April 20th, 2019

завтрак аристократа

Максим Макарычев Легенда из "Динамо"

Хоккеист Александр Мальцев празднует юбилей

20 апреля исполняется 70 лет легендарному хоккеисту Александру Мальцеву.
На счету Александра Мальцева два титула олимпийского чемпиона и девять золотых медалей с чемпионатов мира. Фото: Из личного архива Александра Мальцева.На счету Александра Мальцева два титула олимпийского чемпиона и девять золотых медалей с чемпионатов мира. Фото: Из личного архива Александра Мальцева.
На счету Александра Мальцева два титула олимпийского чемпиона и девять золотых медалей с чемпионатов мира. Фото: Из личного архива Александра Мальцева.

Общаясь с Мальцевым, а в последние годы совершив с ним несколько совместных поездок, представляя книги о нем, я всегда поражался тому, как его любят, где бы он ни был и куда бы он ни приехал. Тысячи болельщиков на трибунах, скандирующие, даже если его нет на хоккее: "Лишь в одну команду мы верим. Только Мальцев. Только "Динамо"!" Или мальчишки из минской школы N 47, где развивают, вдуматься, 49 видов спорта! Эти чудные, любознательные ребятишки-хоккеисты окружили дядю Сашу и спросили его о том, как стать великим чемпионом. Теперь они не забудут главный совет от великого Мальцева. О том, что важно быть не чемпионом. Важно всегда быть Человеком.

Его нельзя не любить. За честность и прямоту. За простоту и скромность. Великий Тарасов, что только не делал, чтобы переманить его в ЦСКА. "Меня спас Юрий Владимирович Андропов (глава КГБ и генсек ЦК КПСС). Но я бы никогда не предал Аркадия Ивановича Чернышева (старший тренер "Динамо"), которого считаю своим вторым отцом", - тихо, едва слышно, скажет он студентам академии физкультуры в Минске, а раньше академии госслужбы в Ростове-на-Дону. С "Динамо" он не выиграл ни одной золотой медали. А в сборной СССР стал ее лучшим игроком. Он провел больше всех матчей за национальную команду - 319 и забросил за нее больше всех шайб - 212. Рекорды, которые вряд ли кто-то когда-то побьет.

Знаменитый тренер Владимир Юрзинов, который годами пестует молодых талантов, произнес в беседе с автором этих строк совершенно поразительную фразу: "За свои шесть с лишним десятилетий в хоккее я видел тысячи игроков. Так вот, Мальцев был самым талантливым из них". Потом выдержал паузу и добавил: "Притом что он, на мой взгляд, реализовал только процентов 70 своего таланта".

Мальцев провел больше всех матчей за сборную СССР - 319 и забросил  за нее больше всех шайб - 212

Двукратный, он мог бы стать четырехкратным чемпионом Олимпиад, если бы не осечка в Лейк-Плэсиде 1980-го (невыносимая заноза в сердце) и если бы Виктор Тихонов, тот самый, что привез 18-летнего Сашку в Москву в 1967-м, взял бы его на золотую Олимпиаду в Сараево. Все собеседники признавались, что в 1984 году, перед Играми, Мальцев был абсолютно лучшим в Союзе. Но Тихонов, знавший, что Мальцев не может и никогда не простит ему гибель лучшего друга Валерия Харламова (для него по-прежнему Харлама), не взял его на "золотые Игры".

Фанфарам и литаврам в столь торжественный день он предпочтет уединение в своем поселке в подмосковной Апрелевке. Завтра он начнет день с прогулки со своим здоровенным барбосом Тузиком, который скулит, когда хозяина нет дома. "Дни мои нынче спокойны: после прогулки читаю, телевизор смотрю. Что еще нужно старому человеку?" - говорит он. А потом Александр Николаевич примет десятки поздравлений. И это будут самые теплые слова настоящему мужчине и человеку. Поздравления от "РГ"!


https://rg.ru/2019/04/18/hokkeist-aleksandr-malcev-prazdnuet-iubilej.html

завтрак аристократа

Рустам Ибрагимбеков Культура пограничья 17 апреля 2019

— о территории кино, где встречаются Восток и Запад

Не секрет, что сегодня восстанавливается противостояние Востока и Запада, причем в самой худшей форме. Так случилось, что многовековая мудрость Востока оказалась подзабыта, и несколько столетий Запад жил в уверенности, что он намного более развит и цивилизован. Но выясняется, что более глубинно и системно мир и человека понимает все-таки Восток, восточная философия. Мне бы хотелось, чтобы победила интеграция ценностей, произошло сложение и умножение знаний.

