January 29th, 2019

завтрак аристократа

Евг. Водолазкин В колхоз под Кембридж 25 января 2019

— о том, что потеряли наши соотечественники, обучающиеся в университетах Англии или США

25 января 1755 года императрица Елизавета Петровна утвердила проект об учреждении Московского университета. В прежние времена события предпочитали датировать церковными праздниками и днями памяти святых. Так 25 января, день великомученицы Татьяны, стал в России Днем студентов.

Для меня и моей жены это двойной праздник. Во-первых, моя жена — Татьяна. А во-вторых — мы оба были студентами. В то замечательное время мы находились в разных точках не существующего ныне государства, но ход событий нашей студенческой жизни был примерно одинаков. Начинался он обычно с колхоза, что превосходно описал в романе «Душа моя Павел» Алексей Варламов.

Если на колхозных грядках моя будущая жена занималась сбором арбузов, то я имел дело с такой деликатной культурой, как хмель. Хмель, в сравнении с арбузом, занимает в культуре более прочное место. Само это слово вызывает легкое опьянение, в то время как арбуз его не вызывает — разве что съеденный в неумеренных количествах. Впрочем, и я пьянел тогда не от хмеля — скорее от начала новой, взрослой жизни.

По вечерам (мы с Таней тогда еще не встретились) я сидел в компании сборщиц хмеля. Головы девушек украшали сплетенные из хмеля же венки. Действие разворачивалось во дворе нашей хозяйки, усталой мрачноватой женщины, выращивавшей индюков. Неясно, чем была вызвана ее мрачность. Возможно, птицы подавляли ее своим величием. Не исключаю, что они повлияли и на произношение птицевода: речь ее порой напоминала индюшачий клекот.

Это был необычный двор. Да, девушки, да, венки, коптилка на столе, но главное — выраставшее за нашими спинами волшебное дерево. Днем оно было простой яблоней, а ночью преображалось: на ветвях его сидели индюки, напоминавшие невиданных размеров яблоки. Отчего-то птицы предпочитали ночевать именно там.

Виделось в этом что-то сказочное, к реальному миру непричастное. В общей беседе индюки участия не принимали. На своих ветвях они сидели неподвижно и молча. Вероятно, мы мешали им спать, но открытого неудовольствия — как и положено фольклорным птицам — они не выказывали.

Сейчас, имея время от времени дело с театром, я смотрю на картину наших ночных сидений другими глазами и понимаю, что более прекрасной декорации я не видел. Не могу пока решить, какой пьесе она соответствовала бы в наибольшей мере («Синяя птица»?), но при первом же удобном случае опишу ее в деталях художнику-оформителю. Строго говоря, такое дерево логично было бы увидеть на фольклорной практике, куда филологов отправляли то ли после второго, то ли после третьего курса, но факт остается фактом: встретилось оно мне в колхозе.

Словно предвидя мои будущие занятия «Словом о полку Игореве», на фольклорную практику меня командировали на границу России, Украины и Белоруссии. Волшебного дерева там не оказалось, но были свои экзотические птицы. Звали их Люся и Коля.

Коля собирался жениться. Сложилось так, что на свадьбу Колина невеста не явилась: возможно, полюбила кого-то другого. А может быть — это ведь тоже причина для неявки — в последний момент осознала, что Коля ей совсем не нравится. Так или иначе ситуация складывалась критическая.

Жених умеренно грустил. Сильные чувства обнаружил лишь его отец, оплативший роскошный свадебный стол. Используя ненормативную лексику, земляк князя Игоря потребовал, чтобы сын тут же нашел себе другую невесту. Тот вяло сопротивлялся, но отец, показав на стол, поклялся, что другого такого в Колиной жизни не будет.

Молодой человек пошел в клуб, где как раз собирались давать кино, и спросил, кто за него пойдет замуж. Тут же встала невысокая девушка и сказала на местном диалекте: «Я пиду». Осмотрев претендентку, свое решение Коля озвучил со всей определенностью: «Ты хоч мала, та цыцьката. Беру». Резолюция была, возможно, не самой поэтичной, но брак их оказался счастливым. Записывая эту историю от самого Коли, я отмечал про себя красоту славянской речи и загадочность путей, ведущих к счастью.

Особенность отечественного высшего образования состоит в неразрывной связи науки и жизни. Мне жаль наших соотечественников, прозябающих в университетах Англии или США, — они много потеряли. Я, например, не слышал ни об одной студенческой поездке в колхоз под Кембридж. Да и на фольклорной практике где-нибудь в штате Канзас вряд ли запишешь историю, сопоставимую по классу.

Разнообразие методов обучения воспитывало в наших студентах особые качества, делало их, что ли, особой кастой. Как в свое время выразилась одна моя сокурсница, «аэлитой общества». В любых жизненных обстоятельствах они способны отделить зерна от плевел, агнцев от козлищ, а теорию, наоборот, соединить с практикой. «Суха теория, мой друг, / А древо жизни пышно зеленеет» — это сказал не наш студент, но ведь — мог бы…

В режиме эпилога скажу, что, подобно теории с практикой, соединились и наши с Татьяной студенческие пути. Точнее, с поступлением в аспирантуру Пушкинского Дома эти пути стали не совсем студенческими. От студенчества оставалось еще общежитие, ну и, наверное, легкость в восприятии жизни (она и сейчас до некоторой степени остается). Мы со всей страстью отдались совместным научным исследованиям. Но — древо жизни пышно зеленело…

Стоит ли говорить, что создание пары Евгений – Татьяна в Пушкинском Доме не могло не найти поддержки, и по окончании аспирантуры нас приняли на работу. Наш союз предлагал альтернативное развитие сюжета бессмертного романа в стихах. Можно догадываться, что пушкинские герои ни разу не были в колхозе, да и в целом не имели богатого студенческого опыта. В результате непростую ситуацию (а счастье было так возможно), они сумели усложнить до предела.

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов В стеклянных зверинцах 26 Март 2016

Кадр из фильма "Внезапно прошлым летом" (1959)

Кадр из фильма "Внезапно прошлым летом" (1959)


Хрупкие герои Теннесси Уильямса

Исполнилось 105 лет со дня рождения Теннесси Уильямса. Поразительно, что пошла вторая сотня лет великому драматургу, которого люди моего поколения воспринимают как своего живого современника. Юбилей, весьма, конечно, не круглый, тем не менее не проходит незамеченным. Например, телевизионный канал Тернера, 24 часа в сутки показывающий кинофильмы без рекламных пауз, на этот раз показал многие фильмы, сделанные как по пьесам Уильямса, так и по его сценариям, написанным специально для кино. В связи с этим вспомнилось, что мы видели из Теннесси Уильямса еще в Советском Союзе. Мимо него, конечно, было не пройти, хотя он автор советской тогдашней идеологии никак не близкий, в отличие, скажем, от весьма левого Артура Миллера (драматурга, впрочем, тоже первостатейного). Первой вещью Уильямса, показанной в СССР, был "Стеклянный зверинец", была его весьма недурная телепостановка. Потом робко вылез на сцену "Трамвай "Желание"; в одной даже московской его постановке пошли на то, чтобы изменить финал в пользу "хэппи-эндинга": Бланш Дюбуа и Стенли Ковальский вроде как кончают миром. Как бы там ни было, вскоре после этого "Трамвай "Желание" пошел по всем театрам и в авторской, разумеется, редакции. Примерно тогда же, то есть в конце 60-х, появился в печати представительный сборник пьес Теннесси Уильямса.

