February 18th, 2019

завтрак аристократа

"О России в царствование Алексея Михайловича" Сочинение Григория Котошихина - 20

Начало см. 
https://zotych7.livejournal.com/687996.html и далее в архиве


Глава 7,                                                        
     а в ней 48 статей.

     О Приказех.



  1. Приказ Тайных Дел;  а в нем сидит диак,  да подьячих с 10
человек,  и  ведают  они  и делают дела всякие царские,  тайные и
явные;  и в тот Приказ бояре и думные люди не  входят  и  дел  не
ведают,  кроме самого царя.  А посылаются того Приказу подьячие с
послами в государства,  и  на  посолские  съезды,  и  в  войну  с
воеводами,  для того что послы, в своих посолствах много чинят не
к чести своему государю,  в проезде и в розговорных речах,  как о
том писано выше сего в посолской статье, а воеводы в полкех много
неправды чинят над ратными людми,  и те подьячие над послы и  над
воеводами подсмтривают и царю приехав сказывают: и которые послы,
или воеводы, ведая в делах неисправление свое и страшась царского
гневу, и они тех подьячих дарят и почитают выше их меры, чтоб они
будучи при царе их послов выславляли,  а  худым  не  поносили.  А
устроен  тот Приказ при нынешнем царе,  для того чтоб его царская
мысль и дела исполнилися все по его хотению,  а бояре б и  думные
люди о том ни о чем не ведали.
     Да в том же Приказе ведомы гранатного дела мастеры, и всякое
гранатное дело и заводы;  а на строение того гранатного дела и на
заводы денги,  на покупку и на жалованье мастеровым людем,  емлют
из розных Приказов, откуды царь велит. Да в том же Приказе ведомо
царская летняя потеха,  птицы, кречеты, соколы, ястребы, челики и
иные;  а бывает теми птицами потеха на лебеди,  на гуси, на утки,
на жеравли,  и на иные птицы, и на зайцы, и учинен для тое потехи
под Москвою потешной двор;  да для тое  ж  потехи  и  для  учения
учинены  соколники  со 100 человек,  и на том дворе летом и зимою
бывают у птиц беспрестанно, днюют и начюют, по переменам, человек
по 20,  а честию те соколники против жилцов и стремянных конюхов,
люди пожалованные  денежным  жалованьем  и  платьем,  погодно,  и
поместьями и вотчинами,  и будучи у тех птиц пьют и едят царское;
а будет у царя всяких потешных птиц  болши  3000,  и  корм,  мясо
говяжье и боранье, идет тем птицам с царского двора; да для ловли    
и для учения тех же птиц,  на Москве и  в  городех  и  в  Сибири,
учинены   кречетники   и   помощники,  болши  100  человек,  люди
пожалованные ж;  а ловят тех птиц,  под Москвою и в городех  и  в
Сибири,  над  озерами  и над болшими реками на берегах по пескам,
голубми и сетми, и наловя тех птиц привозят к Москве болши 200 на
год;  и  посылаются  те птицы в Персию с послы и куды лучится,  и
Перситцкой шах те птицы от царя принимает за великие  подарки,  и
ставит ценою те птицы рублев по 100 и по 200 и по 500 и по 1000 и
болши,  смотря по птице;  да на корм тем птицам и для ловли емлют
они   кречетники   и   помощники   голуби,   во  всем  Московском
государстве,  у кого б ни были,  и имав привозят к Москве ж, а на
Москве  тем  голубям  устроен двор же,  и будет тех голубей болши
100,000 гнезд, а корм ржаные и пщеничные высевки идут з Житенного
двора. 

     2. Посолской  Приказ;  а  в  нем  сидит думной дьяк,  да два
дьяка,  подьячих 14 человек.  А ведомы в том  Приказе  дела  всех
окрестных государств,  и послов чюжеземских принимают и отпуск им
бывает;  такъже и Руских послов и посланников и гонцов посылают в
которое  государство  прилучится,  отпуск  им  бывает  ис  того ж
Приказу;  да для переводу и толмачества переводчиков  Латинского,
Свейского,  Немецкого,  Греческого,  Полского, Татарского, и иных
языков,  с 50 человек,  толмачей  с  70  человек.  А  бывает  тем
переводчиком  на  Москве  работа по вся дни,  когда прилучатца из
окрестных государств всякие дела; такъже старые писма и книги для
испытания  велят им переводити,  кто каков к переводу добр,  и по
тому и жалованье им даетца;  а переводят сидячи в Приказе,  а  на
дворы  им  самых  великих  дел  переводити  не  дают,  потому что
опасаются всякие порухи от пожарного времяни и иные причины.
     А дается им царское жалованье годовое:  переводчиком  рублев
по  100  и  по 80 и по 60 и по 50,  смотря по человеку,  толмачем
рублев по 40 и по 30 и по 20 и по 15 и менши, смотря по человеку;
да  поденного  корму  переводчиком  по полтине и по 15 алтын и по
четыре гривны и по 10 алтын и по 2  гривны  на  день,  смотря  по
человеку,  толмачем по 2 гривны и по 5 алтын и по 4 и по 3 и по 2
алтына,  и по 10 денег на день человеку,  смотря по  человеку  ж,
помесечно,  ис Приказу Болшого Приходу.  Да они ж толмачи днюют и
начюют в Приказе,  человек по 10 в сутки,  и за делами ходят и  в
посылки  посылаются  во  всякие;  да они ж,  как на Москве бывают
окрестных государств послы,  бывают приставлены для толмачества и
кормового и питейного збору.
     Да в  том  же  Приказе ведомы Московские и приезжие иноземцы
всех государств торговые и всяких чинов люди:  и  судят  торговых
иноземцов,  и  росправу  им чинят с Рускими людми,  в одном в том
Приказе.
     Да в том же Приказе  ведомы  5  городов,  и  для  приказного    
строения,  и на всякие покупки на росход, и на жалованье подьячим
и сторожем,  собирают денги с тех городов,  которые в том Приказе
ведомы,  с кабаков и с таможенных доходов,  погодно;  а соберетца
тех денег в год болши полу-3000 рублев.  Да в тот  же  Приказ  со
всего  Московского  государства,  з  царских  дворцовых  и черных
волостей,  и с помещиковых и вотчинниковых  крестьян  и  бобылей,
собираются  денги  пленным  на  окуп,  которые бывают в Крыму и в
Турецкой  земле,  погодно,  по  указу,  а  указная  статья  збору
написана подлинно в Уложенной Книге; и соберется тех полоненичных
денег с полтораста тысечь рублев в  год,  и  окроме  выкупу,  тех
денег не дают ни в какие росходы.
     Да в  том же Приказе ведомы печати:  болшая государственная,
которою печатают грамоты,  что посылают во окрестные государства,
другая  что  печатают  грамоты жаловалные на вотчины всяких чинов
людем;  тою ж печатью печатают  грамоты  х  Крымскому  хану  и  х
Калмыкам, как о том писано выше сего.
     Да в том же Приказе ведомы Донские казаки, Татаровя крещеные
и некрещеные, которые в прошлых годех взяты в полон ис Казанского
и  Астараханского  и Сибирского и Касимовского царств,  и даны им
вотчины и поместья  в  Подмосковных  ближних  городех;  Греческие
власти  и  Греченя,  как  приезжают для милостини и для торговли,
ведомы в том же Приказе. 

     3. Розрядной Приказ;  и в том Приказе  сидят  околничей,  да
думной дьяк, да два дьяка. А ведомы в том Приказе всякие воинские
дела,  и городы строением и  крепостми  и  починкою  и  ружьем  и
служивыми  людми;  такъже  ведомы  бояре,  околничие,  и думные и
ближние люди,  и столники,  и стряпчие,  и дворяне Московские,  и
дьяки,  и жилцы, и дворяне городовые, и дети боярские, и казаки и
салдаты, всякою службою; и кого куды лучится послати на службы, в
войну и в воеводства в городы и во всякие посылки,  и за службы о
жалованье и о чести и о прибавке денежного жалованья указ  в  том
же  Приказе,  такъже и о сыску чести и о бесчестии и о наказании,
как о том писано выше сего; а кого царь куды посылает на службы и
что  кому  за  службы бывает чести и жалованья и бесчестия,  и то
записывают в книги.  А доходов в тот Приказ, с неболших городов и
с судных дел пошлин, соберется в год мало болши 1000 рублев. 

     4. Приказ  Болшаго  Дворца;  а в нем бывает и сидит боярин и
дворецкой, да околничей, да думной человек, да два или три диака,
и тот боярин честию бывает другой человек,  под конюшим первой; а
когда дворецкого не бывает,  и тогда ведает околничей. А ведомы в
том Приказе дворы,  Сытенной,  Кормовой,  Хлебенной,  Житенной, и
дворовые люди: и указ и досмотр тем дворам чинят во всем они.
     Да в том же Приказе ведомы болши 40 городов, посадцкие люди,    
тяглом и податми, да с кабаков и с таможень и с вод, с мелниц и с
рыбных ловель,  откупы и верной збор,  ежегодь;  дворцовые села и
черные  волости,  и  рыбные  угодья,  и бобровые гоны,  и бортные
ухожьи,  и сенные покосы,  в царских  угодьях,  и  тех  сел  и  с
волостей дворцовые подати, хлебом и денгами, и всякими податми, и
сеном,  а с рыбных и сеных угодей  откупы,  и  с  перевозов  и  с
мостовщины  откупы  ж,  денгами;  да  Московские  слободы,  восмь
слобод,  торговые и  ремесленые  люди:  котелники,  оловянишники,
кузнецы,  плотники,  рыбники, шатерники, горшешники, и печники, и
кирпишники,  и с них подати берут против того  ж,  что  и  с-ыных
посадцких людей, да они ж повинни работать всякие дела на царском
дворе,  что прилучится, безденежно. И соберется з городов и с сел
и  с  волостей  и  с  слобод,  и  со  всяких угодьев и промыслов,
денежных доходов,  окроме иных податей,  со сто с дватцать тысечь
рублев в год.
     Да в  том  же  Приказе  ведома  печать,  и собирают печатные
пошлины з грамот и с ыных дел,  которые посылаются,  по челобитью
всяких чинов людей, в городы и в дворцовые села и волости, против
того ж что и в Печатном Приказе;  а соберется тех пошлин в год  с
2000 рублев; а вырезано на той печати инърог зверь.
     Да ис того ж Приказу,  на Москве,  откупают на Москве реке и
на Яузе зимою лед,  и пролубное платяное мытье, и весною перевоз;
а будет с того откупу денег в год с 3000 рублев.
     А росход  тем  денгам бывает:  на церковные строения,  и как
царь ходит по монастырем и по церквам и в тюрмы и в богаделни,  и
нищим и убогим людем на милостиню и на погребения, и на дворцовые
на всякие росходы, и на покупки дворцовых запасов, и на жалованье
подьячим   и   трубником  и  работником.  А  будет  трубников,  и
литаврщиков,  и суреншиков, в царском дому всех человек со 100; и
в Приказе они бывают,  и днюют и начюют, для розсылки всяких дел,
человек по 10,  и посылаются по службам в полки и в  посолства  с
послы; а прямых истинных добрых трубачев выберется в царском дому
человек с шесть, или мало болши.
     А как царь ходит в походы и по монастырем и  по  церквам,  и
для  его  выездов  и  выходов наготавливают денги в бумаги,  по 2
гривны,  и по полуполтине, и по полтине, и по рублю и по два и по
5 и по 10 и по 20 и по 30,  кому сколко прикажет дати,  чтоб было
готово. Такъже как и царица ходит и ездит, и за нею денги возят и
носят против токого ж обычая, и роздача бывает всяким людем, кому
что пржажет дати. 