К сожалению, западные люди часто ничего не понимают про Восток, как и восточные люди ничего не понимают про Запад. А как можно утверждать, что ты согласен или не согласен с точкой зрения оппонента, если нет уверенности, что ты его понимаешь. Слишком много проблем, как глобальных, между государствами, так и на уровне одной семьи, происходят от недопонимания.

Поэтому я возлагаю большие надежды на пограничье цивилизаций — то, что называется Восточной Европой и Западной Азией. Это удивительный регион и колыбель человечества. Именно здесь живут люди, более или менее понимающие и Запад, и Восток. Я уверен, что от них, и не в последнюю очередь от людей культуры, живущих здесь, зависит судьба мира.

Искусство, конечно, не всесильно. Оно не столько предлагает способ, сколько говорит о необходимости решить проблему. Искусство есть поиск болевых точек. Люди искусства — не врачи, они просто рассказывают об этой боли. А как ее излечить, решает каждый сам.

Искусство работает с отдельным человеком, не со странами или народами. Но бывает так, что одиночка может решить все. Однажды советский офицер по имени Станислав Петров спас мир от гибели. Когда пришел сигнал, что на СССР летит американская ракета и надо было срочно отвечать, он взял на себя ответственность и не нажал кнопку, решив подождать. И действительно, оказалось, это был сбой, никакой ракеты американцы не посылали. Человечество могло погибнуть из-за технической ошибки.

Мир давно живет под угрозой самоуничтожения. Я лично уверен, что человечество сложилось в единый организм только в 1945 году, когда американцы сбросили бомбы на Японию. Это было начало принципиально новой эпохи в истории. Раньше деспоты и тираны могли уничтожить множество жизней, но лишь теперь возникла фактическая возможность у одного человека погубить весь мир. А как сказал когда-то Достоевский: «Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие».

Сегодня во многих точках земного шара всё ощутимее стремление к терпимости и толерантности. Если эта тенденция победит, уверен — мир будет спасен. Нам, людям, надо научиться понимать друг друга, отстаивать свою точку зрения, но допускать, что может существовать противоположная.

Осознание этих истин созревало во мне постепенно, и в какой-то момент они завладели всем моим существом. Можно сказать, что всю свою жизнь я только тем и занимаюсь, что налаживаю связи между странами и народами уже бывшего Советского Союза — как в своих фильмах, так и в общественной деятельности.

И создание евразийской премии «Восток-Запад. Золотая арка» — органичное продолжение этих усилий. С недавних пор именно она стала для меня самым важным делом в жизни. Премия эта призвана отмечать лучшие фильмы из стран Восточной Европы и Западной Азии — региона, находящегося на стыке культур. Здесь создается самобытное, замечательное кино, но оно — в том числе российское — находится в тени англоязычного кинематографа. Даже внутри стран, где оно снимается, его смотрят мало.

Конечно, какие-то отдельные фильмы прорываются. Новый фильм поляка Павла Павликовского «Холодная война» получил три номинации на «Оскар» — вот его будут смотреть. А многие другие прекрасные картины так и останутся безвестными. Любая премия только тогда имеет смысл, когда влияет на судьбу фильмов и их создателей. Поэтому я надеюсь, что «Золотая арка» поможет номинантам и призерам преодолеть национальные границы.

Премия присуждается в 11 номинациях. Ее принципиальная особенность в том, что 24 члена жюри — кинокритики и фестивальные кураторы, живут в странах, не представленных в конкурсной программе. Поэтому и оценки выносят объективные. И что показательно, вопреки нашему частому, но несправедливому убеждению, что наш кинематограф будто бы недостаточно интересен или недостаточно хорош, среди номинантов и победителей премии, как и в прошлом году, оказалось много российских фильмов (в частности, «Лето», «Человек, который удивил всех», «Айка» и «Довлатов» — «Известия»).

