (Рубаков) и Эрих (Егоров) (с. 73 76.) Из последних публикаций по вопросу о германских связях большевиков обращает на себя внимание интервью историка-чеха Збынека Земана, еще в 1958 г. обнаружившего в архивах и обнародовавшего так называемый «Меморандум Парвуса», в котором автор (известный крупный банкир и международный авантюрист) предложил германским верхам план свержения законной власти в России путем тайного вмешательства во внутренние дела страны и субсидирования оппозиции и подполья (См: Кармглюк Н. (Русская революция стоила 60 миллионов немецких марок // Профиль. 2005. № 9. 14 марта. С. 110-113.). Модель и механизм такого рода вмешательств в события в других странах в моменты системных кризисных ситуаций там, апробированные в 1917 г. в России, не раз использовались впоследствии, в том числе во время современных цветных революций, что облегчается в наши дни и возможностью мгновенного накачивания тех или иных настроений с помощью современных средств массовой информации.
15. Hašek J. Feuilleton // Čechoslovan. 1917. 24. XII. Č. 52.
16. Hašek J. Malý feuileton// Čechoslovan. Přiloha. Lucerna. 14. ledna 1918. Č. 1. S. 2.
17. Hašek J. Proč se jede do Francie? // Průkopník. 27. března 1918. Č. 2.
18. Gan P. Jaroslav Hašek ais Rotarmist an der Wolga 1918// Jaroslav Hašek. 1883— 1933. Proceedings of the International Hašek-sympozium. Bamberg. June 24—27, 1983. Frankfurt am Main, 1989. S. 43-131. См., в частности, резюме — S. 131.
19. Точная дата возвращения Гашека в Красную Армию - 10 октября 1917г. - установлена несколько лет тому назад московским историком и автором ряда работ о Гашеке Ю. Н. Щербаковым, обнаружившим документы о движении кадрового состава соответствующей воинской части. Письмо Гашека Я. Салату см.: Lidský profil Jaroslava Haška. Korespondence a dokumenty. Praha, 1979. S. 190. О вступлении Гашека в компартию см. подробнее: Еланский Н. П.Ярослав Гашек в Красной Армии /...///Литература славянских народов. М., 1957. Вып. II. С. 66-96.


http://hasek.org/nikolskii-sv-yaroslav-gashek-georgievskii-kavaler/v-dobrovolcheskikh-voinskikh-chastyakh#c8


завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 14

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 15
Слова с чередованием гласных и согласных в корнях, или Вся правда о «лаг-» и «лож-»


Позвонил один школьник другому:

– Слушай, есть у меня одно предЛОЖение…

– Что ты предЛАГаешь?

– Реши за меня примеры на сЛОЖение дробей! А я напишу за тебя изЛОЖение!

– Ты поЛАГаешь, это будет честно?

– Ну войди в мое поЛОЖение! Битый час уже мучаюсь, а ничего не получается…


В этом маленьком диалоге нам постоянно встречаются слова с корнями «лаг-» и «лож-». На самом деле это – один корень, просто у него два «лица». Запомнить его правописание очень просто. Буква «г» чаще всего требует, чтобы перед ней стояла только «а», а буква «ж» любит «о». Снисхождение к этим правилам «г» и «ж» проявляют в таких словах, как «предлог», «залог», «подлог», «слог» и т. д., но там гласные стоят под ударением, и ошибиться тоже невозможно.

И лишь одно слово с корнем «лог-» стоит запомнить – «полог». Хотя сегодня не всякий знает, что это такое.

Словарь Ушакова определяет значение этого слова так:


ПО́ЛОГ, полога, мн. пологи-полога, пологов-пологов, муж. – Занавеска, закрывающая кровать. Опустить полог. Спать под пологом (то есть за пологом). «Деревянная двуспальная кровать за ситцевым пологом, желтым, с розовыми цветами», Максим Горький. || перен. Покров (поэт.). Под пологом ночи. Под пологом небес. Под пологом леса.

* * *

Правило простое. Тем не менее эти корни припасли для нас еще не один сюрприз.