     5. Стрелецкой Приказ;  а в нем сидит боярин, да два дьяка. А    
в том Приказе ведомы стрелецкие приказы,  Московские и городовые;
и  собирают  тем  стрелцом   жалованье   со   всего   Московского
государства, с вотчинниковых крестьян кроме царских дворцовых сел
и волостей крестьян,  и Новгородцкого и Псковского государства, и
Казани,  и Астарахани, и Сибири, против того как и Крымской окуп.
Да с крестьян же емлют стрелецкие хлебные  запасы,  по  указу,  и
велят им те запасы на всякой год ставити на Москве;  а как бывает
им стрелцом служба,  и те стрелецкие запасы велят им  ставити  на
службе, в котором городе доведется; а з далних мест с крестьян за
запасы и за провоз берут денгами, по росчоту.
     А в Казани, и в Астарахани, и в Новегороде, и во Пскове, и в
Смоленске,  и  у  Архангелского  города,  и в-ыных местех,  денги
стрелцом собирают, такъже и запасы всякие, ежегодь же, с тамошних
мест, где кто под которым городом живет, против Московского ж.
     А бывает  на  Москве  стрелецких прцказов,  когда и войны не
бывает ни с которым государством,  всегда болши 20 приказов;  и в
тех  приказех  стрелцов  по 1000 и по 800 человек в приказе,  или
малым менши. И ис тех приказов один приказ выборной первой словет
стремянной,  потому  что  бывает  всегда  с  царем и с царицею во
всяких походех,  для оберегания, а в-ыные службы и в посылки ни в
какие не посылается никуды, кроме вахты. И в тех прнказех стрелцы
люди торговые и ремесленые всякие богатые многие.
     Началные люди  у  тех  стрелцов  головы  и  полковники,   да
полуголовы,  сотники,  пятидесятники,  десятники; а выбирают в те
головы и в полуголовы и в сотники из дворян и из детей  боярских,
а в пятдесятники и в десятники из стрелцов.
     А денежного  жалованья идет тем началным людем:  полковником
рублев по 200;  полуполковником рублев по сту или по  80  рублев;
сотником по сороку и по 50 рублев,  а за которыми есть поместья и
вотчины многие,  и у них из  денежного  жалованья  бывает  вычет,
сметя против крестьянских дворов; десятником, и пятидесятником, и
стрелцом,  идет жалованье по 15 и по 13 и по 12 и  по  10  рублев
человеку,  на  год.  Да  им  же хлебного жалованья:  десятником и
пятидесятником по 18 и  по  20  чети  человеку,  стрелцом  по  15
четвертей человеку,  на год,  от малого и до великого всем ровно.
Да им же соли: пятидесятником по 5 пуд, десятником по 3, стрелцом
по  2  пуда,  на  год.  Да им же всем дается на платье ис царские
казны сукна, ежегодь.
     А на вахту ходят те приказы посуточно;  и на царском дворе и
около  казны з головою стрелцов на стороже бывает по 500 человек,
а досталные по городом у ворот по 20 и по 30  человек,  а  в-ыных
местех  и  по  5  человек;  а  чего в котором приказе на вахту не
достанет, и в дополнок берут из иных приказов. А в празничные дни    75
которой приказ стоит на вахте,  и им с царского двора идет,  в те
дни, корм и питье доволное.
     А как царь,  или царица,  ходят в походы,  и которые стрелцы
стоят  на  вахте  на  дворе царском,  провожают царя или царицу и
встречают у Земляного города,  без мушкетов,  с прутьем;  и  идут
подле  царя,  или царицы,  по обе стороны,  для проезду и тесноты
людской.
     Их же стрелцов  посылают  на  службы  в  полки,  з  бояры  и
воеводы, приказа по два и по 3 и болши, по войне смотря. А как их
убудет на Москве,  или на  службе,  и  вновь  вместо  тех  убылых
прибирают  из волных людей;  и бывают в стрелцах вечно,  и по них
дети, и внучата, и племянники, стрелецкие ж дети, бывают вечно ж.
     А как бывает на Москве пожарное время, и они стрелцы повинни
ходить все на пожар,  для отниманья, с топорами, и с ведрами, и с
трубами медными водопускными,  и з баграми, которыми ломают избы.
А  после  пожару бывает им смотр,  чтоб кто чего пожарных животов
захватя не унес;  а  кого  на  смотре  не  объявитца,  бывает  им
жестокое наказание батоги.
     Таким же  обычаем  в  болших  городех,  где  бывают  бояре и
воеводы з дьяки,  стрелцов приказа по два  и  по  три,  а  в-ыных
местех по одному; и жалованье им идет мало менши Московских, а на
платье сукна посылаются в три и в четыре года. 

     6. Приказ Казанского Дворца; а в нем сидит боярин, да думной
дьяк,   да  два  диака.  А  в  том  Приказе  ведомо  Казанское  и
Астараханское царствы,  и к ним Понизовые городы;  и в те  городы
воеводы  и  к  ним  указы  посылаются,  о  всяких делех,  ис того
Приказу.  А денежной збор собирается с Понизовых городов, которые
блиски  к  Москве,  с  Руских  посадцких  людей,  и  с крещеных и
некрещеных Татар,  и Мордвы,  и Черемисы,  погодно,  такъже  и  с
таможен и с кабаков,  с откупов, на год блиско 30,000 рублев; а с
медовых бортных угодей,  и с ловель звериных, с лисиц и с куниц и
з горностаев и з белки, звериною рухлядью и медом. А ис Казани, и
из Астарахани, и из-ыных тамощних городов, доходов не присылается
никаких,  потому  что исходит в тех городех на жалованье ратным и
служилым людем и кормовым и ясачным,  и на всякие росходы,  и  на
заводы  судовые и соляные и рыбные.  А присылается ис тех городов
казна,  с ясачных людей,  лисицы, куницы, белка горностаи, песцы,
зайцы,  волки,  немалое  число,  такъже  и  рыбу  и рыбные запасы
всякие, как о том писано выше сего, с рыбных царских промыслов, и
соль,  которую ломают на царя за Астараханью. А привезши к Москве    
тое рыбу отдают в Приказ Болшаго Дворца;  а соль в Приказ Болшого
Приходу.
     Да в  том  же  Приказе  ведомо  войское  дело  и опасение от
Турской и от Персицкой границы,  и от  Калмыков  и  Башкирцов.  А
будет  в  Казанском  и  в  Астараханском  царствах всех блиско 30
городов, и с пригородками.
     Да в том же Приказе ведомо:  как присылаются ис Казани и  из
Астарахани  конские  табуны,  Нагайские  и  Татарские,  к Москве,
ежегодь,  лошадей тысечь по 30 и по 40 и по 50 и болши на год, на
продажу,  и будучи в Астарахани и в Казани, у тех Нагайских людей
и Татар ис табунных лошадей выбирают воеводы про  царской  обиход
лошадей тысечь по 5 и по 6 и по 8, и записав и запятнав присылают
к Москве с ними ж табунными людми;  а на Москве взяв  у  них  тех
лошадей,  на царском дворе ценят против их тамошней цены,  и дают
денги ис царские казны,  а досталные лошади  велят  им  продавать
всякого  чину  служилым людем и иным чином,  и собирают с продажи
тех лошадей и з записки у  купцов  записные  денги  в  Конюшенной
Приказ;  а покупают и продают те табунные лошади рублев по 5 и по
7 и по 10 и по 15 лошадь,  и покормя месяц  времяни  или  другой,
продают те лошади Руские люди своей братье,  дорогою ценою. А как
они Нагайцы и  Татары  табунные  свои  лошади  испродадут,  и  на
отъезде своем бывают у царя,  что и Калмыцкие послы,  и бывает им
стол на царском дворе доволной;  а приезжает их с теми лошадми на
год человек по 200 и болши,  и платье им ис царские казны дается,
смотря по  человеку,  что  и  Крымским  же  послом.  А  люди  они
подданные  царские,  Казанского  и  Астараханского государств;  и
даются им от Москвы  до  Казани,  на  чем  ехать  водою,  суда  и
проводники, безденежно. 

     7. Сибирской Приказ;  а ведает тот Приказ тот же боярин, что
и Казанской Дворец ведает,  а с ним два дьяка.  И в  том  Приказе
ведомо Сибирское царство и городы, против такого ж обычая во всем
что и Казанское и Астараханское царствы.  А будет в  том  царстве
болших и середних болши сорока городов, кроме пригородков.
     А денежных  доходов  с  тамошних  городов не бывает никаких,
исходят там на жалованье служилым людем,  против  того  ж  что  в
Казани  и  в  Астарахани.  А  нaчaлнoй  город  в  Сибири  зовется
Тоболеск.  И ис тех Приказов Казанского и Сибирского ссылаются  с
Москвы и из городов, на вечное житье, всякого чину люди, за вины;
а тех ссылочных людей  в  тамошних  городех  верстают  в  службы,
смотря по человеку,  во дворяне, и в дети боярские, и в казаки, и
в стрелцы.
     А присылается из Сибири царская казна, ежегодь, соболи, мехи
собольи,  куницы, лисицы черные и белые, горностаи, белка в розни    
и мехами,  бобры,  рыси,  песцы черные и белые, и зайцы, и волки,
бабры;  барсы.  А  сколко  числом  тое казны придет в году,  того
описати не в память,  а чаять тое казны приходу в год  болши  шти
сот тысечь рублев. И у той соболиной и у всякой мяхкой казны, для
оценки и приему и роздачи,  бывают погодно голова гость,  а с ним
товарыщи, целовалники и сторожи, торговые выборные люди, погодно;
а выбирают их к той казне своя братья,  гости и торговые люди, за
верою и крестным целованием,  что им тое царские казны не красть,
и соболей своих худых, и иные мяхкие рухляди в казну не приносить
и  не обменивать,  такъже кому велят тое казну продавать,  или за
службы и за товары давать,  цены  лишние  для  своей  прибыли  не
прибавливать  и  для дружбы никому за худые не давать добрыми;  а
велено им цена ставить всяким зверям по прямой  Московской  цене,
дешевле торгового малым чем,  как про царя,  так и в роздачю и на
продажу  врознь.  Такъже  та  казна   посылается   во   окрестные
государства  и  к  потентатом  в  дарех,  и  платять  Персицким и
Греческим купчинам и купетцким людем за товары,  и кому что будет
от  царя  приказано дати.  А когда бывает той казне умножение,  а
росход бывает малой, продают торговым и всякого чину людем и дают
в долг с поруками,  по указной цене, а цену на них кладут они что
чего стоит; а которой год лову и привозу тем зверям за чем бывает
иных  годов менши,  и тогда соболей не продают и цену накладывают
свыше прежнего,  с  царского  повеления.  Да  что  присылается  в
Казанской  Дворец  мяхкие  рухляди,  и  то  отдают в Сибирской же
Приказ;  а что той казны будет продано,  и  те  денги  выдают  на
всякие росходы и на жалованье подьячим и сторожем.
     А ловят тех зверей тянеты,  и бьют из луков и ис пищалей,  и
иным обычаем ясачные люди,  Татаровя и Чюваша и Вотяки и иные;  а
окроме тех людей ловити и бити никому не велено. Таким же обычаем
которые соболи добрые самые,  а  годятца  они  в  царскую  казну,
купити воеводам и служивым и торговым людем и ис того государства
вывозити и продавати не велено ж,  и поставлены для того заставы:
и  у  кого объявятся добрые соболе пара свыше 20 рублев,  а сорок
свыше трех сот рублев,  по Московской цене, и у таких людей емлют
те соболи на царя, безденежно. А кто такие соболи дорогие похочет
вывесть и переделает в платье,  и в платье им про  себя  вывозити
волно;  а  кто  хочет  утаить и солгать,  что будет болши указные
цены,  и у них  то  вынимают,  и  бывает  за  то  середним  людем
наказание и пеня жестокая.
     И ныне  самых  добрых  соболей  от  Москвы в ближних городех
звериной лов помешался,  а ловят соболи середине и плохие, потому
что  многие звери отпужаны и умалелося;  а доставают самые добрые
соболи и иные звери в самых далних отстатних  Сибирских  городех,    
на Лене; и от того соболи почали быть перед старою ценою дороже. 
 

     

http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/kotoshih.htm#510
завтрак аристократа

Приложение к посту "Сочинение Григория Котошихина"

       


  БОРИС ПАРАМОНОВ

         Котошихин

                    Стихотворение

          Слава Григорий тебе Котошихин!
              Ты ль не освистан, ты ль не ошикан.
              Я же, тебе воздающий решпект,
              блюдце крутнув, вызываю твой спектер
              и присягаю, что слово “дефектор”
              не выводимо из слова “дефект”.

              Служба подьячим в Посольском приказе
              предоставляет немало оказий,
              слезши с полатей, увидеть бел-свет.
             Ты выездной, хоть и бит батогами,
             то есть при случае родине-маме
             сможешь послать пионерский привет.

             Патеры! Пэры! Вельможное панство!
             Большего нету на девок обманства,
             чем на московской и псковской Руси.
             Разве что в оные дни в Израиле
            Лию подсунули вместо Рахили:
             спи, мол, Иаков, и свечку гаси.

            Нем ли немчин, но уж точно не чумен,
           чинен и внятен, опрятен, разумен,
           знает в обычае меру и вес.
           Только на этот молочный обычай
           глаз положил ты, и шею набычил,
           и на чужую корову полез.

           Русским, этруском, цыганом ли, жидом —
           не изменяйте отечества видам,
           как обучал журавлей Хомяков.
           Вот и окончился путь твой окольный:
           плаху тебе приготовил Стекольный
           вместо родимых цепей-батогов.

           Ио и Клио и Лия с Рахилью —
           значит, не быть тебе лагерной пылью,
           но и чужой не засеять бразды.
           Угомонившие бури и яри,
           волос не бреют и преют бояре,
           в лоно закона уставя брады.

           Грешен, люблю притвориться спиритом,
          мордою в блюдо, рылом обритым.
          Вызвал Григория: сродник? — свояк!
          Оба в нетях, как тогда, так и ныне,
          винны-невинны, спиритус вини,
          винные духи, Виниус дьяк.

    Журнал "Звезда"    2011 г. "   № 4

http://magazines.russ.ru/zvezda/2011/4/pa6.html
 


















     

завтрак аристократа

В.Я.Тучков Русская коллекция - 2

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/919330.html

Виктор уже много лет собирал газетные вырезки, в которых в каком-либо качестве — автора, интервьюируемого или героя публикации — фигурировал человек по фамилии Петров. Потому что Виктор был тоже Петровым. Корреспондентов с такой распространенной фамилией в его коллекции, как ни странно, было очень мало — где-то около полутора десятков. Известных людей: эстрадных певцов, министров, депутатов, банкиров, деятелей культуры и искусства, крупных ученых, — на первый взгляд, было гораздо больше. Однако на поверку оказывалось, что и их было не много, просто одни и те же лица фигурировали в различных публикациях самых разнообразных газет и журналов.

Основную массу Петровых в коллекции Виктора составляли люди простые, имевшие обычные земные профессии: милиционеры, врачи, учителя, столяры, дворники, менеджеры, слесари, инженеры, продавцы, полеводы, лесники, сталевары, таможенники, повара, военнослужащие, официанты, печатники, кассиры, домоуправы , фрезеровщики, шоферы, фермеры, брокеры, пилоты, начальники цехов и производственных участков, токари, егеря, кладовщики, горноспасатели, дилеры, программисты, парикмахеры, рекламные агенты, кочегары, такелажники, военные и гражданские моряки, каменщики, ткачи, автомеханики, стропальщики, конструкторы, плотники, крупье, охранники, портные, часовщики, подсобные рабочие, зоотехники, налоговые инспекторы, лесорубы, шахтеры, сапожники, администраторы, помощники депутатов, мелкие бизнесмены, гальваники, печники, связисты, конюхи, кровельщики, экскаваторщики, пожарники, технологи, концертмейстеры, комбайнеры, дантисты, массажисты, кондитеры...