завтрак аристократа

Сергей Шокарев из книги "Тайны российской аристократии" - 32

Потомки египетского султана. Князья Черкасские - 4


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1057825.html и далее в архиве



Сын князя Якова Куденетовича, князь Михаил Яковлевич, активно действовал уже в петровскую эпоху. В 1671 г. он был комнатным стольником царя Федора Алексеевича, в 1682 г. был пожалован в ближние бояре. Автор записок о стрелецком бунте 1682 г. А. А. Матвеев пишет, что князь М. Я. Черкасский, как и его более влиятельный родич, князь М. А. Черкасский, примыкал к партии Нарышкиных. Тем не менее его участие в событиях той борьбы незаметно. В 1685 г. он был отправлен на воеводство в Новгород. В 1692–94 гг. Черкасский возглавлял Расправную палату, а в 1697 г. был послан на воеводство в Тобольск.

Управление Черкасским Сибирью ознаменовалось крупными событиями. Следуя указам и наставлениям царя, Черкасский занялся активной разработкой природных богатств Сибири, выстроил кирпичные заводы под Тобольском и железоделательные заводы на реке Каменке в Тобольском уезде и на реке Нейве в Верхотурском уезде. В 1702 г. были основаны заводы на реках Исети и Ухтусе (Тобольский уезд), в 1703 г. – на реке Алапаихе (Верхотурский уезд). На заводах, основанных Черкасским, лились пушки, мортиры и ядра, столь необходимые для войны со шведами.

Сподвижник Петра I, ученый и многоопытный дьяк А. А. Виниус, обозрев построенные Черкасским заводы, писал государю, что «толикое обрел множество руд железных, что, мню, до скончания мира не выкопаются, а чаю, что прежде леса выйдут, нежели руда» (1702). Сибирская летопись отмечает, что дьяк приехал «с милостливым словом» к князю М. Я. Черкасскому, его товарищу и сыну, князю Алексею Михайловичу, и «ко всем градцким тобольским людям». Царь был доволен деятельностью воеводы.

Радость от царского внимания омрачалась для князя Михаила Яковлевича личным несчастьем. Его сын, ближний стольник князь Петр Михайлович, первоначально назначенный «в товарищи» к своему отцу, скончался в Тобольске в сентябре 1700 г. Воевода просил прислать ему в помощники другого сына – князя Алексея Михайловича, – что царь и сделал. Это говорит о доверии Петра I к Черкасскому. Царь знал, что боярин не употребит своей власти для обогащения своей семьи. Князь Михаил Яковлевич славился среди администраторов той эпохи тем, что не брал взяток. Фантастическое богатство Черкасского, доставшееся ему от отца, позволяло князю Михаилу Яковлевичу презирать этот страшный порок, широко распространенный в его время. Многие другие не могли сдержать искушения нагреть руки на хлебных должностях. Таков, например, преемник Черкасского по управлению Сибирью, первый сибирский губернатор князь Матвей Петрович Гагарин. Он беззастенчиво обирал сибиряков и скопил баснословное состояние. О чудовищном казнокрадстве и взяточничестве Гагарина стало известно царю, который предал губернатора суду. Несмотря на заступничество знатной родни, по приговору суда князь Гагарин был повешен.

Впрочем, богатство Черкасского вряд ли может служить достаточным объяснением его бескорыстия. Тот же Гагарин или любимец Петра I Меншиков тоже владели огромными состояниями, но это не удерживало их от столь же масштабного воровства. Вероятно, родовая честь и представления о долге перед государем и Отечеством, которыми руководствовались его отец и родичи, не позволяли Черкасскому запускать руки в государеву казну.

Воровство Гагарина и его позорная смерть вошли в народные песни. О Черкасских сибиряки, напротив, сохранили добрую память. Историк Сибири П. А. Словцов (1767–1843) пишет: «Сии воеводы бескорыстным долголетним управлением и оправданною доверенностью утвердили правительство в сосредоточении воеводств в одну точку». В данном случае речь идет об образовании Сибирской губернии, но важен столь высокий отзыв об управлении Черкасскими Сибирью от историка и патриота Сибири Словцова. Князь М. Я. Черкасский покинул Тобольск в 1710 г. Его сыну, князю Алексею Михайловичу, довелось еще раз побывать в Сибири. С 1720 по 1722 г. он исполнял должность сибирского губернатора, сменив проворовавшегося Гагарина.

Князь Михаил Яковлевич Черкасский умер 28 июня 1712 г., оставив все свое состояние сыну – князю Алексею Михайловичу (1680–1742).

