January 31st, 2019

завтрак аристократа

Лев Бердников Ратник добра



Слава о капитане флота I ранга Дмитрии Александровиче Лукине (1770 – 1807) гремела в своё время не только по всей России, но и по Европе. Этот силач легко удерживал дрожки с впряженным в них рысаком, без натуги поднимал на отвес шканечную пушку со станком в 87 пудов весом, держал по полчаса пудовые ядра в распростертых руках, вдавливал яму посреди серебряного рубля, одним пальцем вбивал гвоздь в корабельную стену. О его чудесной силе и неизменном добродушии ходили многочисленные рассказы. «Лукин был силач легендарный, подвиги его богатырства невероятны», – отмечал писатель Владимир Сологуб. «Капитан Лукин – престрашный силач... Он ломает талер надвое так, как наш пряник», – сообщал литератор Александр Булгаков. «Кто не слыхал о Лукине и его геркулесовой силе?» – риторически вопрошал Фаддей Булгарин. А Николай Бестужев признавался: «Помню, с каким жадным любопытством и мы, юная мелкота, пили занимательные рассказы о Лукине». Имя Лукина стало нарицательным: не случайно в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля оно фигурирует в качестве наглядного примера к статьям «изламывать» и «разгибать» («Лукин руками изламывал подкову», «силач Лукин разгибал подкову»).

Об этом уникуме, помимо названных авторов, писали литераторы Павел Свиньин и Владимир Броневский, адмирал Павел Панафидин, декабрист Николай Лорер, историк-популяризатор Михаил Пыляев, писатели Алексей Писемский, Михаил Шевляков, Даниил Мордовцев, да и наши современники – Валентин Пикуль, Михаил Лукашев, Владимир Шигин, Юрий Шапошников и др.

Однако существующие сведения о биографии и cвойствах личности Лукина разноречивы, а подчас прямо противоречат друг другу. Думается однако, что множественность трактовок не должна помешать воссозданию конкретного, психологически точного образа этого русского богатыря, как того требует историческая память.

Разноголосица начинается уже с названия места рождения нашего героя. Согласно одним источникам, Дмитрий родился в Курске; некоторые историки объявляют его орловским, другие – тульским дворянином. Оно и понятно: Лукины – фамилия патронимическая и весьма распространённая, представители этого рода записаны в дворянские книги многих губерний. Ключ к разгадке даёт биография Ильи Байкова (1768 – 1838), крепостного человека Лукина, с коим они росли с младенчества.

А тот родился в селе Загудаевка Симбирского уезда Симбирской губернии. То была наследственная вотчина Лукиных, основанная в 1678 году их пращуром Семёном Афанасьевичем Лукиным, который погиб в 1694 году в результате разбойного нападения. Тогда-то село разделили между четырьмя его сыновьями: Иваном, Максимом, Алексеем и Лукьяном. А согласно результатам генерального межевания, проводившегося как раз накануне рождения Дмитрия (в 1769 году), в Загудаевке наличествовали 141 крестьянская душа и 30 дворов, 2676 дес., 49 саж. земли, находившихся в общем владении у всех представителей помянутого рода, среди коих значатся секунд-майор Прохор Алексеевич, титулярный советник Сергей Архипович, поручица Марья Дмитриевна и др. Однако это вовсе не исключает, что близкие родственники Дмитрия владели поместьями в Курске, Туле и Орле. Адмирал Павел Панафидин утверждал, что наш Лукин наследовал от своих родителей «600 душ и 20000 рублей денег».

Рано осиротев, Дмитрий сызмальства был предоставлен самому себе и, если бы не верный Илюшка Байков – товарищ детских игр, слуга и дядька в одном лице, – жизнь его стала бы совсем не в жизнь. Что поделывали они в симбирской глухомани, можно только гадать. Валентин Пикуль в исторической миниатюре «Двое из одной деревни» живописует разные потехи Лукина и Байкова, рано прознавших о своей необыкновенной физической силе. Друзья якобы весьма поднаторели в вытаскивании из дорожных ям застрявших телег, поставили дело на поток и с нетерпением ждали новых бедолаг, дабы получить с них вожделенный алтын.

А дальше в судьбу уже недоросля Лукина вошёл – нет, ворвался! – чиновный дядя из Петербурга (может статься, это был Архип Алексеевич Лукин, лейб-кампанеец, получивший потомственное дворянство в 1748 году). Неизвестно, был ли этот дядя «самых честных правил»: некоторые современники называли его добрым гением, ментором и наставником в учёбе и нравственности; другие, напротив, отмечают беспечность и равнодушие к нему Лукина-старшего, ко всему прочему пристрастившего Дмитрия к мотовству. Как бы там ни было, но это именно дядюшка задействовал все мыслимые и немыслимые связи, и в результате Его Высочество генерал-адмирал Павел Петрович самолично распорядился принять Дмитрия Лукина в Морской кадетский корпус. В Северную Пальмиру наш герой приехал вместе с неразлучным другом Ильёй Байковым.

В 1785 году Лукин был произведен в гардемарины, а через два года стал мичманом. Валентин Пикуль, непонятно на каких источниках основываясь, утверждает, что Лукин был вовсе неграмотным, а спасала его якобы феноменальная память. Относительно памяти положительных данных нет, а вот обратившись к учебной программе Морского кадетского корпуса, можно сказать определённо, что Дмитрий, как и все кадеты, искусился в знании «морских эволюций», навигации, арифметики, геометрии, физики, других «точных» дисциплин; изучал историю, географию, «словесные науки» (русское правописание, литературу, риторику); штудировал знаменитый «Письмовник» Николая Курганова; совершенствовал английский, французский, немецкий, латинский языки (известно, что на первых двух он объяснялся вполне свободно, хотя и с акцентом), причём не только грамматику и лексику, но и правописание. Кроме того, корпусное начальство вменило в обязанность кадетам «для знания прежних обращений света и вкоренения добронравия читать хорошие исторические и нравоучительные книги». Лентяев, выявленных на проводимых раз в полгода корпусных экзаменах, нещадно отчисляли. Известно, что Лукин корпус закончил, а вот насколько легко давалась ему учёба, единого мнения нет. Писатель Даниил Мордовцев отмечает: «К учёбе не радел. Ещё в Корпусе о нём ходили стихи:
Над Лукиным природа подшутила:
Cлоновью силушку дала,
А человечий мозг слоновьим подменила,
Да и слоновий-то потом отобрала”.
Справедливость слов сего зоила весьма сомнительна, ведь большинство мемуаристов утверждают, что занимался Дмитрий в охотку, всё схватывал на лету и был одним из лучших воспитанников.

«Лукин посредственного росту, широк в плечах, и грудь его твердостью похожа на каменную, равномерно и все тело необыкновенно плотно и упруго», – живописует его современник, отмечая при этом «добродушно простецкую физиономию силача», «мягкие ласковые глаза». «Глядя в глаза этого необыкновенного человека, – продолжает Мордовцев, – можно было с уверенностью сказать, что он «и мухи не обидит»... Никак не хотелось верить, чтобы у этого добряка было столько силы... Лукин действительно был необыкновенный добряк. Он никогда не сердился на самые несдержанные выходки товарищей». Однако, как заметил Павел Свиньин, «мудрено поверить, до какой степени Лукин терпелив; но горе тому, кто его рассердит». Дмитрий всегда отличал добродушную шутку от глумления и шельмования и при всём своём добродушии ни разу не спустил обиды. Особенно же распалялся, когда дерзали ставить под сомнение достоинства русского народа, который он любил беззаветно. Ну и, конечно, если его близким и друзьям угрожала опасность, он в средствах защиты не церемонился.

Знал ли Лукин на заре своей молодости о той страшной силе, которой обладал, нам неведомо; но первый же опыт применения таковой грустно и тяжело отозвался в его доброй душе. Произошло это уже по выпуску его из корпуса, когда Дмитрий шёл зимней ночью по пустынной, еле освещённой масляными фонарями Адмиралтейской площади. Погода была самая что ни на есть питерская, и он брёл, укутавшись в меховую шубу, левая рука была в рукаве, а правая на свободе, под шубой. Тут сзади нападают двое: один схватывает его за левую руку и тащит шубу, другой уже успел её сдернуть с правого плеча. Но Лукин гоголевскому Акакию Акакиевичу не чета: правой рукой он наотмашь наносит удар в лицо человека, стащившего шубу, и тот как сноп грянулся на землю; другой, видя падение товарища, бросился бежать. После сего Лукин идет на адмиралтейскую гауптвахту и заявляет о случившемся караульному офицеру. Оказалось, что несостоявшийся грабитель был адмиралтейским плотником; кулак Лукина буквально раздробил и своротил челюсть несчастного. С тех самых пор ни в одной схватке Лукин не наносил ударов своим противникам. Это был поистине удивительный, единственный в мире силач, который опасался кулаков не противника, а своих собственных.

Верным спутником Дмитрия был пёс по кличке Бомс, бесконечно ему преданный. То был ньюфаундленд, коренастый и крупный, чем-то смахивавший на бурого медведя, о котором говорили, что он «такой же сильный и скромный, как его хозяин». Однажды, выгуливая любимого пса в глухом пустынном месте, Лукин вновь подвергся атаке грабителей. Один приставил к его груди пистолет; другой стоял в стороне с самым воинственным видом. Но силач не стушевался. «У меня денег нет, но я отдам вам дорогие часы», – сказал он и сунул правую руку в карман, делая вид, что достает часы, но левой в тот же миг отвел пистолет и крепко сжал кисть бандита вместе с рукоятью пистолета. Грабитель громко взвыл от пожатия сей каменной десницы. Его сообщник кинулся было на помощь, но Лукин, не отпуская захваченной руки, коротко скомандовал: "Бомс, пиль!" И отлично обученный пес бросился на второго грабителя, опрокинул его на землю и уже не давал пошевельнуться. Незадачливых и изрядно помятых разбойников Лукин отпустил восвояси, посоветовав «впредь быть осторожнее». А орудие нападения – пистолет с изогнутым курком и смятой спусковой скобой – оставил себе на память.

Выпуск Лукина из корпуса совпал с Русско-шведской войной. Дмитрия направляют в Архангельск, на Соламбальскую верфь. Отсюда спускают на воду новодел – судно «Адександр Невский». Команде сего линейного корабля надлежало вместе с отрядом контр-адмирала Ипполита Повалишина прибыть в Копенгаген, дабы соединиться с находящейся там эскадрой вице-адмирала Вилима фон Дезина. И в конце октября 1788 года эскадра прибыла в Копенгаген для зимовки. Впрочем, русские корабли простояли там до середины лета 1789 года. Так что праздного времени было вдосталь, и матросы отдыхали на берегу, как это водилось, шумно и весело.

Хлебосольный Лукин был здесь первым кутилой и душой всех застолий, при этом мог одним глотком опорожнить бутыль французского бренди и был при этом трезв, как стёклышко. Он был, как говорили, «гостеприимен до расточительности», щедро угощал всех без разбора и промотал добрую половину своего состояния, чем вызвал резкое неудовольствие строгого дядюшки. Тот не просил – требовал, чтобы Дмитрий бросил дурить и остепенился, взяв в жёны девушку «достаточную», из хорошего рода. Когда же за доблесть в Красногорском и Выборгском сражениях Дмитрий был повышен в чине и произведен в капитан-лейтенанты, внимание к нему дяди усилилось.


Неизвестно, по настоянию ли Лукина-старшего или вследствие вспыхнувшего в нём сильного чувства, вскоре наш богатырь нашёл себе невесту подстать. Он посватался к ней и, будучи натурой цельной, свой выбор сделал окончательным, на всю жизнь. Оставим историческим романистам фантазии на тему, где и когда познакомились наши влюблённые герои, что говорили они при встрече. Вот неоспоримые факты: род Фан-дер-Флит, восходивший к эмигрировавшему из Голландии в Россию в 20-х гг. XVIII века негоцианту, был хорошо известен Лукину. Ефрем Иванович Фан-дер-Флит был директором Кронштадской таможни. Четверо же его сыновей, и в их числе Тимофей Иванович (1775 – 1843), капитан-лейтенант, в будущем тайный советник, учились в Морском кадетском корпусе (причём трое потом героически погибнут в морских баталиях). Близкое знакомство братьев Фан-дер-Флит, а через них и их сестры Анастасии, с Дмитрием Лукиным, сомнений не вызывает. Она-то и стала влыдычицей сердца капитана-лейтенанта. К счастью, он женился на «достаточной» девушке, которая не только сохранила, но и приумножила «достаток» в семье. Забегая вперёд, скажем, что они будут счастливы в браке. Вскоре родилась дочь Екатерина, затем последовали сыновья Константин и Николай.
А 24 июня 1791 года мимо кронштадтской набережной, салютуя крепости, проплывал 74-пушечный линейный корабль «Память Евстафия», построенный чудо-мастером Михаилом Портновым. На нём в составе Балтийского флота отправлялся в далёкие края и наш молодой муж. Совсем скоро сей парусник примет участие в войне с Францией 1792-1797 гг.
Но повоевать с галлами Лукину тогда не пришлось. Радетель справедливости, он повздорил с вороватым портовым чиновником и, когда не нашёл в споре аргументов словесных, выбросил шельму в окно. А тот, кувшинное рыло, накатал жалобу, и вот наш правдоборец оказался уже у самого Чёрного моря, под началом адмирала Фёдора Ушакова, причём с явным понижением в должности – командует шхуной, что курсирует между Николаевым и Константинополем. День-деньской возит пассажиров и коррешпонденцию – не офицер боевой, а прямо ямщик какой-то, хотя и морской. Одна отрада – жена-красавица рядом. Но не чаял он, что красота – вещь огнеопасная.

Писатель Владимир Шигин рассказывает, как за Анастасией, блиставшей на офицерских балах Николаева, стал ухлёстывать один бойкий итальянец из свиты самого главного начальника Черноморского флота адмирала Николая Мордвинова. Получил от ворот поворот, однако же стал распространять слухи, будто бы добился от неё полной сердечной склонности. Прознав о бахвале, Дмитрий прилюдно, как бы нечаянно, наступил ему на ногу, да так, что тот взвился от боли.
– Ежели я Вас обидел, так давайте драться! – предложил силач несостоявшемуся Казанове.
Перспектива быть битым таким богатырём итальянца никак не прельщала, и он бросился за помощью к Мордвинову, насказав ему всякие небылицы. Дескать, пьяный Лукин его, Мордвинова, мерзкими словами поносил, а адмирала Ушакова, напротив, беззастенчиво выхваливал; когда же итальянец храбро вступился за честь флотского начальника, окаянный русский ударил его по ноге, а назавтра вообще жизни лишить грозился. Взъярившийся Мордвинов сразу же посадил Лукина под крепкий караул, чего и добивался клеветник, спешно бежавший из города. Никто и не сомневался, что следствие докажет полную невиновность капитан-лейтенанта. Так оно и случалось. Теперь уже николаевское общество, а пуще всех адмирал Ушаков, смеялись над легковерным Мордвиновым. Так Лукин невольно стал заложником соперничества и неприязни двух флотоводцев, и последний, главный Черноморский начальник, рассудил за благо отправить его туда, откуда тот приехал – на Балтику.
– Езжай, голубчик, – сказал Мордвинов, ордер свой вручая. – От тебя здесь одни хлопоты.