В результате столь избирательного коллекционирования в сознании Виктора самым естественным образом сформировалась довольно странная идея о том, что на Петровых земля держится. И что без Петровых народ не полный.

* * *

Леонид имел очень высокое общественное положение и был не стеснен в средствах. Поэтому он коллекционировал автомобили, которые являлись для него не только символом могущества любой власти — демократической, тоталитарной, бесхребетной или даже преступной по отношению к собственному народу, — но и заключали в себе достаточно наглядную материализацию магической фразы: “И какой же русский не любит быстрой езды ! ” Леонид быструю езду любил до самозабвения. Поэтому его коллекция носила более инженерно-технический характер, нежели культурно-исторический.

Он, извиняюсь за каламбур, не гонялся за автомобилями, принадлежащими тем или иным выдающимся людям. Поэтому в его коллекции не было лимузинов, на которых в свое время ездили Чаплин, Шоу, Дисней, Ататюрк, Эйнштейн, Рузвельт, Черчилль, Броз Тито, Мао Цзедун, Франко, де Голль, Чемберлен, Кеннеди, Монро, Синатра, Престли... К тому же в период “холодной войны” с Западом участие Леонида пусть и через доверенных лиц в каком-либо аукционе с целью приобретения уникальной автомашины было невозможно, так как выставляло бы его в глазах мировой общественности в ложном свете.

Однако он не включал в свою коллекцию и вполне доступные, с организационной точки зрения, лимузины, например, Ленина, Дзержинского, Лемешева, Немировича-Данченко, Чкалова или Стаханова. Понятно, что сесть за руль, который когда-то держали Сталин, Берия или Троцкий, Леонид по вполне понятным причинам не мог. Но что ему мешало изредка проноситься по хорошо охраняемому шоссе, скажем, в машине Сергея Александровича Есенина? Нелюбовь к русской поэзии?

Навряд ли. Просто Леонид был типичным продуктом своего времени, когда наибольшую ценность представляли не предметы, имеющие яркие индивидуальные свойства, а обезличенный дефицитный товар. Ну а что тогда было дефицитней серийных моделей “Мерседес-Бенц”, “форд”, “вольво”, “БМВ”, “рено”, “хонда”, “ситроен”, “ниссан” и иже с ними? Ничего.

Именно поэтому, будучи еще крепким и здоровым, выпив стакан дефицитного джина “Бифиттер”, Леонид как оглашенный носился по специально проложенной для него кольцевой трассе, вдоль которой с малыми промежутками стояли охранники с автоматами, врачи с носилками и медикаментами, пожарники с огнетушителями, механики с гаечными ключами, автозаправщики с бидонами бензина, тренеры с секундомерами, повара с яствами, официанты с напитками, дети из окрестных сел с букетами полевых цветов, артистки народного жанра в сарафанах и кокошниках...

Всех этих людей, строго говоря, следовало бы тоже причислить к коллекции Леонида. Однако никто из них с такой формулировкой не то чтобы не согласился, но каждый гневно плюнул бы в очи подлецу, решившемуся произнести ее вслух!

* * *

С переходом московского городского транспорта на проездные билеты и пробивные талоны жизнь Валентина существенно усложнилась. Ибо он собирал автобусные билетики. Поэтому ему приходилось по выходным дням ехать на электричке куда-нибудь километров за пятьдесят от Москвы и целый день кататься на сельских автобусах, поскольку на них в полной первозданности сохранились кондукторши с катушками разноцветных билетиков. А в будни он добирался до работы и возвращался домой исключительно на “автолайновских” микроавтобусах, где пассажиров также обилечивали.

Это была очень странная коллекция, потому что она была отнюдь не бесцельной. Валентин, который был мистиком-дилетантом, при помощи одному ему ведомой логики сформулировал цель своего собирательства. Цель была такова: когда у него на руках окажутся пять пар билетов с одинаковыми номерами, то в его жизни должны произойти чрезвычайно значительные события. Конкретная их суть Валентину была пока еще не ясна, но он твердо был убежден в том, что они окажутся благоприятными.

При этом Валентин ни в грош не ставил теорию вероятности (с которой был знаком в достаточной мере), согласно которой повторное выпадение шестизначного числа крайне маловероятно. Вероятность же получения пяти пар одинаковых чисел при помощи бессистемных поездок на автобусах ничтожно мала.

Но самое фантастическое во всей этой истории заключается в том, что на момент моего знакомства с Валентином у него в особой папочке с кармашками хранились уже три пары билетов с одинаковыми номерами. Поэтому, когда я с калькулятором в руках попытался доказать, что оставшиеся две пары он получит через 158 739 лет, он невежливо рассмеялся мне в лицо.

* * *

Александр как родился робким, застенчивым и легкоранимым, так точно таким же и умер. После смерти родителей жил один, загибаясь по вечерам от тоски одиночества, которая с годами только усиливалась.

Озлобленности в нем не было. Поэтому, как скупой рыцарь, записывал в общую 96-листовую тетрадь все улыбки, которыми его кто-либо одаривал: сослуживцы в конторе, прохожие на улице, продавцы в магазине, пассажиры в транспорте. Ставил дату, время и место, где это случилось. Описывал внешность улыбнувшейся или улыбнувшегося, приблизительный возраст. По вполне понятным причинам составленные Александром характеристики людей существенно отличались от реальных в лучшую сторону. Все ему казались моложе, красивее, добрее и умнее. Однако последнюю подаренную ему улыбку он зафиксировать не смог. В общем-то, человек, убивший Александра из садистских побуждений, и не улыбнулся даже, а осклабился. Коллекция Александра завершилась на сто тридцать первой записи и заняла чуть больше половины тетради.

* * *

Владислав был литературным критиком. Но вопреки этому прискорбному биографическому обстоятельству по уровню доходов его можно было отнести к среднему классу. Поскольку в свободное от служения литературе время он подвизался в качестве главного редактора, как теперь принято выражаться, глянцевого журнала. То есть журнала для состоятельных мужчин, не обремененных ни излишней нравственной щепетильностью, ни избыточным интеллектом.

Кто-нибудь другой на месте Владислава, имея в кармане достаточно средств для вольготного и легкомысленного житья, постепенно предал бы забвению свое высокое предназначение и с головой окунулся в мир раритетного автомобилизма, эксклюзивной ресторанной кухни, игорного бизнеса и изощренной продажной любви. Нельзя сказать, что Владислав за пределами журнального офиса жил аскетически. Отнюдь. Он не чурался современных форм досуга. Но основные его жизненные устремления были направлены на исследование и осмысление современного литературного процесса.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что несколько лет назад он обратился к одному из ведущих русских прозаиков А. Б-ву с довольно странным, с коммерческой точки зрения, предложением, с которым прозаик тут же ошалело согласился. Владислав купил у А. Б-ва его старенький компьютер за такие деньги, на которые можно было купить три новых. При этом стороны оговорили условия контракта. Прозаик передавал компьютер со всеми хранящимися в нем текстами: законченными произведениями, черновиками и частной перепиской. Критик взял на себя обязательство ни при каких обстоятельствах данные тексты не публиковать ни полностью, ни фрагментарно.

Получив, как ему вначале показалось, бесценный дар, Владислав начал исследовать содержимое памяти компьютера при помощи структуралистских и постструктуралистских методов. То есть при помощи директивы “Найти” начал подсчитывать количество использованных писателем ключевых слов, характеризующих мировоззрение автора. Таких, как “жизнь” и “смерть ” , “война” и “мир”, “день” и “ночь”, “болезнь” и “здоровье”, “зима” и “лето”, “свобода” и “рабство”, “любовь” и “ненависть”, “вера” и “безверие”, “земля” и “небо”, “душа” и “тело”, “добро” и “зло”, “лень” и “трудолюбие”, “гений” и “злодейство”...

Однако совсем скоро Владислав в своей затее разочаровался. Частотный словарь прозаика красноречиво свидетельствовал о том, что его внутренний мир не имел никаких ориентиров — ни нравственных, ни духовных, ни интеллектуальных. Слова-антонимы практически полностью уравновешивали друг друга, и, следовательно, писатель не видел между ними какой бы то ни было разницы. Так, например, “добро” было упомянуто им 312 раз, а “зло” — 310 раз, “свобода” — 285 раз, а “рабство” — 288 раз. Так Владислав понял, что в эпоху постмодернизма автор, согласно утверждению Ролана Барта, действительно не имеет ни лица, ни души, ни тела. Автор, метафизически выражаясь, абсолютно мертв. Мертвей не бывает! Он представляет собой этакую неживую аморфную материю, неструктурированную, пребывающую в состоянии полной энтропии.

На всякий случай точно таким же образом Владислав испытал содержание компьютера Г. С-ра. И тут тоже он получил точно такие же результаты. Поэту было абсолютно безразлично, как, о чем и зачем писать.

Имея два совершенно бесполезных, с научной точки зрения, компьютера, Владислав решил, что если и не удалось извлечь из них практическую пользу, то их можно положить в основу коллекции. Хоть и бессмысленной для его литературоведческой карьеры, но приятной в эмоциональном отношении. Ибо ничто так не радует человека, как прибавление к уже имеющимся бесполезным предметам все новых и новых. И Владислав стал скупать компьютеры известных поэтов, прозаиков, драматургов, эссеистов, критиков, литературоведов, переводчиков.

На момент моего знакомства с этой странной коллекцией в ней находилось уже более пятидесяти моделей самых разнообразных фирм, конфигураций и производительностей. С особой гордостью Владислав показывал неказистую машину 286-й серии, на которой некогда творил поэт и художник, основатель барачной школы Е. Л. К-ий.

* * *

Петр был светским репортером старой формации, целомудренно, без фасонов вечерних туалетов и подробностей меню долгие годы описывавший всевозможные мероприятия в области советской культуры: встречи интеллигенции с руководителями партии и правительства, благотворительные концерты на подшефных предприятиях, открытия памятников и монументов, посещения министром культуры выставок народных художников союзных республик...

В круг его обязанностей входило и освящение траурных церемоний прощания народа, понесшего тяжелую утрату, с выдающимися деятелями литературы и искусства, скончавшимися либо после тяжелой, продолжительной болезни, либо скоропостижно и безвозвратно. Петр добросовестно полностью записывал вначале на портативный катушечный магнитофон, а впоследствии на кассетный диктофон все речи, произносимые над гробом того или иного выдающегося деятеля культуры теми или иными выдающимися деятелями культуры, соратниками и коллегами почившего. А затем вставлял наиболее эффектные фрагменты в свои траурные публикации: “Безвременно покинувший нас... отдавший всего себя без остатка делу служения народу и отечеству... оставивший глубокий след в мировой культуре... невосполнимая утрата... скорбь переполняет сердца... ученики достойно понесут по жизни выпавшую из рук гения кисть (дирижерскую палочку, перо, смычок, Одиллию), чтобы прославить в веках...”

Довольно скоро Петр смекнул, что звукозаписи скорбных речей представляют определенный исторический интерес и должны быть сохранены для потомков. И начал бережно архивировать исписанные с двух сторон магнитные ленты, сопровождая каждую из них пояснительным листом, где указывалось, кто, когда и над чьим гробом говорит на данной кассете. Завел картотеку.

В конце восьмидесятых годов вдруг выяснилось, что его скорбный архив никто не намерен ни купить, ни опубликовать. Ни за деньги, ни бесплатно. Петр пережил несколько тяжелых недель, которые подвергли суровому испытанию его веру в существование высшей справедливости. Однако они не сломили его, а способствовали переосмыслению значимости его звукового архива. Если он ничего не значит для окружающих глупцов, то тем хуже для них! Петр решил во что бы то ни стало продолжить свое собирательство. Но уже совершенно бескорыстно, лишь для себя и для нескольких ближайших друзей. Так архив поменял свой статус: он стал коллекцией, то есть делом жизни, а не коммерции.

Конечно, коллекция Петра довольно однообразна по содержанию. И он сам это прекрасно понимает. Каждая речь содержит примерно одинаковые слова и обороты речи. Однако весь их смысл заключен в интонациях говорящего. И тут коллекция имеет бездну неповторимых вариаций! Как по-разному, словно на разных языках, заслуженные деятели культуры произносят, скажем, фразу: “Горе переполняет меня!” Разные тембры голосов, разная громкость, разные паузы, разные усиления и понижения, даже разные ударения в одних и тех же словах. И тут тон, несомненно, задают актеры классической школы Станиславского...

Коллекция Петра хранит голоса не только живых людей, но и уже умерших. Более того, в ней прослеживаются сюжетные линии в пяти действиях: Б. говорил над гробом А. и впоследствии умер, В. говорил над гробом Б. и впоследствии умер, Г. говорил над гробом В. и впоследствии умер, Д. говорил над гробом Г. и впоследствии умер, Е. говорил над гробом Д. и впоследствии умер.

Петр, еще не очень старый человек, благодаря своему увлечению часто думает о собственной кончине. Но ничуть не страшится ее. Он сосредоточен исключительно на эстетическом аспекте своих похорон. И даже готовится к ним. Для надгробной речи Петр выбрал пленку с голосом Иннокентия Смоктуновского, при помощи монтажа изъяв из нее имя и бытовые реалии того покойника, по которому много лет назад скорбел Иннокентий Михайлович. И при помощи опытного звукорежиссера вложил в уста покойного народного артиста СССР проникновенные слова о себе, пока еще живом.

Журнал "Новый мир" 2000 г. № 5

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2000/5/tuchkov.html






завтрак аристократа

П.В.Басинский Сколько книг России нужно? 17.02.2019

Российская книжная палата обнародовала статистические данные о книгоиздании в РФ за 2018 г. С ними можно ознакомиться здесь.