Скорее всего, вы помните, что у глагола совершенного вида «положить» есть «названный брат» – глагол несовершенного вида «класть». Подобные «семьи» имеются и еще у некоторых глаголов:


приЛОЖить – приКЛАДывать;

вЛОЖить – вКЛАДывать;

подЛОЖить – подКЛАДывать.


Существуют глаголы, с течением времени потерявшие свою несовершенную форму. Например, глагол «положить». Когда-то у него была несовершенная форма «покласть», но теперь она приводится в словарях с пометкой «устаревшая» – и полностью исчезла из современного языка, оставив на память о себе лишь слово «поклажа».

Как же язык обходится без нее? Очень просто: он использует другую несовершенную форму – без приставки:


– Ты уже положил муку в тесто?

– Нет, кладу прямо сейчас.


Другие глаголы строго следуют правилу:


предпоЛАГать – предпоЛОЖить;

изЛАГать – изЛОЖить;

предЛАГать – предЛОЖить;

возЛАГать – возЛОЖить и т. д.

* * *

Некоторые глаголы поступают еще хитрее. Они образуют сразу две формы – с разными значениями. Например, глагол «наЛОЖить» – совершенного вида, и значений у него, согласно словарю Ожегова, целых четыре.


1. Положить сверху на что-н. Н. выкройку на ткань. Н. компресс. Н. повязку. Н. лак (покрыть слоем лака).

2. Поставить (какой-н. знак), пометить чем-н. Н. печать. Н. резолюцию, визу. Н. свой отпечаток на кого-что-н. (перен.: оставить след, повлиять).

3. Положить, навалить в каком-н. количестве куда-н., наполнить чем-н. Н. белья в чемодан. Н. полную тарелку каши.

4. Подвергнуть чему-н., назначить, предписать что-н. (то, что обозначено существительным). Н. штраф. Н. запрет. Н. наказание. Н. тяжелое бремя на кого-н. (перен.).


У него есть сразу две формы несовершенного вида – «налагать» и «накладывать».

Для первых трех значений используется слово «накладывать».


Врач наКЛАДывает повязку на рану.

Такое событие наКЛАДЫвает особый отпечаток на всю жизнь человека.

Она всегда наКЛАДЫвала мне полную тарелку каши.


А для четвертого – налагать.


Судья наЛАГает на фирму штраф.

Это решение наЛАГает на него большую ответственность.


А вот слово «накласть» помечено в словарях как «грубое» и «простонародное» и в литературной речи не употребляется.

* * *

Еще хитрее глагол «сложить». У него, согласно тому же словарю Ожегова, сразу шесть значений.


СЛОЖИ́ТЬ, сложу, сложишь; сложенный; совер., что.

1. Сов. форма от глагола класть.

2. Положить вместе в определенном порядке. С. книги. С. вещи. С. чемоданы. (также перен.: окончательно подготовиться к отъезду).

3. Прибавить одно к другому, произвести сложение 1 (во 2 знач.). С. два числа.

4. Перегнув, свернув, положить, уложить в каком-н. виде, придать какую-н. форму. С. лист пополам. С. платье. С. раскладушку.

5. Сочинить, придумать. С. песню.

6. Сняв, положить куда-н. С. ношу с плеч. С. оружие (также перен.: прекратить сопротивление, борьбу; высок.).


В первых четырех значениях несовершенной формой будет глагол «складывать»:


Он складывал книги на полки.

Он складывал картинки из кубиков.

Он с трудом складывает два и два.

Он сложил одеяло и запихал его в шкаф.


А в двух последних – «слагать»:


Он слагает песню о нашей победе.

Председатель собрания слагает с себя полномочия.

Не думайте, что я слагаю оружие перед вашими доводами!


А напоследок – маленькая история.

Жила в начале XIX века в Петербурге поэтесса Анна Петровна Бунина. Она написала шутливое стихотворение, которое назвала: «Обещание страждущему бессонницею». Стихи такие:


ОН:

Я ночи все не сплю, – томлюсь, – изнемогаю.

Я:

Уснешь, – не унывай! Поэму я слагаю.