Известно, что "Стеклянный зверинец" был пьесой во многом биографической для автора. В образе больной девушки Лоры Уильямс, считается, изобразил собственную сестру Роуз, страдавшую шизофренией и подвергнутую неудачной лоботомии. Во всех биографиях Уильямса пишут, что, глубоко страдая за сестру, он идентифицировался с ней, что его собственная страдальческая жизнь, проведенная, несмотря на профессиональный успех, в постоянном стрессе, тому свидетельство. Можно даже вспомнить, что сам Уильямс с раннего детства болезненно переживал свои отношения с грубым, брутальным отцом, насмехавшимся над деликатным сыном, которого он звал "сиси", то есть сестренка, чтобы подчеркнуть его "немужскую" слабость. Но в случае Уильямса ситуация усложнялась тем, что он достаточно рано осознал свою гомосексуальность, долго не мог примириться с этим и страдал от этого вдвойне. Тут уже приходилось сталкиваться не только с грубым отцом, но и с ригористической моралью тридцатых годов, когда гомосексуализм считался грехом, подлежащим осуждению со стороны общества. В конце концов Уильямс принял свою гомосексуальную идентификацию, но не перестал чувствовать себя подавленным. И преодолевал он эту стрессовую ситуацию не только в собственном поведении, но и, главное, в творчестве.

Он написал много пьес, но можно сказать, что "Стеклянный зверинец" дал основную его метафору: герои Уильямса – хрупкие люди, отнюдь не "звери". Так он защищался от возможных обвинений, от предрассудков его времени. Ибо творчество Теннесси Уильямса, тематика чуть ли не всех его пьес и сценариев дает прикровенное, скорее символическое, чем буквальное, изображение этой его экзистенциальной ситуации. Главный герой всех его текстов – слабая, страдающая, уступчивая, несчастная женщина, в которой трудно не увидеть самообраз автора. В этом смысле, конечно, почти все героини Уильямса суть модификации той самой несчастной сестры Лоры – Роуз из "Стеклянного зверинца". Это и Бланш из "Трамвая "Желание", и героини "Лета и дыма", "Ночи игуаны", "Римской весны миссис Стоун" и многие другие.

Бывают, правда, у него и сильные женщины, но тогда рядом с ними появляется слабый мужчина. Таковы, например, те пьесы, по которым позднее были сделаны фильмы с Анной Маньяни в главных ролях: "Татуированная роза" и "Беглец по природе", в сценическом варианте называвшийся "Орфей спускается в ад". Под этим названием пьеса появилась, помнится, в журнале "Иностранная литература", и это был первый опыт знакомства советских читателей с творчеством Уильямса. Пьеса произвела жуткое впечатление: героя в финале сжигают.



Теннесси Уильямс
Теннесси Уильямс

Подобная макабрическая концовка еще в одной пьесе и фильме Уильямса "Внезапно прошлым летом". Богатая властная леди хочет приучить своего сына к женщинам и отправляет его в какую-то приморскую страну со своей молодой дальней родственницей. Сын, однако, ею не заинтересовался, но проводит все время на пляже, болтаясь с какими-то местными подростками. И кончается тем, что они его съедают! Это, конечно, метафора, и понятно, что она означает: все то же чувство вины, снедающее автора, так он себя символически наказывает. Можно на этом примере особенно остро представить, каким адом была для Теннесси жизнь, несмотря на все его профессиональные триумфы. И адом делала ее тогдашняя репрессивная мораль.

Хочется вспомнить еще два фильма по Теннесси Уильямсу: один по специальному сценарию, сделанному из его двух одноактных пьес, – "Бэби Долл" ("Куколка"), а второй по его роману "Римская весна миссис Стоун". Первый фильм вызвал общественный скандал, католическая церковь организовала протесты против него, выступил даже знаменитый кардинал Спелман. Посчитали в фильме неприличным что-то вроде педофилии: его героиня, вот эта самая Куколка, еще несовершеннолетняя жена неудачливого хлопковода, проводит время лежа в чем-то вроде детской колыбели и постоянно держит во рту большой палец, как младенец. Этот брак еще, как говорят в Америке, не консьюмирован, фермер ждет, когда его жене исполнится восемнадцать лет. Но к ней подваливается конкурент мужа, обвиняющий его в поджоге своих хлопковых припасов, и подбивает ее свидетельствовать против мужа, завлекая ее в сексуальные сети. Эту ситуацию можно свести к одному из архетипических сюжетов Уильямса: слабый мужчина, проигрывающий женщине. Фильм прославился замечательным актерским ансамблем: Кэролл Бэйкер, Элиа Уоллох и в роли мужа Карл Мелден, трагический простак; он же играл вторую мужскую роль в "Трамвае "Желание" – Мича, несостоявшегося кавалера Бланш; в фильме это была Вивьен Ли, а Стэнли был великий Марлон Брандо. Три актера в этой экранизации получили "Оскара", а Брандо не получил.

Эта пьеса не имела особенного успеха ни на сцене, ни на экране, хотя фильм получил очень высокую оценку критиков. В нем играли звезды американского кино – молодая Элизабет Тейлор и ветеран Голливуда Кэтрин Хэпберн в роли богатой, властной и жестокой матери. У нее есть потрясающий монолог: она рассказывает, как выводятся черепашки в прибрежном песке и ползут к морю, а в это время их преследуют хищные птицы – и сжирают половину. Опять же образ жестокой то ли природы, то ли жизни человеческой, уничтожающей своих слабых детей.

Вивьен Ли играет и в "Римской весне миссис Стоун". Ее героиня – немолодая уже актриса, проводящая время за границей после травмировавшей ее внезапной смерти мужа. Опытная светская сводня (великолепная Лотта Ления, жена Курта Вейля, сама звезда берлинских кабаре в Веймарской Германии) подсовывает ей молодого любовника (начинающий Уоррен Битти). От этого жиголо она, устыдившись своего поведения, в конце концов отделывается, но ее постоянно преследует образ некоего грязного бродяги, который в финале фильма появляется уже под балконом ее дома. И миссис Стоун все-таки бросает ему ключ, как бы идя на заведомую гибель. Надо ли говорить, что все это тот же архетип Уильямса – герой или героиня (это у него одно и то же), неспособные совладать с непристойным соблазном – непристойным в глазах общества, что и причиняет пожизненную травму, незаживающую рану и героям, и автору.

Таковы были жизнь и пьесы Теннесси Уильямса – пьесы, зашифровавшие и сублимировавшие его страдальческую жизнь. Сейчас таких страданий нет. Но нет и таких пьес.


https://www.svoboda.org/a/27635619.html

завтрак аристократа

Яна Шамаева В Сарове археологи нашли могилу генерала войны 1812 года 4 декабря 2018 г


 Фото: Валерий Шарифулин/ТАСС
Фото: Валерий Шарифулин/ТАСС

В Сарове экспедиция института археологии РАН рядом с ядерным центром нашла могилу героя Отечественной войны 1812 года. Раскопки проходили этим летом, на территории монастыря, сообщает РИА Новости.


Среди 21 захоронения некрополя, где раньше хоронили монашествующих и благодетелей обители, нашли парное захоронение мужчины и женщины. В мужском захоронении сохранились фрагменты военного мундира с эполетами, а у пары на руках были золотые обручальные кольца с гравировками на внутренней стороне: "Л.Ф.К.Г.Б.В.П. ноября 4 дня 1817" - у мужчины, и "Б.В.П.Л.Ф.К.Г. ноября 4 дня 1817" - у женщины.

Благодаря этим находкам выяснилось, что в склепе похоронены генерал Борис Владимирович Полуектов и его супруга, княжна Любовь Федоровна Гагарина.

Полуектов - известный военный деятель первой половины 19 века. Принимал участие в Бородинской битве и битве под Аустерлицем, участвовал в заграничном походе и дошел со своим полком до Парижа. Его портрет есть среди 332 военачальников русской армии 1812-1814 годов в Военной галерее Зимнего Дворца в Санкт-Петербурге. В 1843 году он скончался в Варшаве, после чего его привезли в Россию захоронили в Саровской пустыни как благотворителя.