Вернувшись в Кронштадт, Лукин взял отпуск и с женой и малолетней дочерью отправился в своё имение. Была зима, и дороги замело позёмкой. На козлах возницей восседал всё тот же Илья Байков. За Петербургом дорога была ещё сносная, а ближе к Москве – сугроб на сугробе. А тут ещё и метель. Решили заночевать в ближайшей деревеньке. Далее приводим рассказ самого Ильи Байкова, который он поведал Николаю Лореру: «Перед ночью застигла нас большая буря, и летели мы так, что света не видать было. Мы въехали в лес, наткнулись на избу, вошли туда. Она была довольно просторная и теплая. Поставили самовар. Я вошел в против лежавшую хату. Тут увидел я троих людей, сидевших за столом с кнутами в руках. Лица их мне не понравились, они зверски на меня поглядели. Я вышел и, взойдя к барину, сказал ему, что тут что-то неладно. Он мне сказал: «Пойди к дверям, Илья, и послушай, что они говорят». Я потихоньку подкрался и услышал, что они сговариваются убить прежде меня, а потом барина и госпожу и обокрасть их кибитку. Я вызвал барина, чтоб жена не слышала и не перепугать ее, и рассказал ему слышанное. «Пойдем туда оба». Мы взошли оба к ним. Барин спросил: «Что вы за люди?» Они отвечали грубо: «Какое тебе дело?» Один из них подошел к нему и хотел взять барина за грудь. Не думая долго, как свистнет барин его кулаком в лицо, тот и упал без чувств. Двое соскочили, барин закричал мне: «Илья, принимай!» Схватил близ стоявшего, встряхнул его так, что он потерял ум, и бросил его ко мне. Я схватил его и стукнул головою об стену – он и присел. Таким образом мы управились со всеми, перевязали их и отвезли в ближайший город. Не будь барин так силен, мы, может быть, погибли бы».
Когда Лукин вернулся в свою избу, жена ещё спала.
– Ну, узнал дорогу? – поинтересовалась она, зевая.
– Да, милая, – отвечал он. – Завтра поутру выезжаем.

Весной Лукины вернулись в Кронштадт. Вскоре Дмитрий опять уходит в море. Предстояло долгое крейсерство в Северной Атлантике в составе эскадры вице-адмирала Петра Ханыкова. Вместе с капитан-лейтенантом отправился в поход и его учёный пёс Бомс, который был обучен защищать хозяина и знал корабельные правила. Вечером по звонку вместе с матросами ньюфаундленд приносил в зубах свою койку из шкафута, а утром – уносил. Для пополнения припасов и отдыха команд были определены британские порты Чатэм и Ширнесс. Именно с этим этапом жизни Лукина, когда слава о его геркулесовских подвигах разнеслась по туманному Альбиону, а затем и по всему Старому Свету, и связано большинство о нём анекдотов.

А началось всё вот с чего. В Чатэме один огромный быкообразный француз добывал себе деньги фокусами-покусами: он подставлял щёку для удара каждому. Если трюкачу в результате удавалось устоять, не шелохнувшись, он получал солидный куш; если же нет – он должен быть три часа гавкать по-собачьи под столом в ближайшем кабаке. Ни один английский кулак не мог пошевелить крепыша; наконец уговорили Лукина попотчевать его русским. С первого же удара бедный фокусник отлетел на пять метров в сторону и целый день лаял до хрипоты, забавляя публику. А англичане с громким «ура!» подхватили Лукина и как триумфатора понесли в торжестве в самый лучший городской паб.

Ещё один анекдот также связан с английским пабом, где обедал Лукин. После трапезы он, как водилось, отправился в биллиардную. Там он спросил себе стакан пунша; отпив немного, поставил стакан на подоконник, а сам смотрел на игру. Вернувшись к своему стакану, он обнаруживает его пустым. Это удивило Лукина; не говоря ни слова, он спросил себе другой стакан пунша. Отпив от него, поставил и этот стакан на то же место и, наблюдая за играющими, следил и за стаканом. Не прошло нескольких минут, как к стакану подходит джентльмен (по другой версии – фермер) и разом его осушает. Беспардонная наглость англичанина, однако, не вызвала у Лукина приступа гнева. Он спокойно, как как ни в чём не бывало, приказывает слуге принести чан пунша, приправленного горчицей, солью и перцем. А затем подходит к джентельмену со словами: «Вы, кажется, большой любитель пунша, не угодно ли вам выпить эту посудину. Покорно прошу». Когда же джентельмен отказался и привлёк на свою сторону всех завсегдатаев паба, Дмитрий уже совсем серьёзно заметил: «Вы выпили два моих пунша; русские не скупы на угощение; если не выпьете теперь этой миски, то я вылью её вам на голову». При этих словах послышался недружелюбный говор, а любитель чужого пунша ответил ему дерзко и запальчиво. Тогда Лукин, недолго думая, приподнимает чан и окатывает джентльмена пуншем с ног до головы. Вся биллиардная тут разразилась бранью, и все бывшие тут англичане с киями и кулаками подступили к Лукину. А наш силач подошел к окну и приготовился к обороне. Вдруг из окружавшей его толпы выходит верзила огромного роста, плечистый, с сжатыми кулаками, готовый дать хороший бокс, но Лукин моментально предупреждает боксера; схватывает его поперек туловища, в воздухе только мелькают ноги – и боксер уже за окном. К счастью, оно не было высоко. Спровадив боксера, Лукин проворно схватывает одной рукой за ножку стоявший близ него увесистый деревянный табурет и с этим оружием становится в оборону. Англичане, озадаченные такими подвигами, невольно отступили и начали переговоры с Лукиным. Когда же дело объяснилось, то русский единогласно был объявлен правым. На другой день все лондонские газеты рассказывали про богатырскую силу Лукина.

А в порту города Ширнесс, где также швартовался корабль «Память Евстафия», капитан-лейтенант Лукин с дюжиной матросов был отряжен на берег для приема такелажа. Уже получив такелаж и возвращаясь на корабль, русские моряки заслышали бешеный рев толпы и явственные звуки ударов. Оказалось, улицу запрудили несколько десятков яростно дерущихся английских матросов и канониров. «Эй, приятели! – шагнул к забиякам Лукин. – Сделайте небольшой перерыв и передохните, а заодно дайте нам пройти!» Но побоище продолжалось с прежним ожесточением. «Отставить!» – гаркнул что есть силы английскую военную команду Лукин, обратив тем самым на себя внимание всех дерущихся. И тут уже бывшие недруги – матросы и канониры – объединились и грозно двинулись против русских. «На нашей британской земле паршивые иностранцы командуют матросами Флота Его Величества! Мы не позволим! Мы проучим их!» – вскричал бросившийся на Лукина рослый канонир, но тот ловко ухватил его за руку и ногу, поднял над головой и швырнул в толпу. Яростно закипела всеобщая драка – «стенка на стенку». Россиян было значительно меньше, но то были богатыри под стать Лукину (и им подобранные!). Нельзя сказать, что англичане так уж заметно уступали им в силе, но все-таки лукиновская команда все сильнее и сильнее теснила противников. Помогали старые «стеношные» навыки: наступали только всей шеренгой, не «зарывались» вперед, но и назад не пятились, тотчас приходя на выручку тому, кому становилось туго. Впоследствии Алексей Толстой опишет подобную схватку, когда «хорошие драться в одиночку англичане» не выдержали натиска русской кулачной стенки. А в тот день, после одержанной виктории, русские с песнями возвращались на корабль.

*О Д. М. Кологривове см.: Бердников Л. И. Придворный проказник // Новая Юность, № 2 (83), 2008.

 Журнал "Новый Берег"  2015 г. № 49


http://magazines.russ.ru/bereg/2015/49/13berd.html
завтрак аристократа

Лев Бердников Ратник добра - 2

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/884045.html

Однако многие английские боксёры никак на могли смириться с превосходством над ними русской силы, а потому изготовились напасть на нашего героя и попотчевать его толчками. И вот как-то, в бытность в Ширнессе, мирно возвращаясь к своей шестивесельной шлюпке, Лукин был атакован сотней пьяных головорезов. «Льюкин! Льюкин! – кричали они. – Сейчас мы покажем тебе наши английские кулаки».
Тот, видя несоразмерность сил своих, недолго думая, поймал двух главных зачинщиков и, взяв их за галстук, отправился с ними к берегу, дабы соединиться со своими товарищами. Едва толпа начинала наседать, он так сильно сжимал в руках своих пленников, а те поднимали такой дущераздирающий вой, что прочие налётчики разбегались в стороны. И вот он уже почти рядом со своей шлюпкой, как вдруг получает в неразберихе коварную подножку. Сам-то на ногах устоял, но оба пленника вырываются на свободу, и на него со всех сторон сыплются удар за ударом. Дорого Лукин покупал каждый шаг к берегу и уже видел он — в истощении сил своих — торжество неприятелей, но верные товарищи его, пять матросов, прилетели на выручку. Буйная толпа была разогнана и посрамлена, а русские благополучно вернулись на корабль. На другой день англичанами подано было на него несколько десятков жалоб на увечье. «В следующий раз будь с англичанами повежливей! – по-отечески пожурил Лукина вице-адмирал Ханыков. – А то, не ровён час, всех переколотишь!»

Однажды Дмитрию стал докучать некий «статский англичанин», буквально требовавший от него сразиться в боксёрском поединке с одним из лучших местных спортсменов. Лукин долго отнекивался, говорил, что боксёрскому искусству не обучен, но англичанин всё наседал, и дело складывалось так, что отказ от боя поставил бы под сомнение его смелость не только как человека, но и как русского офицера. Тогда, подавив раздражение, он произнёс: – Хорошо, сэр. Я принимаю Ваше предложение. Но у меня при этом есть свое непременное условие. Сразу после поединка я хочу драться еще с тремя боксерами поочередно. – Прошу извинить меня, сэр, – возразил удивлённый англичанин, – но ведь может статься, что уже после первого боя вы не сможете противостоять остальным вашим соперникам. – Ну это уже моя забота, – улыбнулся капитан. – Или я дерусь с четырьмя, или не дерусь совсем. – А на следующий день этот «могучий русский» без всякого бокса одолел всех своих четверых соперников. Точно выбрав момент, он ловко ухватывал их за пояс и швырял через себя, после чего ни один из них уже не смог продолжать бой.

Другой англичанин заспорил с Дмитрием насчет смелости и решительности русских и англичан. Он с горячностью утверждал, что русский никогда не решится на то, что сделает англичанин. – Попробуй, – сказал Лукин. – Вот, например, ты не смеешь отрезать у меня нос, – подначивал его англичанин. – Почему же нет, если ты того захочешь, – отвечал Лукин. – На, режь! – воскликнул англичанин в азарте. Лукин хладнокровно взял со стола нож, отрезал у англичанина конец носа и положил на тарелку.
– Как видишь, мы народ решительный! – сказал силач. – Но для сего нас крепко обидеть надо. Вот ты обидел меня, потому и получил своё.
Рассказывали, что этот самый англичанин, моряк старый и отважный, не только не рассердился за это на Лукина, но близко сошёлся с ним и, вылечившись, приезжал навестить своего русского друга в Кронштадте. Интересно, что, по мнению некоторых литературоведов, сюжет знаменитой повести «Нос» возник у Николая Гоголя под влиянием этого самого анекдота. «Владея необыкновенною силою, он в Англии заставил народ уважать русских», – резюмировал современник.

В войне с Францией 1798-1800 гг. Российский Балтийский флот направляется в Голландию, и среди них катер-парусник «Диспач» под командованием Лукина. Капитан-лейтенант под шквальным огнём галлов руководит в 1799 году высадкой десанта на нидерландский берег, за что награждается орденом Анны III степени. А каким авторитетом пользовался храбрый и расторопный Лукин среди русских моряков, щедро делясь с ними самым последним! Владимир Броневский свидетельствовал: «Дмитрий Александрович Лукин всегда был отличный морской офицер, деятельный и искусный воин; притом благородный, ласковый, строгий, справедливый и всеми подчинёнными уважаемый и любимый». Импонировало и то, что Лукин, по словам его подчинённого Германа Л. фон Ловенстерна, был «самым сильным человеком во флоте, не только российском, но и европейском». Главное – он всегда вел себя независимо и бесстрашно, действовал в самых опасных местах. И бережно ценил жизнь каждого солдата, которая в России – увы! – не всегда считалась предметом первой необходимости. «Если и будет на корабле пролита кровь, то только за Отечество», – любил повторять капитан-лейтенант.

Особую изобретательность проявил Лукин, когда стал старшим офицером на борту линейного корабля «Ретвизан», участвовавшего в баталии русских и англичан с противоборствующими им французами и голландцами. Преследуя неприятеля, русское и два британских судна сели на мель, что было крайне опасно в условиях надвигавшегося шторма. По остроумному предложению Дмитрия, были подняты стакселя, так что под огромным давлением ветра паруса буквально сорвало с земли, и «Ретвизан», равно как и британские корабли, без труда вышел в открытое море. Командующий английской эскадрой адмирал Уильям Митчел дал обед в честь русского капитан-лейтенанта. (Впоследствии за «проявленную расторопность» во время высадки десанта на голландский берег Лукин получит орден Св. Владимира 4-й степени). А затем были многочисленные бои с французскими летучими эскадрами и бомбардировки прибрежных крепостей. Лукин, как всегда, действовал смело и находчиво. Отличился он и при пленении голландского корабля «Вашингтон» у стен крепости Гельдер. За быструю работу с парусами в крейсировании у острова Текселя Лукин заслужил похвальный отзыв великого английского адмирала Горацио Нельсона.
В 1801 году Дмитрий Александрович производится в капитаны 2-го ранга и получает под командование новейший 80-пушечный линейный корабль «Рафаил». В следующем году за 18 морских кампаний он был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

Вернувшись из похода, Дмитрий отпустил на волю верного своего слугу и пестуна Илью (не зная ещё, что тот вскоре будет лейб-кучером самого Государя Императора Александра Благословенного), а сам обосновался в Москве, в доме между Пречистенкою и Остоженкою, в Дурновском переулке.
Между тем, слава Лукина всё росла, перечень его подвигов всё ширился. Рассказывали, как однажды на него напала шайка вооруженных бандитов. Но после того, как силач оторвал от стола тяжеленную мраморную столешницу и швырнул ею в налетчиков, последние врассыпную разбежались. А Николай Бестужев, говоря о своих детских годах, вспоминал, как Дмитрий Александрович, «посадил матушку и всех нас малюток в коляску, катал за дышло по двору»; как однажды, «провожая мать до кареты, он удержал за колесо пару лошадей, и матушка, предполагая, что лошади взбесились, хотела остаться дома. Как при посещении одного из своих друзей, не застав его дома, он сказал денщику, встретившему его с железною кочергою, которою он загребал истопленную печь: «Скажи, что я был». – «Но кто вы, Ваше Высокоблагородие?», – возразил денщик. – «А, ты не знаешь, кто такой я. Вот отдай эту цыдулку, – и Лукин, взяв железную кочергу, завязал ее узлом и отдал денщику. – Отдай барину, и он узнает, кто был». Барин точно узнал, кто был. Он гнул подковы, выгибал из целкового на ладони чашечки, которые дарил своим приятелям в знак памяти, мог легко сплющить пальцами золочёный орех и т.д.