Князь Алексей Михайлович, подобно другим представителям родовитой молодежи, начал свою карьеру при дворе. В 1691–1692 гг. он упоминается в числе комнатных стольников царя Петра. Затем, как мы видели, в течение десяти лет Черкасский был помощником отца в управлении Сибирью и еще два года управлял самостоятельно. До этого, в 1712– 1715 гг., князь Алексей Михайлович был комендантом Санкт-Петербурга, а в последние годы правления Петра I – председателем канцелярии строений, и вызвал гнев царя своей нерасторопностью и медлительностью.

С кончиной Петра началась новая эпоха. На смену реформам и стремительным прорывам пришло время застоя в государственной деятельности и господства интриг и заговоров, борьбы придворных группировок и дворцовых переворотов. Для Черкасского, в отличие от многих его современников, людей более напористых и властолюбивых (Меншиков, Толстой, Остерман, Долгоруковы и другие), это было время спокойствия. Не отличавшийся особыми талантами и энергией, он спокойно поднимался в иерархии чинов и должностей. Богатство и знатность позволяли князю не заботиться о карьере, а удаленность от дворцовых интриг обеспечивала прочное положение при дворе. Супруга Черкасского – княгиня Мария Юрьевна (урожденная княжна Трубецкая) (1696– 1747) – считалась первой красавицей российского двора. Карьера Черкасского в эти годы шла успешно, без взлетов и падений. К 1730 г. он имел звание сенатора и чин тайного советника. Тогда-то и разыгрались события, нарушившие спокойную жизнь Черкасского и выдвинувшие его на авансцену политической жизни страны.

В 1730 г., после кончины Петра II, члены Верховного Тайного совета призвали на престол Анну Иоанновну, племянницу Петра I. Однако этот выбор верховники обусловили принятием новой государыней особых «кондиций». Согласно «кондициям», Верховный Тайный совет становился соправителем императрицы, и самодержавие ограничивалось властью аристократической олигархии. Но, к несчастью верховников, страсть к политическому переустройству овладела тогда многими. Москва, наполненная дворянами, съехавшимися на свадьбу Петра II, а попавшими на его похороны, бурлила от неясных слухов. Верховники готовили свой конституционный проект в тайне, но смутные известия о государственном переустройстве широко распространились среди дворянства. Таинственность членов Верховного Тайного совета, князей Голицыных и Долгоруковых, сыграла против них – дворянство видело в верховниках узурпаторов и не собиралось принимать, навязанные ими решения. В дворянской среде один за другим стали рождаться альтернативные проекты реформирования политической системы России. Автором и деятельным пропагандистом одного из них был историк, географ и государственный деятель Василий Никитич Татищев (1686–1750).

Проект Татищева, в отличие от проекта верховников, ограничивал власть императрицы не в пользу Верховного Тайного совета, а в пользу двухпалатного правительства (Вышнего правительства, или Сената, и Нижнего правительства), которые формировались из дворянства («шляхетства»). Избрание членом обеих палат осуществляется собранием палат, к которым присоединяются высшие чиновники государства (военный и статский генералитет). Татищев предполагал передать в ведение Вышнего правительства международные отношения, важнейшие внутриполитические дела, законодательную инициативу. Нижнее правительство должно было ведать «внутренней экономией, т. е. делами внутреннего управления. Важным моментом была передача Тайной канцелярии под контроль верхней палаты.

Таким образом, татищевский проект реформы, во многом опираясь на шведскую модель государственного устройства, предлагал конституционное ограничение самодержавия в пользу военно-государственной элиты и дворянства.

Кроме того, он содержал важные положения о создании системы образования для шляхетства, отмене петровского указа о единонаследии (майорате), поддержке духовенства, льготах купечеству и др. Некоторые из этих идей (например, создание шляхетских учебных корпусов) были в дальнейшем воплощены Анной Иоанновной.

Татищев не имел высокого чина, не обладал ни богатством, ни влиятельными связями, для продвижения своего проекта ему нужен был влиятельный и уважаемый человек, поддающийся умелому влиянию. Татищев избрал князя Алексея Михайловича Черкасского. Историк Я. А. Гордин, рассматривая причины, по которым инертный, не стремящийся к славе Черкасский поднялся на столь опасное предприятие, считал, что князь «был не робок и не чужд понятия долга перед отечеством». Со стороны столь вдумчивого исследователя, как Я. А. Гордин, этот отзыв весьма важен, тем более что роль Черкасского в дальнейших событиях была неоднозначной.