Теперь мы знаем, что Анна Петровна совершенно правильно употребила несовершенную форму глагола «сложить». Она была верной в начале XIX века, остается таковой и сейчас.


http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t15

завтрак аристократа

А.Генис День шпиона 20.06.2008

К 100-летию Яна Флеминга

C Джеймсом Бондом мы появились на свет в одном и том же 1953 году. Он, правда, родился, как Афина Паллада, - взрослым и хорошо вооруженным. В первой книге Яна Флеминга «Казино «Рояль» Бонду 36 лет. Возраст делает его ровесником Октябрьской революции, но сохранился он куда лучше. Даже «холодную войну» Бонд пережил без особого ущерба, чего не скажешь о других ее участниках вроде Фиделя Кастро. В новой исторической обстановке Бонд добился того, чего не могут многие другие. Он сохранил свое место, свою аудиторию и, что немаловажно, свои замашки.


Рассказы о Бонде всегда были бедекером для завистников. Обладая прекрасным вкусом, он находил себе дело в самых живописных уголках планеты. Следуя за ним, мы наслаждались той же панорамой, что открывается богатым и знаменитым, когда у них есть время оглядеться. Бонд привык убивать врагов там, где его более миролюбивые зрители мечтают провести отпуск.


Но главное в приключениях Бонда - он сам. Укорененный в давнюю, идущую от рыцарского романа, авантюрную традицию, этот герой привык свысока смотреть на неофитов, выделяясь на любом фоне статью и достоинством знающего себе цену аристократа. Прирожденное высокомерие и сословная ирония не позволяли ему смешиваться с персонажами более простодушных боевиков. Даже в XXI веке Бонд не порвал с позапрошлым столетием. В мире победившей демократии он остался последним рыцарем и джентльменом - из тех, что дерутся, не снимая смокинга.


Полагаясь только на себя, Джеймс Бонд всегда был сам по себе. Этот артистический индивидуализм, который напоминает нам о Шерлоке Холмсе, позволяет Бонду устоять в борьбе с самым опасным соперником - с озверевшим прогрессом. Несмотря на его происки, Джеймс Бонд так и не стал одушевленным приспособлением для испытания шпионской техники, хотя она изрядно мешает проявить ему свою личную доблесть. Это раньше, в начале карьеры Бонда, техника была фокусом, кунштюком, эксцентрическим сорняком прогресса. Арсенал Бонда, которым его снабжал ворчливый Кью, маскировал свою зловещую функцию невинным обликом - вроде смертоубийственной авторучки. Теперь стало хуже. Умное оружие нашей продвинутой эпохи упраздняет героя, вытесняя его на задворки и сюжета, и мироздания. Только полувековой запас обаяния помог Бонду выстоять в этом соревновании. Он и в XXI веке сумел сохранить уникальный облик. Свидетельство тому - феноменальное долгожительство.


Как говорил Борхес, только великий литературный персонаж (например, Дон Кихот) способен выйти за пределы породившей его книги, чтобы принять участие в приключениях, о которых и не думал его автор.


Именно это и произошло с Джеймсом Бондом: Ян Флеминг умер, зато живет его герой.


http://flibustahezeous3.onion/b/112043/read#t71
завтрак аристократа

В.А.Пьецух Новая «Буколика», или Прелести сельской жизни

Предчувствую, что в скором времени начнется обратная миграция населения нашей бескрайней отчизны, из города в деревню, если она уже исподволь не началась, затронув самый ответственный, мыслящий элемент.

Ну что город, по крайней мере, в российской редакции? — вонь, грязь, бандиты, толчея в метро, насморк, отравленная вода, дороговизна, игорные заведения, нищие, проститутки, полжизни в пробках, психопаты, стаи бродячих собак, аллергия, матерные инскрипции на заборах, азиаты, мороженый минтай, выхлопные газы плюс утомительное одиночество, когда положительно некому преклонить голову на плечо. Еще Вергилий намекал в своей “Буколике”: город выдумали аферисты и торгаши.

То ли дело деревня — волшебное учреждение, само человеколюбие и чистая благодать. Допустим, в каких-нибудь ста пятидесяти километрах от мегаполиса и в тридцати с небольшим от районного городка стоит себе по-над тихой речкой десяток-другой дворов, которые с раннего утра, едва развидняется, пускают в небо пушистые печные дымы и выглядят так невозмутимо, умиротворенно, как будто нет на свете ни метро, ни уличной толчеи, ни бандитов, ни даже районного городка.