Джордж Доу. Портрет Бориса Владимировича Полуектова. 1822-1825 гг. / Военная галерея Зимнего дворца.
Джордж Доу. Портрет Бориса Владимировича Полуектова. 1822-1825 гг.Фото: Военная галерея Зимнего дворца.


https://rg.ru/2018/12/04/reg-pfo/riadom-s-iadernym-centrom-v-sarove-nashli-mogilu-generala-vojny-1812-goda.html


завтрак аристократа

Дм.Шеваров из цикла "Календаь поэзии" - 4 10.12.2015

Робкое дыхание Марии Лазич

История любви Афанасия Фета и его музы

5 декабря исполняется 195 лет со дня рождения Фета. Дата негромкая. Рядом - и вовсе неприметная годовщина: 165 лет со дня гибели музы поэта - Марии Козьминичны Лазич.

В биографии Фета история любви к Марии Лазич обычно занимает две-три строчки. Только сейчас к исследователям приходит понимание, что встреча с этой удивительной, не от мира сего, девушкой - главная в жизни Фета. Гибель Марии в 1850 году перечеркнула всю прежнюю жизнь поэта, придала трагическое звучание всем его стихам, даже самым радостным и светлым.

Кажется, первым, кто глубоко и убедительно писал об этом, был монах Лазарь, в миру Виктор Васильевич Афанасьев - литературовед, посвятивший всю жизнь изучению русской поэзии ХIХ века. Перед вами одна из последних наших бесед, записанных прошлой зимой.

Как произошла встреча Афанасия и Марии?

- Было так: после университета Фет поступил на военную службу. Оказался в гарнизоне под Херсоном и познакомился в соседнем имении с девушкой, дочкой обедневшего генерала в отставке. Марии тогда исполнилось двадцать два года. Она была очень чуткой и культурной барышней.

Мария знала о том, что молодой офицер - талантливый поэт?

- Конечно! Она с детства любила стихи Фета, - ведь он уже лет десять публиковал их в периодике, была у него уже и книжка. Мария прекрасно знала и русскую, и мировую поэзию.

Самым известным стихотворением Фета считается "Шепот, робкое дыханье..." Оно имеет какое-то отношение к Лазич?

- Самое прямое. Оно написано в лучшие дни их отношений. Фет писал тогда своему приятелю: "Я ждал женщины, которая поймет меня, и дождался ее". Так они полюбили друг друга. Но Фет не решался жениться. Своей нерешительностью измучил и Марию, и себя.


- Примерно тем же. Он действительно был беден, а Лазич была небогата. И вот Фет пошел на полный разрыв. Если б он знал, в какое отчаяние привел Марию! Она почувствовала, что от нее ускользает вся ее жизнь. Много она упрашивала, умоляла его не обрывать переписку и наконец поняла, что все кончено. А осенью 1850 года Фет был сражен страшной новостью: Мария погибла.

Ситуация вполне современная. Сейчас молодые люди оправдываются необходимостью "встать на ноги": накопить на квартиру, сделать карьеру. Чем оправдывался Фет?

Что же случилось?

- Случайно вспыхнуло ее кисейное платье. Мария, вся в огне, пробежала по анфиладе комнат, открыла балконную дверь - от свежего воздуха огонь вспыхнул еще сильнее и охватил голову. Она закрыла лицо руками и крикнула сестре: "Ради Неба, спаси письма!" Мария имела в виду письма Фета, так как везде горели отпавшие куски платья. Девушка бросилась по ступенькам в сад и там упала. На крики сестры прибежали люди, которые отнесли Марию, всю обгоревшую, в спальню. Через четыре дня в неимоверных муках она скончалась со словами: "Он не виноват, а я..."

Предполагаемый портрет Марии Лазич.

Что произошло с Фетом после этого известия?

- Это был уже совсем другой Фет. Он понял, что потерял женщину, которую любил всеми силами души. Потерял счастье своей жизни. Потом он все приобрел: стал богатым помещиком, поместным дворянином, камергером императорского двора. Но Марию уже было не вернуть. И Фет всю оставшуюся жизнь мучился тем, что оставил ее, винил себя в смерти девушки.

Эта история, мне кажется, принадлежит не только и не столько истории литературы. В ней - вечное нам напоминание о том, как хрупко первое чувство, как вообще хрупок и нежен сосуд жизни...

- Фет благоговейно сберегал в душе все, что было связано с Марией Лазич. В ином стихотворении, кажется, нет ее, но это только кажется. Там все - и музыка слова, и краски природы, и чувство поэта - все о ней. Стихи, посвященные Лазич, не измышлены, не "сочинены", нет, поэт жизнью платит за память сердца. "Где ты? Ужель, ошеломленный,//Кругом не видя ничего,//Застывший, вьюгой убеленный,// Стучусь у сердца твоего?.." Фет был исповедален, весь открыт...

Но это не все чувствовали и понимали.

- Кто же мог тогда понять, что это, о чем и зачем? Даже друзья Фета не понимали, почему он, будучи в преклонных годах, продолжал писать о любви. Константин Леонтьев, писатель и философ, был в дружеских отношениях с Фетом. Он прочел "Вечерние огни" и так рассердился, что решил написать Фету письмо "с дружеским советом о любви умолкнуть". Об этом намерении узнал духовник Леонтьева старец Амвросий и запретил писать такое письмо.

Старец был знаком с Фетом?

- Только по рассказам Леонтьева или по стихам Фета. Но и этого ему было достаточно. У старца Амвросия была всепроникающая интуиция. Вот он и сказал: "Не надо". Он понял, что у Леонтьева неправильное мнение о Фете.

Душа Марии Лазич не отходила от Фета всю его жизнь: последнее стихотворение, посвященное ей, было написано в 1892 году, в год смерти поэта...

- По поводу стихотворения "На качелях" Буренин злословил: "Представьте себе семидесятилетнего старца и его "дорогую", "бросающих друг друга" на шаткой доске... Как не обеспокоиться за то, что их игра может окончиться неблагополучно для разыгравшихся старичков!" Вот до какой мерзости доходила критика.

Фет не мог понять, как людям приходит такое в голову.

Ведь для чистого все чисто.

- Вот именно! Афанасий Афанасьевич писал Полонскому по поводу этого стихотворения - всего-то двенадцать строк! - и поднявшейся газетной травли: "Сорок лет тому назад я качался на качелях с девушкой, стоя на доске, и платье ее трещало от ветра, а через сорок лет она попала в стихотворение, и шуты гороховые упрекают меня..."

Но все-таки "Вечерние огни" принесли Фету славу...

- Славу? "Вечерние огни" печатались в количестве 700-800 экземпляров и при этом не были распроданы в течение многих лет.

Получается, что Фета нельзя понять без трагической истории его любви?

- Фета нельзя понять вне Марии Лазич. Земного бессмертия не существует, но пока по милости Божией мир наш стоит, пока люди читают стихи, память о Марии Лазич будет жить на земле. Образ юной страдалицы, много потерпевшей за свою любовь, как ангел летит над русскими полями. Не будь ее - не было бы того Фета, который навсегда остался в русской поэзии.

Но вот кто-то спросит: что же он со своим покаянием не шел в храм?

- Фет бывал в церкви. Когда он жил в Москве на Плющихе, то посещал службы в Новодевичьем монастыре. Но после сорока лет у него открылась астма, лечить ее тогда не умели. Афанасий Афанасьевич жил летом в своей Воробьевке, часто не имея сил даже выйти на террасу. Он еле-еле дышал.

Вообще надо сказать: он слишком себя загрыз. Отвечая на домашнюю анкету в доме Толстых на вопрос: "Долго ли бы вы хотели жить?", он пишет: "Наименее долго".

Во многих воспоминаниях современников можно встретить язвительные и насмешливые отзывы о Фете как о скаредном и грубом старике.

- Да, он до самой старости боролся с грехами своей бедной юности: честолюбием и сребролюбием. Но эти грехи не убили в Фете поэта, не уничтожили и огромного дара любви. И что наши человеческие суды... Ведь нам открыто о Фете далеко не всё.

https://rg.ru/2015/12/10/fet.html

завтрак аристократа

Л. Млечин Ленин, Сталин, аппарат 06.11.2017,

Октябрьская революция как отказ от обновления страны.