Кружок Черкасского являлся наиболее влиятельным среди шляхетства, но не отличался единством. Помимо В. Н. Татищева, в него входили лица, гораздо менее склонные к принятию конституционных идей и стремившиеся к восстановлению самодержавия. Противостояние с верховниками до определенной поры объединяло их с дворянскими конституционалистами, но идеологи самодержавной партии – видный государственный деятель Андрей Иванович Остерман и новгородский архиепископ Феофан – весьма успешно интриговали, вербуя новых сторонников и укрепляя свои позиции. Сам Черкасский по линии жены, через Трубецких и Салтыковых, приходился свойственником Анне Иоанновне. Сестра его супруги, Прасковья Юрьевна Салтыкова, активно действовала в интересах сторонников самодержавия. Положение князя в событиях, развернувшихся вокруг конституционного проекта верховников и призвания Анны Иоанновны, было двойственным. С одной стороны, родственные связи (фактор в то время весьма существенный) тянули его в лагерь сторонников самодержавия, с другой стороны, к конституционной партии влекли внутренняя потребность в переменах и умелая лесть и влияние Татищева. Следует отметить, что наряду с Черкасским проект ограничения самодержавной власти, подготовленный Татищевым, подписали также генералы Семен Андреевич Салтыков – родич императрицы, и Андрей Иванович Ушаков (при Анне он занял пост главы Тайной канцелярии) – оба непоколебимые сторонники самодержавия. Очевидно, в тот момент он считал проект Татищева меньшим злом, нежели проект Голицыных и Долгоруковых. Что же говорить о Черкасском?

Ситуация окончательно запуталась, когда Анна прибыла в Москву. Влияние и энергия адептов самодержавия существенно усилились. Верховники и дворянские конституционалисты, несмотря на идейную близость, так и не сумели найти общего языка, зато самодержавной партии удалось привлечь на свою сторону участников кружка Черкасского. Поддавшись на уговоры сторонников самодержавия, шляхетская партия признала средством к воплощению своих идей уничтожение «кондиций» и восстановление самодержавия, за которым последовало бы прошение о государственных преобразованиях (проект Кантемира).

Как только было достигнуто согласие между обоими партиями, события вновь усложнились. Наблюдая крах своих идей, Татищев проявил недюжинную энергию и подготовил новый документ – прошение об учредительном собрании. Под ним поставили свои подписи восемьдесят семь подписей, в числе которых Черкасский, Салтыков, Ушаков, шурин Черкасского князь Никита Трубецкой (такой же сторонник неограниченной монархии, как Салтыков и Ушаков). Вероятно, желание «прибавить себе воли», получить гарантии от деспотизма жило даже в этих приверженцах петровской военно-бюрократической системы. Благодаря Татищеву, Черкасский и другие вельможи, подписавшие оба проекта, вновь оказались в двусмысленном положении…

Развязка произошла 25 февраля. Утром этого дня во дворце собрались все участники противоборства. Здесь были члены Верховного тайного совета и дворяне, примыкавшие к кружку Черкасского, но главная сила принадлежала гвардии, которой командовал Салтыков. Князь Черкасский попросил императрицу об аудиенции, но вручил ей вовсе не тот документ, который она ожидала. Прошение дворян, которое тут же прочел вслух Татищев, содержало не требование восстановления самодержавия, а просьбу к императрице «собраться всему генералитету, офицерам и шляхетству по одному или по два от фамилий, рассмотреть все обстоятельства, исследовать согласно мнениям по большим голосам форму правления государственного сочинить». Иными словами, императрице был представлен татищевский проект об учредительном собрании, что было для нее крайней неожиданностью.

Надо сказать, что Анна Иоанновна умело вышла из затруднения. Она подписала дворянский проект и удалилась во внутренние покои. Пока верховники обдумывали сложившуюся коллизию, а шляхетство томилось неизвестностью в одном из парадных залов, дворец наполнился гвардейцами. Они кричали, что требуют восстановления законных прав императрицы и готовы сейчас же расправиться со «злодеями», посягнувшими на самодержавие. Татищев и его сторонники были вынуждены признать себя проигравшими. Делегация Черкасского извлекла другую бумагу – проект Кантемира – и подала ее императрице. Спустя три часа после неудачной попытки просить об учредительном собрании, дворяне преподнесли прошение, в котором умоляли «всемилостливейше принять самодержавство таково, каково Ваши славные и достохвальные предки имели…». Анна собственноручно изорвала текст кондиций. Попытка ограничения самодержавия провалилась.