В воздухе благоухание, поскольку ближайшая фабричная труба воняет в тридцати с небольшим километрах к северо-западу, а проклятые автомобили наперечет: у Вани Шувалова, участкового милиционера Саши Горячева и у пожарной команды из трех бойцов; если Горячев для порядка проедет по деревне на своем “уазике”, то некоторое время нечем будет дышать. Воздух благоухает, смотря по сезону и по погоде, то яблочным цветом в качестве преобладающей интонации, то чистым дыханием разнотравья, то грибным духом, даже если грибы еще не проклюнулись или уже сошли, то прелой листвой, то речкой в первые холода, то настоем лесной хвои, когда идут продолжительные дожди. Вода в деревне именно что живая, и в колодце, и в ключах, бьющих пониже выходов известняка, и в самой речке, темно-прозрачной, как тонированное стекло. Толчеи тут не бывает, разумеется, никакой, даже когда из района приезжает автолавка, торгующая с колес хлебом, консервами, макаронами и прочими продуктами питания, так как народа в деревне кот наплакал и давно разъехалась кто куда полоумная сельская молодежь. Разве в другой раз мужики соберутся покурить на бревнах, которые все никак не пустят на новые электрические столбы. Оттого и тишина здесь такая, что ничего не слышно, кроме урчания в животе.

Про бандитов тоже ничего не слыхать, и если случаются в деревне и по соседству какие-нибудь житейские трагедии, то обыкновенно домашнего происхождения, без участия внешних сил; ну, мужик сдуру плеснет в топку печки полканистры бензина и сгорит заживо в своей избе, ну, кто-нибудь спьяну утонет в пруду, со всех сторон заросшем осокой, где домашние утки выгуливают утят.

Что до насморка: в деревне народ страдает разными хворями, от стенокардии до цирроза печени, но насморков не бывает, поскольку тут наблюдается иной, отчасти загадочный теплообмен между природой и человеком, и если в мегаполисе при +5 градусах по Цельсию народ влезает в демисезонные пальто, то деревенские щеголяют в одних майках — и ничего. Однако на всякий неординарный случай в каждой избе имеется русская печь, которая топится сутками, и если каждые полчаса забираться на нее вместе с пожизненно желанной женой, страдающей бронхитом или воспалением легких, то выздоровление гарантировано в девяти эпизодах из десяти.

И мороженого минтая тут не едят. Здешние деревенские через одного заядлые рыболовы и более или менее регулярно обеспечивают свои семьи лещом убедительных размеров, пятнистой щукой толщиной с порядочное полено, даже налимом и хариусом, составляющими нынче большую редкость, которые все вместе идут в жаркое и на уху. Надо заметить, что парная речная рыба — это такой деликатес, с которым не идут в сравнение ни печеные устрицы, ни жареные улитки под “божоле”.

О деревенской кухне разговор особый. Самое существенное ее преимущество состоит в том, что все свое: овощи, фрукты, молоко и всяческие молочные производные, яйца, мясо, зелень, кое-что из экзотики, как то барбарис для плова или хмель, пиво варить, — словом, все, за исключением спичек, соли и табака. Причем эта продукция выращена не на селитре, из которой порох делают, а на форменном коровьем навозе, которого в округе невпроворот. Оттого деревенская пища особенно аппетитна (главным образом потому, что все свое), питательна и вкусна.

Взять, к примеру, “крестьянскую” яичницу: если зарядить сковородку салом, нарезанным толстенькими прямоугольниками, вареной картошкой, соленым огурцом, луком, чесноком, мелко порубленной зеленью и залить все это дело яйцами, взбитыми со сметаной, то ваш механизатор будет сыт и трудоспособен, как ученый сиамский слон. Или вот уха — это песня, а не уха: сначала варишь в чем попало половину курицы, которая после пойдет в салат “оливье”, затем закладываешь разную рыбную мелочь в марлевом мешочке (ее с удовольствием те же куры съедят), картошку, морковь, обжаренный лук, два-три помидора, каковые, как сварятся, нужно будет очистить и растолочь, потом запускаешь крупные куски парной рыбы, наконец, вливаешь в уху граненый стакан водки, и в результате получается экстренная, по-настоящему праздничная еда.