Книжный рынок в России в целом остается стабильным. Хотя общий тираж изданных книг в сравнении с 2017 годом сократился на 8, 3%, количество наименований осталось практически тем же: 116, 9 тыс. в 2018-м против 117, 4 тыс. в 2017-м. Издатели также утверждают, что, по предварительным подсчетам, продажи книг остались на уровне 2017 года, а в деньгах даже увеличились на 4-5 %. Впрочем, это говорит скорее о темпах инфляции на книжном рынке.

Что это означает? Это означает, что мы сейчас на финише тенденции, которая просматривается с 90-х годов, когда тиражи книг падали, а количество их наименований (грубо говоря, разных книг) росло. И это вроде парадоксальный факт: читать в России стали меньше (вообще книг), но читать стали больше (разных книг).

На самом деле все, конечно, гораздо сложнее.

Если верить сухой цифре совокупных тиражей, то наивысшим пиком книгоиздания в России следует считать 70-80-е годы. По данным РКП, тираж изданных тогда еще в РСФСР в 1980 году книг был миллиард триста девяносто три миллиона (!) экз. Это рекорд за послевоенное время: в 1950-м - 646 млн, в 1960-м - 990 млн, в 1970-м - 1005 млн. И это, если взять за точку отсчета 1980 год, в три раза больше, чем тиражи книг, изданных в 2018 году - 432,2 млн. Но при этом все мы прекрасно помним, что в 70-80-е годы на книжном рынке России был дефицит. За хорошей книгой гонялись, стояли в очередях, покупали втридорога на "черном рынке".

Книжный рынок остается стабильным, хотя общий тираж книг сократился

Это объяснимо на основании других сухих цифр: в 1970 году количество наименований составляло всего 50 040 единиц, в 1980-м снизилось до 49 563. Любопытно, что снижение произошло и между 1940-м и 1950-м годами, то есть до войны разных книг выходило в России больше, чем в послевоенные годы: 32 545 - в 1940-м и 28 486 - в 1950-м. Допустим, это можно объяснить последствиями войны: не до разнообразного интеллектуального контента тогда было дело. Неслучайно в 1960 году количество книжных единиц возросло почти вдвое - 48 940. Но и не случайно это время мы называем "оттепелью".

Уже в 1970-м разных книг издается практически столько же, сколько в 1960-м, а в 1980-м - меньше, чем в 1970-м. Это уже не послевоенная разруха, но целенаправленная политика на отсутствие разнообразия книг в стране при пиковом росте, извините, книжной макулатуры. Книг много, но при этом книга в дефиците. Книг больше, чем когда бы то ни было в России, но при этом процветает спекуляция на них. И в этом парадокс уже советского книгоиздания.

Ситуация меняется в 90-е годы. В 2000 году число наименований книг достигает 59 543 ед. Это больше книгоиздательского уровня 60-х годов. В дальнейшем книжное разнообразие растет ежегодно и своего пика достигает в 2011 году - 122 915 ед. Но при этом тиражи падают. Пусть с колебаниями, и порой даже значительными, но падают. В 2011 году они составляли 612,5 млн - в два раза меньше, чем в 1980-м. Но любопытно, что и число книжных наименований с 2011 года начинает медленно и тоже с колебаниями, но все-таки снижаться, и в прошлом году опускается до 116 915 ед.

Это снижение, конечно, незначительное, и это все равно почти в два с половиной раз больше, чем выходило различных книг в 1980 году. Но это симптоматично. Во-первых, кончились "тучные годы", наступило время экономических кризисов, и люди объективно стали меньше читать. Во-вторых, книжное разнообразие, по-видимому, тоже имеет какой-то предел, как и темпы роста книжных тиражей.

Нет проблемы купить книгу, но проблема в том, захотите ли вы ее покупать

Подведем баланс.

В 1980 году вышло больше всего книг по тиражам во всей истории России, в 2011-м - больше всего книжных наименований. Таким образом за три десятилетия баланс между тиражами и названиями менялся в сторону названий.

Это хорошо или плохо?

Безусловно, свободный рынок честнее планового книгоиздания. В поздние советские годы была проблема в том, чтобы достать книгу, которую хотелось купить, не говоря уже о том, что многих писателей, в том числе классиков ХХ века, не издавали вообще. Сегодня у вас нет проблемы купить какую угодно книгу, проблема в том, захотите ли вы ее покупать. В 70-е годы миллионными тиражами выходили мемуары Л. И. Брежнева, написанные не им. В последнее десятилетие такие же тиражи у Дарьи Донцовой, книги которой последовательно являются абсолютными лидерами книгопродаж. В 2017 году общий тираж ее книг составлял 1,3 млн экз., в 2018 году - 1 млн. Но Брежнева если и читали, то по обязанности, Донцову читать никто не заставляет. "Неча на зеркало пенять..."


В конечном итоге книгоиздание все равно отражает состояние нашего общества. Приведу только один пример. Во время катастрофической разрухи в стране, с мая 1918-го по май 1919-го годов, в РСФСР было издано 8 млн экземпляров книг русской классической литературы. Это были дешевые книги, к тому же они печатались еще со старых, дореволюционных матриц. Но все равно масштаб изумляет. По этому поводу нарком просвещения А. В. Луначарский писал, что "если бы поставить изданные за этот год (имелся в виду только период с января по октябрь 1918 года) книги на полке одну к другой, то потребовалась бы полка, равная расстоянию от Москвы до Петербурга".Но правда и то, что в советское время огромными тиражами выходили не только книги Брежнева, но и Распутина, Астафьева, Трифонова, Айтматова и других подлинных писателей, и в книжных магазинах они не залеживались.

И такие у нас были времена.

завтрак аристократа

К. Мильчин Сквозь предметы и эпохи: когда прошлое начинает говорить 2 сентября 2018

Леонид Юзефович преподал оригинальный урок истории


Прошлое и настоящее связаны меду собой тысячами невидимых нитей. Леонид Юзефович, определенно обладающий особым видом исторического зрения, не только видит эти нити, но искусно протягивает их сквозь время и тексты. Литературный критик Константин Мильчин представляет книгу недели — специально для портала iz.ru.

Леонид Юзефович

Маяк на Хийумаа

М.: Редакция Елены Шубиной, 2018.

В повести Александра Сергеевича Пушкина «Гробовщик» в гости к похоронных дел мастеру приходят мертвецы, которых он когда похоронил. Миссия историка, а точнее автора исторической прозы, обратная работе гробовщика. Историк, особенно талантливый, обеспечивает мертвецу вечную жизнь даже тогда, когда покойный был редкостным мерзавцем.

Леонид Юзефович очень талантливый историк. Он воскрешает тех, про кого пишет. И вот, как к пушкинскому «Гробовищику», к нему в гости приходят увековеченные им мертвецы. В первую очередь, конечно, герои его самой известной, наверное, книги — «Самодержца пустыни».

123

Фото: АСТ

В «Самодержце» он рассказывает историю барона фон Унгерна, русского офицера немецкого происхождения, который во время гражданской войны захватил Монголию, создал там теократическое протофашисткое государство, устроил генеральную репетицию Холокоста, местными почитался за бога, но в итоге был разбит и расстрелян красноармейцами.

Но есть в новом сборнике отсылки и к «Зимней дороге», документальному роману, который два года назад получил «Большую книгу» и в котором речь идет о последнем эпизоде Гражданской войны. Когда по всей России она уже закончилась, а в Якутии продолжала отчаянно сражаться горстка белых и горстка красных.

И вот герои тех книг являются Юзефовичу в виде потомков или дальних родственников, в виде странных ассоциаций и параллелей. Историку часто приходится общаться с людьми, которые имеют родственное отношение к тем, про кого он когда-то писал, — «мне звонил правнучатый племянник атамана Семенова, работавший геологом на Камчатке; внук колчаковского генерала Анатолия Пепеляева, державший хлебный ларек на Никулинском рынке, возил меня по Москве на своей старенькой «шестерке», а внука убитого по приказу Унгерна полковника Казагранди, милого застенчивого юношу из Усть-Каменогорска, я поил чаем у себя дома».

История — она не так далеко, как кажется, от генерала Гражданской войны до нас может быть всего одно-два поколения. Нужно просто видеть эту историю и ею интересоваться. И она сама начнет с вами говорить.

Писатель Леонид Юзефович на вручении литературной премии «Национальный бестселлер 2017»

Фото: ТАСС/Интерпресс/Холявчук Светлана

С другой стороны, это сборник о том, как человек взаимодействует с историей. В самом первом рассказе Юзефович попадает на всемирный слет всех Унгернов, которые про своего жуткого родственника вспоминать не очень хотят. Некоторые из родственников даже спрашивают у самого автора — а ему-то каково писать про Унгерна, убийцу и садиста? Юзефович не сразу, но отвечает, и не им, а нам: «Я начал говорить об отвращении, смешанном с восхищением и переходящем в жалость, когда после мятежа в Азиатской дивизии Унгерн превращается в одинокого затравленного волка; о том, как трудно отделить в нем мечтателя от воина, воина — от палача. <…> Кто я, историк или адвокат дьявола? Иногда утреннее сожаление, что я недостаточно его осудил, вечером сменялось чувством вины перед ним, и я находил его грехам если не оправдание, то хотя бы объяснение. Эти качели выматывали мне душу».

Конечно, чаще всего в этой книге упоминается Унгерн. Тут не только слет баронов, тут и история его различных жертв. Вот — человек, считающий себя потомком одной из жертв; а вот подробная версия невероятной истории из «Самодержца» — про унгерновского офицера, который спас от неминуемой смерти девушку-еврейку и бежал с ней, а дальше то ли она его убила, мстя за погибших родственников, то ли сама отравилась, то ли вообще совсем другая версия.

Но чтобы всё это понять, нужно вслед за Юзефовичем освоить какой-то особый вид исторического зрения — сквозь предметы и эпохи, не перебарщивая с фантазией, но и не сковывая себя законами физики. «Ксерокс газетной полосы лежал передо мной, и я вдруг увидел, как сквозь типографский шрифт проступает женский почерк» — так, конечно, может написать только очень опытный историк, но в некоторой степени сборник рассказов и зарисовок «Маяк на Хийумаа» — это ускоренный мастер-класс, который объясняет, как можно получить такое особое зрение.

https://iz.ru/784104/konstantin-milchin/skvoz-predmety-i-epokhi-kogda-proshloe-nachinaet-govorit

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Хорошие люди 31-01-02

Недавно - в этом январе - в Нью-Йорк Таймс появилась следующая статья:

Если русские определенного возраста погрузятся в воспоминания о своем детстве, их коллективная память непременно натолкнется на фильмы Александра Птушко. У американских детей есть Дисней и его мультипликационные герои, у русских есть герои Птушко: изобретательно сделанные куклы - прекрасные волшебницы и храбрые герои, защищающие свое отечество от враждебных пришельцев.

Птушко (1900 - 1973) делал фильмы, богато насыщенные специальными эффектами - некоторые были веселыми и красочными, другие - пугающими. Он заимствовал свои сюжеты из сказок, но в отличие от других деятелей кино, пытавшихся использовать такие сюжет для скрытой критики советской системы, фильмы Птушко не носили никаких замаскированных намеков: добро было добром, зло злом.

Русские помнят фильмы Птушко, но в Америке он мало известен. Однако прошлой весной фестиваль его фильмов был устроен в Лос-Анжелесе, а в декабре - в нью-йоркском Линкольн-центре. Его работу, несомненно испытавшую влияние революции, нельзя однако считать голой советской пропагандой. Сказочные сюжеты Птушко не ограничиваются советской идеологией: он часто обращался к старинным легендам и сказкам, отражающим богатство русского дореволюционного прошлого. Например, вскоре после войны, в 1946 году он поставил фильм «Каменный цветок» - об уральском камнерезе с мятежной душой художника, которая заводит его в головокружительный и блистающий мир таинственной волшебницы - Хозяйки Медной Горы. Однако, в конце концов, он возвращается в знакомый мир работы и семейной жизни на родной земле. В фильме «Садко» (1953) герой попадает в подводное царство, но приходит к пониманию, что нет места лучше родного дома.

Птушко родился на Украине, но большую часть жизни прожил в Москве. «У него было острое чувство юмора»,- вспоминает Марина Голдовская, режиссер-документалист, преподающая сейчас в университете Лос-Анжелеса. Она жила в одном доме с Птушко. - «Каждый вечер на прогулке во дворе киношного дома можно было встретить и услышать Птушко, его раскатистый голос. Он постоянно шутил, и компания, собиравшаяся вокруг него, покатывалась со смеху. Птушко был очень артистичен, носил длинный шарф и красивую деревянную трость с ручкой из слоновой кости. Он сам делал такие трости и любил дарить их знакомым».

В фильмах Птушко многое сделано его собственными руками умельца. Но он ни в коем случае не был чужд новой технологии. Фильм 1956 года «Илья Муромец» был одним из первых советских фильмов, использовавших широкий экран и стереофонический звук.

В «Новом Гулливере» - фильме 1935 года, принесшем Птушко кинематографическое имя, действовали полторы тысячи кукол. В то же время там играли живые актеры. Это был один из первых в мире фильмов, использовавших такой прием. Известно, что этот фильм очень понравился Чарли Чаплину, хвалившему его за техническую выдумку.

Фильм заслужил много похвал, но в то же время советские кинокритики не особенно выделяли Птушко: его работы считались слишком дидактичными и прямолинейными, слишком незатейливыми и легко понимаемыми. Особенно обозначилась эта ситуация после Сталина, когда несколько ослабла идеологическая цензура и появилась возможность из сказок делать сатирические аллегории. Но сказки Птушко по-прежнему оставались просто сказками.

И в то же время некоторые его работы достигли Америки - еще в 50-е годы. «Садко» был даже дублирован, что представляет редчайшее исключение для иностранных фильмов. Этот фильм переименовали в «Синбад» - имя, знакомое всюду (персонаж знаменитых арабских сказок) и удобное для дубляжа: тоже начиналось с буквы «с». Шел в Америке также «Каменный цветок».