Через 100 лет после Октября ясно: ленинское наследие живет — в наших умах


В июне 1921 года Ленин по-свойски пожаловался старому знакомому Григорию Шкловскому на то, что новое поколение партийцев не очень к нему прислушивается: "Тут интрига сложная. Используют, что умерли Свердлов, Загорский и др. Есть и предубеждение, и упорная оппозиция, и сугубое недоверие ко мне... Это мне крайне больно. Но это факт... "Новые" пришли, стариков не знают. Рекомендуешь — не доверяют. Повторяешь рекомендацию — усугубляется недоверие, рождается упорство: "А мы не хотим!!!" Ничего не остается: сначала, боем, завоевать новую молодежь на свою сторону".

Письмо кажется невероятным. Ленин — хозяин страны, вождь мирового коммунистического движения, ради него идут на смерть, горы сворачивают и правительства свергают. И он ощущает недоверие в собственной партии?

Красный милиционер

Октябрьский переворот — не революция, а контрреволюция. Октябрь отменил политические и социальные завоевания, которых добилась Россия до и после Февраля 1917 года. Только кажется, что за Лениным пошли те, кто мечтал продолжить революционный разгул. Большинство людей привыкли полагаться на начальство — и не выдержали его отсутствия. Исчезновение государственного аппарата, который ведал жизнью каждого человека, оказалось трагедией. Люди верно угадали, что большевики установят твердую власть.

Александр Изгоев, член ЦК кадетской партии, записал услышанные им в революцию слова относительно большевиков: "Народу только такое правительство и нужно. Другое с ним не справится. Вы думаете, народ вас, кадетов, уважает? Нет, он над вами смеется, а большевиков уважает. Большевик его каждую минуту застрелить может".

Общество легко вернулось в управляемое состояние, когда люди охотно подчиняются начальству, не смея слова поперек сказать и соревнуясь в выражении верноподданничества. И все покорно соглашаются: да, мы такие, нам нужен сильный хозяин, без него никуда.

"Против наших окон стоит босяк с винтовкой на веревке через плечо — "красный милиционер",— записал в дневнике Иван Бунин.— И вся улица трепещет так, как не трепетала бы прежде при виде тысячи самых свирепых городовых..."

"На каждого интеллигента должно быть дело"

Две революции, Гражданская война и массовая эмиграция открыли массу вакансий. Классовый подход изменил принципы выдвижения. Право на жизненный успех, на большую карьеру получили те, кто в конкурентной среде едва ли бы пробился.

Ленин был неприятно удивлен: "Не нам принадлежит этот аппарат, а мы принадлежим ему". Но это было творение его рук.

"Культурный уровень большинства советских властителей был не высок,— вспоминал художник Юрий Анненков.— Несовместимость интеллигентов с захватчиками становилась ясной уже в первые годы революции. Объединение и совместные действия этих столь разнородных элементов были только результатом случайного совпадения: рано или поздно они должны были оказаться противниками. И, как всегда в такой борьбе, интеллигенции было предназначено потерпеть поражение".



«Душите, пока не перестанет дышать»

Из партии быстро вымывался образованный и интеллигентный слой — учащаяся молодежь, студенты, преподаватели, ученые, неравнодушные люди, которые жаждали обсуждений, дискуссий, полнокровной политической жизни, борьбы различных мнений.


Нарком просвещения Анатолий Луначарский жаловался наркому внешней торговли Леониду Красину: "Я считаю чрезвычайно важным достичь благоприятного процентного соотношения пролетариев и непролетариев в нашей партии, но я никак не думал, что это будет достигаться одновременным разгромом интеллигентской части партии. И Вы, и я одинаково уверены, что без интеллигенции вообще новое государственное строительство пойти не может и что средний уровень нашей партии в смысле культуры и в смысле знания отдельных высококвалифицированных специальностей достаточно-таки низок... Большего распада я от нашей великой партии никак не ожидал. Люди начинают бояться друг друга, боятся высказать какую-нибудь новую свежую мысль, судорожно цепляются за ортодоксию, судорожно стараются заявить о своей политической благонадежности, а часто подтвердить ее бешеными нападениями на соседей... Я не знаю, Леонид Борисович, что мы можем предпринять".

В 1922 году, побывав у Ленина, глава ведомства госбезопасности Феликс Дзержинский приказал чекистам собирать сведения обо всех заметных представителях интеллигенции — от писателей и врачей до инженеров и агрономов: "На каждого интеллигента должно быть дело. Каждая группа и подгруппа должна быть освещаема всесторонне компетентными товарищами".

Но самому Ленину стало неуютно, когда в результате его политики интеллигентная часть партии растаяла на глазах. Он хотел сохранить вокруг себя привычное окружение (старая гвардия в 1922 году составляла всего два процента численности партии, но занимала почти все руководящие посты), однако уже не мог.

Осечка с генсеком

Конечно, новые члены партии были недовольны Лениным! Им не нравилась его кадровая политика. Молодые аппаратчики толкались в предбаннике, а хотели сесть за стол и принять участие в дележе власти. Армия молодых карьеристов нуждалась в вожде, который бы ее возглавил и повел к вожделенным должностям и благам. Они потянулись к Сталину, который не был в эмиграции в отличие от Ленина, Троцкого, Зиновьева и других.

Сталин говорил, что "старики" мешают новым кадрам продвигаться. На высокие должности ставил людей, которые своим восхождением были обязаны не собственным заслугам, а воле Сталина. Они его за это боготворили.

Возможно, Ленин не возмутился бы Сталиным и его аппаратом, если бы они не повернулись против него, когда он тяжело заболел. Владимир Ильич потерял власть над страной и партией раньше, чем закончился его земной путь. Он еще был главой правительства, а члены политбюро не хотели публиковать его статьи. Да еще оповестили секретарей губкомов: вождь болен и статьи не отражают мнение политбюро. Словом, не принимайте в расчет ленинские слова.

Все партийное хозяйство оказалось в руках Сталина. Его ближайший помощник Амаяк Назаретян по-дружески писал руководителю Закавказья Серго Орджоникидзе: "Кобе приходится бдить Ильича и всю матушку Рассею".

Уверенный в себе и не мелочный Владимир Ильич до определенного момента на особенности сталинского характера внимания не обращал. В чем-то Сталин ему даже нравился — твердый и последовательный. Потому и поставил его на пост генерального секретаря, когда в апреле 1922 года пленум ЦК учредил эту должность.

Ленин исходил из того, что секретариат ЦК — технический орган, и предполагал в лице Сталина иметь помощника без амбиций. В другую эпоху Сталин остался бы малозаметной фигурой. Но ему невероятно повезло — политическая конкуренция умирала на глазах. Тоталитарная система создавала дефицит всего, в том числе лидеров. И Сталин оценил значение секретариата и оргбюро ЦК, которые ведали кадрами, а "кадры решают все".

"Сталин очень хитер,— подметил его помощник Амаяк Назаретян.— Тверд, как орех. Его сразу не раскусишь. Сейчас все перетряхнули. Цека приводим в порядок. Аппарат заработал хоть куда, хотя еще сделать нужно многое. Коба меня здорово дрессирует. Но все же мне начинает надоедать это "хождение под Сталиным"". Это последнее модное выражение в Москве касается лиц, находящихся в распоряжении ЦК и ожидающих назначения, висящих, так сказать, в воздухе. Про них говорят так: "ходит под Сталиным".

Соперникам и оппонентам недоставало его жестокости, изощренности в интригах, невероятного коварства. Им, конечно же, тоже нравилась власть, но не было в них страсти, которая пылала в Сталине и заставляла его двадцать четыре часа в сутки думать о власти.

Как в реальности Ленин относился к Сталину? Об этом говорится в записках младшей сестры Ленина — Марии Ильиничны Ульяновой, которые преданы гласности только в наши времена.



Соблазнитель России


Еще до болезни Ленина, вспоминала Мария Ульянова, "я слышала о некотором недовольстве Сталиным... Владимир Ильич был рассержен на Сталина... Большое недовольство к Сталину вызвал у В.И. национальный, кавказский вопрос. Известна его переписка по этому поводу с Троцким. Видимо, В.И. был страшно возмущен и Сталиным, и Орджоникидзе, и Дзержинским. Этот вопрос сильно мучил В.И. во все время его дальнейшей болезни".