Водку как таковую в сельских условиях приятней всего закусывать сырыми яйцами, чуть присыпанными крупной солью, какая идет на засолку капусты и огурцов. Бывало устроишься под старой яблоней, помнящей еще германское нашествие, выпьешь с товарищем стаканчик русского хлебного вина и закусишь сырым яйцом, после зачерпнешь деревянной ложкой дозу пламенной ухи, и — как будто вдруг солнце засияло ярче, и словно у тебя на челе прорезались дополнительные, всевидящие глаза. Тотчас захочется о наболевшем поговорить; скажешь товарищу:

— В городах теперь идет передел собственности, а у нас пока, слава тебе, Господи, тишина.

Товарищ откликнется:

— Вот именно что пока! У нас в колхозе раньше было две с половиной тысячи гектаров угодий, а что теперь?.. Сообщаю, что теперь: ровно тысячу гектаров норовят у нас оттяпать какие-то акционеры темного происхождения, и ты обрати внимание — за гроши! Народ, понятное дело, волнуется; такое настроение, что прямо руки тянутся к топору!

Скажешь в ответ:

— Тут уж ничего не поделаешь, потому что в стране произошел контрреволюционный переворот. А исторический процесс — это стихия, это такой селевой поток. Терпеть надо. “Бог терпел и нам велел”.

— Терпеть, конечно, придется…

— Главное, как для кармы-то хорошо!

В округе действительно кто-то неугомонно скупает крестьянские паи, пользуясь простодушием сельского населения, которое отдает свои десять гектаров пашни чуть ли не за зеркальца и бусы, как туземные жители каких-нибудь Соломоновых островов. Расставшись с наделом, эти бедолаги автоматически выбывают из сословия и если не работают в колхозе или хозяйство давно разорилось, то бродят день-деньской по деревне, околачиваются у пожарного депо, сидят безвылазно по домам, а то прохлаждаются на бревнах, заготовленных под электрические столбы. Проедет мимо на своем “уазике” участковый Горячев, мужики его хором приветствуют:

— Здорово, Сашок!

Тот в ответ:

— Здорово, “власовцы”, как дела!

В отличие от полоумной сельской молодежи, которая задолго до выпускного бала “вострит лыжи” в сторону мегаполисов, раскассированное крестьянство в общем-то неохотно разбредается по рабочим поселкам и городам. Наверное, их удерживает привычка к привольной деревенской жизни, дорогие могилы, кое-какая недвижимость, но главное — огород. Что ни говори, а даже и лишившись всего, кроме дедовской избы и двадцати соток под картошку, можно худо-бедно существовать. Кроме того, у буколического способа бытия есть еще и такие капитальные преимущества: трудно спиться, потому что ближайший магазин, торгующий горячительными напитками, орудует в значительном отдалении, в селе Никольском, куда особенно не находишься, и, хотя “для бешеной собаки семь верст не околица”, преодолеть эти семь верст пространства не позволяет даже несильно отравленный организм; во-вторых, учеников в местной школе раз-два и обчелся, по пять-шесть человек в классе, и не приготовить домашнее задание можно разве под тем предлогом, что будто бы накануне сгорела твоя изба. Оттого народ в деревне растет грамотный, трактористы Вернадского читают, но, правда, все как один слабо разбираются в политической экономии и их бывает легко надуть.

Словом, это удивительно, что наши люди все еще прозябают по городам и никак не хлынут семьями в благословенные буколические места. Ведь сто очков вперед дает деревня прокуренным квартирам, в которых негде повернуться, загаженным подъездам и асфальтовым дворам, оккупированным автовладельцами, куда бывает боязно выйти с наступлением темноты. Такая консервативность тем более удивительна, что денег по деревенской жизни нужно совсем немного и отставной горожанин легко протянул бы на свою жалкую пенсию, особенно в тех случаях, когда жилище ничего не стоит, на задах имеется огород, электричество дешево, на бензин тратиться не надо, вода своя.