Роберт Скотак, дважды получивший премию Оскара за спецэффекты в некоторых голливудских фильмах, вспоминает, как он смотрел эти вещи Птушко: «Я впервые увидел их в эпоху битников, когда самыми популярными киногероями были Джеймс Дин и Сол Минео, когда в моде было не проявлять эмоции, сохранять холодность и отстраненность. Фильмы Птушко никак не подходили сюда, но они пленяли своей простотой, прямотой и не стыдящимися себя чувствами».

В общем, и не удивительно, что американцам понравился Александр Птушко - как при первом своем здесь появлении в середине 50-х годов, так и сейчас вызвавший доброжелательный интерес. Широкого хода он, конечно, не имел и иметь не будет - потому что в самой Америке как раз таких фильмов более чем достаточно, и именно в последние годы необыкновенный, едва ли не наибольший коммерческий успех имеют вновь вошедшие в моду полнометражные мультипликационные фильмы. Фильм «Шрек» сделал в стране и за границей около миллиарда долларов (850 миллионов, если быть точным). И все эти мультики или мультяшки, как говорят в России, или картунс и анимайтед, как говорят в Америке, отличаются теми самыми качествами, которые были свойственны фильмам Птушко: добро есть добро, а зло есть зло, или, как сказал американец, простота, прямота и не стыдящиеся себя чувства.

Кино вообще искусство для широких масс, для массового, коллективного сознания, лучше сказать; а коллективное сознание всегда было и останется сознанием элементарным, ориентированным на простые образы бытия, на пресловутые архетипы. Кино существует не для интеллигенции - вот что важно понять, и как раз в Голливуде это поняли лучше, чем где-либо. Давно отмечено интересное явление: соберите в кинозале цвет интеллектуального общества для просмотра какой-нибудь комедии, - и реакция этой аудитории будет точно такой же и в тех же местах обозначаться, как любой другой аудитории, в том числе самой простецкой. В кино равны все, там нет ни доцентов, ни доярок. Кино - стержень, основа, носитель нынешнего масскульта.

В этом смысле советское послесталинское, оттепельное кино было в основном интеллигентской игрушкой, и лучшими фильмами считались те, где наиболее искусно показывалась советской власти фига в кармане. Взять тот же народный жанр сказки: какую ловкую сатиру делал из нее Евгений Шварц («Каин Восемнадцатый») или Ролан Быков со своим «Айболитом». Все это нравилось, но задним числом ясно, что происходила некая аберрация простого и здорового в основе киноискусства. В кино нужно делать или Голливуд, или уж Бергмана, а не подсовывать в простенькую форму скрытый политический мэсседж. Вот почему довоенное, сталинское кино так было похоже на Голливуд, и не только в примерах по определению подражательных (каковы мюзиклы Александрова), но в целом: кино как форма сознания до войны было массово-народным, так сказать, «голливудским». Этот советский Голливуд - и не только в кино - назывался социалистическим реализмом: облегченное, в схемах сказки подаваемое изображение жизни.

Сказка - древнейшая литературная форма, когда-то бывшая единственной и, следовательно, универсальной. В эпоху развитой, дифференцированной культуры она ушла на периферию, осела в детской литературе. Но в периоды культурных крахов восстанавливаются архаические формы сознания, и в Советском Союзе, порвавшем с так называемой «буржуазной» культурой (то есть культурой как таковой) реставрировалась эта архаика. В частности, литература становилась - в самой форме своей - детской: сказочной, по-другому и попросту лживой. Но в специфическом жанре именно детской литературы неизбежны были удачи: происходило полное совпадение формы и содержания. Удача соцреализма была несомненной именно в этом жанре. Советская детская литература была хорошей. И несомненным классиком ее был Аркадий Гайдар.

Любовью его жизни была Красная Армия. И куда он только ее не совал - даже в рассказ «Голубая чашка», трактующий вроде бы о том, как герою изменяет жена с неким летчиком, а он уходит с малолетней дочкой на дальнюю прогулку. Армия, маневры, армейские параферналии, сама война становятся деталями быта, чуть ли не предметом домашней обстановки.

Вот уже три месяца, как командир бронедивизиона полковник Александров не был дома. Вероятно, он был на фронте.

В середине лета он прислал телеграмму, в которой предложил своим дочерям Ольге и Жене остаток каникул провести под Москвой на даче.

Это совершенно очаровательный текст. Фронт, во-первых, - нечто само собой разумеющееся, и именно поэтому, во-вторых, совсем не мешает обычному течению жизни, с дочками и дачами.

Война у него буквально валяется под ногами, в той же дачной местности:

- Так где же тут война? - нетерпеливо спросила Светлана.

- А сейчас посмотрю, - сказал Пашка и влез на пенек.

Долго стоял он, щурясь от солнца и закрывая глаза ладонью. И кто его знает, что он там видел, но только Светлане ждать надоело, и она, путаясь в траве, пошла сама искать войну.

- Мне трава высокая, а я низкая, - приподнимаясь на цыпочках, пожаловалась Светлана. - И я совсем ничего не вижу.

- Смотри под ноги, не задень провод, - раздался сверху громкий голос...

Мы попятились и тут увидели, что прямо над нами, в густых ветвях одинокого дерева, притаился красноармеец.

Война у Гайдара - игрушка, детская игрушка. Играют с нею взрослые мужчины и мальчишки с девчонками. У Гайдара нет женщин, они вынесены за скобки, как та изменщица из «Голубой чашки». Ибо война - дело мужчин и детей.

Поэтому так органичны у Гайдара всякие шпионы - персонажи, как известно, в действительности не существовавшие. В его детской литературе они всячески уместны - надо ведь в кого-то стрелять пионерам-барабанщикам. Их появление оправдано его художественной системой. (При том, что «дядя» в «Судьбе барабанщика» - чрезвычайно удавшийся характер.)

Гайдар очень удачно сублимировал в детскую литературу собственный детский опыт. Давно известно, что он ушел на гражданскую войну чуть ли не пятнадцатилетним. А сравнительно недавно, в перестройку, стало известно и другое: что был он самым настоящим красным кхмером. Подростки среди них отличались особенной лютостью.

Гайдар тяжело изживал свое прошлое. Человеком он был, по всеобщим отзывам, на редкость хорошим. О нем рассказывали легенды. Помню, в детстве слышал рассказ по радио, как Гайдара забрали в милицию: тетка в трамвае раскричалась, что он залез в карман бедному студенту в рваном пальто. В милиции выяснилось, что он студенту полсотни в карман сунул.

У меня был знакомый, теща которого до войны была близким Гайдару человеком (называла его всегда и только Голиков). Она рассказывала, что все эти эскапады он совершал в запоях.

По-настоящему Гайдар преображался, менял себя в литературе: сделав войну содержанием всякого детства, он превращал ее в легкий жанр. Бывшее становилось небывшим.

Естественно, что с началом настоящей войны Гайдар тут же отправился на смерть: погиб в сентябре 41-го.

Естественно также, что после войны социалистический реализм с его верой в сказки стал прямой и пустой ложью. Но советские люди в массе своей продолжали оставаться хорошими людьми - ибо продолжали не верить в реальность и ее гнусные законы.

Мне попалась на днях любопытная книга - воспоминания Виктора Розова, изданные год назад под названием «Удивление перед жизнью». В свою очередь я не переставал удивляться, читая это сочинение. Воспоминания написаны на удивление безыскусственно, можно даже сказать - простовато. Известный и очень хороший драматург, опытный, казалось бы, литератор, столичный элитный человек производит в этом тексте впечатление некоего беспробудного провинциала. Будто его из деревни на ярмарку привезли: все его приводит в восторг. Мемуары приводят в недоумение: не может быть автор пьесы «В день свадьбы» таким простаком! Но постепенно это недоумение рассеивается и приходит понимание парадокса: Розов просто-напросто - советский человек. Причем в лучшем его варианте: и талантливый, и хороший, наделенный всем набором положительных, нормативных качеств того самого явления, которое казалось пропагандистской выдумкой, а на самом деле все же существовало: советский человек. Отнюдь не «совок».

Послушаем такой, например, отрывок из мемуаров Розова (дело происходило во время войны, когда он не был еще знаменит и жил в провинции после ранения на фронте):

...среди домашних забот по хозяйству было выменивание водки на пшеницу. Вот как это происходило. Отцу на работе выдавали водку, а я на базаре нашел одного почтенного крестьянина, который всегда эту водку охотно брал и платил не деньгами, а пшеницей. Это был величественный и благообразный старец, лицом и бородой напоминающий апостола Павла. Выражение его лица всегда было спокойным, и только в глазах, в самой их глубине, таилась хитрость, а за хитростью угадывалось хищничество, но эти тайные страсти скрывались глубоко; за вальяжностью поведения, статной осанкой, неторопливостью в движениях их было почти не видно, но я думаю, что они и составляли сущность его натуры. Он даже после первых рыночных знакомств приезжал ко мне домой производить обмен. Приезжал он на лошади, запряженной в розвальни, одетый в хороший, чистый, просторный тулуп; старец, как и положено хитрым людям, вежливо вступал в комнату, не проходил на середину, но останавливался у порога, стоя будто бы в почтительной позе, ждал, когда я достану бутылку из буфета, и, взяв ее, передавал мне мешочек с пшеницей, которую я пересыпал в кастрюлю, вежливо, без наклона головы говорил «спасибочко» и уходил до новой встречи.

Почему этот почтенный старец, производящий элементарную торговую операцию, трактован хищником? Почему даже такое его качество, как солидная крестьянская вежливость, считается проявлением какого-то изначального хитрованства? Так и чувствуешь, что у автора на кончике пера висело слово «кулак», но все же Розов, как человек просвещенный и знающий, что за этим словом стоит в советской истории, написать его не решился. Тем не менее, человек, занимающийся товарообменом (по-нынешнему бартером), вызывает у автора чувства скорее негативные.

Рефрен мемуаров Розова: какой я счастливый человек! сколько хороших людей в жизни встретилось! Даже такой по определению зловещий феномен, как коммунальные квартиры, в его случае оборачивается еще одним доказательством людской доброты.

Что может иметь более растленное влияние на нравы, чем имущественное неравенство? После первой же своей пьесы я разбогател, и это заметили все мои соседи. Я купил себе необходимый и хорошие вещи (до этого у меня и стульев не было, сидели на ящиках из-под папирос). Я покупал дорогую еду и даже вскоре приобрел автомашину, да не какую-нибудь, а ЗИМ, стоивший сорок тысяч рублей, - сумма внушительная, а по тем временам баснословная. И никогда ни я, ни жена не видели ни завистливых глаз, ни молчаливого укора. Все радовались со мной и успеху пьесы, и денежному благополучию, и машине ЗИМ. Радовались светло, от души.

При этом Розов, как выясняется из его воспоминаний, - человек, доброжелательно открытый всему миру. Ему не только соседи по коммуналке нравятся или театральные коллеги, но и Америка. Он восхищается Нью-Йорком, придумал прокатиться по Миссисипи на пароходе, уговорив на это спутников поездки в Америку, и даже Лас Вегас ему понравился, и он сыграл там на каком-то автомате. Понятно, что эти части его мемуаров - послесоветского уже написания, но важно ведь то, что ездил он еще при большевиках, и ведь действительно восхищался. Он человек не зажатый, без шор.

И тут вспоминается одна его пьеса, которую я видел на ее премьере в питерском БДТ у Товстоногова. Надо сказать, что премьера, имевшая место, кажется, в начале 70-х годов, была крайне неудачной. Пьеса не была предварительно напечатана, но смотревшим спектакль (мне, по крайней мере) ясно было, что она грубо цензурована, безжалостно обрезана. Это впечатление подтвердилось, когда я недавно посмотрел фильм «С вечера до полудня», который Розов в мемуарах назвал самой удачной своей экранизацией (не считая, конечно, легендарных «Журавлей», этот шедевр советского кино). Выяснилось, что «С вечера до полудня» - та самая пьеса, которую я смотрел чуть ли не тридцать лет назад в урезанном виде. Тогда она называлась «На беговой дорожке».

Вырезана была, как я смутно вспоминаю, вся линия Левы Груздева - преуспевшего умного циника, в которого влюблена героиня. И совершенно искажена была заключительная сцена с визитом матери Альберта - дипломатической дамы, которая хочет увезти его в Англию, а отец, ее муж разведенный, этому противится. Здесь центр пьесы. Ее идея - необходимость выйти в мир, из привычной, по-своему уютной, но неизбежно ограниченной советской жизнишки. При том, что советские люди в пьесе - даже привилегированные, дед - писатель, живущий в хорошей «сталинской» квартир. В спектакле, что я видел, все начиналось и кончалось сожжением его романа, и эта тема как-то неубедительно провисала, у нее не было контекста. В фильме - снятом на телевидении в 1981 году - все это было восстановлено, и мэсседж ощущался. Ясно становилось, что старая жизнь кончается, что ее надо кончать - надо, фигурально говоря, Альберту ехать в Англию. Да сам факт, что пьесу через десять лет восстановили в полном объеме, уже говорил о том, что начинаются новые времена, обозначаются подспудные течения - при самом что ни на есть застое.

Вот ведь какой человек и писатель Виктор Сергеевич Розов: советский-то он советский, но способный на большее, желающий большего, готовый к новым опытам.

Вопрос: что же вышло из этой готовности? Не у Розова только, конечно, а у всей России, несомненно продемонстрировавшей волю к переменам, к выходу на свободу из застойной советской жизни? Вопрос - риторический, ибо всем известно, что вышло.