Сталин видел, как Ленин относится к нему, и пытался воздействовать на вождя через сестру. Вызвал к себе Марию Ильиничну.

— Я сегодня всю ночь не спал,— жаловался ей Сталин.— За кого же Ильич меня считает, как он ко мне относится! Как к изменнику какому-то. Я же его всей душой люблю. Скажите ему это как-нибудь.

"Мне стало жаль Сталина,— вспоминала Мария Ульянова.— Мне показалось, что он так искренне огорчен".

Мария Ильинична пошла к брату:

— Сталин просил передать тебе горячий привет, просил сказать, что любит тебя.

Ильич усмехнулся и промолчал.

— Что же,— спросила Мария Ульянова,— передать ему и от тебя привет?

— Передай,— ответил Ильич довольно холодно.

— Но, Володя, он все же умный, Сталин.

— Совсем он не умный,— ответил Ильич, поморщившись.

Может быть, Ленин находился во власти минутного раздражения? Мария Ильинична Ульянова писала перед смертью, что эмоции не имели значения для брата: "Слова его о том, что Сталин "вовсе не умен", были сказаны Владимиром Ильичом абсолютно без всякого раздражения. Это было его мнение о нем — определенное и сложившееся, которое он и передал мне. Это мнение не противоречит тому, что В.И. ценил Сталина как практика, но считал необходимым, чтобы было какое-нибудь сдерживающее начало некоторым его замашкам и особенностям, в силу которых В.И. считал, что Сталин должен быть убран с поста генсека".

23 декабря 1922 года Ленин начал диктовать знаменитое "Письмо к съезду", которое считают его политическим завещанием. Но Ленин не оставил завещания. "Письмо к съезду", где речь шла о важнейших кадровых делах, он адресовал очередному, ХII съезду партии, который состоялся еще при его жизни. Как и всякий человек, он не верил в скорую смерть, надеялся выздороветь и вернуться к работе.

Ленинское письмо содержит только одно прямое указание: снять Сталина с должности генсека, остальных менять не надо, хотя Ленин и отметил — довольно болезненным образом — недостатки каждого из самых заметных большевиков. Он был человеком резким и, по-видимому, злым. С презрением относился к своим соратникам, в том числе к тем, кого сам вознес на высокие посты и приблизил.

Но получилось совсем не так, как желал Владимир Ильич. Сталин — единственный, кто остался на своем месте и со временем уничтожил остальных.

Традиция диктатуры



Сталин и Серго Орджоникидзе. Вскоре этот человек в шубе станет новым хозяином страны

Сталин и Серго Орджоникидзе. Вскоре этот человек в шубе станет новым хозяином страны

Фото: Heritage Images / DIOMEDIA


Революция пробуждает невероятные надежды. Сбросив тирана, торжествующая толпа расходится в счастливой уверенности, что пришло царствие свободы и справедливости. Но выходят на площадь одни, а должности и богатство достаются другим. Революции начинаются с праздника, с веселья, иногда безоглядного, а заканчиваются террором. Умеренные терпят поражение и уступают самым непримиримым, жаждущих покончить с любым свободомыслием и перейти к диктатуре.

Один из лидеров меньшевиков назвал большевистский переворот "колоссальным преступлением": большевики отбросили страну "назад — в экономическом отношении чуть ли не в середину прошлого века, а в политическом — частью к временам Петра Великого, а отчасти — Ивана Грозного". И оказался прав — судя по тому, каким почетом пользуется ныне именно Иван Грозный, которому благодарная Россия ставит памятники.

Столкнувшись с множеством проблем, решить которые они не могли, большевики просто ликвидировали этот сложный мир. Октябрь — невиданное даже в истории революций полное уничтожение прошлого. Отказ от обновления России, от всего, чего добилось российское общество в политическом и экономическом развитии.

Октябрь — невиданное даже в истории революций полное уничтожение прошлого... Большевики мечтали создать нового человека. И свершилось. На кого делали ставку? На малограмотных, но послушных. На ленивых, но исполнительных. На неумелых, но готовых исполнить приказ

Диктатура — самое простое устройство жизни. Вождь всем руководит. Объясняет: и как пахать, и как строить, и как пожары тушить. Все слушают, кивают, аплодируют, немедленно докладывают об исполнении. И все делается через пень-колоду. С одной стороны, зачем проявлять инициативу, стараться, если на все нужна команда сверху. С другой, исчезает способность к самостоятельности. А ненужные органы атрофируются.

Через 100 лет после Октября становится ясно: ленинское наследство живо — как минимум в умах людей, в нашей ментальности. Большевики мечтали создать нового человека. И свершилось. На кого делали ставку? На малограмотных, но послушных. На ленивых, но исполнительных. На неумелых, но готовых исполнить приказ. Советская система впервые в истории осуществляла целенаправленное воздействие на личность, на умы и души людей, и вырабатывались взгляды на жизнь, привычки, традиции, которые закрепились. И в определенном смысле существуют по сей день.

Почему сегодня молятся на Сталина, а не на Ленина, создавшего эту систему? Ленин умер слишком давно. А Сталин существует не такой, каким он был, а каким его хотят видеть. Страсти по Сталину — реакция на социальную несправедливость, на отсутствие успеха. И это самооценка и самохарактеристика: без него не справимся. Только он заставит работать. И поднимет страну. Больше рассчитывать не на кого! Самим ни за что не справиться с множеством повседневных проблем. Не потянуть. Не осилить. От вождя ждут отеческой заботы и избавления от всех проблем.

...После Октября одна Россия уничтожила или изгнала другую. Замечательные идеи и планы деятелей дореволюционного русского общества были отвергнуты. Но именно на таких идеях построено процветание тех стран, с которыми мы себя постоянно сравниваем и которые последние 100 лет безуспешно догоняем.