Молодым, правда, придется трудней, потому что в русской деревне пресловутые провайдеры, брокеры, топ-менеджеры, мерчандайзеры не нужны. Бывает, нужны скотники, механизаторы, ремонтники, плотники, электрики, а бывает, что и вообще никто не нужен, поскольку хозяйство, некогда перебивавшееся с петельки на пуговку, постепенно разобрали “на кирпичи”. Но ведь на то и смекалка, чтобы придумать себе какое-нибудь полезное занятие, обеспечивающее хлеб насущный, — можно, например, выращивать виргинский табак в теплицах, павлинов разводить, учить деревенских детишек восточным единоборствам, политикой подзаняться в районном масштабе (тоже дело хлебное, и весьма), можно, наконец, кроссворды сочинять, которые гарантированно пойдут в сельской местности нарасхват. Впрочем, серьезному мужику ничто не помешает восстановиться в крестьянском сословии сто пятьдесят лет спустя после кончины прапрадедушки-хлебороба, то есть записаться в колхоз землю пахать, тем более что в городе ты изо дня в день вожжался с ненужными бумажками и препирался со спичрайтером-дураком, тем более что нет ничего увлекательней, даже поэтичней земледельческого труда. Представьте себе: раннее утро, полям вокруг края не видно, земля из-под лемеха валит жирная, как шоколадное масло, в сумке припасена на завтрак краюха домашнего хлеба, шмат сала, бутыль парного молока, и на сто пятьдесят верст кругом ни одного спичрайтера-дурака.

В крайнем случае, можно отважиться и на кое-какие жертвы, потому что деревенская жизнь спасительна для физического здоровья и особенно целительна для души. Представьте себе: поднимаешься ни свет ни заря (кто любит жить, тот встает чуть свет), умоешься у рукомойника холодной-прехолодной водой, от которой в другой раз зубы сводит, и оглядишься по сторонам: солнце только-только поднимается из-за леса, над рекой стелется густой туман, точно паровоз прошел, воздух напоен райскими запахами, слышно, как дятел оттягивает свою дробь; вон ежик пробежал с яблоком на иголках, остановился, по-свойски на тебя поглядел и пустился дальше, слегка переваливаясь с боку на бок и семеня. Тут уж подумается не об ипотеке, не о дисконте на шанхайскую биржу, а, например, о том, что ежик — такое же произведение природы, как и ты, только безвредное, что и он по-своему хозяин этих двадцати соток и, можно сказать, сосед. Вообще в деревне у человека совсем другие, именно свойские, отношения с живой природой и неживой, положим, дождь в городе — это наказание, а в деревне, если не дар Божий, то, по крайней мере, что-то биографическое, часть жизни, составная повседневности, как размолвка с женой, — моросит? ну и пусть себе моросит.

В свою очередь, животные ведут себя в деревне как-то по-человечески, отчасти экстравагантно, в особенности коты. При соседях, которые зашли, что называется, “на огонек”, ваш пушистый питомец обязательно устроит показательное акробатическое выступление, а на бис может выбраться из дома через дымоход и картинно присесть на печной трубе. Собаки все на удивление дружелюбны, даже “кавказцы”, и наши младенцы обожают играть с огромным ротвейлером по кличке Варяг, который понимает команды на нескольких языках. Если привязать козла возле стога сена, то на месяц-другой можно о нем забыть.

Кстати о соседях; сосед в деревне — это что-то вроде дальнего родственника, а не безымянное существо, с которым иногда раскланиваешься по утрам, и не полторы тысячи мужчин и женщин, живущих с тобой под одной крышей, даром что тебе, бывает, некому преклонить голову на плечо. Соседей на деревне и любят, и недолюбливают — это случается, как всякое случается в очень большой семье. Однако же все друг друга знают по именам-отчествам, все в курсе прошлого, настоящего и даже отчасти грядущего любого однодеревенца, праздники и торжества справляются всем электоратом, двери запираются только в случае продолжительной отлучки, адюльтеры исключены. Где-нибудь поблизости, может быть, и дерутся дрекольем, и соседских собак травят, и дрова друг у друга воруют, и пьют безобразно, — но не у нас.

Предчувствую: если способ существования в нашей деревне — норма, если будущее за нами, то рано или поздно московское правительство останется не у дел.

Журнал "Дружба народов"  2010 г. № 8

http://magazines.russ.ru/druzhba/2010/8/p15.html