Как видно, князь Черкасский вовсе не был ярым сторонником самодержавия, как это иногда изображается. Конституционные идеи были близки к его представлениям, но князь не стал бороться за их воплощение. Императрица простила Черкасскому его сомнительное поведение во время кризиса самодержавной власти в 1730 г. и вознесла его на самую вершину государственной власти.

Вступив на престол, Анна Иоанновна уничтожила Верховный Тайный совет и восстановила Сенат, однако реально государством управлял Кабинет Ее Императорского Величества, одним из трех членов которого в звании кабинет-министра был сделан князь А. М. Черкасский. Подписи членов Кабинета министров приравнивались к подписям императрицы. Впрочем, роль Черкасского в Кабинете была ничтожной. Всеми делами в Кабинете заправлял А. И. Остерман, боровшийся за влияние на императрицу с Бироном. Деятельный участник событий аннинской эпохи, фельдмаршал Б. Х. Миних, в своих мемуарах писал: «Остерман считался человеком двоедушным, а Черкасский очень ленивым; тогда говорили: „В этом кабинете Черкасский был телом, а Остерман душой, не слишком честной“. Насмешливое наименование князя „телом кабинета“ как нельзя лучше соответствовало внешности Черкасского – он был человеком тучным и медлительным, с большим животом, что дало повод к еще одному ехидному прозвищу – Черепаха.

Еще более суров к Черкасскому историк князь Михаил Михайлович Щербатов, характеризующий его следующим образом: «Человек весьма посредственный, разумом ленив, незнающ в делах, и одним словом, таскающий, а не носящий имя свое и гордящийся едино богатством своим…»

Положение Черкасского было не только ничтожным, но порою и унизительным. Его жена, княгиня Мария Юрьевна, писала благодарственные письма Бирону, благодаря его за милости императрицы к мужу, и называла себя «нижайшей услужницей» фаворита. Сам Черкасский, получив известие о заговоре офицеров против Бирона, направился к фавориту и донес об этом. В июне 1740 г. Черкасский вместе с другими членами суда над кабинет-министром А. П. Волынским, утвердил жестокий приговор – Волынского приговорили к посажению на кол и урезанию языка, его сообщников, вина которых состояла лишь в недозволенных разговорах, – к четвертованию, колесованию и отсечению головы. Историк Е. В. Анисимов пишет: «Кто вынес этот лютый приговор? Не Бирон или Остерман, хотя именно они были тайными руководителями следствия, а члены суда – фельдмаршал И. Ю. Трубецкой, канцлер А. М. Черкасский, сенаторы – все русские, знатные люди, почти все – частые гости и собутыльники хлебосольного Артемия Петровича. Приходя в его дом, они любили посидеть, выпить да поесть с Артемием, наверное, ласкали его детей – сына и трех дочек, живших с Волынским-вдовцом. А 20 июня они, не колеблясь, приговорили самого Артемия к посажению на кол, а невинное существо – отроковицу Аннушку – старшую дочь своего приятеля – к насильному пострижению в дальний сибирский монастырь, и спустя четыре месяца, когда Волынского уже казнили, не воспрепятствовали этой жестокой экзекуции. Патриотическое, дружеское, любое иное гуманное чувство молчало, говорил только страх».

Такую цену пришлось заплатить Черкасскому за свою нерешительность в 1730 г. Кто знает, прояви тогда князь Алексей Михайлович больше твердости, по-иному сложилась бы не только его судьба, но и судьба России.

Черкасский, как и почти все вельможи той эпохи, был не только труслив, но и мстителен. Черкасский и другие участники конституционных «затеек» 1730 г. (граф М. Г. Головкин, князь Н. Ю. Трубецкой) преследовали Татищева, обвиняя его в мнимых преступлениях. После смерти Анны Иоанновны, Черкасский настаивал на провозглашении Бирона регентом. Когда же в результате заговора фельдмаршала Миниха всемогущий Бирон пал, князь Алексей Михайлович собственноручно избрал ему местом ссылки город Пелым – за годы управления Сибирью он хорошо изучил этот край и знал, куда надо ссылать.