Обыкновенно незлобивый и кроткий, Лукин буквально свирепел, когда его прилюдно выставляли дураком, и не спускал обидчику. Как-то, придя в театр, где шла пьеса на французском языке, он попался на глаза известному шалуну и проказнику Дмитрию Кологривову*. Простонародная «мужицкая» его внешность укрепила последнего во мнении, что в представлении тот не понимает ни бельмеса.
– Вы говорите по французски? – спросил его Кологривов.
– Нет, – отрывисто ответил незнакомец.
– Так не угодно ли, чтобы я объяснял вам, что происходит на сцене?
– Cделайте одолжение.
Кологривов начал объяснять и понёс такую густопсовую околесицу, что дамы в ложах фыркали от смеха. Вдруг якобы не знающий французского языка зритель спросил по-французски:
– А теперь скажите мне, зачем вы говорите такой вздор?
Кологривов сконфузился.
– Вы не знаете, что я одной рукой могу поднять Вас за шиворот и бросить в ложу к тем дамам, с которыми Вы перемигивались? – продолжил незнакомец и представился: «Я Лукин».
Дабы проучить насмешника, Лукин отвел его в буфет и заставил выпить с ним на брудершафт восемь стаканов пунша, после чего силач был трезв, как стеклышко, а мертвецки пьяного Кологривова не выводили – выносили из театра...

Лукин был знаменит и при Высоком Дворе. Однажды императрица Maрия Федоровна, знавшая Лукина лично, пригласила его в Павловск и за обедом пожелала видеть его силу. Лукин взял две тяжёлые серебряные тарелки в руки, свернул в дудочку самым легким образом и поднес государыне; и обе тарелки были сверчены так искусно, что монархиня только диву далась.
«Опыты его силы производили изумление, – говорит современник, – трудно однакож было заставить его что-либо сделать, только в весёлый час и то в кругу коротких знакомых иногда показывал оные». Он был весьма скромен и богатырством своим никогда не кичился. Мемуарист Степан Жихарев вспоминал, как вёл себя «капитан Лукин, известный силач» в Первопрестольной, на вечере у Лобковых. Этот «тихий и скромный моряк: всё сидел и молчал у карточного стола; сколько молодой Всеволожский ни заговаривал с ним о силе и ни рассказывал ему о прежней чудесной силе графа А. Г. Орлова, Лукин – ни слова о себе и за ужином говорил только о посторонних и самых обыкновенных предметах, например, что Москва обильна красавицами и богата радушием». «От избытка сердца уста немотствуют», – резюмирует Жихарев.

Но из сего вовсе не следует, что Дмитрий Александрович всегда был молчуном и букой. Просто похваляться собственной силой он не любил, зато морские баталии, в коих участвовал, расписывал с жаром. Михаил Бестужев, с детства знавший Лукина, говорит о его недюжинном таланте рассказчика. И вспоминает, как тот «своим простым, дышащим непритворною откровенностью моряка обращением, даром своего слова, по наружности безыскусственного, но в сущности разумно-логически выработанного, умел привлекать все сердца». И патетически восклицает: «С каким совершенством он знал тайну разнообразить свои занимательные рассказы, и как искусно, неприметно и как бы невольно он умел выставить себя героем опасливейших происшествий!» И продолжает: «Мудрено ли, что такая оригинальная личность, как личность капитана Лукина, подействовала обаятельно на живое, впечатлительное воображение ребенка и была причиною в решительном избрании поприщем жизни — морской службы». В Лукине видели идеал «совершеннейшего моряка», желали быть на него похожим, подражали не только его богатырству и рыцарству, но и способу изложения мыслей, «плавному разговору», щеголеватому (несмотря на затруднительность отступления от строго постановленной формы) военному костюму. Многие жаждали походить на этот свой идеал.

Адмирал Павел Панафидин был уверен: что, сложись жизнь иначе, Дмитрий Лукин «был бы известен и как писатель. Я читал его стихи – они писаны от души». Иными словами, перед нами человек не только чувствительный и пылкий, но ещё и служитель муз. Стихотворения Лукина до нас не дошли. Но не всё ли равно, когда и где предавался он пиитическим упражнениям (в загудаевском ли отрочестве, на кадетском плацу или в морском походе) – важно то, что его богатырский дух искал самого широкого применения и, как это свойственно натурам высоким, потребность высказаться он реализовал в поэзии...

С начала Русско-турецкой войны Лукин в должности капитана I ранга командует 80-пушечным линейным кораблём «Рафаил», державшим путь в Адриатическое море, в составе эскадры вице-адмирала Дмитрия Сенявина. При отправлении эскадры из Кронштадта Александр I посетил корабль «Рафаил» и заметил, что Лукин очень грустен. На вопрос о причине, тот отвечал, что не чает больше возвратиться на родину (и это предчувствие его не обмануло). Государь сказал ему несколько милостивых слов и пожелал от Лукина иметь что-нибудь на память о его силе. Тогда капитан достал из кармана целковый, слепил из него, как будто из воска, чашечку и подал императору.

Вскоре эскадра Сенявина, а с ней и ведомый Лукиным корабль, вошла в Эгейское море. 19 июня 1807 русская эскадра обнаружила турецкий флот у о. Лемнос и начала сближаться с неприятелем, преграждая ему отход к Дарданеллам. Около 8 часов утра началось знаменитое Афонское сражение, в котором участвовало 10 линейных кораблей, 5 фрегатов, 3 шлюпа и 2 брига турецкой эскадры с 1196 орудиями против 10 кораблей эскадры Сенявина с 754 орудиями. В половине девятого утра три группы русских кораблей парами напали на турецкие флагманы. «Рафаил» с корветом «Сильный» атаковали турецкий 120-пушечный корабль «Мессудие» под флагом капудан-паши Сеид-Али. Подойдя на пистолетный выстрел, «Рафаил» открыл огонь и заставил «Мессудие» выйти из линии турецких кораблей, но и сам из-за повреждения такелажа не смог удержаться на курсе. «Рафаил» атаковали два вражеских корабля, готовые взять его на абордаж. Однако Лукин вызвал на палубу свою абордажную команду, и вражеский штурм захлебнулся: турки, не выдержав артиллерийского огня «Рафаила», отошли. В час дня, потеряв почти треть эскадры (более 1100 убитых и 774 взятых в плен), противник беспорядочно отступил. Русская же эскадра не потеряла ни одного корабля. В бою погибли 78 человек — в основном из экипажа «Рафаила». Среди павших был и сам капитан I ранга, российский Геркулес Дмитрий Лукин.
Вот что писал участник сражения Павел Свиньин: «Сколь ни славна была победа наша над неприятелем, но главную потерю нашу составлял знаменитый капитан 1-го ранга Лукин, убитый в самом пылу сражения ядром в грудь. Отечество лишилось в нем искусного морского офицера, мужеством и храбростию приобретшаго повсюду отличное уважение. Неисповедимы судьбы Всевышнего! Но если, жалея о столь важной потере для Российскаго флота, и позволишь упрекнуть его самого в излишней запальчивости, которая была причиною его смерти, то в то же время признаешься, что Лукин умер на поприще славы смертию, завидною для воина. При атаке неприятеля он, не удовольствовавшись тем, что имел противу себя 100-пушечный корабль, прорезал неприятельскую линию, зашел под корму адмиральскаго корабля, к которому подоспел на помощь ближний фрегат, и около часу действовал в них на оба борта так жарко, что от нас казался он объятым пламенем».
А вот как русские моряки провожали Лукина в последний путь: «Наконец настала горестная минута расстаться нам с почтенным нашим капитаном... Со всеми почестями, должными начальнику корабля, опустили его в воду; под голову его положили большую пуховую подушку, тягости в ногах было мало – и тело его стало вертикально, так что место его головы, впрочем закрытой, осталось на поверхности воды. Вся команда в голос закричала, что «батюшка Дмитрий Александрович и мертвый не хочет нас оставить». Просто сей случай так нас поразил, что мы все плакали, пока намокшая подушка перестала его держать на поверхности воды. Он от нас скрылся навсегда».

Когда известие о геройской смерти Лукина достигло столицы, Александр I плакал. Император (говорят, не без заступничества своего лейб-кучера Ильи Байкова) позаботился о потомстве легендарного капитана, назначив семье пенсион, а его сыновей Николая (1802 – ?) и Константина (? – 1831) распорядился определить в Пажеский корпус. Последний в дальнейшем будет награжден золотой шпагой за храбрость, примет участие в подавлении польского восстания и погибнет в сражении при с. Милосне у Вавра. Из прямых потомков нашего героя можно назвать чемпиона России по тяжёлой атлетике 1903 года Николая Александровича Лукина (1880 – 1943), человека не только сильного телом, но и быстрого умом (он закончил два университета, Харьковский в том числе).
Дмитрий Александрович воспринимался окружающими как носитель доброй силы и получил прозвание – «ратник добра». «В древние времена, конечно, Лукину были бы посвящены храмы, воздвигнуты статуи», – говорили современники, восхищённые его удалью и молодецкой силой. Однако молодечество и удальство не только индивидуальные черты нашего героя. В них видели жизненную закваску всего российского офицерства, а особливо флотского. ««Последняя копейка ребром» и «жизнь копейка – голова ничего», – эти поговорки старинной русской удали были нашим девизом и руководством к жизни, – ностальгически вспоминал о той эпохе Фаддей Булгарин. – Насчёт Лукина носились самые несбыточные анекдоты, которые, однако... рисуют дух времени». Это была пора, которую Денис Давыдов назвал «век мой золотой», когда вместе с богатырём Лукиным действовали «прославившие русское имя» неукротимые лейтенанты Гавриил Давыдов и Николай Хвостов с их дерзкими тендерами «Юнона» и «Авось», отважный контр-адмирал Василий Головнин. «Геройский дух одушевлял флот наш», – резюмирует Булгарин. Похоже, это о таких воителях, бесшабашных и храбрых, будут сказаны бессмертные слова поэта:
Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри — не вы!

Думается, однако, что Лукин олицетворял собой русское богатырство вообще. Это поистине былинный образ. Его патриотизм, бессеребренничество, отеческая заботливость к людям, стойкость, простота, сдержанность, благодушие, скромность, независимость характера были сродни разве только могучему Илье Муромцу (с коим его, кстати, часто сравнивали) – защитнику своего народа. И при огромной физической силе Дмитрий был человеком тихим и смирным – ну как Добрыня Никитич, про которого тоже говорили, что он и «мухи не обидит». Даже способность пить огромными приёмами и при этом оставаться трезвым – тоже восходит к богатырскому эпосу. Не говоря уже о том, что пролить кровь и отдать саму жизнь за Отечество, – достойный удел богатыря-великоросса. Не удивительно, что память о Лукине не устаревает. Фёдор Достоевский отмечал, что богатырство – это не только явление исторического прошлого России, но и её спасение в настоящем, а также залог великого будущего. Оттого-то притягателен и востребован сегодня этот ратник добра, богатырь Дмитрий Лукин.

______________
*О Д. М. Кологривове см.: Бердников Л. И. Придворный проказник // Новая Юность, № 2 (83), 2008.





Журнал "Новый Берег"  2015 г. № 49


http://magazines.russ.ru/bereg/2015/49/13berd.html




завтрак аристократа

О. Набялэк "Лирическое хозяйство" Афанасия Фета 21.07.2015

Когда сыны обширной Руси
Вкусили волю наяву,
И всплакал Фет, что топчут гуси
В его владениях траву1.

Для пореформенной эпохи интересны не только теоретики новой жизни, но и практики - те, кто обладал собственным опытом изменения отношений на земле. При этом трактовка идей и поступков человека им самим и его современниками часто не совпадает. Пример тому - публицистика известного поэта Афанасия Фета, которая породила в 1860-е годы большую дискуссию.

Афанасий Афанасьевич до 14 лет воспитывался как обыкновенный русский дворянин - в небогатой усадьбе Новосёлки, с жёстким отцом, мягкосердечной матерью и преданиями столбовых дворян Шеншиных. Всё рухнуло, когда отец отдал подростка на учёбу в строгий немецкий пансион, объявив ему, что отныне он должен носить фамилию Фет. Тогда и открылось, что мальчик родился, когда его мать формально ещё состояла в браке со своим первым мужем Иоганном Фётом. Этот комплекс неполноценности, это чувство украденного статуса будет преследовать поэта всю жизнь - и заставит действовать. Неудачным оказался путь к дворянству через военную службу: один за другим вышли указы, повышавшие планку, которой надо было достичь, чтобы стать дворянином. После долгих лет мытарств и душевных страданий, уже обладая именем в литературе, поэт обратился с прошением на высочайшее имя о получении фамилии Шеншин и вступлении в права "по роду и наследию". Борьба за возвращение потомственного дворянства будет идти около 40 лет, лишь к 1874 году Фет станет дворянином Шеншиным. Фамилия Фет у него вызывала отторжение; везде - в официальных бумагах, в переписке, на столовом серебре - появился Шеншин. Многие не понимали активности Афанасия Афанасьевича в этой области. Известна фраза Ивана Сергеевича Тургенева: "Как Фет, Вы имели имя; как Шеншин, Вы имеете только фамилию"2.


Главным делом для поэта в 1860-е годы станет налаживание быта и хозяйства в Степановке. Свои чувства и мысли он отразил в циклах очерков "Заметки о вольнонаёмном труде" и "Из деревни" (первоначально называвшемся "Лирическое хозяйство")3. Автор строил широкие планы: "Я буду рассказывать, что я думал, что сделал и что из этого вышло"4. В своих прозаических очерках он, как Лёвин в "Анне Карениной", применил особый, нетипичный для русского дворянства подход. Кстати, Лев Толстой был одним из немногих современников, кто хвалил очерки Фета и интересовался его практической деятельностью: "Приедешь в Москву, думаешь, отстал - Катков, Лонгинов, Чичерин вам всё расскажут новое; а они знают одни новости и тупы так же, как и год и два тому назад, многие тупеют, а Фет сидит, пашет и живёт и загнёт такую штуку, что прелесть"5.Итак, Фет-Шеншин отстаивал дворянское звание - которое в пореформенную эпоху уже не сулило особых привилегий - сознательно, в долгой и непростой борьбе. Возможно, именно поэтому поэт с энтузиазмом воспринял идею покупки имения как некоей компенсации отсутствовавшего ещё у него дворянского статуса. В 1860 году он купил на юге Мценского уезда 200 десятин пахотной земли и недостроенный хутор Степановку. Некоторые знакомые (среди них тот же Тургенев) скептически восприняли эту затею, считая её самоубийственной. Имея смутные представления о ведении поместного хозяйства, Фет решил тем не менее попробовать реализовать себя. Эксперимент будет длиться 17 лет. Да и момент Афанасий Афанасьевич выбрал, как всегда, "удачный" - когда сама суть поместного хозяйства должна была трансформироваться в нечто новое. Во что именно - этого не знали и опытные хозяева, куда уж новичку.

В переписке с Толстым Фет делился своими опасениями и переживаниями. В 1880-е отношения двух литераторов осложнятся, но в 1860-е годы оба ищут новые варианты реализации просвещённого человека на земле: "Я люблю землю, чёрную рассыпчатую землю, ту, которую я теперь рою и в которой я буду лежать"6.