https://www.kommersant.ru/doc/3454472



завтрак аристократа

Роман Сенчин Хозяин Медной горы 27 января 2019

— о том, как коммунист Павел Бажов выдумал уральский фольклор

27 января исполнилось 140 лет со дня рождения Павла Бажова. Бажов — фигура уникальная. Конечно, так можно сказать о многих людях, оставшихся в истории, но к Павлу Петровичу этот эпитет подходит как нельзя лучше. А как еще назвать человека, в одиночку создавшего фольклор целого региона России?
У фольклора вроде бы по определению не может быть конкретного автора. Фольклор, в переводе с английского, — «народная мудрость». А так как народ на протяжении многих веков ограждали от умения читать и писать, то мудрость эта передавалась изустно. В России интерес к ней возник в середине позапрошлого века: из Москвы, Петербурга потянулись в провинцию собиратели песен, сказок, пословиц.
До Урала они не добрались, но там был свой собиратель — Федор Решетников. За свою короткую жизнь он успел написать немало о горнорабочих, уральских бурлаках, крестьянах, мещанах и купцах, но ни Решетников, ни его последователи, включая Мамина-Сибиряка, нигде не упоминали о том, с чем Урал у нас ассоциируется почти уже век — нет у них ничего о Каменном цветке, Медной горы Хозяйке, Даниле-мастере, Огневушке-поскакушке, Серебряном копытце…
Создал весь этот яркий, таинственный, страшноватый и прекрасный мир Павел Бажов. До сих пор приходится наблюдать изумление людей, которые узнают, что Бажов — советский писатель, свои сказы сочинял в 1930–1940-е годы. Народное сознание упорно относит его век XIX, причисляет к современникам Пушкина, Гоголя, Ершова.
Правда, невозможно представить Бажова, жившего в мире, где уже были телефоны, самолеты, фотоаппараты. И в этом тоже его уникальность — благодаря «Малахитовой шкатулке» он переместился в сочиненное им, но такое живое пространство Старого Урала, которое ищешь, оказавшись в описанных Бажовым местах, — не отлипаешь от окна поезда Екатеринбург–Пермь: кажется, сейчас мелькнет Серебряное копытце, выйдет из-за скалы Медной горы Хозяйка…
Но самое интересное, что создал фольклор Старого Урала Бажов практически случайно, по необходимости. Его биография далека от ставшего нам привычным образа доброго дедушки с бородой, окруженного персонажами сказов. Это был дисциплинированный солдат партии. Вернее, партий.
Родился в 1879 году в семье горного мастера в поселке при Сысертском заводе. Окончил Пермскую духовную семинарию, преподавал русский язык в училищах. С юности в революционном движении: сначала анархист-народник, после эсер, а в 1918 году стал большевиком.
Принимал участие в Гражданской войне и чуть не погиб, устанавливал советскую власть в Усть-Каменогорске. Потом командовал продотрядом, возглавлял в Семипалатинске губернское бюро профсоюзов. В конце 1921 года вернулся на Урал, стал работать в газетах.
Свою первую книгу «Уральские были» Бажов, как вспоминал сам, написал вынужденно: «Я сидел в это время в «Крестьянской газете», в отделе писем. Пришли ко мне: «Ты напиши что-нибудь об Урале». — «Не шуточно дело». — «Да что-нибудь». — «О сысертских заводах могу». Согрешил книгой, впервые со мной случилось. Показалось удивительно легко. Над словом не думал. Запас был. Писал так, как у нас говорят. Когда пишешь на материнском и отцовском языке, да о том, что сам видел — легко».
«Уральские были» — несколько любопытных очерков, скорее бытовых, чем фольклорных. И в них ничто не предвещает будущие сказы. Затем появились следующие книги — о революции 1905-го, коллективизации, Гражданской войне… Причем, все это, как и «Уральские были», писалось по заказу. Бажову давали задания, он выполнял.
В 1933 году его в первый раз исключили из партии за присвоение партийного стажа. Восстановили, объявив строгий выговор. Поручили написать книгу о строительстве Краснокамского бумажного комбината. Пока писал, главных героев одного за другим арестовывали. Работу пришлось прекратить. Дали новое задание: описать создание и боевой путь Камышловского полка, политработником которого служил.
Книга «Формирование на ходу» написалась быстро. Была издана в 1936-м, а через несколько месяцев персонажи оказались «врагами народа». Автора второй раз исключили из партии, уволили с работы. Большая семья Бажовых жила огородом, а глава ее в свободные часы писал «Каменный цветок», «Синюшкин колодец», «Малахитовую шкатулку».
Первые сказы Бажов создал если и не по заказу, то уж точно вынужденно — решал поставленную перед ним задачу. В начале 1930-х советская власть призвала собрать и издать «рабочий и колхозно-пролетарский фольклор» разных областей страны. Занялись этим и на Урале. Обратились к самому в то время известному краеведу Владимиру Бирюкову, но тот вскоре развел руками: «Нигде не могу найти рабочего фольклора». Тогда ответственным назначили Бажова. Ему тоже не удалось найти материалы и он написал их сам — три сказа. Источником указал дедушку Слышко, заводского сторожа.
Сказы сначала приняли на ура, пошли публикации, но потом у специалистов по фольклору возникло сомнение: ничего подобного они на Урале не встречали. Начались допросы Бажова. Он сознался, что всё выдумал.
Специалистам поручили написать большую статью о фальсификации фольклора. Но тут за Бажова заступился Демьян Бедный. Сказал, что у путешественника Семенова-Тян-Шанского есть нечто подобное. И хотя это «нечто» лишь гора Азов, вокруг которой разворачивается действие сказа «Дорогое имячко», Бажова оставили в покое.
В 1938-м восстановили в партии и вернули к работе в советской печати, в следующем году вышла книга «Малахитовая шкатулка», за нее в разгар войны автору вручили Сталинскую премию. После этого почти каждый год выходили новые сборники. Умер писатель в 1950 году в Москве, но похоронен в Свердловске.
Всего Бажов написал около 60 сказов, ставших фундаментом уральского фольклора. Он до сих пор продолжает развиваться: по сути, уральская поэтическая и драматургическая школы, театр Николая Коляды, причудливая проза Ольги Славниковой, Евгения Касимова, Алексея Иванова, Анны Матвеевой, Алексея Сальникова и многих других растут из сказов Бажова, которого в 1930-е чуть было не объявили фальсификатором.
Нет, он не фальсификатор — он великий мистификатор. Титан, сумевший на пустом, по существу, месте создать целый мир.
завтрак аристократа

Г.Л.Юзефович Почему никто не любит нобелевскую премию по литературе

Результат Нобелевской премии по литературе не нравится никогда и никому. Если награда достается писателю, имя которого не на слуху, главная претензия сводится к брезгливому «А это еще кто?». Если же, не дай бог, премию получает тот, кого многие так или иначе знают – будь то Светлана Алексиевич или Боб Дилан, – скандал приобретает масштаб урагана и дохлестывает даже до областей, где живут люди с песьими головами, а книгу в последний раз видели много лет назад, да и то в закрытом виде. Главная же претензия в этой ситуации чаще всего звучит так: «Почему при живом и великом Х премию получает бездарный Y?».

Первое и главное, что следует знать про Нобелевскую премию по литературе, – процедура номинации и принятия решений в ней такова, что плохой писатель (бездарный и незначительный) премию получить не может в принципе: отсеется еще на этапе отбора номинантов. Нобелевское жюри выбирает между писателями хорошими, отличными и великими, никак иначе. Если же вы ничего не знаете о лауреате, это проблема скорее ваша (и нашего книжного рынка), чем собственно Нобеля. Так, когда вся российская общественность в лучших традициях «а это кто такой вообще, почему я его не знаю?» негодовала по поводу присуждения премии китайцу Мо Яню, на английском уже было опубликовано двенадцать его книг, а на немецком – восемь. Словом, прежде, чем возмущаться «неизвестностью» победителя и подозревать, что дело тут исключительно в «политике», лучше воспользоваться услугами Google: лично меня подобная практика многократно спасала от конфуза.

Сказанное не означает, что политика совсем не важна: конечно, нобелевское жюри обращает внимание и на национальную принадлежность кандидата, и на его политические взгляды, и на степень популярности (или, напротив, гонимости) на родине, и старается соблюдать в этом вопросе определенный баланс. Однако первый и главный критерий отбора, своего рода входной билет в пантеон небожителей, чьи кандидатуры в принципе рассматриваются нобелевским жюри, – это всё же литературное мастерство.

Ну, а вторая аксиома, логично вытекающая из первой, состоит в том, что выбрать среди великих, выдающихся и просто очень хороших писателей одного самого-самого – невозможно технически, а это значит, что удовлетворить сразу всех всё равно не удастся, нечего и пытаться. Какие-то результаты кажутся более логичными, какие-то менее, но совсем дурацких решений «нобелевка» не принимала уже очень много лет, так что ресурс доверия ей должен быть достаточно велик.

Словом, с тем, что главная литературная награда мира часто достается писателям недостаточно, с нашей точки зрения, известным, а также с тем, что результаты редко удовлетворяют сколько-нибудь широкий круг наблюдателей, дело обстоит сравнительно просто. Куда сложнее – но и интереснее – ответить на вопрос, почему «Нобель» таков, каков он есть, и почему «при живом Х» премию и в самом деле часто получает менее известный, популярный и влиятельный Y.

Для этого нам, как водится, придется вернуться к истокам – а именно в 1897 год, когда Альфред Нобель писал свое знаменитое завещание. Уже в самой формулировке, предложенной учредителем премии, присутствовала некоторая неоднозначность: награду в сфере литературы предлагалось вручать «тому, кто создаст наиболее выдающееся литературное произведение идеалистической направленности». Очевидно, что слово «идеалистическое» не могло не вызвать многочисленных вопросов. Какой смысл вложил в него Нобель? «Идеалистический» в том же смысле, в каком оно употребляется в словосочетании «идеалистическая философия»? Или как производное от слова «идиллия»? Долгое время этот вопрос оставался спорным; остается он таковым и сегодня, однако недавние исследования профессора Стуре Аллена, рассмотревшего оригинал завещания под микроскопом, позволили хотя бы отчасти пролить свет на исходный замысел Альфреда Нобеля.