В связи с этим хочется поговорить еще об одном фильме. Я узнал о нем из интернета, набредя на кинообозрения Дмитрия Быкова в прошлогоднем «Новом Мире». Это «Нежный возраст» Сергея Соловьева - о нынешних молодых людях, живущих в послесоветском ералаше. Приведу несколько высказываний Быкова из статьи, не без остроумия названной «Геморрой нашего времени» (как понятно из заглавия, статья резко критическая):

Смысл, достоверность, жизнеподобие ... - все улетело в бездну. ... Настроения нет, однако есть какое-то странное, не отпускающее ощущение. Почти физическое - да, в общем и впрямь физическое. Как будто соблазнили провести ночь с чахлой, болезненной, испорченной и несчастной девочкой лет шестнадцати.

Лейтмотивом картины, символом ее остается в итоге бледное, длинное, голое и почти бесполое полудетское тело - такого тела в «Нежном возрасте» очень много, больше чем надо... Трудно понять, где тут кончается нежность и жалость и начинается похоть - похоть, впрочем, отнюдь не юношеская, а угасающая, скорее ностальгическая. Ни тебе полноценного Эроса, ни стопроцентного Танатоса, а так - нечто червеобразное. ...

Соловьев, заставляющий своего героя постоянно задаваться вопросом: «Что такое элизиум?»,- представляет себе рай именно так: как обитель бледной немочи... То-то и обидно, что и соловьевский растяпа, и большинство блистательных авантюристов, и интеллектуалы, и манипуляторы, и даже «новые русские» - все к началу нового века пришли примерно к одному результату. Иллюзии лопнули у всех, все разочарованы, всем смешно и плакать хочется. Катастрофически не попав в героя, в эмоцию Соловьев попал.

Я согласен с рецензентом: фильм неудачный. Исполнение подкачало, но замысел все-таки был интересный. Девочки и мальчики в фильме - не совсем мальчики и девочки, это метафора. Они, как мне кажется, долженствуют изображать собой советских людей как таковых - выброшенных из прежней убогой, но привычной и, повторяю, в чем-то уютной жизни в безжалостный белый - а, скорее, черный - день. Младенцы в джунглях - вот мысль фильма, которой подчинены все его сюжетные и режиссерские решения. Как пример одного из них: Соловьев совершенно неправдоподобно, но в то же время вполне сознательно омолодил своих героев, они у него пионерские галстуки носят, а между тем предаются самому разнузданному сексу, даже пользуют молодых учителок. Это фильм ностальгический, и ностальгия его - по советской жизни. Мораль его: этим детям не совокупляться надо, а участвовать в игре «Зарница» - той самой, из которой Аркадий Гайдар сделал милую литературу. Им не чернуха нужна, а сказки, с добрыми феями и злыми волшебниками, - те сказки, в которых зло неизменно побеждается добром.

Какую же мы мораль должны извлечь из всей этой ситуации: трагического инфантилизма хороших советских людей? Да очень простую: научиться не добра в жизни искать, не торжества идеалов, а элементарного порядка и права: такого социально-культурного строя, в котором даже подростковый секс выступает не метафорой конца, а иронически принимается как деталь меняющейся реальности.


http://archive.svoboda.org/programs/rq/2002/rq.013102.asp


    завтрак аристократа

    С. Экштут Страшно близки они к народу... 1 декабря 2017 г

    Генерал и великая княгиня знали о нуждах и чаяниях простых людей гораздо лучше "народных заступников"

    В ноябрьском номере мы открыли рубрику, в которой будем знакомить вас с мемуарами исторических личностей - известных и малоизвестных широкому кругу читателей. К чести российских издателей, такие книги стали выходить с похвальной регулярностью. Мемуары Владимира Федоровича Джунковского и великой княгини Ольги Александровны увидели свет благодаря двум издательствам - Имени Сабашниковых и "Кучково поле".
    Генерал Владимир Джунковский и Великая княгиня Ольга Александровна Фото: ТАСС
    Генерал Владимир Джунковский и Великая княгиня Ольга Александровна Фото: ТАСС
    "Страшно далеки они от народа" - первоначально мне хотелось применить крылатую ленинскую фразу по отношению к авторам недавно изданных воспоминаний - Ольге Александровне, последней великой княгине из Дома Романовых, и Владимиру Федоровичу Джунковскому, адъютанту московского генерал-губернатора. Но не тут-то было! Многочисленные факты, которые удалось извлечь из впервые опубликованных мемуаров, отказались помещаться в прокрустово ложе стертой метафоры.

    Авторы воспоминаний знали Россию и жизнь простого народа гораздо лучше, чем "мыслящий пролетариат", "вечные студенты", "нищие во фраках", участники "хождения в народ", - все эти либо маргинальные, либо гиперактивные элементы, зовущие Русь "к топору" и алчущие навсегда покончить с "позорным и постыдным" имперским прошлым.


    Нравственная сила администратора

    Генерал-лейтенант Джунковский (1865-1938) еще во время учебы в Пажеском корпусе принимал участие в торжественных и печальных дворцовых церемониях и встречался с августейшими особами. Даже после крушения Империи в 1917 году он продолжал гордиться былым величием державы и не думал отказываться от своего прошлого или стыдиться его. "На мою долю выпало счастье быть свидетелем стольких необыкновенных торжеств... в то время, когда Россия была во всем своем могуществе, когда Запад не только считался с нею, но и трепетал перед нею, чувствуя необыкновенную нравственную силу ее монарха (Александра III. - Авт.)"1.

    Джунковский сделал успешную карьеру: вместе с наследником престола служил в лейб-гвардии Преображенском полку, был московским губернатором, затем - товарищем министра внутренних дел и командиром Отдельного корпуса жандармов, а во время мировой войны командовал сначала дивизией, затем 3-м Сибирским корпусом на Западном фронте. Но на каком бы посту он ни служил, во взаимоотношениях с начальниками и подчиненными Владимир Федорович всегда исповедовал один и тот же нравственный принцип.

    "Я считал, что главной обязанностью администратора, - пишет Джунковский, - должно быть стремление приобрести не популярность, а доверие населения, а для сего необходимо внедрить в себе сознание, что не население существует для власти, а власть для населения, а это, к сожалению, многие администраторы у нас не учитывали"2. Очень важное наблюдение, не потерявшее своей актуальности и в наши дни.

    Обмолот хлеба ручными цепами. 1900-е гг. / РИА Новости
    Обмолот хлеба ручными цепами. 1900-е гг. Фото: РИА Новости


    Генерал с вилами

    Практические деяния мемуариста не противоречили этому принципу. Российская империя была страной, в которой преобладало сельское население, а Владимир Федорович прекрасно разбирался в крестьянской психологии, ибо с юных лет был знаком с крестьянским трудом. "Когда начался сенокос и уборка хлеба, мы с братом с раннего утра и до самого вечера принимали участие во всех сельских работах с крестьянами деревни Онстопель. У нас было много друзей среди крестьянских парней и девушек, и мы с ними проводили целые дни на работах. Я научился тогда грести сено, собирать в кучи, делать стога, жать рожь, связывать в снопы, укладывать на телеги и т.д. Меня все это очень занимало и доставляло большое удовольствие"3.

    Генерал-лейтенант не был одинок.

    Это может показаться неправдоподобным, но и великая княгиня Ольга Александровна (1882-1960), дочь Александра III и младшая сестра Николая II, искренне любила радости деревенской жизни и хорошо знала русскую деревню. Да, в ее детстве были и живая корова на борту императорской яхты "Полярная звезда", и вкуснейшие бутерброды с креветками, которые она впервые в жизни попробовала в Дании, и шашлык из ягненка, его она отведала на Кавказе. Но Александр III сызмальства приучал своих детей к физическому труду. "Он придумывал нам такие задания, которые бы понуждали нас идти на свежий воздух. Мы убирали снег и собирали дрова"4.

    Сормовский завод. Обточка снарядных болванок. 1915 год. Фото Максима Дмитриева
    Сормовский завод. Обточка снарядных болванок. 1915 год. Фото Максима Дмитриева


    Царская дочь с мотыгой

    Мало что изменилось и после того, как девушка в девятнадцать лет вышла замуж. У свекрови, принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской, было большое имение Рамонь рядом с Воронежем, и Ольга Александровна вместе с первым мужем, принцем Петром Ольденбургским, часто проводила там осень. Судя по фотографиям, великая княгиня с удовольствием носила крестьянскую одежду, органично вписавшись в деревенскую жизнь5.

    "...У меня появилось много возможностей напрямую общаться с крестьянами. Я навещала их в их маленьких ветхих лачугах, крестила их детей и по мере сил старалась помогать старым и больным. За эти годы я многому научилась у этих замечательных простых людей. Я научилась восхищаться их трогательным терпением и непоколебимой верой в Бога - качествами, которые делали этих бедняков такими богатыми"6.

    Осень. Уборка листьев в саду. Акварель. Написана Великой княгиней Ольгой.
    Осень. Уборка листьев в саду. Акварель. Написана Великой княгиней Ольгой.

    Простые люди научили великую княгиню умению выживать и бороться за свое счастье в любых предлагаемых судьбой обстоятельствах. А родители не только приучили ее к физическому труду, но и внушили чувство долга. С первых дней мировой войны она стала сестрой милосердия, колесила по стране в санитарном поезде, оказывала помощь раненым, на линии огня заслужила Георгиевскую медаль 4-й степени. Так великая княгиня понимала свой долг перед Родиной в годину испытаний.

    Она же среди раненых во время Первой мировой войны.
    Она же среди раненых во время Первой мировой войны.

    Во время Гражданской войны вместе со вторым мужем, ротмистром лейб-гвардии Кирасирского Ея Величества полка Николаем Александровичем Куликовским, и двумя сыновьями, маленьким Тихоном и новорожденным Гурием, она оказалась в казачьей станице на Кубани. И уже через две недели после рождения Гурия в поте лица трудилась в своем хозяйстве.

    "Вместе с другими сельскими жителями и двумя маленькими детьми мы выходили в поле ранним утром и мотыжили до позднего дня. ...Работа в поле была, естественно, тяжела и непривычна для нас обоих, но тем не менее я чувствовала себя счастливой. Мы работали ради хлеба насущного, мы были молоды и здоровы, у нас было двое чудных маленьких детей, которых мы растили и любили. О лучшей жизни я и не мечтала. Мы вновь обрели убежище и были далеко от смуты и невзгод. У нас даже были слабые надежды, что мы сможем вести эту мирную жизнь, пока все не успокоится и жизнь не войдет обратно в свою колею. Увы, этому не суждено было сбыться"7.

    Почему столь естественное человеческое желание не сбылось? Можно ли было избежать Смуты?

    Попытаемся найти ответ в воспоминаниях современника великой княгини генерала Джунковского.


    Наша героиня (на переднем плане) с великой княжной Татьяной Николаевной, императором Николаем II и великой княжной Ольгой Николаевной режут лед на канале в Царском Селе. 1915 год.
    Наша героиня (на переднем плане) с великой княжной Татьяной Николаевной, императором Николаем II и великой княжной Ольгой Николаевной режут лед на канале в Царском Селе. 1915 год.

    Шампанское для господ офицеров

    С юных лет жизнь улыбалась этому красавцу и баловню судьбы. В лейб-гвардии Преображенском полку у него было много друзей и ни одного врага. Он числился на очень хорошем счету у начальства, слыл хорошим строевым офицером, метким стрелком из винтовки, умело обучал молодых солдат премудростям воинской науки. А еще мастерски катался на коньках и плавал в реке до первого льда, виртуозно дирижировал и прекрасно танцевал, был участником знаменитого Костюмированного бала 1903 года в Зимнем дворце ("Родина" N 7 за 2016 год)...

    Служба в первом полку гвардейской пехоты была исключительно приятной и комфортной, причем не только для господ офицеров, но и для нижних чинов. Караул в Зимнем дворце обставлялся всеми возможными удобствами. "В офицерском помещении - мягкие диваны из ковровой материи и очень удобные кресла, в которых можно было сидя отлично спать, отдельная столовая. Все продовольствие офицерам отпускалось от двора. ...Кроме того, каждому полагалось на весь день четверть бутылки водки, полбутылки мадеры и по бутылке красного вина, по праздничным дням еще по полбутылки шампанского. Время проходило быстро..."8. (Бутылка - это единица измерения объема жидкости в дореволюционной России. 1 водочная бутылка = 0,62 л; 1 винная бутылка = 0,77 л.)

    На балах офицеры веселились вовсю. Время проводили со вкусом. Однажды офицеры-преображенцы по подписке дали бал и пригласили на него все высшее общество и двор. "...Всех приглашенных было до трехсот, танцевало 50 пар. ...Лент, цветов было масса, цветы были выписаны все из Ниццы - масса сирени, анемоны, гвоздики, розы на длинных стеблях, фиалки - все дамы уезжали прямо нагруженные цветами. Красиво было изумительно"9. Если так восхитительно проходил бал в офицерском собрании, то что говорить о придворных балах в Николаевском зале Зимнего дворца?! "Я поражен был блеском и красотой бальных туалетов и элегантностью зала. Освещался в то время громадный зал исключительно свечами, которых было не один десяток тысяч..."10.

    При такой красивой жизни какое дело было генералу Джунковскому до солдатской чайной? А ведь было дело!


    Городская народная столовая на Хитровом рынке.
    Городская народная столовая на Хитровом рынке.

    Мясной суп для бедноты

    Солдатская чайная в Преображенском полку была "как бы клуб, который в свободное от занятий время мог посещать любой из нижних чинов"11. Благодаря воспоминаниям Джунковского мы можем судить о прейскуранте: "За крайне минимальную плату можно было получить ряд простых незатейливых блюд и за 15-20 копеек наесться досыта. Чем особенно славилась эта чайная, так это своими битками с мятым картофелем и ситным хлебом (большие пышные ковриги из крупчатки, необыкновенно вкусные). ...Фунт этого ситного стоил 3 копейки. Щи с кашей и мясом - 8 копеек. Битки с картофелем или макаронами - 13 копеек"12.