Свою дворянскую миссию в деревне Фет видел скорее в культурном начале, которое может привнести дворянство на народную почву при условии взаимодействия. Именно поэтому он приветствовал действия толстовского Лёвина, который учился у народа: "Владея не блестящим, но независимым состоянием, он ищет, вследствие разрушения прежних экономических отношений, новых здравых основ тому делу, служить которому призван длинным рядом предков"7.

При этом Фет признавал, что дворянское сословие не просто бедствует, а вымирает, причём оно само виновато в своём плачевном состоянии: "У всех у нас потомственная и, так сказать, обязательная кормилица-земля под ногами, но мы не только не хотим трудиться на ней, но не хотим даже хладнокровно обсудить условий, при которых земледельческий труд возможен"8.

Поэт своеобразно формулировал своё отношение к крепостным порядкам. Видел ли он в них идеал? "И да, и нет. В принципе нет, в результате - да. Это заведённый порядок, старинный порядок, которому надо подражать, несмотря на изменившиеся условия… При вольнонаёмном труде стройность ещё впереди"9. Именно дореформенная стабильность привлекала Афанасия Афанасьевича. Порядок, которого не стало и который Фет планомерно, жёстко, иногда педантично пытался навести хотя бы в своём маленьком хозяйстве. Именно за эту ностальгию по крепостной стройности его сочинения будут подвергаться обличительной критике слева. Однако Фет одобрял и достижения нового времени, результаты Великих реформ Александра II: "19 февраля было днём не возрождения, а истинного рождения. Россия, долгое время болезненно носившая зреющий организм свободы, наконец произвела на свет не недоноска, а вполне развитого младенца, вздохнувшего в первый раз"10.

При всём том поэт считал, что в России важна и роль поместного дворянства, и призывал не высмеивать неудачи хозяйствующих дворян, а поддерживать их начинания: "Дело землевладельцев было всегда и везде делом великим. А теперь оно более чем когда-либо важно и значительно для всего государственного организма. Пора и нашей отсталой литературе вспомнить это и отнестись к нему без задора бессмысленной и нелепой вражды"11. Однако призыв остался без ответа; наоборот, эти очерки вызвали враждебную и очень эмоциональную реакцию в печати. О чём же пишет Фет и за что его так невзлюбили? О мелочах. О проблемах хозяйства, о ценах и погоде, о сложностях построения новых отношений с каждым конкретным жителем деревни, об адаптации к новым подходам, фактам и процессам. В сравнении с основным пластом тогдашней "сельскохозяйственной" публицистики - изобилующим отвлечёнными размышлениями - работы Фета весьма выигрывают: они насыщены конкретным, почерпнутым из живой жизни материалом.

Вот, к примеру, вопрос об использовании машин - в "рациональном хозяйстве", которое так мечтали наладить "передовые" землевладельцы, всегда стоявший на первом месте. Одним из открывателей этой темы стал именно Фет. Он показал, что главные причины первых провалов в использовании машин связаны с плохой "совместимостью" последних с русским крестьянином. "Не стану описывать пытки, которую мне пришлось выдержать с неискусными в этом деле деревенскими мастерами; довольно того, что машина наконец была установлена и, худо ли, хорошо ли, стала молоть. Нужно прибавить, что она ломалась почти ежедневно, а когда в конце осени наступила сериозная молотьба, то я уже и сказать не могу, сколько раз отдельные её части пребывали в кузнице и на орловском литейном заводе"12. Однако недостаёт не только знаний, но и соответствующей психологии. Ведь машина "требует усилий равномерных, но постоянных. Пока она идёт, нельзя стоять… Это качество машин, с непривычки, пока очень не нравится нашему крестьянину. Небогатый землевладелец Г. поставил молотилку и нанял молотников… Через три дня рабочие потребовали расчёта…

"Да что, батюшка, невмоготу жить. Сами ходите под машину: ишь она, пусто ей будь, хоть бы запнулась"13. Более подробно тема внедрения машин будет раскрыта в художественной литературе в 1870-е годы, когда отдельные примеры перестанут быть отдельными и наступит время подведения итогов. Но общие контуры проблемы Фет уже обозначил.

Важной темой для очерков стало использование вольнонаёмного труда. По мнению Фета, именно оно и является оптимальным: "Такой труд, где рабочий напрягает свои силы чисто и единственно для себя, есть идеал вольного труда, идеал естественного отношения человека к труду"14. За этим будущее, но настоящее не столь радужно. Сложно было не только заставить помещиков ценить крестьянский труд; выяснилось и то, "как нова и дика была для крестьян мысль о ценности личного труда"15.

Сложно говорить о партнёрских отношениях между землевладельцем и работником, если между ними пропасть взаимного неприятия, столетиями сформированное противостояние. И как бы искренне ни желал Фет решить этот вопрос экономически и рационально, крестьяне продолжали видеть в нём барина, человека, малопонятного с виду и чуждого по сути. Поэтому нормой их взаимоотношений оставался обман: "Просьба мужика была исполнена, а кур он мне не привёз. Приводить новых примеров понимания и исполнения условий и договоров со стороны наших крестьян я более не буду, хотя мог привести их сколько угодно"16.

Усадьба Фета в Степановке / Родина
Усадьба Фета в Степановке Фото: Родина

Вообще, психологическим аспектам новых экономических отношений Афанасий Афанасьевич уделял особое внимание. Он хотел быть новым, разумным хозяином, реализовывать и личным примером пропагандировать передовые экономические взгляды. Однако значительная часть общества (как дворянского, так и крестьянского) просто не готова была принять новые подходы. Именно это противоречие породило знаменитое представление о мелочности Фета-помещика. Вот, например, эпизод с недобросовестным работником Семёном. Он был уволен поэтом после того, как целый месяц отлынивал от работы, вызвав этим недовольство приказчика и других рабочих, да ещё и не вернул необходимой доли задатка. Эти-то деньги и желал получить с него Фет - больше из принципа, чем из хозяйственных соображений. А Семён, нанявшись к соседнему мужику, сразу же попался с украденными хомутами - заработав в итоге дурную славу во всей округе17… И ведь нерадивость Семёна - не фантазия автора, а объективный факт. А стремление, пусть придирчивое, к порядку - не самая плохая черта для хозяина. Вот ещё история с гусями. Фет не хотел отдавать пойманных на его земле чужих гусей даром, он желал получить штраф за потраву - чтобы приучить нерадивых хозяев к порядку. При этом он скрупулёзно вычислял возможные нюансы исчисления таких штрафов. Но ведь как хозяин он и не мог поступать иначе: потрава, учинённая гусями, разнится от потравы, нанесённой, скажем, лошадью.

Фет мечтал, чтобы весь механизм новых отношений был отлажен. Он верил и надеялся на вольнонаёмные отношения, но желал и поддержки со стороны государства - чтобы ему не приходилось заниматься самодеятельностью с гусями и ловить работника Семёна. "Всякая законность потому только и законность, что необходима, что без неё не пойдёт самое дело. Этой-то законности я искал и постоянно ищу в моих отношениях к окружающим меня крестьянам и вполне уверен, что рано или поздно она должна взять верх и вывести нашу сельскую жизнь из тёмного лабиринта на свет Божий"18. Пока же вся тупиковость ситуации выражена в словах посредника, который надеется "как-нибудь уладить это дело". "Со вступлением России в новый период деятельности заветные слова авось, да небось, да как-нибудь должны совершенно выйти из употребления"19.

Ну, как здесь не возникнуть ностальгии по дореформенным временам? Однако взгляды "убеждённого помещика" Фета были неприемлемы для демократического сознания даже если за ними стояло просто стремление упорядочить хозяйство. "Новизну" его взглядов многие вообще не признали: "В г. Фете ещё не остыли старые привычки", он "находится в тесной связи с общим настроением той части общества, которая присваивает себе название "благонамеренной"20.

Критика коснулась и лирики Фета. Так, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин изрёк: "В семье второстепенных русских поэтов г. Фету, бесспорно, принадлежит одно из видных мест"21. Как публициста Афанасия Афанасьевича упрекали в детализации и мелочности, а как поэта - в уклонении "от практической стороны жизни"22. "Есть и такие стихи, в которых, с одной стороны, кажется, что как будто есть что, а с другой, как будто ничего нет, кроме рифм и размера"23.

А в целом получилось не лирическое хозяйство, а соединение "лирического худосочия"24 с замашками крепостника: "Фет явился бессознательным, наивным певцом крепостного права"25.

Если для самого Афанасия Афанасьевича стремление наладить хоть какой-то порядок в расстроенном хозяйстве было залогом успеха деятельности пореформенного помещика, то для его критиков - возвращением помещичьего произвола. В этом непонимании и кроется известный конфликт между Фетом и демократическими авторами. Сатирик Дмитрий Минаев потешался вволю26:

Этой ночью благовонной,
Не смыкая глаз,
Я придумал штраф законный
Наложить на вас.
Если вдруг чужое стадо
Забредёт ко мне,
Штраф платить вам будет надо…
Спите в тишине.
Если в поле встречу гуся,
То (и буду прав)
Я к закону обращуся
И возьму с вас штраф;
Буду с каждой я коровы
Брать четвертаки,
Чтоб стеречь своё добро вы
Стали, мужички…

Фет как хозяйствующий субъект стал весьма популярной мишенью. Салтыков-Щедрин вообще практически отождествлял понятия "вести поместное хозяйство" и "человеконенавистничать": "Вместе с людьми, спрятавшимися в земные расселины, и г. Фет скрылся в деревню. Там, на досуге, он отчасти пишет романсы, отчасти человеконенавистничает; сперва напишет романс, потом почеловеконенавистничает, потом опять напишет романс и опять почеловеконенавистничает, и всё это, для тиснения, отправляет в "Русский вестник"27.

Подобный стереотип, плотно утвердившийся в умах современников и потомков, легко было создать именно на контрасте с фигурой "нежного поэта". В итоге читаю щая публика в большинстве своём не поняла и не приняла Фета-помещика, Фета-землевладельца, Фета-практика. Зато был создан миф о Фете-крепостнике.

Конечно же, поэта угнетала подобная реакция. Быть прогрессивным на словах легко, а вот на деле, да ещё успешным - намного сложнее. И Фет писал Толстому: "Тургенев вернулся в Париж, вероятно, с деньгами брата и облагодетельствовав Россию, то есть пустив по миру своих крестьян… порубив леса, вспахав землю, разорив строения и размотав до шерстинки скотину. Этот любит Россию. Другой роет в безводной степи колодец, сажает лес, сохраняет леса и сады, разводит высокие породы животных и растений, даёт народу заработки - этот не любит России и враг прогресса"28. В этих строках сквозит горькая обида; есть в них, очевидно, и немалая доля правды. Характерно, кстати, что резкий критик поэта Салтыков-Щедрин купил под Москвой в Витинёво, усадьбу, но не справился с ней. Михаилу Евграфовичу поучиться бы у Фета, а он заклеймил его как дремучего крепостника…

Тем не менее свой взгляд Фет считал достаточно объективным, а нападки - проявлением слабости критиков: "Наши записки в течение долгих лет служили неистощимой темой свистков и дешёвой карикатуры. Дети, взглянув на барометр и догадываясь, что скоро их не пустят на улицу, готовы были разбить безмятежный инструмент, точно он виновник приближающейся грозы"29.

Идейные противники поэта-публициста не надеялись увидеть в русских дворянах прогрессивных землевладельцев, а вернее, просто не хотели этого. По их априорным суждениям, поместное хозяйство после отмены крепостного права было совершенно бесперспективным. И любой помещичий опыт, удачный или не очень, точно так же априори принимался в штыки. А фигура "поэта-крепостника" для критики была особенно привлекательна.

Фет защищал помещика от нападок литераторов, исходя во многом из реального положения дел: ведь "бóльшая часть производительной почвы находится в руках этого класса, и нельзя никакими риторскими воркованиями зашептать эту жизненную силу"30. И в течение двух десятилетий он личным примером доказывал, насколько сложно было быть хозяином в ту эпоху и что помещик не только хищник, но и жертва.

Заметки были написаны и напечатаны, чтобы поддержать такого же хозяина. Фет и как писатель, и как землевладелец рад был быть полезным: "Мы все Робинзоны, все ищем новых путей и средств к произведению тех самых вещей, которые когда-то так легко производились по рутине"31. Он гордился тем, что, получив пусть незначительный, но результативный практический опыт, мог им поделиться. И пусть "лирическое хозяйство" не всегда встречало радушный приём критиков, его дело не пропало, отразив противоречия эпохи.


Примечания
1. Современник. 1863. № 4.
2. Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. М. 1994. С. 339.
3. Кошелев В. А. Лирическое хозяйство в эпоху реформ // Фет А. А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. М. 2001. С. 6; Экштут С. А. Повседневная жизнь русской интеллигенции от эпохи Великих реформ до Серебряного века. М. 2012. С. 261-271.
4. Фет А. А. Указ. соч. С. 173
5. Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Т. 1. М. 1978. С. 288, 251, 290.
6. Там же. С. 356.
7. Там же. С. 235.
8. Там же. С. 363.
9. Фет А. А. Указ. соч. С. 76.
10. Там же. С. 274.
11. Там же. С. 131.
12. Там же. С. 109.
13. Там же. С. 76.
14. Там же. С. 74.
15. Там же. С. 89.
16. Там же. С. 91.
17. Там же. С. 134.
18. Там же. С. 89.
19. Там же. С. 76.
20. Современник. 1863. № 4. С. 394.
21. Там же. 1863. № 9.
22. Русское слово. 1863. № 8. С. 62.
23. Там же.
24. Там же. 1863. № 9. С. 21-42.
25. Там же. С. 39.
26. Минаев Д. Д. Лирические песни с гражданским отливом… // Минаев Д. Д. Избранное. Л. 1986. С. 67.
27. Современник. 1863. № 4.
28. Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями. Т. 2. М. 1978. С. 59.
29. Фет А. А. Указ. соч. С. 274.
30. Там же. С. 126.
31. Там же. С. 276.

https://rg.ru/2015/07/21/rodina-fet.html

завтрак аристократа

Елена Первушина В погоне за русским языком: заметки пользователя - 15

Невероятные истории из жизни букв, слов и выражений


Заметка 16
Тайные друзья или враги? О непроизносимых согласных



Помните ли вы повесть Герберта Уэллса о человеке-невидимке? А ведь бывают еще и звуки-невидимки, точнее – «неслышимки». Объяснить их появление очень просто. В тех случаях, когда в слове рядом оказываются сразу три согласные или больше, нам трудно произнести их все подряд. И часть мы пропускаем. Но только в устной речи! На письме этим согласным по-прежнему рады и пропускать их нельзя. Напротив, надо снимать шляпу и вежливо говорить:


«ЗдраВствуйте!»


Вот и первая «неслышимка»! Она притаилась в самой середине слова здраВСТВуйте – там, где встречаются сразу четыре согласных звука подряд, и язык хочет произнести это слово так: «здраствуйте!»

А почему бы в угоду языку не изменить правописание? Будем писать так, как слышим, и всем будет легче! Но если мы так поступим, то можем упустить что-то важное.