И вновь князю удалось не только удержаться наверху, но подняться еще выше. Отметив, что за свое поведение относительно Бирона Черкасский заслуживает более наказания, чем награды, новая правительница Анна Леопольдовна пожаловала князю высшую должность империи – канцлера и должность президента Коллегии иностранных дел. Ни Анна Леопольдовна, ни Миних, ни Остерман не опасались возвышения Черкасского, считая его абсолютно лишенным политических амбиций. Дела вернулись к прежнему состоянию. Остерман был душой кабинета, а Черкасский – телом. Однако это спокойствие было недолгим. Новый переворот – на этот раз цесаревны Елизаветы, дочери Петра I, – потряс империю (21 ноября 1741), однако и на этот раз Черкасский выстоял. Более того, в который раз он вновь оказался судьей своего бывшего товарища – на этот раз Остермана. Старик Черкасский настаивал на четвертовании такого же дряхлого старика – Остермана. Во время казни больной Остерман сам не мог взойти на эшафот, его подняли и вдоволь помучили, положив головой на плаху и угрожая топором, затем объявили о монаршей милости – ссылке в Березов.

Падение Остермана произвело удивительную перемену в Черкасском. На девятом десятке лет он стал стремиться к реальному участию в государственных делах, проявлял твердость, спорил с влиятельным и опытным А. П. Бестужевым. По словам С. М. Соловьева, князь «под конец жизни заглаживал старые грехи, стоя твердо за русские интересы».

Князь Алексей Михайлович Черкасский умер в ноябре 1742 г. Его дочь, княжна Варвара Алексеевна (1711– 1767) – единственная наследница огромного состояния, – испытала немало горестей из-за своего исключительного положения. Немало женихов зарились на богатейшую невесту России. Брак княжны стал чуть ли не государственной задачей в правление императрицы Анны, большой любительницы разбираться в матримониальных делах своих подданных. В результате брак княжны с милым сердцу графом Петром Борисовичем Шереметевым (сын фельдмаршала) откладывался целых десять лет до тех пор, пока не умерла Анна Иоанновна.



завтрак аристократа

Н. Рубанова Быть сумасшедшим, зато – свободным 18.04.2019

Елена Сазанович о вычеркнутом уникальном соцреализме и о том, когда на блюдечке вместо коньяка – почет и слава

Елена Ивановна Сазанович – прозаик, драматург, главный редактор международного аналитического журнала «Геополитика». Родилась в городе Гродно (Белоруссия), окончила факультет журналистики Белорусского государственного университета (Минск) и сценарный факультет ВГИКа им. С.А. Герасимова. Автор более 20 романов, повестей и пьес. Лауреат литературных премий: журнала «Юность» им. Бориса Полевого, им. Михаила Ломоносова; им. Н.В. Гоголя конкурса Союза писателей России; им. В.В. Маяковского «Светить всегда» Союза писателей России; международного форума «Диалог цивилизаций и культур» «Новый век. 2012» и др. Победитель многих конкурсов. В 2004 и 2005 годах по повести «Я слушаю, Лина…» сняты фильмы: «Неуправляемый занос» и «Пока я с тобой».




14-10-1.jpg
Мыслящий писатель опасен.
Вильгельм Котарбинский. Смерч.
Ангел с поднятым мечом.
Сумской художественный музей
им. Никанора Онацкого, Украина


О «гофманическом» перформансе книжного бизнеса, таланте и посредственности, гамбургском счете и новом романе с Еленой САЗАНОВИЧ побеседовала Наталья РУБАНОВА.

– Елена, вы дебютировали в 1990-м с повестью «Прекрасная мельничиха». До сих пор помню ощущение от прочитанного – вероятно, это было восхищение: что-то подобное случилось и после прочтения романа Гессе «Сиддхартха». Каким поворотным пунктом стала для вас эта повесть, как родился этот текст?

– Мы тогда жили как во сне. Каждый сочинял свой сон и по-разному реагировал на реальность. Кто-то проснулся счастливым в новой стране. Кто-то проснулся в отчаянии. Я – из последних… А «Прекрасная мельничиха» прыгнула, образно говоря, в последний вагон. Это было время перестройки, когда – по инерции – еще сохранялось понятие «слава». Время, когда на новинки в литературе, кинематографе, живописи откликалась вся страна. Потому что вся страна еще читала, смотрела, интересовалась. Вот я и захватила кусочек славы. Это когда мешки (без преувеличения: мешки) писем в редакции «Юности» с восторженными, и совсем наоборот, откликами читателей. Тогда писателей еще уважали. Это теперь странно признаться, что ты писатель, ибо творческие профессии дискредитировали себя. Что до повести, то я никогда серьезно к ней не относилась. Считала ее баловством, хулиганством, мгновенным взрывом эмоций. Скорее – реакцией на происходящее в стране. Абсурд, хаос, алогичность. Когда против беспорядка в стране протестуешь творческим беспорядком. Эксперимент в стране – эксперимент в литературе, с моей стороны неосознанный. Фраза главной героини «Только сумасшедший может быть истинно свободным» воспринялась тогда на ура. Большинству людей на изломе эпохи вдруг захотелось стать сумасшедшими, истинно свободными. Получилось. Долой разум! Долой здравость! Теперь эта фраза воспринимается буквально: вполне прозаично и очень печально. Многие на собственной шкуре убедились, что значит быть не в себе: быть сумасшедшим, зато свободным.