    Опыт создания солдатской чайной пригодился Джунковскому, когда он стал адъютантом московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича и активно втянулся в работу Московского столичного попечительства о народной трезвости. Владимир Федорович рьяно взялся за организацию в Первопрестольной сети дешевых рабочих столовых и чайных для самых необеспеченных слоев городского населения. Параллельно велась просветительская работа по созданию народных читален, библиотек, воскресных школ и народных курсов.

    Дело пошло на лад. Население поверило власти. За 1903 год итоговая посещаемость всех этих заведений составила астрономическую цифру - 6 339 413 человек13. (Для справки: в 1902 году в Москве проживали 1 174 700 человек.) Успешно работала народная чайная на знаменитой Хитровке, где за 6 копеек можно было получить большую миску мясного супа или щей с хлебом, котлета с картофелем и хлебом стоила 14 копеек, стакан чая с двумя кусками сахара, лимоном или молоком - 3 копейки14.

    Для понимания: дневной заработок чернорабочего в июле 1914 года составлял 1 рубль 50 копеек, а квалифицированные каменщики и штукатуры зарабатывали до 2 рублей 35 копеек в день. Вот почему в народных чайных не было отбоя от посетителей. "За 12 лет моей работы в попечительстве не было ни одного случая, чтобы кто-нибудь из босяков и темного люда, обитавших в приютах Хитрова рынка, позволил бы себе какое-нибудь насилие или неуважение к нашему служащему"15.

    Попечительство о народной трезвости держалось правила - "не допускать политики в народных домах"[16], даже промонархической агитации, и исповедовало принцип "ничего даром", которому следовало и во время пасхального разговенья. Во время Пасхи была установлена минимальная входная плата - 5 копеек при себестоимости угощения 20 копеек на человека. "Этим самым мы щадили самолюбие бедняков, из которых многие, особенно из хитрованцев, обладали совсем особой психологией и не пошли бы разговеться, если бы им предложили даровое угощение. Заплатив же пятачок, он шел смело с сознанием своего достоинства"17.

    Разговенья были устроены на 1500 человек. За свой кровный пятачок хитрованец получил: 1/2 фунта кулича, 1/6 фунта сырной пасхи, 2 крашеных яйца, 1/4 фунта вареной колбасы, 1 сайку, 1 стакан чая с куском лимона, двумя кусками сахара.


    Утро командующего дивизией В. Ф. Джунковского. Рапиово. Июль 1916 года.
    Утро командующего дивизией В. Ф. Джунковского. Рапиово. Июль 1916 года.

    Чужие среди своих

    "Хозяин Земли Русской" - так ответил Николай II на вопрос о роде занятий во время Всероссийской переписи населения (1897). Увы, и царь, и другие августейшие особы - тут мы должны согласиться с Лениным - были "страшно далеки они от народа". Если бы все члены Дома Романовых так же хорошо понимали психологию обыкновенных россиян, как Ольга Александровна; если бы все представители коронной администрации рассуждали и действовали, как генерал Джунковский; если бы власть осознавала свою ответственность за обустройство быта и жизни населения - возможно, удалось бы избежать Смуты.

    Cлишком много "если"... Cлишком мало людей для подражания...

    Почему их было мало? Может быть, действовал принцип отрицательной селекции, и косная административная система отбраковывала талантливых, независимых и энергичных еще на дальних подступах к ключевым постам? Ни Ольга Александровна, ни Владимир Федорович не дали нам ответа. Но благодаря их воспоминаниям мы обязаны эти вопросы ставить перед научным сообществом и перед собой - иногда нужно заглянуть на сто лет назад, чтобы понять происходящее за окном...


    P.S. "...Когда человек ведет самую простую жизнь в опасное время, как мы у кубанских казаков, у него сильнее работает интуиция, скорее инстинкт, нежели ра-зум. Осенью мы с мужем инстинктивно почувствовали, что пора уезжать"18 - интуиция не подвела Ольгу Александровну. Ротмистр Куликовский, его августейшая супруга и малолетние сыновья эмигрировали из России и выжили.

    Генерал Джунковский остался и погиб: его неоднократно арестовывали, поражали в правах, заключали в тюрьмы и концлагеря, а в годы Большого террора в возрасте 72 лет расстреляли на Бутовском полигоне.


    1. Джунковский В.Ф. Воспоминания (1865 -1904). М.: Издательство им. Сабашниковых, 2016. С. 9. Предыдущие три тома воспоминаний за 1905 -1915 (в двух томах) и 1915 -1917 годы опубликованы издательством в 1997 и 2015 годах.

    2. Там же. С. 12.
    3. Там же. С. 47.
    4. Ольга Александровна, Великая княгиня. 25 глав моей жизни. М.: Кучково поле, 2017. С. 39.
    5. Там же. С. 102, 103.
    6. Там же. С. 89.
    7. Там же. С. 277.
    8. Джунковский В.Ф. Воспоминания (1865 -1904). С. 142-143.
    9. Там же. С. 191.
    10. Там же. С. 111.
    11. Там же. С. 139.
    12. Там же. С. 139, 140.
    13. Там же. С. 712.
    14. Там же. С. 614.
    15. Там же. С. 605.
    16. Там же. С. 619.
    17. Там же. С. 681.
    18. Ольга Александровна, Великая княгиня. 25 глав моей жизни. С. 282-283.

    https://rg.ru/2017/12/27/rodina-general-i-kniaginia.html

    завтрак аристократа

    Смелый, храбрый, отважный… (Стилистическое использование синонимов)

    Так отзываются о герое. А еще о нем можно сказать бесстрашный, безбоязненный, неустрашимый, удалой, лихой. Все эти слова объединяет общее значение: «не испытывающий страха», а различия между ними едва заметны. Например, неустрашимый (книжное слово) — «очень храбрый», удалой(народно-поэтическое) — «полный удали», лихой (разговорное) — «смелый, идущий на риск». Слова, близкие или тождественные по значению, но отличающиеся друг от друга смысловыми оттенками или стилистической окраской, называются синонимами.

    Синонимы образуют гнезда, или ряды: кружиться, крутиться, вертеться, вращаться, виться; равнодушный, безразличный, безучастный, бесчувственный, бесстрастный, холодный и т. д. На первом месте в словарях обычно ставят «главный» синоним, который выражает общее значение, объединяющее все слова этого ряда с их дополнительными смысловыми и стилистическими оттенками.

    Одни и те же слова могут входить в разные синонимические ряды, что объясняется многозначностью. Например: холодный взгляд — бесстрастный, безучастный, равнодушный; холодный воздух — морозный, студеный, леденящий; холодная зима — суровая, морозная.

    Совершенно однозначных слов в языке немного: здесь — тут, потому что — так как, языкознание — лингвистика. Обычно между синонимами есть незначительные, часто очень тонкие смысловые различия. Синонимы, имеющие различные оттенки в значениях, называются семантическими (смысловыми,идеографическими). Например: буря, ураган, шторм. Имея общее значение («сильный, разрушительный ветер»), они различаются его оттенками: ураган — это не просто буря, а буря, необычайная по силе; шторм — это буря на море. Или: слова веселый и радостный; оба они указывают на внешнее проявление хорошего настроения. Но человек может быть веселым и без особой причины, а радостный обычно имеет какой-то повод для веселья. Слово веселый может обозначать постоянный признак человека, а радостный — только временное состояние. Еще пример: смотреть и глядеть — слова, очень близкие по значению, однако глагол смотреть указывает на действие, которое совершается более внимательно, более сосредоточенно, чем глагол глядеть. Поэтому нельзя сказать «глядел в микроскоп», но у Н.А. Некрасова — Не гляди же с тоской на дорогу… Или у А.С. Пушкина: На берегу пустынных волн Стоял он, дум великих полн, И вдаль глядел Семантические синонимы, благодаря разнообразным смысловым оттенкам, могут передавать тончайшие нюансы человеческой мысли.

    Иные же синонимы отличаются стилистической окраской. Например: спать — почивать — дрыхнуть. Первый может быть использован в любом стиле, второй — только в книжном, причем придаст речи архаический оттенок (ведь так говорили в старину!), а третий и вовсе лучше не употреблять, потому что он звучит грубо. Такие синонимы называются стилистическими, они требуют к себе не меньшего внимания, чем смысловые.

    Чтобы наша речь была правильной и не казалась смешной, мы стараемся точно употребить синонимы, различающиеся стилистическими оттенками. Ведь вы не скажете девчонке, прибежавшей с мороза: «Как пылают твои ланиты!», хотя у А.С. Пушкина — мы помним строки из «Евгения Онегина» — Ждала Татьяна с нетерпеньем, Чтоб трепет сердца в ней затих, Чтобы прошло ланитпыланье. И в устах лермонтовского Демона поэтическое слово ланиты не кажется нам странным, когда он спрашивает Тамару: Моя слеза твоих ланит не обожгла ль? Неуместным здесь скорее был бы его нейтральный синоним — щеки. А помните, как А. Фадеев описывает Улю Громову? У нее были не глаза, а очи. Он даже противопоставляет нейтральному слову его поэтический синоним. В подобных случаях обращение к синонимам, выделяющимся своей стилистической окраской, вполне оправдано.

    Как художник берет не просто семь цветов радуги, но и бесчисленные их оттенки, как музыкант пользуется не только основными звуками гаммы, но и их тонкими переливами, полутонами, так и писатель «играет» на оттенках и нюансах синонимов. Причем синонимические богатства русского языка не облегчают, а усложняют в этом случае писательский труд, потому что чем больше близких по значению слов, тем труднее в каждом конкретном случае выбрать то единственное, самое точное, которое в контексте будет наилучшим. Целенаправленный, внимательный отбор синонимов делает речь яркой, художественной.

    Для писателей использование лексических синонимов — одна из самых сложных проблем стилистики: «муки слова», о которых так много говорят писатели, поэты, заключаются обычно в поисках неуловимого, ускользающего синонима. Об упорном труде художников слова при отборе синонимических средств можно судить по черновым вариантам рукописей художественных произведений. Как много в них лексических замен, автор по многу раз зачеркивает написанное, подбирая более точное слово. Например, А.С. Пушкин, описывая впечатление Дубровского от встречи с враждебно настроенным Троекуровым, вначале употребил такие слова: Заметил злобную улыбку своего противника, но потом два из них заменил синонимами: ядовитую улыбку своего неприятеля. Это исправление сделало высказывание более точным.

    Интересны синонимические замены М.Ю. Лермонтова в романе «Герой нашего времени». В повести «Княжна Мери» читаем: Я стоял сзади одной толстой (пышной)[1] дамы, осененной розовыми перьями. Употребив определение толстая вместо пышная, писатель подчеркнул свое презрительно-ироническое отношение к представительнице «водяного общества». В другом случае: Я никогда не делался рабом любимой женщины, напротив: я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть… Или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным (упрямым) характером? Семантические оттенки, различающие синонимы упорный — упрямый, указывают на предпочтительность первого, подчеркивающего волевое, деятельное начало, в то время как второй осложняется оттеночными значениями «вздорный», «несговорчивый», «сварливый», неуместными в контексте.

    В рассказе «Максим Максимыч» при описании портрета Печорина обращает на себя внимание такая синонимическая замена: …Его запачканные (грязные) перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Лермонтов зачеркнул слово грязные, посчитав его неуместным при описании одежды своего героя. Так работа писателя с синонимами делает речь более точной, отражает его отношение к изображаемому.

    В художественной речи можно наблюдать употребление писателями нескольких синонимов одновременно. При этом они могут усиливать друг друга, подчеркивая какую-нибудь мысль. Помните, как И. Ильф и Е. Петров описывают поведение «подпольного миллионера» Корейко при встрече с милиционером? Конторщик напрягся и изобразил черт знает что: и умиление, и восторг, и восхищение, и немое обожание. И все это по поводу счастливой встречи с представителем власти («Золотой теленок»). Иногда синонимы дополняют друг друга, уточняют понятие: То, что он увидел в них (глазах), он никогда не назвал бы радостью, но это было больше радости, это было ликование (К. Федин). В иных случаях они используются для разъяснения того или иного слова: Началась анархия, то есть безначалие (М.Е. Салтыков-Щедрин).

    Писатели любят сопоставлять синонимы, различающиеся оттенками в значениях или стилистической окраской. Например: Катя обожала природу, и Аркадий ее любил, хоть не смел признаться в этом (И.С. Тургенев); Он знал в детстве не нужду, но бедность (И. Эренбург); Я по-прежнему верю в добро, в истину; но я не только верю, — я верую теперь, да — я верую, верую (И.С. Тургенев). Чтобы обратить внимание на различия в значениях синонимов, их иногда даже противопоставляют в тексте: Каким молодым он еще был тогда! Как часто и упоенно хохотал — именно хохотал, а не смеялся! (О. Берггольц); Он не шел, а влачился, не поднимая ног от земли (А.И. Куприн).

    Использование синонимов помогает художникам слова избежать повторений… Вот как оживляют синонимы стиль в сказке: Царь затосковал… Сел на мягкую траву и пригорюнилсяЗакручинился Иван-царевич, запечалился («Иван-царевич и серый волк»). А вот как свободно их употреблял А.С. Пушкин, передавая речь Ленского, обращенную к Онегину: Когда-нибудь Заедем к ним; ты их обяжешь; А то, мой друг, суди ты сам: Два раза заглянул, а там Уж к ним и носу не покажешь. Не правда ли, искусное применение в речи синонимов наилучшим образом отражает высокое профессиональное мастерство писателя?

    С другой стороны, беспомощность в использовании синонимических богатств родного языка свидетельствует о крайне низкой речевой культуре человека. Как часто в ваших сочинениях встречаются лексические ошибки в результате неумелого выбора синонимов: «Читая роман, мысленно окунаешься в жизнь патриархальной русской семьи» (а следовало написать: погружаешься); «Павлу удалось повлечь за собой народные массы» (вместо повести); «Задача состоит в том, чтобы вовлечь качающуюся фигуру середняка в колхоз» (а надо: колеблющуюся).