* * *

Например, то, что слово «здравствуйте» – это на самом деле пожелание «здравия», или здоровья. Первое, что мы говорим человеку при встрече: «Будь здоров!» Какое замечательное доброе пожелание, а мы только что едва не уничтожили его!

Тем более что избежать ошибки здесь очень просто: в этом нам поможет то самое слово «здравие». Оно ясно показывает, что в корне «здрав» есть буква «в» и ей надлежит оставаться там, в какие бы приключения ни попадало само слово.

Но можно ведь не сдаваться и продолжать искать возможность ошибаться! Например, написать непроизносимую согласную там, где она не зря не слышна. Допустим, вот так: «Как ужастно и опастно букву “т” писать напрастно». Правильность написания слов с подобными буквами в этом предложении можно проверить с помощью «ужаса», охватившего вас, когда вы почувствовали «опасение», что совершаете ошибку, – и убедиться: никакой буквы «т» в них нет. А значит, писать их нужно только так: «ужасно» и «опасно».

А теперь сформулируем правило. Для того чтобы убедиться в наличии непроизносимого согласного звука, в проверочных словах он должен стоять в «сильной позиции». Что такое «сильная позиция»? Это когда звук оказывается:


– перед гласными: «безмолвствовать» – «молва», «молвить»,

– перед непарными звонкими согласными: «солнце» – «солнышко», «солнечный» (перед [н]), «счастливый» – «счастье» (перед [й”]),

– на конце слова – «гигантский» – «гигант».


Вот так можно проверить другие слова: «сердце» – «сердечко», «поздно – опаздывать», «голландский – Голландия», «крестный – крест», «агентство» – «агент» и т. д.

* * *

Вроде все просто и понятно. Но… как подобрать это проверочное слово? Иногда это легко. А порой приходится «докапываться до корней» – выяснять, откуда и каким образом оно появилось на свет.

Возьмем хотя бы то слово, оставшееся в разобранной выше фразе непроверенным, – «напрасно». Что оно означает? Словарь Ушакова нам объясняет:


НАПРАСНЫЙ

напрасная, напрасное; напрасен, напрасна, напрасно.

1. Бесполезный, безуспешный. Напрасный труд. Напрасные старания. «Напрасно (нареч.) мне кудесники сулят дни долгие, дни власти безмятежной», Пушкин. «Не плачь, дитя, не плачь напрасно (нареч.)», Лермонтов.

2. Неосновательный, не имеющий серьезных причин, ненужный. Напрасная тревога. «Напрасных слез не лей», Некрасов.

3. Несправедливый. Напрасные нарекания. «Напрасно (нареч.) чернила его клевета», Некрасов.


Но он ничего не говорит нам о происхождении этого слова. О нем рассказывает другой словарь – этимологический. Само слово «этимология» происходит от двух греческих слов «этимон» – «истина, основное значение слова» и хорошо знакомого нам слова «логос» – «учение, суждение» и обозначает раздел лингвистики (сравнительно-исторического языкознания), изучающий происхождение слов.

Однако, если мы обратимся к этимологическим словарям, нас ждет сюрприз. Разные источники объясняют его по-разному.

Например, словарь С. Фесмана утверждает:


НАПРА́СНЫЙ напра́сно, нареч., напра́с «клевета», укр. напра́сний «внезапный», блр. напра́слiна «поклеп», ст. – слав. напраснъ δριμύς, αἰφνίδιος, сербохорв. на́прасан «вспыльчивый, стремительный, неукротимый». Рум. năprásnă «нечаянно, внезапно» заимств. из болг.; см. Тиктин 2, 1034. Первонач. «внезапно, вдруг», возм., родственно праск «треск»; см. Брюкнер 23, 213 (ср. лосни́ться: лоск и под.). Совершенно недостоверно родство с др. – инд. рrаsаbhаm «насильно, быстро, вдруг» (Маценауэр, LF 11, 176; Шарпантье, AfslPh 29, 6), фонетически невозможно сравнение с цслав. напрѧдати «прыгать вверх» (см. пряда́ть), вопреки Иоклю (AfslPh 28, 2) [От основы слав. prositi, naprositi, русск. просить производит русск. напрасный и родственные слова Варбот; см. подробно «Этимология. 1964», М., 1965, с. 30–36. – Т.]


А словарь Н. М. Шанского предлагает такую версию:


НАПРА́СНЫЙ. Искон. Суф. производное от напрасъ «клевета, наговор, ложь», того же корня, что просить (см.). Исходное значение напрасъ – «просьба» > «просьба с жалобой на кого-н.», далее – «клевета, ложное обвинение» и «тщетность», «бесполезность».


Но если вдуматься, ничего странного в этом нет. Происхождение слов – дело «давно минувших дней», и оно не всегда понятно и твердо установлено. Тут допустимы разные версии. Но самое замечательное, что они обе четко указывают: никакого «т» в слове «напрасно» нет. Оно – лишнее.

* * *

А вот еще несколько слов с непроизносимыми согласными.

Слово «сердце». Словарь Г. А. Крылова пишет: «СЕ́РДЦЕ. Это общеславянское слово имеет индоевропейскую природу. Соответствия находим в разных индоевропейских языках: в армянском – sirt, в латинском – cor, в хеттском – kard. Обратим внимание, что слово «сердце» восходит к той же основе, что и середина: изначально – «то, что находится в центре».

А замечательный русский лингвист и языковед Лев Васильевич Успенский рассказывает: «Мы считаем, что уменьшительной формой от “сердца” будет “сердечко” или “серде́нько”. На деле же само слово “сердце” – уже уменьшительное к древнему праславянскому “сьрдь”. Образованное от него “сьрдько” затем преобразовалось в “сердце”, и эта форма стала основной, утратив значение уменьшительности. Корень тут не “сердц-”, а “серд-”: приглядитесь к словам: “серд-о-больный”, “пред-серд-ие”. Будет неплохо, если вы сейчас же прочтете о слове “солнце”: между ними много сходства».

О том, как читались в древности мягкий и твердый знаки, можно узнать в главе «Два знака в вашем букваре, теперь не в моде твердый…».

Кстати, проверочным словом к «сердцу» может стать слово… «сердиться» – ведь корень у них один. Не случайно о сказавшем что-то сгоряча, в раздражении, сердито, говорят: «Он ляпнул это в сердцах!»

А теперь воспользуемся советом Успенского и присмотримся к слову «солнце».

Лев Васильевич пишет о нем: «Со́лнце. По строению очень похоже на “сердце” (перечтите эту статью). Из таких слов, как “солн-ышко”, “посолонь”, можно вывести, что в древности дневное светило обозначалось у праславян словом “солнь”. От него было произведено уменьшительное – “солньце”, значившее то же, что наше “солнышко”. Затем оттенок уменьшительности выветрился, “солньце” стало основным словом. Самый корень “сол-” очень древний: почти во всех языках Европы солнце называется словами, произведенными от него: латинское “соль”, французское “соле́й”, немецкое “зо́ннэ”…»


А словарь Н. Шанского вносит поправки:


СОЛНЦЕ. Общеслав. Суф. образование (суф. – ьце < – ько) от исчезнувшего сълнь (ср. диал. посолонь «по солнцу», усолонь «тень», солнопек «солнцепек» и т. д.), суф. производного (суф. – нь) от того же индоевроп. по своему характеру корня…


Итак, «н» и «ц» – это суффиксы, в незапамятные времена присоединившиеся к корню «sol», который еще Древнем Риме был именем бога Солнца. Оттуда это слово распространилось по всей Европе, постепенно изменяясь в процессе путешествия. Помните такую итальянскую песню «O sole mio!» («О, мое солнце»). А как будет солнце по-английски? Правильно, «the sun»! А по-немецки? «Die Sonne».

А вот в славянских языках этот корень может не только менять гласный звук, но и «обрастать» суффиксами: в болгарском оно звучит как «слъ́нце», в сербохорватском – «сунце», в словенском – «sȏlnсе», в чешском – «slunce», в словацком – «slnce», в польском – «sɫоńсе», в верхнелужицком – «sɫónco», в нижнелужицком – «sɫуńсо». (Эти сведения я почерпнула в словаре Фасмера.)

Теперь мы может различить в слове «сердце» и два бывших суффикса – это «д» и «ц», присоединившиеся к древнеримскому слову «cor», поменявшему гласный звук в корне и произношение первого согласного.

* * *

Где сердце, там и чуВСТВа! И в середине этого слова тоже есть симпатичное (или устрашающее) скопление согласных. Откуда оно взялось?

Словарь Фасмера разъясняет:


ЧУ́ВСТВО чу́вствовать, русск. – цслав. чувьство αἴσθησις, ст. – слав. чоувьстви́ (Еuсh. Sin.), диал. у-чува́ть «услышать, заметить», цслав. по-чувати, болг. чу́вам «слышу», сербохорв. чу́вати, чу́вȃм «охранять, стеречь», словен. čúvati «бодрствовать, стеречь», далее связано с чу́ю, чуть, чу́ять; см. Бернекер I, 162; Преобр., Труды I, 83.


А словарь Шанского рассказывает о дальнейших приключениях этого корня:


ЧУВСТВО. Заимств. из ст. – сл. яз., где чувство – суф. производное от чувъ «способность чувствовать» > «тот, кто обладает этим», суф. образование (суф. – в-, ср. нрав, гнев и др.) от чути «чувствовать, слышать, ощущать, познавать».


Итак, «ст» и второе «в» – это тоже суффиксы, «приросшие» к корню «чув».

К слову, «сочувствию» – производному от «чувств» («общее, совместное чувство») – близко одно из значений слова «участие». Что подтверждает словарь Ушакова:


УЧА́СТИЕ, участия, мн. нет, ср.

1. Действие по гл. участвовать в 1 знач., сотрудничество, деятельность по совместному выполнению какого-нибудь общего дела. Принять деятельное участие в чем-нибудь (работать в каком-нибудь общем деле). Спектакль пойдет при участии известных артистов. Участие в общественной работе. Участие в деле.

2. Обладание долей, паем в чем-нибудь, в каком-нибудь предприятии, деле. Участие банка в акционерном обществе, в торговой фирме.

3. Сочувствие, сердечное отношение. Принять участие в ком-нибудь (выказать сочувственное отношение к кому-нибудь). «Я живо в нем участье приняла», Грибоедов. «Она выказала искреннее участие в судьбе брата», А. Тургенев. Где прелесть эта встреч? участье в ком живое?


Но в «участии», в отличие от «сочувствия», никакого непроизносимого «в» нет! Потому что оно происходит от слова «часть» (тот, кто участвует в чем-то, берет на себя часть дела). Что подтверждает и словарь Шанского:


УЧАСТИЕ. Заимств. из ст. – сл. яз., где оно – суф. производное от участь «доля, часть». Участие буквально – «доля, часть», затем – «участие в какой-л. доле, части совместной работы, переживании и т. д.».


Моя учительница русского языка в школе говорила: «Когда участвуете, не чавкайте!»

Кстати, к словам «участвовать» и «участие» непосредственное отношение имеет слово «счастье». Вот что пишет о нем словарь Шанского:


СЧАСТЬЕ. Общеслав. Суф. – преф. производное (с помощью приставки съ- в значении «хороший» (см. сдоба) и суф. (-иj-) от чясть (через «юс» малый)). Буквально – «хорошая часть, доля».


По-моему, то, что слова «участие» и «счастье» можно назвать близкими родственниками, – просто замечательно!

* * *

Дальше ищите сами, если вам будет интересно.

Но есть еще один способ верно писать слова с непроизносимыми согласными, не копаясь в словарях: просто запоминать, где «неслышимки» есть, а где – нет. Правда, тогда не узнаете много интересного. Но вот вам примерный список для запоминания или для исследования – решайте сами!


безгласный

безжалостный

бессловесный

блеснуть

вестник

вкусный

властный

гигантский

гнусный

грустный

доблестный

древесный

завистливый

захолустный

злостный

известный

корыстный

лестница

местность

несносный

областной

окрестный

пастбище

поверхностный

поздний

послать (письмо)

постлать (постель)

почерк

праздный

прекрасный

прелестный

присутствовать

радостный

ровесник

свистнуть

тростник

устный (об этом слове см. главу «Ветераны снова в строю»)

хлестнуть

хрустнуть

честный

чудесный

шествовать

шестнадцать

шефствовать

яростный


Так кто же такие эти непроизносимые согласные звуки – наши друзья или враги? Они заставляют нас проделывать лишнюю работу и зря напрягать память или позволяют узнать много нового? Вопрос из категории философских и мировоззренческих, и единственного ответа, верного для всех, здесь нет. Каждый может найти его самостоятельно.

http://flibustahezeous3.onion/b/537386/read#t15
завтрак аристократа

Б.В. Ардов Table-Talks на Ордынке - 21

Ничто так не ценилось за бесконечным ордынским застольем, как искусство занимательного и веселого рассказа. Среди людей в совершенстве владеющих и владевших этим жанром я могу назвать М. Д. Вольпина, С. И. Липкина, Н. И. Ильину, В. П. Баталова, Л. Д. Большинцову, И. А. Бродского, А. Г. Наймана, Е. Б. Рейна, А. П. Нилина… Надо сказать, сам хозяин — В. Е. Ардов — был, как говаривала Ахматова, «гением этого дела».

Чего греха таить, на Ордынке рассказывалось всякое. Но над столом и самим разговором зачастую высилась величественная фигура Ахматовой, а при ней никому и в голову не могло бы прийти сказать какую-нибудь непристойность. Предлагая читателю застольные новеллы, которые звучали в доме моих родителей, я воспроизвожу только то, что было произносимо в присутствии Ахматовой или могло бы быть при ней произнесено

В семидесятые годы в Крыму снимали детский фильм под названием «Пусть он живет с нами». Действие там происходило в семье, где существует настоящий, взаправдашний лев. (Тогда в Баку жила такая безумная семья Берберовых, и кончилось это трагически.) Так вот на киносъемке этот якобы совсем ручной лев вдруг повалил одного из осветителей, молодого парня и стал ему грызть плечо. Жертву удалось у зверя отбить, но свидетели рассказывали, что будучи сбитым с ног и придавленным к земле, совершенно бледный от ужаса парень сказал льву:

— Что ж ты, сука, делаешь?..

На киностудии Ленфильм работала редакторша — эстонка, звали ее Хелли. Там же трудился режиссер-грузин по имени Резо. Он написал сценарий, она ему высказывала свои замечания, и оба они говорили с характерным для своей национальности акцентом.

— Ресо, — сказала Хелли, — у фас на пиатой странице упоминается рудьчьё… А Антон Пафлофич Чехоф гофорил: если в пиесе ест рудьчьё, то это рудьчьё должно стрэлять…

— Хеллии! — кричал темпераментный грузин. — Дура!.. Идиётка!.. Это — не рудьчьё, а рудьчьё… Это — рэка!.. Оно тэчёт! Понимаешь, рудьчьё…

Лет тридцать тому в академический институт русского языка пришло письмо из московского управления торговли. Там говорилось:

«В ближайшее время у нас открывается новый магазин, где будет производиться торговля грибами, лесными ягодами и мясом диких животных. Просим вас придумать название для этого магазина».