Аллен выяснил, что слово «идеалистическое» – idealisk – стало результатом исправления: первоначально в документе стояло однокоренное ему слово idealiserad, означающее «идеализирующее». Казалось бы, легче от этого не становится, но кое-что всё же можно понять, если наложить этот странный термин на ту историческую эпоху, в которую возникла премия. А эпоха это была счастливая, немного наивная, обманчиво устойчивая и мирная.

В 1887 году варшавский врач и лингвист-любитель Людвик Лазарь Заменгоф представил миру новый синтетический язык – эсперанто. Собранный из элементов нескольких европейских (преимущественно романских и германских) языков, он, по идее своего создателя, должен был стать универсальной лингва франка для всего мира и надежным фундаментом для построения нового – единого и гармоничного – общества на всей планете.

Через семь лет после явления миру эсперанто, то есть в 1894 году, барон Пьер де Кубертен на собравшейся в Сорбонне международной ассамблее представил проект возрождения Олимпийских игр, и всего через два года после этого новая Олимпиада стала реальностью. Кубертен был уверен, что в ситуации, когда все международные военные конфликты, по сути дела, исчерпали себя, глобальные спортивные состязания станут способом ненасильственной конкуренции между народами – эдакой мирной сублимацией военных забав.

Меньше чем через год после первых Олимпийских игр, прошедших в Афинах с большой помпой, публике было представлено завещание Альфреда Нобеля, закладывавшее основы такой же здоровой соревновательности, только не в физической, а в интеллектуальной и культурной сферах.

Эти три формально не схожих события точнее всего передают общее настроение умов в конце XIX века. Мир тогда виделся надежно обустроенным и поделенным, европоцентричным (отсюда ориентация именно на европейские языки и достижения европейской цивилизации) и, в общем, окончательно сформировавшимся. Казалось, что теперь, когда общемировой дом выстроен и отделочные работы закончены, в нем осталось только наводить порядок, стеклить балконы, выбирать обои и придумывать общие для всей глобальной семьи ритуалы. И конечно же, в этом доме особым спросом должны были пользоваться культурные объекты, способствующие гармонизации и умиротворению всех его обитателей, то есть да – те самые, idealiserad или «идеализирующие» реальность.

Конечно, подобный подход сразу обозначал неизбежность конфликтов в будущем. Одной из самых некрасивых страниц в истории «нобелевки» по сей день остается ее демонстративное неприсуждение Льву Толстому – бесспорно самому известному, важному, обсуждаемому и влиятельному писателю той эпохи. Однако очевидно, что Толстой с его репутацией бунтаря и не вполне благонадежного искателя духовных истин существенно уступал в качестве лауреата тишайшему «идеалистическому» Сюлли-Прюдому, автору философских поэм «Справедливость» и «Счастье». Точно так же первое вручение премии неевропейскому литератору – им в 1913 году стал до невозможности европеизированный бенгалец Рабиндранат Тагор – вызвало изрядный скандал: это было нарушением другого негласного принципа премии, а именно ориентации на Европу как на бесспорного и безусловного культурного монополиста.

С грехом пополам пережив Первую мировую войну, уже к окончанию Второй мировой изначальная ориентация премии на гуманистические идеалы, традиционную повествовательную манеру, созидательный пафос и европейские ценности полностью исчерпала себя. Именно тогда у руля литературной «нобелевки» (то есть во главе Нобелевского комитета в сфере литературы) встал Андерс Остерлинг – филолог, критик и неутомимый искатель литературной новации. С его приходом главный вектор премии сместился в сторону художественного эксперимента – «идеализация» вместе с «идеализмом» отошли в прошлое, уступив место новым трендам, стилям, интонациям и голосам: типовыми лауреатами этих лет были Сэмюэль Беккет (обошедший Джона Р. Р. Толкина), Герман Гессе, Андре Жид, Уильям Фолкнер. Присуждение премии «традиционному романисту» Джону Стейнбеку было воспринято как своего рода отступление и сдача занятых ранее позиций – сам Остерлинг называл это решение в числе самых неудачных.

Этот тренд продержался вплоть до смерти Остерлинга в 1981 году. С этого момента литературная «нобелевка» приобретает черты, знакомые нам сегодня. Из премии, ориентированной сначала на фиксацию и, если можно так выразиться, поэтизацию общепринятой нормы, а после – на поиск и легитимизацию художественной новации, главная награда мира становится своего рода выставкой достижений литературного хозяйства. Ключевым понятием для Нобелевской премии по литературе становится «разнообразие»: теперь она призвана показывать миру литературу во всём ее причудливом – гендерном, национальном, культурном, жанровом, стилистическом, идейном и прочем – богатстве.

Схожая метаморфоза, кстати, произошла с сестрой Нобелевской премии – Олимпиадой. Даже самые наивные потребители спортивного контента давно осознали, что главное событие любых Олимпийских игр сегодня – не собственно состязания, но церемонии открытия и закрытия: прекрасный (и очень редкий) случай напомнить всему миру о том, что в нем существует, скажем, Белиз или Берег Слоновой Кости, и что в этих странах тоже метают диск, бегают и играют в футбол. Таким образом Олимпиада способствует приращению привычного для обывателя культурно-географического пространства за счет новых – ну, или просто основательно подзабытых – территорий.

Нечто похожее делает сегодня Нобелевская премия. Она не выбирает самого лучшего – главного, объективного и потому единственно законного – чемпиона в поэзии, прозе или драматургии: она обозначает рубежи нашего сегодняшнего понимания литературы, ежегодно и планомерно включая в него всё новые и новые объекты. Гоголевский Ноздрёв, очерчивая контур своих владений, говорил Чичикову: «Вот граница! Всё, что ни видишь по эту сторону, всё это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и всё, что за лесом, всё мое». Примерно так же и «нобелевка»: награда Светлане Алексиевич (помимо вполне очевидного стремления напомнить миру о существовании Беларуси и намекнуть Александру Лукашенко, что не всё в порядке во вверенном ему королевстве) – это в первую очередь сигнал: нон-фикшн – тоже литература, тоже «мое». Премия Бобу Дилану – сообщение, что поющаяся поэзия – тоже поэзия, ничуть не хуже записанной буквами на бумаге. Премия Мо Яню – свидетельство, что в Китае есть вполне великая (и при этом подцензурная) литература. И шутники, драматически воздевающие руки горе и восклицающие: «Ну, дальше только комиксам и подростковому фэнтези!», плохо понимают логику Нобелевского комитета. Да, рано или поздно премию получат и комиксы, и, даст бог, Джоан Роулинг, потому что всё это тоже безусловно важная и влиятельная часть литературы (ну, или очень скоро ею станет) – и в этом качестве должно быть включено в нобелевское пространство, взвешено, оценено и признано годным.

Словом, Нобелевская премия по литературе сегодня – не писательский конкурс красоты, но результат сложного, осмысленного и увлекательного картографирования и размежевания литературного пространства, достойный всяческого интереса и уважения, но в первую очередь – простого читательского доверия. Потому что – вот тут мне кажется исключительно важным вернуться на три шага назад и повторить важную мысль, приведенную чуть выше, – среди кандидатов на Нобелевскую премию практически не бывает писателей неважных, легковесных, случайных или бездарных. И возможно, если принять эти два факта как аксиому, решения Нобелевского комитета будут вызывать больше сочувствия и меньше раздражения.


Из книгп Г.Л.Юзефович

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2
завтрак аристократа

Г.Л.Юзефович Список Семь отличных книг нобелевских лауреатов, которые вы, возможно, не читали

1. Сельма Лагерлёф. Нобелевская премия 1909 года

Морбакка.