    При выборе синонимов необходимо учитывать особенности лексической сочетаемости слов. Ученица пишет: «Князь Андрей искренно влюбляется в Наташу» (но искренно можно любить, а влюбляются — сильно, пламенно, с первого взгляда…). На уроке зоологии мальчик сказал: «Многие животные в пустыне бросаются в спячку» — и услышал в ответ дружный смех товарищей, потому что принято говорить впадают в спячку.

    Нельзя пренебрегать и стилистической окраской близких по значению слов. В сочинениях встречаются ошибки, связанные с неумением выбрать из синонимического ряда слово, соответствующее по стилю всему тону речи: «Мне нравится деловитость князя Андрея», — пишет один; «Речь Дикого кишитгрубыми выражениями», — замечает другой. А ведь о князе Андрее лучше было сказать — деятельный, энергичный; о речи Дикого — что она пестрит, изобилуетгрубыми словами. И не следует нанизывать синонимы, это приводит к многословию: «Трудности не пугают и не страшат Давыдова»…

    В заключение нашей беседы о синонимах напомним слова К.И. Чуковского, призывавшего шире использовать синонимию русского языка: «…Почему всегда пишут о человеке — худой, а не сухопарый, не худощавый, не тщедушный, не тощий? Почему не стужа, а холод? Не лачуга, не хибарка, а хижина? Не каверза, не подвох, а интрига? Многие… думают, что девушки бывают только красивые. Между тем они бывают миловидные, хорошенькие, пригожие, недурные собой, — и мало ли какие еще». Этот призыв нашего замечательного сказочника, наверное, обращен и к вам, дорогие читатели.


    Из книги И.Б.Голуб, Д.Э.Розенталь  "Занимательная стилистика"

    http://flibustahezeous3.onion/b/539431/read#t3










    завтрак аристократа

    А.Е.Левинтов КНИГА О ВКУСНОЙ ЖИЗНИ Небольшая советская энциклопедия - 9

    Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/902000.html и далее в архиве

    Мясо

    Свинина


    В магазинах хорошей свининой уже давно не торгуют. Под магазином, в подвале — еще куда ни шло. А наверху, на прилавке, — кому все это надо, если только не на шпик и не в довесок к пельменному фаршу?

    Самое-самое вкусное, что я ел из свинины, — импортный филей. Длинная такая колбаска из абсолютно постной и бескостной свинины в аккуратной целлофановой упаковке. Нежно-розовое, будто лососевое или, лучше сказать, сиговое мясо, нарезаешь на кругляши толщиной до сантиметра, слегка отбиваешь, чтобы кусок истончился, соль, красный молотый перец, можно немного отжать лимона и — с богом, на кипящую в масле сковородку. Сверху кладешь кусочек маслица, через несколько минут переворачиваешь это чудо и из последних слюней дожидаешься того момента, когда чуткое сердце и настороженно трепещущий желудок не скажут: «Готово». Снимай, обкладывай тончайшим гарниром: ложка зеленого горошку, пучок травы, соломка маринованной черемши, маринованный персик или чернослив, воздушные чипсы, кетчуп, сладострастная половинка истекающего помидора и неприступно-пупырчатый корнишон.

    Глоток холодного шипучего боржома. Хирургически ясные и безжалостные инструменты. Еще не знаешь, еще не веришь, но вот они, занесенные, вонзаются, и ты понимаешь, что победил, что удалось. Но еще не знаешь насколько и, лишь ощутив во рту всю сочную нежность неиспорченного мяса, осознаешь, что не зря родился, что не напрасно тогда выкарабкался на этот карниз, в кровь ободрав колени и пальцы, что теперь — пусть увольняют, что большевизм скоро кончится (эх, скорей бы!) и что Бог есть.

    А если ты не один, то взгляни в подернутые слезой благодарности глаза друга или любимой, и ты еще раз радостно убедишься в искренности и бескорыстности человеческих отношений. Когда берете отбивные, следите за тем, чтоб жиру было срезано побольше, но не весь, а также, конечно, лучше брать отбивные из подсвинка — у подсвинка такая лакомая шкура. Да и молодое мясо всегда лучше старого, не правда ли? Я, между прочим, почему говорю о выборе: отбивные можно приобрести только там, где есть выбор, — под прилавком, на рынке и в бывших когда-то коммерческими, а теперь почему-то называемых кооперативными магазинах, ну, что в них кооперативного, кроме наглости, скажите мне на милость?

    Филей можно готовить и так: целиком, слегка обжарив со всех сторон. Практически вы едите сырое темно-вишневое мясо, но как это вкусно!

    В отбивной надо не только мясо размять, но и косточку размозжить. Это надо сделать не только для порядку, но и чтоб мясо у косточки прожарилось. Дальше все как с филеем, за исключением совсем мелких деталей: первое: после переворачивания отбивную надо посыпать мелко нарезанным или истолченным чесноком; второе: отбивную можно панировать в яйце, в муке или в кляре (то есть в муке с яйцом); третье: вместо персика или чернослива лучше — патиссон или маринованная цветная капуста; капуста — предпочтительнее.

    «Что такое свиная отбивная при коммунизме? — Картофельные очистки, отбитые у свиньи».

    Шейка — редко исполняемое блюдо. Точнее, редко встречающийся даже в подвалах продукт. Есть любители — и я их понимаю, — отдающие предпочтение шейке: жировые прожилки в ней разбегаются по всему мясу, а не мнутся с краю по бедно-родственному, как у отбивной. При жаренье шейка набухает, становится губастой. Не имею ничего против шейки за исключением ее непомерной гордыни и отказа от свиданий с моей благоверной сковородкой. Ныне, правда, продается импортная шейка, но это уже нечто не то.

    Буженина

    Английское boiled pork никак не отражает сути такого всемирно-исторического явления как буженина. Да и Владимир Даль, по-видимому, жил в эпоху до победы разделения труда и свиной туши по способам приготовления: для него «буженина» — лишь соленая или копченая свинина. И даже Макс Фасмер, настоящий и дотошнейший немец, дальше «копченого мяса» в славянском исполнении не продвинулся. Эта удивительная невосприимчивость к разделению буженины, шейки, карбоната, это путание буженины с окороком, ветчиной и даже солониной — одна из серьезнейших лингво-гастрономических тайн XX века, а, может быть, и всего, так досрочно заканчивающегося второго тысячелетия. Мы-то все думали — не доживем, ибо коммунизм начнется раньше, а с ним либо отменят старое летоисчисление, либо вообще объявят Страшный Суд всем врагам народа — живым и мертвым.

    Буженину делают из мягкой части свинины. Идеален — окорок. Многие любят окорок совсем без кости и без жира, но настоящие знатоки просят оставить им и маленькую сахарную косточку и, главное, небольшой нимб жира вокруг мяса, совсем небольшой, полупрозрачный. Сидишь, бывало, в подвале магазина «Мясо», что напротив Протезного завода (когда инвалиды со своими протезами и жалобами осточертели властям, завод сломали, на его месте отгрохали высшую партийную школу для иностранных генсеков, в 1991 году Ельцин подарил ВПШ фонду Горбачева), и треплешься с рубщиками об устройстве Вселенной и смысле жизни в ожидании подвоза мяса. А мясо даже в этот магазин завозили нерегулярно. От нечего делать и чтоб не потерять мастерства, то Серега, то Витек, то закоренелый Полканыч подходят к колоде и, аккуратно разложив червонец, с легким ухом и кряком разрубают его вдоль и поперек на четыре совершенно идеальных прямоугольничка. Как ученый, я зарабатывал один такой «чирик» за полдня, ребята нарубали в день по три-четыре, домой относили по пятнадцать-двадцать.

    Пропить такие деньги невозможно и потому мы философствовали.

    Если не считать космическую пыль покупателей и клиентов, вся Вселенная состоит из недоступных звезд мясного начальства, начиная с Микояна или кто там теперь глава минмясопрома, и вполне обитаемых планет мясников, вокруг каждого из которых — спутники вроде мясного продавца, грузчика, уборщицы. Самые богатые и счастливые мясники — рыночные, за это место можно и жизнь отдать, не свою, разумеется. Неплохо живется рубщикам в системе общепита, больниц и в армии: кого ж еще обворовывать, как не нищих, бедных и убогих. В специализированных мясных магазинах жизнь тоже вполне сносная. На мясокомбинатах, холодильниках и в портах условия работы просто невыносимые, зато выносимо помногу — мастера машинами вывозят, а если не зарываться, то багажник после смены — это нормально. А вот в простом продмаге — и спиться от безделья легко, и не уважает тебя никто, и мастерство только теряешь. В провинции рубщиков уже не осталось — переключились на банный бизнес и торговлю селедкой иваси.

    Досуг рубщика мяса прост — все, что тяжелей стакана водки, из рук валится, жены и девки рубщиками всегда довольны: и здоровы, черти, и без мяса-выпивки в дом не являются.

    В том подвале я и научился выбирать для буженины мясо, и не только для буженины.

    Идеальный кусок для буженины — 3.5–4 килограмма того самого окорока с легкой жиринкой поверху и маленькой мозговой косточкой. Нежная свинина быстро залеживается, поэтому откладывать готовку надолго не стоит.

    Сначала мясо шпигуется более или менее равномерно по всей сфере окорока небольшими зубчиками чеснока. Затем делается смесь из соли, красного перца, тертого (выжатого) чеснока и тех пряностей, что вы любите и держите в доме (кардамон, гвоздика, мускатный орех и тому подобное). Соли не жалейте — лишнего мясо не возьмет. Расходуется на такой оковалок грамм 70–80 соли. Тщательно обсыпьте и облепите этой смесью весь кусок, со всех сторон.

    Теперь густо смазываем мясо горчицей, просто размазываем ножом или чайной ложкой по его поверхности — на это должна уйти почти столовая ложка горчицы. Теперь, в этой ароматной оболочке, мясо никуда не денется и уже больше ни на что не пригодно, как только на буженину. Отступать некуда.

    Включаем духовку.

    Делаем тесто. Самое примитивное — мука с холодной кипяченой водой (стакан на стакан) и щепотью соли замешиваются, и из теста лепится колобок, который следует разделить на две не совсем равные части, примерно 55:45. Из большей части опять лепится колобок и, постоянно подсыпая муки раскатывается в тонкий (но ни в коем случае не рваный!) лист. Раскатывают обычно скалкой, но я приспособился длинной винной бутылкой — к стеклу тесто меньше пристает и не теряешь на кухне своего мужского достоинства. Лист должен быть такого размера, чтобы, уложив на него мясо, можно было загнуть края кверху со всех сторон, оставив непокрытой только макушку.

    Прежде, чем это сделать, предварительно надо тщательно смазать противень постным маслом, сливочным маслом, маргарином или куском шпика, чтобы тесто не припекалось.

    Второй блин теста накладывают сверху и по возможности слепливают с нижним — чем герметичней хлебный саван, тем верней успех.

    Теперь можно и в духовку. Температуры в 180–200 по Цельсию или 350 по Фаренгейту и трех с половиной — четырех часов вполне достаточно. Внешне готовность определяется румянцем хлебной корочки.

    Чтобы легко и без потерь снять буженину с противня, подложите под него мокрую тряпку. Широкой лопаткой подгребаем под оковалок, медленно и осторожно приподнимаем и так же медленно, нежно переносим на большую плоскую тарелку. Если есть свидетели, то они, конечно, тут же начнут канючить: «Дай корочку попробовать!» Дайте. Конечно, она хороша, но она восхитительна не сверху, а снизу, вся пропитанная соком, не иссушенная духовочным жаром, а спасенная спудом буженины.

    Я не знаю, какая буженина вкусней — горячая, только что с пылу с жару, или холодная. Мне трудно выбрать… я — в отчаянии… я люблю обе.

    Буженина имеет розово-серый цвет, равномерный по всему срезу. Мясо необыкновенно мягкое и сочное, в отличие от магазинной буженины, сухой и рассыпающейся, как опилки. Буженина хороша на бутерброде и в утреннем завтраке, и в дневном перекусоне на работе или учебе, и на вечернем поддавоне по высшему разряду, и на семейной праздничной трапезе.

    Разумеется, можно делать буженину впрок — в тесте она довольно долго хранится в холодильнике. Но это кажется бессмысленным — все равно больше двух оковалков не сделаешь. Да и зачем есть буженину каждый день несколько дней или недель подряд?

    Особенно хороша буженина при разговлении. Старые люди со старыми желудками, изможденными не столько постом, сколько советским образом жизни, в первые дни Пасхи попадают в больницы, страдая от запоров, колик, язв и других желудочных заболеваний. При разговлении они наваливаются на замученную тяжелой неволей говядину, плохо и быстро сделанную колбасу, нашпигованную консервантами ветчину. Буженина же нежно вживается в нас, не причиняя болей и страданий.

    Неплоха буженина и при рождественских свечах или на Старый Новый год. Она таинственно и туманно светится среди искрящегося хрусталя и шампанского, сама просится на белый хлеб, и немного хренку сверху, да, и лимончика, лимончика, и лапку зелени, салатцу, к примеру, сверху бы и, пожалуй, еще былинку кинзы… ну, что, с Рождеством Христовым, друзья? Дай бог, не в последний! Ну, поехали…

    В литургии жратвы буженина почему-то более всего подходяща для этих двух праздников. И не надо лицемерить — в еврейских семьях она удается на эти праздники не хуже, чем в русских, украинских и татарских.

    Когда я в первый раз эмигрировал в Америку (а во второй не хочется этого делать), то чуть не при первом же посещении какого-то супермаркета был ошеломлен: «Мама дорогая! Да тут такие мяса лежат! Да по такой дешевке!» И, помню, закормил всех бужениной из плеча, покупая ее по какой-то фантастической цене — 69 копеек за фунт. Это после Москвы, где фунт свинины такого же качества стоит не менее трех долларов.