Директор института собрал своих сотрудников и сказал:

— Мы получили вот такое письмо. Конечно, изобретение названий для магазинов — не дело лингвистов, но мы не должны ударить в грязь лицом. А потому прошу всех вас подумать, быть может, кому-нибудь придет в голову удачное наименование. Постарайтесь привлечь к этому делу как можно больше ваших родственников и знакомых.

Среди «привлеченных знакомых» оказался искусствовед Ростислав Борисович Климов. Он-то и придумал превосходное (в особенности по тем временам) название, но оно по вполне понятным причинам не пригодилось. Однако, я его очень хорошо запомнил, и вот теперь хочу завершить свое несколько затянувшееся повествование эпизодами и новеллами, которые, как и тот магазин, можно было бы наименовать

СОВЕТСКАЯ ДИЧЬ


Вот история, которую я запомнил со слов Ахматовой.

В послереволюционные годы существовало «общество политкаторжан», куда входили не только большевики, но и тогда еще не уничтоженные меньшевики и даже эсеры. Всем, кто был политическим заключенным в царское время выдавалась какая-то еда, но количество ее и качество соразмерялись с «революционными заслугами». Так вот там висело объявление:

«Всем повидло, а цареубийцам — варенье».

Мне когда-то показывали брошюру, изданную в 1919 году специально для деревни, и там было сказано, что Ленин родился в семье крестьянина-бедняка. И это при том, что его отец был действительный статский советник, то есть генерал, и мать до смерти своей получала соответствующую чину покойного мужа пенсию.

В годы разрухи в Одессе помер некий присяжный поверенный. Семья, лишенная возможности соорудить ему обычный надгробный памятник, поставила на могиле пень, на котором была укреплена медная табличка, в свое время украшавшая дверь кабинета покойного.

«Присяжный поверенный И. М. Чичимбицкий. Прием от 2-х до 4-х».

В первые годы советской власти Сталин, как секретарь ЦК, надзирал за Наркоматом иностранных дел. Все ноты, отправляемые за рубеж, непременно утверждались будущим тираном и весьма часто подвергались правке. Это последнее приводило в бешенство наркома Чичерина, поскольку он профессиональный дипломат — оказывался в подчинении у недоучившегося семинариста. Когда депеши с правкой Сталина возвращались из ЦК, Чичерин приглашал в кабинет своих приближенных и говорил:

— Полюбуйтесь, что нам прислали из шашлычной.

В свое время имела хождение такая шутка. Советский Союз — безусловно самое демократическое государство в мире, поскольку в нашем парламенте, в Верховном совете есть представители не только всех национальностей, классов и социальных групп, но так же и некоторых видов животных. Так, например, лошадей у нас в Верховном совете представляет маршал Буденный.

В двадцатые годы по редакционному заданию Ардов встречался с Буденным. Легендарный командарм делился своими воспоминаниями и в частности рассказывал такое:

— Когда мы брали Ростов, белые никак этого не ожидали. Мы уже ворвались в город, а там еще по улицам офицеры с барышнями гуляют… Я купил у мальчишки газету, смотрю, там написано: «Первая конная армия остановлена в двадцати верстах от города»…

Ардов спрашивает:

— Семен Михайлович, а на какие же деньги вы эту газету купили? На свои — красные или на ихние?..

— Не помню, — отвечал Буденный, — а может, не купил, а так взял…

В двадцатые годы в местной газете в Днепропетровске был опубликован фельетон. Там повествовалось, как у вдовы Циперович в квартире протекла крыша. Она обратилась в жилищное товарищество к управляющему домами Когану, но тот ей не помог, а посоветовал идти в районный совет к товарищу Рабиновичу. Рабинович тоже вопрос не решил, а отправил вдову к главному инженеру Кацнельсону. А тот переадресовал ее к какому-то Феферу… А назывался этот фельетон весьма выразительно:

«Иван кивает на Петра».

С самых первых послереволюционных лет начал формироваться особый советский язык, отличительными особенностями которого стали «идейность» и безграмотность. Эти качества в непременном сочетании порой дают эффект поразительный. В тридцатые годы один из политических противников режима удостоился такого «титула»:

«…этот зарвавшийся хамелеон».

У нас на Ордынке было популярным газетное ругательство «кровавая собака», его применяли по отношению к иностранным политическим деятелям. Помнится, как-то за чаем Ахматова и Ардов стали последовательно припоминать всех «кровавых собак» вплоть до самой последней — югославского коммуниста Ранковича.

Летом пятьдесят третьего года «Правда» писала:

«Враг народа Берия таился долгие годы. Но в последнее время он начал распоясываться и приоткрывать свое истинное лицо».

Я помню, один остроумный человек говорил:

— Интересно, где же у Берии истинное лицо, если его можно приоткрывать, распоясываясь?..

Мне когда-то рассказали об одной замечательной и очень характерной опечатке, которая была в десятой главе «Онегина». Вместо строк:

Друг Марса, Вакха и Венеры
Тут Лунин…

советский наборщик набрал:

Друг Маркса, Вакха и Венеры,
Тут Ленин…

http://flibustahezeous3.onion/b/131220/read#t6
завтрак аристократа

Э. Аширова, Е. Остроумова Стенографистка 1 октября 2015 г.

Как нашлись следы соратницы Ленина, исчезнувшей со знаменитой фотографии


Эту фотографию привезла мама от наших, как мне тогда казалось, очень дальних родственников. И положила в альбом, строго сказав: из дома не выносить. На все мои расспросы отвечала скупо: на снимке бабушкина сестра Валентина Петровна, она была стенографисткой у Калинина, рано умерла. А в январе 1924 года стояла у гроба великого Ленина рядом с Ворошиловым, Дзержинским и другими очень важными людьми...
Михаил Михайлович Лашевич - член Комиссии по организации похорон В.И. Ленина, командующий войсками Сибирского военного округа, 1-й заместитель наркома по военным и морским делам; Валентина Петровна Остроумова; Ф.Э. Дзержинский; Пэтэрсон - Карл Андреевич Петерсон или Альберт Давидович Петерсон - и тот и другой были латышскими стрелками и занимались партийно-политической работой в Красной армии (отсутствие документальных фотографий делает идентификацию проблематичной); Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич - управляющий делами Совнаркома РСФСР, фактический секретарь В.И. Ленина; К.Е. Ворошилов; Абрам Яковлевич Беленький - чекист, ответственный за охрану высших руководителей страны, впоследствии - майор госбезобасности; Варлам Александрович Ованесов - заместитель наркома по внешней торговле. Фото: из семейного архива семьи Остроумовых
Михаил Михайлович Лашевич - член Комиссии по организации похорон В.И. Ленина, командующий войсками Сибирского военного округа, 1-й заместитель наркома по военным и морским делам; Валентина Петровна Остроумова; Ф.Э. Дзержинский; Пэтэрсон - Карл Андреевич Петерсон или Альберт Давидович Петерсон - и тот и другой были латышскими стрелками и занимались партийно-политической работой в Красной армии (отсутствие документальных фотографий делает идентификацию проблематичной); Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич - управляющий делами Совнаркома РСФСР, фактический секретарь В.И. Ленина; К.Е. Ворошилов; Абрам Яковлевич Беленький - чекист, ответственный за охрану высших руководителей страны, впоследствии - майор госбезобасности; Варлам Александрович Ованесов - заместитель наркома по внешней торговле. Фото: из семейного архива семьи Остроумовых

Как же мне, юной пионерке, хотелось похвастаться этой фотографией в школе!

Недавно я возобновила утраченные после смерти мамы связи с родными. Оказалось, дети бабушкиного брата Алексея Петровича Остроумова (а в семье было 11 детей) многие годы занимались изучением истории нашей семьи. А моя двоюродная тетя Елена Алексеевна Остроумова собирала фотографии, письма, изучала архивы...

К сожалению, в 2012 году тети не стало. В ее домашнем архиве, который продолжает разбирать и оцифровывать Юрий Алексеевич Остроумов, обнаружилась вот эта рукописная история про девушку с фотографии.

Про мою двоюродную бабушку, исчезнувшую с этой фотографии в 1938 году...

Общеизвестная фотография у гроба Ленина разительно отличается от снимка из семейного архива.  / РИА Новости ria.ru
Общеизвестная фотография у гроба Ленина разительно отличается от снимка из семейного архива. Фото: РИА Новости ria.ru

из семейного архива

"СУДЬБУ ВАЛИ ПРЕДСТАВЛЯЮ В ВИДЕ ЛЕТЯЩЕЙ СТРЕЛЫ..."

Моя тетка, Валентина Петровна Остроумова, родилась в селе Лучки Астраханской губернии 10 февраля 1898 г. в семье потомственного дворянина Петра Федоровича Остроумова и жены его Анны Ивановны, урожденной Юстовой. Дворянство Остроумовых было "выслужено" беспорочной службой царю и отечеству где-то в пятом или шестом колене. А собственное, сословное происхождение Петра Федоровича - из духовенства - прослеживается до середины XVII века...

Летом 1916 г., закончив обучение, Валя поступила на службу в Петроградское бюро стенографистов. С отречением царя Николая II и началом Февральской революции вступила в профсоюз работников просвещения. А после того, как большевики взяли власть в октябре 1917 г., добровольно пошла работать во Всероссийский Центральный Исполнительный комитет - ВЦИК. 25-26 октября (7-8 ноября) 1917 г. Валя и ее подруги вели запись знаменитого II съезда Советов, на котором Ленин объявил о победе большевиков. Из архивов Института марксизма-ленинизма известно, что Валентина стенографировала выступления Ленина, в том числе X съезд РКП(б) в 1921 г. и IV конгресс Коминтерна в 1922 г.

Эти первые месяцы, с октября 1917 г., оказались решающими в судьбе Валентины. Она активно включилась в общественную деятельность, прониклась горячим желанием сделать все, что в ее силах, для торжества новых идей - свободы, равенства, братства, справедливости.

Валентина Остроумова / из семейного архива
Валентина Остроумова Фото: из семейного архива

3 декабря 1917 г. в Брест-Литовске начались переговоры с Германией о мире. Валентина входит в состав группы технического персонала делегации, возглавляемой Троцким. Она стала свидетелем труднейшей дипломатической борьбы за выход из войны Советской республики. В январе 1918 г. новая поездка - в Берлин. В составе делегации во главе с В.В. Воровским она участвует в переговорах с Финляндией, где в это время бушует рабочая революция. В 1919 г. отправляется по России с агитпоездом "Октябрьская Революция", возглавлявшимся Председателем ВЦИК М.И. Калининым (тогда же познакомилась и подружилась с его женой Екатериной Ивановной Лоорберг). Поезд побывал на Южном фронте, на Дону в частях только что созданной 1-й Конной Армии. В 1922 г. Валентина участвует в работе Генуэзской конференции в Италии. Общение с М.М. Литвиновым, Г.В. Чичериным, обладавшими широчайшей эрудицией, оказало на нее большое влияние. Она берется за учебу, начинает посещать лекции в МВТУ. Но сил не хватало, к тому же открылся туберкулезный процесс...

Русская делегация в Генуе, 1922 г. Крайняя справа во 2-м ряду – В.П.Остроумова / http://www.memorial.krsk.ru
Русская делегация в Генуе, 1922 г. Крайняя справа во 2-м ряду – В.П.Остроумова Фото: http://www.memorial.krsk.ru

Валентина была очень открытой, доброжелательной и бескорыстной. Истово уверовав в непогрешимость идей мировой революции, она положила на это свою жизнь. Работала без устали, работала на износ, мало заботясь о бытовой стороне жизни. Возвращаясь из заграничных поездок, она раздавала все привезенное родственникам и знакомым. Всегда жила в "казенных" комнатах, обставленных казенной мебелью. До 1933 г. останавливалась в семье брата Феодосия. Приняв ванну, просила дать что-нибудь надеть чистое, т.к. своего почти ничего не было. Лишь с рождением дочери в 1934 г. ее быт начал обрастать личными вещами. Получив квартиру в "доме на набережной", первым делом купила книжный шкаф.

Работая по партийной линии в Игарке, пропадала в поездках по краю, научилась управлять самолетом.

Валентина была арестована в Москве 19 октября 1938 г. по одному делу с женой Калинина по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. 16 марта 1940 г. осуждена Военной коллегией Верховного суда, на следующий день расстреляна в Москве. Реабилитирована 29.09.1956.

Валину судьбу я почему-то представляю в виде пронзительно летящей стрелы, сгорающей без остатка в полете, в ореоле, в горячем порыве революционного энтузиазма.

Елена Остроумова

СТРОКИ ИЗ АВТОБИОГРАФИИ...

"Имела счастье работать с Владимиром Ильичом и Сталиным..."

С 12 по 16-й год зарабатывала уроками и машинисткой. С 16-го года по 24-й - стенографисткой. После октябрьской революции с небольшой группой стенографов (4 человека) стала работать с большевиками, и в начале 1918 года во время перевода правительства была переведена из Петрограда в Москву, и работала в ЦК партии, в Совнаркоме, ВЦИКЕ. В конце 1919 года в Замоскворецком районе в Москве была принята в партию, но ввиду того, что во время поездки по колчаковскому фронту захворала сыпняком, оформлена была в январе 1920 года.

Все первые годы революции имела счастье работать непосредственно с Владимиром Ильичом и товарищем Сталиным. Выполняла все время секретарскую и стенографическую работу. Партийную работу (по совместительству) выполняла с 21 года, сначала женоргом, а потом агитпропом по отдельным предприятиям, куда прикреплял Райком.

За время поездок за границу изучила английский язык: читаю, пишу, объясняюсь.

В. Остроумова
29.VIII.35 года.
г. Игарка Красн. Края

...И УГОЛОВНОГО ДЕЛА
ОСТРОУМОВА - по показаниям нами арестованных бывших работников Авиогруппы - РОБУШ и САПРЫКИНА, изобличается как активный участник к-р организации правых, действовавшей в Красноярском крае, и по заданию врагов народа АКУЛИНУШКИНА и БЕРГАВИНОВА, на севере проводила к-р вредительскую деятельность, направленную на срыв проводимых мероприятий партией и Советским правительством по освоению Дальнего Севера.

В результате деятельности ОСТРОУМОВОЙ и ее покрывательства со стороны СМИРНОВА в системе Теруправления ГУСМП, были поражены вредительством ряд хозяйственных подразделений, как-то рыбная, пушная и торговая конторы, в коих срывались выполнения государственных планов и наносились большие материальные убытки...

НАЧ. 1 ОТД. XI ОТД. УГБ УНКВД КК
МЛ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ
(ПОТАПОВ)
26.IV.1938 г.