М.: АСТ: Corpus, 2011. Перевод со шведского Н. Федоровой

В России Сельму Лагерлёф знают преимущественно как автора культовой детской книги «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями». Шведы больше всего ценят ее трехтомную эпическую сагу о семействе Лёвеншёльдов. А лучшая (самая светлая, нежная, лиричная и утешительная) ее книга – это определенно «Морбакка», названная по имени родового поместья Лагерлёфов, где прошло детство писательницы. Простой и ясный детский мир, ежедневная радость бытия среди живописной природы и разных, не похожих друг на друга, но одинаково хороших людей, домашний уют и безопасные, но от этого не менее захватывающие приключения, – вот, собственно, и всё, из чего состоит «Морбакка»; но что еще, в сущности, нужно? Всё, что мы любим в книгах Астрид Линдгрен про детей из Бюллербю, Эмиля из Леннеберги и Мадикен из Юнибаккена, только написано раньше и заметно лучше.


2. Иво Андрич. Нобелевская премия 1961 года

Мост на Дрине.

М.: Правда, 1985. Перевод с сербско-хорватского Т. Вирты

В нашей стране нобелевского лауреата Иво Андрича – коммуниста, героя социалистического труда СФрЮ и председателя союза писателей Югославии – забыли настолько прочно, что ни одна его книга не переиздавалась по-русски с 2000 года. Между тем роман «Мост на Дрине» – эпическое полотно, охватывающее историю Сербии с XVI века по начало XX, – можно читать сегодня с не меньшим удовольствием, чем полвека назад, когда он гремел по всему миру. В центре повествования в полном соответствии с названием находится мост, построенный по приказу турецкого султана в сербско-боснийском городе Вышеград. Этот мост – незыблемая константа, вокруг которой завихряются десятки судеб, на котором (и в ближайших окрестностях которого) происходят события в диапазоне от комических до трагических и от исторически-судьбоносных до фольклорно-сказочных. Увлекательная историческая проза с легким налетом благородной модернистской игры – эдакий привет Умберто Эко и Милораду Павичу из социалистической Югославии пятидесятых годов XX века.


3. Чеслав Милош. Нобелевская премия 1980 года

Долина Иссы.

СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2012. Перевод с польского Н. Кузнецова

Единственная книга польского поэта и мудреца Чеслава Милоша, которая хоть как-то соответствует определению «роман». Впрочем, соответствие это довольно условное: сладостно тягучий, многоплановый автобиографичный текст «Долины Иссы» растекается в разные стороны, категорически отказываясь выстраиваться вдоль стандартной романной магистрали «пролог – эпилог». Исса – сонная, затененная деревьями река – струит свои воды где-то в темной литовской глухомани, а на ее берегах течет жизнь – архаичная, мало изменившаяся со времен Средневековья. Черт мучает и сводит с ума лесника. Экономка местного ксендза накладывает на себя руки и становится привидением. Оплакивает своих ушедших в армию сыновей бабка главного героя – девятилетнего Томаша, мальчика из польской шляхетской семьи. Охотники, раздувая щеки, трубят в рога среди осенних лесов, в господском саду поспевают яблоки, а борцы за независимость Литвы подбрасывают в комнату Томаша боевую гранату. Жизнь накануне великой смуты XX века во всей ее красоте, полноте и многообразии, а кроме того, один из самых завораживающих образчиков того, что принято называть «прозой поэта».


4. Тони Моррисон. Нобелевская премия 1993 года

Возлюбленная.

М.: Иностранная литература, 2005. М.: Эксмо, 2016. Перевод с английского И. Тогоевой

Любимая писательница Опры Уинфри, афроамериканка Тони Моррисон пишет романы, обладающие уникальной способностью разрывать читателю сердце, и из всех ее книг «Возлюбленная» – не только самая знаменитая, но и самая душераздирающая. В середине XIX века молодая рабыня Сэти бежит со своими детьми из рабства, однако их след берет поисковый отряд, призванный вернуть хозяину его живую собственность. Для того чтобы спасти от рабства двухлетнюю дочь, Сэти ее убивает, руша тем самым собственную жизнь и жизнь своих старших детей. То, что на входе обещает слезливую мелодраму в духе «Хижины дяди Тома», на выходе оборачивается пугающей, трогательной и невыразимо печальной историей в лучших традициях «южной» американской прозы с одной стороны, и хорроров Стивена Кинга – с другой. Один из величайших романов XX века – и, бесспорно, главная книга об американском рабстве со времен «Гекльберри Финна». Что называется, катарсис гарантирован.


5. Герта Мюллер. Нобелевская премия 2009 года

Сердце-зверь.

СПб.: Амфора, 2010. Перевод с немецкого Г. Снежинской

Герта Мюллер, выходец из семьи банатских швабов (немцев, живущих на территории Румынии), стала, пожалуй, самым неизвестным нобелиатом за последние тридцать лет – к моменту присуждения ей премии на английский был переведен только сборник ее эссеистики, а на русский – лишь пара стихотворений. Однако после публикации по-русски ее самой известной книги стало очевидно, что Нобелевский комитет не ошибся с выбором. «Сердце-зверь» – это отчасти роман, отчасти воспоминания о юности, пришедшейся на годы расцвета режима Чаушеску. Как и сама Мюллер, героиня-рассказчица происходит из семьи «орумынившихся» немцев. Дочь бывшего эсэсовца, она уезжает из темного, безрадостного села в город – учиться в университете. Но город не лучше деревни: как и там, здесь всё пропитано страхом и ложью, а укрыться от глаз «охранников» еще сложнее – если вообще возможно. Ужасы тоталитаризма и щемящая бесприютность юности, упакованные в формат поэтичной, головокружительно певучей прозы, помимо объективных достоинств словно бы специально отформатированы под российского читателя: да, всё узнаваемо, всё как в нашем социалистическом прошлом, только, пожалуй, еще жестче.


6. Элис Манро. Нобелевская премия 2013 года

Ты кем себя воображаешь?

СПб.: Азбука-Аттикус, 2014. Перевод с английского Т. Боровиковой

Канадка Элис Манро получила премию как «мастер современного короткого рассказа», и это безусловная правда: лучше нее рассказов сегодня не пишет никто. Впрочем, «Ты кем себя воображаешь?» – скорее, не сборник рассказов, а роман, разбитый на несколько взаимосвязанных эпизодов, рассказывающих о жизни двух женщин – Фло и ее приемной дочери Розы. Роза пытается выбраться из нищеты, закончить университет, запрыгнуть в захлопывающуюся дверь социального лифта, влюбиться, выйти замуж. Фло пытается защитить Розу от реальности и от нее самой – ну, или, если угодно, удержать ее рядом, удушить любовью и ревностью, запереть в своей социальной страте, лишить будущего. Банальность в духе «Одной жизни» Мопассана в пересказе, а в реальности – тончайшая, сотканная из полутонов и полутеней, виртуозная по замыслу и исполнению история человеческой души. Если бы Чехов жил сегодня, он определенно писал бы как Элис Манро.


7. Боб Дилан. Нобелевская премия 2016 года

Хроники.

М.: Эксмо, 2005. Перевод с английского М. Немцова

Формально «Хроники» Боба Дилана – это автобиография, однако рамки жанра для Дилана тесны, а читательские ожидания он, как автор контркультурный, видал в гробу. Именно поэтому пишет он не о годах своей славы и уж тем более не о том, как родились самые главные, самые успешные его песни, а о мелких частностях, имеющих значение главным образом для него самого. Треть книги – про год, предшествовавший переезду Дилана в Нью-Йорк, сто страниц – про один запавший ему в душу зимний день, меньше двадцати страниц – про Вудсток и пик славы в середине шестидесятых… Однако из этой специфической выборки, из демонстративного отказа соответствовать каким-то канонам и требованиям, из умолчаний и недомолвок, рождается образ Боба Дилана куда более живой, достоверный и цельный, чем из любого самого подробного жизнеописания.




Из книгп Г.Л.Юзефович

О чем говорят бестселлеры
Как всё устроено в книжном мире



http://flibustahezeous3.onion/b/523564/read#t2