Музей новейшей истории, ф. 26, оп. 1, N 615

Памятная доска Валентине Остроумовой в Игаке установлена в 2010 году.  / memo.kraslib.ru
Памятная доска Валентине Остроумовой в Игаке установлена в 2010 году. Фото: memo.kraslib.ru


https://rg.ru/2015/10/13/rodina-stenografistka.html


</source></source></source>
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Театр Суворина

В последнее — то есть постсоветское — время появилось несколько переизданий «Дневника» А. С. Суворина. У меня же в руках оказалось первоиздание 1923 г. (Москва—Петроград, Издательство Л. Д. Френкель, редакция, предисловие и примечания М. Кричевского). Самое последнее издание 2000 г. полнее, в нем представлены письма корреспондентов Суворина, вложенные им в «Дневник». Но в моей книге такие письма тоже есть, например, знаменитое письмо Шабельской. Плюс к тому «вклеены» некоторые послания самого Суворина, замаскированные под дневник: поместились под той же датой, под которой были кому-то отправлены. С текстологической точки зрения некорректно. Но содержательно. Что ужасно в этом первоиздании — редактура: перепуганные событиями частники постарались быть святее папы и не только «жида», как сообщает Н. А. Роскина, главный текстолог «Дневника», норовили заменить на «масона», но и вообще любое слово, относящееся к реалиям прежней жизни, непременно брали в кавычки — «высочайшее распоряжение», «покровительство наукам и искусствам», «камер-юнкер», «фаворит», даже «общественное мнение» и «либеральная печать». Последние частники «отмежевывались», что их, натурально, не спасло. Дольше всех продержались «Никитинские субботники» — аж до 1931 г.

Самое приятное в моей книге — слово «Петроград» на обложке.

Переиздания суворинского «Дневника» не могли не вызвать некоторого оживления вокруг этого имени. А в юбилейном суворинском 2012 г. (сто лет со дня смерти) появился даже чуть ли не специальный выпуск журнала
«Сеанс» с рядом статей о Суворине. Любовь Аркус («Русский гражданин Кейн») подала своего героя как чистый образчик буржуазного предпринимательства в России и с таким выводом: буржуа в России может быть удачлив и даже уважаем, но никогда не будет счастлив и любим. Вывод, мне кажется, излишне торопливый: поживем — увидим, может быть, кто-нибудь из нынешних олигархов театр построит вроде суворинского Малого — будущего знаменитого БДТ.

Залихватскую статью о Суворине в том же журнале поместил Никита Елисеев, сделав из жизни Суворина некий детектив, к тому же написанный Чеховым. Сам Чехов, увиденный автором на одной групповой фотографии
с Сувориными, назван красивым и наглым. Суворину, однако, воздается должное, заслуги признаются, если б не антисемитизм. Елисеев пишет, что его «не покидало ощущение грязи, физической грязи при чтении высокоталантливого дневника». Не знаю, что он имеет в виду: у меня такого ощущения не возникало, а «высокоталантливым» эту «поденную записку» называть ни к чему: это не тот жанр, чтоб демонстрировать таланты.

Потом еще одна статья мне встретилась — О. Макаровой в НЛО, № 75 — о скандальном деле упомянутой Шабельской, подделавшей векселя В. И. Ковалевского, имевшего неосторожность быть ее любовником, и его же зата-скавшей по судам. О. Макарова (одна из составительниц нового, 2000 года, издания «Дневника») привлекла архивные материалы. То есть ее работа приобретет уже научное достоинство.

Но Суворин, до тех пор пока существует им же вскормленная и выращенная в России пресса, «полной реабилитации» вряд ли дождется. Так и будут вешать на него ренегатство, черносотенство и антисемитизм. О по-следнем не скажу, памятуя из Бабеля: «За жидов сейчас речи нет, вредная гражданка», — но миф о черносотенстве Суворина нужно решительно дезавуировать. Газета Суворина «Новое время» не была черносотенной — она была, если можно так сказать, тайно оппозиционной. «Чехов мне говорил, — писал Суворин В. М. Дорошевичу, — что я очень хорошо пишу либерально, но совсем плохо, когда пишу консервативно. Но я имею основание думать, что больше написал либерального, чем консервативного, да и когда писал консервативно, так для того, чтоб очистить место для либерального». И такое суждение лучше всего подтверждает именно суворинский «Дневник». Он состоит на три четверти из записей преследований и придирок, которым подвергалась газета чуть ли не ежедневно.

В России в эпоху реформ Александра II была если не совсем отменена, то очень сильно ограничена цензура. Именно — была ликвидирована предварительная цензура, оставлена последующая, то есть уже вышедший в печать материал мог быть подвергнут тому или иному преследованию: номер газеты, допустим, изъят из обращения, а сама газета предупреждена или приостановлена. Приостановка следовала после трех предупреждений. У «Нового времени» было два. Признанная post factum вредной книга могла быть уничтожена, сожжена: именно такой гражданской казни подвергся роман Суворина «Всякие».

Но самым мучительным в работе прессы была — хорошо известная и в советские времена — ведомственная цензура. Тот или иной министр мог посчитать, что то или иное его мероприятие не должно обсуждаться или даже упоминаться в прессе. Иногда такие распоряжения исходили и из высших инстанций. Это и было по существу предварительной цензурой, хотя бы и в другой форме. Но тотальной цензуры не было — а пресса была, в том числе и влиятельная.

Тут самый известный пример — Катков и его «Московские ведомости». Его мнения действительно влияли на правительственную политику в период после цареубийства 1 марта 1881 г. Но вот что при этом забывают: Катков отнюдь не был прирожденным реакционером, он один из инициаторов и разработчиков либерального закона о печати 1864 г. (как Победоносцев был разработчиком чрезвычайно либеральной судебной реформы). И даже после каракозовского дела Катков оставался на либеральных позициях, считая, что «нигилизм» не русское, а привнесенное в Россию явление, а в России, наоборот, следует углублять либеральные реформы. Да, он был реакцио-нером, но какова была его реакционность? Это была в самом что ни на есть этимологически чистом смысле слова — реакция: на разнуздание так называемого освободительного движения, то есть в русском случае террора.

Сказанное относится и к Суворину. Его пресловутое «ренегатство» — был либералом, а стал консерватором и врагом «освободительного движения» — было не моральным перерождением в поисках милостей власти,
а переменой убеждений под влиянием событий текущей истории. Н. Елисеев пишет, что либерал Суворин после 1 Марта, «примерившись», перешел в лагерь реакции. А это не было «взвешиванием шансов» или «применением к подлости», — а было потрясением, ударом — вот как 11 сентября было ударом и потрясением для Америки. Русская революция, если отсчитывать ее с 1 Марта (а можно и с 6 апреля 1866 г. — каракозовский выстрел), была и оставалась грязным делом, апобедив окончательно, привела к краху русской жизни, ниспадению России, цивилизационному концу. Отвергать это могут только те недоумки, которые считают сталинскую индустриализацию или хрущевскую космическую гонку доказательством могущества и правильности социалистического пути.

У нас есть одна безошибочная модель суждений о русской революции на всех ее этапах, во всех ее поражениях и победах. Это сборник «Вехи». Вот пример того, как можно говорить правду вне обвинений во лжи и реакционности. Прогнозы «Вех», данные на материале «малой» революции 1905—1907 гг., блестяще — а лучше сказать, ужасно — подтвердились «большой» революцией 1917-го. Но для того чтобы увидеть описанное и оцененное в «Вехах», не надо было быть семи пядей во лбу, быть Бердяевым, Струве или Франком. Достаточно было быть, скажем, Сувориным. А Суворин и был Сувориным.

Вот запись в «Дневнике» от 14 июня 1907 г.:

«Народовластие по рецепту Руссо ведет к доктрине самой анархической и деспотической. <…> принципы общественного договора“. Они ложны и вредны. Революция по английскому образцу или по немецкому, по системе Локка или Штейна, революция для устранения старого механизма, пришедшего в негодность, — единственно правильная. Франция пошла по принципам Руссо, привела к убийствам, к кровопролитиям империи и осталась верна Руссо <…>. Мы пошли по французскому образцу и социализму. Наша Дума — просто политический клуб, митинг, боящийся порицать террор, ибо Дума стремилась к всевластию Конвента, а Конвент был террористом. Дума занималась пропагандой революции и косвенно одобряла террор, а Конвент заседал сначала вне Думы, а во 2-й Думе смело сел на скамьи Таврического дворца и стал руководить заговором против царя и самой Думы».

Еще подобный, да пожалуй, и более значительный текст (его нет в издании 2000 г.) от 8 августа 1907 г.; революция на спаде, и подводятся ей некоторые итоги:

«Или все, или ничего“ — чем хуже народу, тем лучше революции. Правительство переходило к представительству. Александра II убили. Постепенной реформы не хотим. Она хуже, чем ничего. Нельзя учиться, так как школа не истинно демократична. Нельзя повиноваться никакой власти, пока она не перейдет в руки народа. Нельзя заниматься земледелием, пока вся земля не перейдет в руки народа. Нельзя работать на фабриках, пока не будет 8-мичасового дня. Жить нельзя, пока все не перестроится по образцу социалистов-революционеров. Не человек важен, а формула!»

При этом Суворин полностью одобрял самую идею русского парламента, Думы, массу записей сделал об этом в самом начале: Дума нужна, без нее ничего не сделать, ибо правительство никуда не годно. «Механизм пришел
в негодность», об этом — чуть ли не весь «Дневник».

Но и Дума, как скоро выяснилось, ничего не сделала, ударившись в крайнюю демагогию.

Суворин ни в коем случае не был рептильным журналистом, искавшим милостей власти, а «Новое время» отнюдь не было официозом, как пытались представить дело либеральные конкуренты. Не Суворин к министрам ездил, а они к нему, он был авторитетным для правительства человеком — как раз потому, что был независимым: стали бы они ездить к «шестерке».

Вот еще интересный сюжет. В разгар первой революции Суворин говорил Витте, имея в виду Совет рабочих депутатов в Петербурге: у нас два правительства. Витте ответил: не два, а четыре, но не уточнил, какие еще. Касательно же совета Суворин сообщает: по призыву его председателя Носаря (Хрусталев-Носарь, позднее, в 1918-м, походя расстрелянный большевиками) население вынуло из банков вклады на 180 миллионов рублей (Суворин бил по этому поводу тревогу в «Новом времени», а либеральная печать в свою очередь нападала за это на Суворина). Что-то не помнится, чтоб об этом факте сообщалось в соответствующих советских учебниках, по которым учились и, видимо, до сих пор считают их авторитетными не переводящиеся противники Суворина.

Врагам не давала покоя концессия, полученная Сувориным на железной дороге: на всех станциях продажа его изданий; да, концессия у него была, но не на всех дорогах, а на одной, Варшавской, и он за нее платил — 8 тысяч.
А на другой дороге такую же концессию имел его конкурент Нотович, а на третьей кто-то еще. И никаких цензурных преференций: «Новое время», как уже говорилось, дважды получила предупреждение, а однажды была закрыта на неделю.

(Сноска о Нотовиче: это тот, который молодому Чехову, еще «Антоше Чехонте», однажды вместо гонорара дал записку портному — сшить брюки. Надо ли вспоминать, что у Суворина Чехов впервые стал получать ощутимый гонорар и выбился из нужды. Да и называть Чехова Чеховым стал Суворин, и автора в том убедил. Правда, книги в издательстве Суворина издавались — не в полиграфическом смысле — небрежно, вечная гонорарная путаница; однажды Чехов подсчитал, что не он должен издательству тысячу, а издательство ему.)

О «черносотенстве» Суворина. Николай II послал телеграмму председателю Союза русского народа Дубровину — тому самому черносотенцу, — сказав, что считает его союз верной опорой трона. Суворин отказался напечатать телеграмму, будучи уверен, что это подделка — не может русский самодержец сделать такое безответственное заявление. Телеграмма оказалась подлинной, и ее с удовольствием муссировала либеральная печать. Потом выяснилось, что царь сам написал эту телеграмму, в обход Столыпина, — решил показать себя независимым.

Однажды в «Дневнике» Суворин вспомнил, что Николая II, в бытность еще наследником, при путешествии в Азию ударил шашкой по голове японский полицейский. У него до сих пор голова больная, язвит Столыпин.

А вот он пишет 14 ноября 1904 г.: «Можно спросить: есть ли у правительства друзья? И ответить совершенно уверенно: нет. Какие же могут быть друзья у дураков и олухов, у грабителей и воров».

Не Суворин, а чисто Навальный.

А больше всего жуликов и воров было в царской семье, среди великих князей (десятки записей по всему «Дневнику»).

Вот это и есть в «Дневнике» та грязь, в которой Н. Елисеев вываливает самого Суворина.

Вообще пишущие сейчас о Суворине как-то неправомерно усложняют проблему — усложняют самого Суворина, приписывая ему некую «парадо-ксальность» и эти парадоксы, в действительности не существующие, пытаясь разгадать. Парадоксом, очевидно, кажется то обстоятельство, что с «реакционером» и «черносотенцем» дружил Чехов, да и многие другие несомненно почтенные люди уважали издателя «Нового времени». Эта мнимая парадоксальность исчезает, если только принять достаточно простую посылку: человек, критиковавший революцию и связавшихся с ней либералов, консерватор и патриот, не должен быть непременно черносотенцем, ретро-градом и проституткой на содержании власти. Консерватор как реакционер и черносотенец не есть пример аналитического суждения априори, в котором, по Канту, предикат содержится в самом субъекте. Это, что называется, синтетическое суждение, в котором субъекту его содержание привносят извне. С Сувориным так получается не очень, поэтому, говоря о нем, начинают искать всякую «достоевщину». Вот, мол, какой извращенно-сложный был человек. Но назвать дурака-либерала дураком — никакого тут извращения нет, и Достоевский тут явно избыточен.

Есть, и всегда была, другая тема: Суворина нельзя отождествлять с его газетой. Об этом и Чехов постоянно говорил в письмах. Но и тут нет особенного парадокса: пожив на Западе, к таким ситуациям приглядываешься и привыкаешь. Диктат издателя — скандальная ситуация в Америке, ни один уважающий себя редактор такого не потерпит. Именно так дело обстояло и с «Новым временем». Вот яркий пример. Газета поместила целую серию статей о «тибетском шарлатане и русском доносчике» Бадмаеве. Находившийся вне Петербурга Суворин прислал резкую телеграмму: «Приказываю замолчать!» В ответ редактор газеты Булгаков написал, что редакция считает эту фразу неуместной и оскорбительной. Суворин про себя кается, пишет, что стал старчески раздражительным (запись от 21 сентября 1902 г.).

Опять же американский опыт помогает понять и другую ситуацию: ненависть к Суворину и «Новому времени» других газет. Вот американская параллель: есть тут медиамагнат Рупперт Мердок, издающий массу газет и владеющий телесетью«Фокс». Нет человека, более ненавидимого либеральной медией. Между тем никакой реакционной пропаганды у «Фокс» нет, говорят то же, что другие, белое черным не называют. Но есть у «Фокс» обозреватель Билл О’Райлли с собственной часовой программой, в которой он высказывает мнения, не одобряемые либеральным большинством, притом что у него за столом присутствуют и оппоненты, никакой монополии в обсуждении.

И его ненавидят еще больше, чем Мердока. Русская параллель? Буренин в «Новом времени». Его ненавидели не оттого, что он был плох, а был плох оттого, что его ненавидели. Априорно. По Канту.

Это, конечно, частности. Более общая тема — мировоззрение Суворина, диктовавшее его редакционную политику. Такое мировоззрение у него было, он не вертелся флюгером под правительственными ветрами. Это старое доброе славянофильство, взятое, конечно, не в полноте его культурфилософских проблем, но в частностях его политического мышления. Власть в России построена неправильно, говорили славянофилы, самодержавия в ней давно — с Петра — нет. Россия не самодержавная страна, а абсолю-тист-ская, в ней между царем и народом создано бюрократическое средостение, которое нужно разрушить. Царь должен слышать голос «земли». Нужно созывать Земский собор, то есть, что там ни говори, как там ни оговаривайся, — парламент в самой идее своей. Земства в России уже созданы реформой 1860-х гг., и эту институцию нужно сделать всероссийской. Существовал знаменитый документ, считавшийся тайным, но быстро ставший известным за границей России, — «Записка» Витте о земствах, о том, что следование этому принципу логически необходимо ведет к парламентаризму. Документ в исполнении хитреца Витте двусмысленный: можно было понять его как предостережение от парламента, а можно и как призыв к нему, дальнейшее движение по уже существующей линии.

Политическое мировоззрение Суворина без зазора укладывается в этот проект. Он и бюрократическое правительство ненавидел, и созыв Думы одобрил, да и в самодержце, хотя бы данном, сильно разочаровался. Не его вина, что Дума, как она орудовала в 1906—1907 гг., вызвала его (только ли его!) разочарование. И разочаровали его — кадеты, истовые либералы: тем, что безоглядно солидаризировались с левыми экстремистами. Милюков: «У нас нет врагов слева».

Разобравшись в этих темах, можно читать «Дневник» Суворина уже просто для удовольствия, в нем масса интересных подробностей. Это он записал сказанное Львом Толстым о Леониде Андрееве: «…пугает, а мне не страшно» (5 июля 1907 г., со слов Сергеенко).

Или слова Чехова: «Прежде говорили: Чехов и Потапенко, я это пережил. Теперь говорят Чехов и Горький» (с подтекстом: и это пройдет; но этот случай более сложный).

Или тот же Чехов, наблюдавший Толстого в болезни: «Толстой — человек слабый» (4 сентября 1902 г.).

Или чьи-то слова о генерале Куропаткине: какой из него полководец, когда он не пьет ничего, кроме сельтерской воды!

Или (9 сентября 1893 г., находясь в Париже): «Зола сказал, что у Достоев-ского ничего оригинального нет, что он все взял у Ж. Санд и Эж. Сю».

То же самое, как известно, говорил Набоков.

И как вот такую жемчужину оставить без упоминания (4 февраля 1893 г.):

«Салов рассказывал об архиепископе Смарагде. Он освящал церковь на стеклянном заводе Мальцева. <…> Приготовили Смарагду подарок — стеклянный сервиз в серебре. Смарагд говорит: └Куда мне это? Мне деньги нужны, деньгами можно помочь, можно дать тому, другому. А ведь это, чай, дорого?“ — "Нет“. — "Ну, а как?“ — "Да помилуйте, ваше преосвященство, пустяки. 500 рублей“. — └Ну, так вы мне лучше 500 р. пожалуйте“. Мальцев выложил. Садясь в экипаж, Смарагд говорит: "А что мне обижать ваше превосходительство, велите-ка сервиз положить“».

Одно отрадное впечатление легло на душу уже по прочтении «Дневника»: поискал сведений о Владимире Ивановиче Ковалевском, бывшем при министре финансов Витте директором сельскохозяйственного департамента, — и выяснилось, что он благополучно провел советские годы, работал с Н. И. Вавиловым, был награжден званием заслуженного деятеля науки и умер в своей постели в 1934 г.

Доживи Суворин до революции (а мог бы — 1834 г. рождения, в 1917-м 83 года) — его бы расстреляли, как Меньшикова.

Дачу его в Царском Селе, где он умер, на краю Баболовского парка, большевики превратили в грязную коммуналку.

Журнал "Звезда" 2014 г. № 1

http://magazines.russ.ru/zvezda/2014/1/15p.html

завтрак аристократа

Ф. Хмурин Я родился в пьянваре 31.01.2019

Сергей Бирюков о Николае Глазкове, стихи которого переписывала Лиля Брик и которого Евтушенко называл русским Омаром Хайямом

Сергей Евгеньевич Бирюков (р. 1950) – поэт, литературовед, исследователь авангарда, основатель и президент Международной академии зауми. Родился в деревне Торбеевка Тамбовской области. Окончил Тамбовский педагогический институт. Кандидат филологических наук, доктор культурологии. До 1998 года жил в Тамбове: преподавал в университете, готовил к изданию книги русских поэтов XIX и XX веков. С 1998 года живет в Галле (Германия), преподает в Университете Мартина Лютера. Организовал в Тамбове конференцию-фестиваль «Поэтика русского авангарда» (1993), учредил Академию зауми, от лица которой присуждает Международную отметину имени отца русского футуризма Давида Бурлюка. Автор монографии «Поэзия русского авангарда» (2001), хрестоматии авангардных форм «Року укор: Поэтические начала» (2003; первое издание в 1994-м под названием «Зевгма: Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма»), «Амплитуда авангарда» (2014), поэтических книг «Муза зауми» (1991), «Книгура» (2000), «Звучарь» (2004), «Человек в разрезе» (2010), «Окликание» (2015) и др.




поэзия, евтушенко, лиля брик, тамбов, авангард, самиздат, асеев, борис слуцкий, андрей тарковский, достоевский, сергей эйзенштейн, кино, армрестлинг, шахматы, ирония, палиндром, география, путешествия

Три Николая: поэт, художник Николай Ладыгин, коллекционер искусства Николай Никифоров, поэт Николай Глазков. В Тамбовском доме Ладыгиных. Фото Алексея и Бориса Ладыгиных. Из личного архива Т.Н. Ладыгиной


Вчера исполнилось 100 лет со дня рождения легендарного поэта Николая Ивановича Глазкова (1919–1979). По этому случаю о личности и творчестве поэта с Сергеем БИРЮКОВЫМпобеседовал Феоктист ХМУРИН.

– Сергей Евгеньевич, я знаю, что вы были знакомы с Николаем Глазковым, писали о его творчестве, печатали его стихи. Давайте начнем беседу с этого момента...

– Давайте, тем более что в момент знакомства (начало 1970-х годов) я получил некий урок совершенно в глазковском духе. Я был студентом филфака Тамбовского пединститута. А Глазков еще с 50-х годов часто приезжал в Тамбов, у него там друзья – литераторы, художники. Один из них, выдающийся «собиратель» выдающихся людей, коллекционер искусства Николай Алексеевич Никифоров меня и познакомил с Глазковым. Произошло это прямо на центральной улице Советской. Никифоров спрашивает меня: «Узнаешь?». Я говорю: «Узнаю, поэт Николай Глазков». Глазков так хитро прищурился и говорит: «А по отчеству?» Я на секунду задумался и честно сказал, что не знаю. «Четверка по русской литературе!» – весело сказал Глазков. Все рассмеялись. Но с тех пор у меня появилась привычка смотреть в выходных данных книг отчества поэтов. А писал я рецензии на его книги. Первую – на книгу 1975 года «Незнамые реки» в горьковской молодежной газете «Ленинская смена». Я в это время служил в армии в городе Горьком (Нижний Новгород, Глазков родом из Нижегородской губернии как раз). По возвращении из армии я работал в тамбовской молодежной газете, где мы действительно печатали его стихи (это была уже традиция). Адрес на конверте он всегда писал разноцветными шариковыми ручками, стихи были подписаны оригинальной подписью в виде глаза. «По совокупности» я получил от Николая Ивановича почетное звание «стихолюба»!

– Здорово! К Тамбову еще вернемся. О Николае Глазкове часто говорят как о легендарной фигуре. Что за этим кроется? Как бы вы это расшифровали?

– Абсолютно легендарный, но все факты реальные. Стихи его были расхватаны на цитаты! Опекавшая его Лиля Брик собственноручно переписывала стихи! Борис Слуцкий в посвящении Глазкову писал: «Сколько мы у него воровали,/ А всего мы не утянули». Изобретатель знаковых понятий «самиздат» и «поэтоград», он себя представлял не только гениальным, «лучшим после Маяковского поэтом эпохи» и Великим Гуманистом, но и знаменитым путешественником. Он объездил едва ли не весь Союз, был действительным членом Географического общества СССР.

Кроме того, незаурядный шахматист, с которым не чурались играть гроссмейстеры. А еще и киноактер – играл в массовке ополченца у Эйзенштейна в фильме «Александр Невский», знаменитая роль летающего мужика Ефима у Тарковского в «Андрее Рублеве», снимался в роли Достоевского у Веры Строевой (фильм, к сожалению, не вышел). Был непобедим в армрестлинге. Констатировал: «Я самый сильный среди интеллигентов и самый интеллигентный среди силачей». Евтушенко называл его русским Омаром Хайямом. Впрочем, он сам себя сравнивал с персидским классиком: «Я был изумительно пьяный,/ Как и Омар Хайям». Эту тему он многократно обыгрывал в стихах и прозе:

С чудным именем Глазкова

Я родился в пьянваре.

Нету месяца такого

Ни в каком календаре.

В общем, абсолютно легендарная и карнавальная личность.

– Да, поразительно! Как могла сложиться такая личность, ведь он начинал в 30-е, когда карнавальность, мягко говоря, не очень приветствовалась?

– Давайте посмотрим. В 1939 году 20-летние студенты литературного факультета Московского пединститута Николай Глазков и Юлиан Долгин, последователи русского авангарда, придумали новое направление «небывализм». Вместе с еще несколькими студентами-поэтами собрали рукописный альманах, начали выступать. В ответ получили проработку по всем линиям, вплоть до исключения Глазкова из института. Но по рекомендации Николая Асеева Глазкова приняли в Литинститут. И там, и в Горьковском пединституте, который он закончил во время войны, Глазков проявлял абсолютную независимость. Это было свойством его характера.

В книге Ирины Винокуровой «Всего лишь гений...» Судьба Николая Глазкова» (2008), а также в книге «Воспоминания о Николае Глазкове» (1989) выпукло представлены и характер, и ситуации, в которых он проявлялся.

– За независимость, конечно, приходилось платить. В частности, отсутствием публикаций в первое, такое плодотворное, 20-летие. Хотя известно, что его одобряли официальные поэты – Асеев, Кирсанов, Сельвинский...

– Одобряли, и даже иногда что-то получалось сделать для него, как, например, с приемом в Литинститут. Но стихи Глазкова 30–40-х годов никак не вписывались в печатную продукцию тех лет. Вот из стихотворения «Действительность» 1938 года:

В такие дни стихи срывают с губ –

Зажатые в какой-то жуткой сумме –

Во-первых, тот, кто молодецки глуп,

А во-вторых, кто дьявольски безумен.

Николай Иванович помнил о том, что его прадеды были духовного звания. И, возможно, срабатывала духовная генетика, когда он писал «Псалом», своего рода поэтическую молитву, где он прямо говорит, что Господь – его упованье:

Дал Господь поэта ремесло –

Голос Господа я слышу.

– Обычно, говоря об авангарде в искусстве, увязывают его с политическими преобразованиями в стране. А тут поэт, считающий себя продолжателем Маяковского и Хлебникова, не вписывается в эпоху...

– На самом деле был короткий период сотрудничества авангардистов с новыми властями. К Хлебникову сотрудничество вообще не относится. Он умер в 1922 году, да и не занимал никакого положения. Ко времени появления на литературной сцене Глазкова (конец 30-х) авангарда в открытом пространстве уже не было. В прошлом радикальный авангардист Алексей Крученых приветствовал Глазкова и предсказывал ему яркое будущее, но сам уже давно превратился в библиофила и архивариуса. Да и Глазков, который написал: «Был не от мира Велимир,/ Но он открыл мне двери в мир» – и которого сравнивали с Хлебниковым, на самом деле был весьма далек от авангарда в стилевом отношении. Да, он использовал некоторые приемы, но в принципе тяготел к прямому ясному письму, осложненному иронической парадоксальностью. Его стихи 30–40-х годов можно сравнить со стихами Николая Олейникова. Они оба работали в русле сатирико-иронической линии русской поэзии. Или – шире – русской смеховой культуры.

– Обычно разделяют творчество Глазкова на два периода: допечатный и печатный. С 1957 года у него стали выходить книги, он стал печататься в журналах. Но говорят, что то, что он писал во второй период, было потерей уровня...

– На мой взгляд, это не совсем так. Николай Иванович был мастером, или даже «мастаком» (слово, которое он сам употребил, оценивая мастерство). И в первом периоде, и во втором у него были разные стихи. В первом периоде, может быть, более иронические, во втором – более лиричные. В это время он пишет, например, виртуозные акростихи. А пронзительные стихи о птицах, которые Александр Градский положил на музыку и исполнил в фильме Андрея Кончаловского «Романс о влюбленных»!

Печальной будет эта песня

О том, как птицы прилетали,

А в них охотники стреляли

И убивали птиц небесных.

А птицы падали на землю

И умирали в час печали,

А в них охотники стреляли

Для развлеченья и веселья.

А птицы знали-понимали,

Что означает каждый выстрел,

Но неизменно прилетали

К родной тайге у речки быстрой.

И не могли не возвратиться

К родимой северной округе,

И песни горестной разлуки

Весной веселой пели птицы.

А в них охотники стреляли

И попадали в птиц, не целясь,

И песню скорби и печали

Весной веселой птицы пели.

Поэт, о котором к тому времени уже сложилось впечатление как о насмешливом, склонном к стихотворной клоунаде, предстает тонким лириком. И это было его истинной сутью – многоликость, многоодаренность. Подлинный масштаб для широкого читателя, конечно, открылся посмертно, когда в 1984 году вышла книга «Автопортрет», составленная вдовой поэта Росиной Моисеевной Глазковой. Спустя пять лет вышло основательное «Избранное», составленное Николаем Старшиновым и Евгением Евтушенко, с предисловием последнего. Назову еще одну – «Хихимора» (2007), подготовленную сыном поэта, художником Николаем Николаевичем Глазковым. В этой книге поэт открывается еще и как интересный драматург.

– Мы обещали вернуться к Тамбову. Все-таки почему именно Тамбов?

– Едва ли не первая газетная публикация состоялась в Тамбове в 1953 году. Сам Тамбов он воспринимал как часть Москвы. Здесь сформировался дружеский круг. Один из близких друзей, художник и поэт, тезка Глазкова Николай Иванович Ладыгин писал палиндромические стихи. Глазков называл его «штангистом поэзии», имея в виду, что стихи читаются в обе стороны. Издательства отвергали рукопись Ладыгина. Глазков пытался издателям растолковать, что палиндромы очень важны для русской поэзии. Как строитель Поэтограда, Николай Глазков рачительно заботился о созидателях этого небывалого полиса. В Тамбове помнят поэта. Краевед Владимир Середа готовит специальное издание под названием «Глазков в Тамбове». На 27 февраля в городе намечен вечер, посвященный 100-летию поэта.

– Кто из современных поэтов наиболее близок к глазковской манере?

– В свое время поэт и литературовед Лев Озеров называл десяток самых известных современных поэтов, у которых находил влияние Глазкова. Среди них, например, Высоцкий. Сейчас можно уже говорить о своего рода поэтических внуках Глазкова. Например, Всеволод Емелин, Евгений Степанов, который, кстати, уже почти 20 лет издает газету «Поэтоград».

– А вы сами испытали влияние поэтики Николая Глазкова?

– Думаю, да. Причем никогда не пытался подражать. Глазковскими стихами уже пропитан российский небозём!


      http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-01-31/10_1008_interview.html