– Можно ли перефразировать Флобера: «Мельничиха – это я»?

– Нет. О себе я никогда и не писала. Мне легче придумать мир, чем жить в нем… Хотя до сих пор читатели воспринимают меня как автора «прекрасной», так они ее называют, повести «Прекрасная мельничиха». Но это тот случай, когда мнение читателей не совпадает с мнением автора. И я подпишусь под словами Хачатуряна, сказавшего так о «Танце с саблями»: «Честное слово, если бы я знал, что он получит такую популярность и начнет расталкивать локтями остальные мои произведения, я бы никогда его не написал!» А еще… не люблю то время и соответственно не люблю «Прекрасную мельничиху», очень плохо ее помню – только общие впечатления, неверное восприятие мира. Да, «мельничиха» – не героиня моего романа, я ее не понимаю: ни теперь, ни 30 лет назад. Кстати, «Мельничихе» в этом году – всего лишь 30. К слову, сейчас какая-то странная тенденция – поощрять тех, кто пишет о себе. Этакие «тетушкины-дядюшкины» истории, еще один из способов прикончить литературу. Все мы писали сочинение на тему «Как я провел лето». Теперь и не различишь, где проза, а где школьное сочинение. Но воображение – это мысли, а не изложение знакомой темы. Да, о себе писали и классики… Только это была Литература, а не школярство! О себе можно написать талантливо. Но таланты сегодня не котируются.

– В конце 90-х вышли три ваших книги: психологический детективный роман «Смертоносная чаша» и два сборника повестей и романов – «Улица вечерних услад» и «Предпоследний день грусти». В 1999-м немецкое издательство выпустило вашу повесть «Я слушаю, Лина...». В начале 2000-х издали психологический детектив «Город призраков», а повесть «Нечаянная мелодия ночи» была опубликована в «Роман-газете». Возможно, я что-то упустила, но, кажется, с тех пор в виде книг ваши тексты не выходили, были только журнальные публикации?

– В виде книг мои романы не выходят давно. Но с 2006 по 2010 год в журнале «Подвиг» опубликована трилогия «Иная судьба» – остросюжетные психологические романы «Перевернутый мир», «Всё хоккей!» и «Гайдебуровский старик». Также в 2019 году вышел сборник моих эссе «Писатели, которые потрясли мир». Он родился из моей авторской рубрики «100 книг, которые потрясли мир» в журнале «Юность», начатой в 2012 году. О писателях, поэтах и мыслителях, перевернувших мир своими произведениями. О людях, которые не боялись ставить вечные вопросы, искать на них ответы и, даже не находя, предоставляли это право читателям.

– Замалчивание в литературе – тема тем, не так ли? Поговорим о днях нынешних: ситуация абсурдная, разговор более чем уместен. В переводе с литгеноцида (термин мой), замалчивание – это «просто бизнес, ничего личного».

– Замечательный термин. А «просто бизнес» – плохо, конечно. Но то, что творится в литературе, еще хуже: это уже не про бизнес. Это более глубоко, более трагично, более политично. Просто бизнес – еще куда ни шло. Это, например (утрирую), когда предлагают «Идиота» и «Всадника без головы». Кто читает Достоевского для ума и сердца, тот с тем же успехом прочтет и Майна Рида для отдыха. Вот она – настоящая и стоящая конкуренция… Когда же изначально расчищают поле для бизнеса, выливают ушаты грязи на бесспорных классиков, «ставят в угол» современных талантливых авторов, отодвигают и подающих надежды, это уже политика. Сегодня обласканы те, кто плохо писал школьные сочинения. А наиболее верные сделки заключаются именно с реваншистами. Это и называется бизнесом. Когда из читателей сделали «идиотов без головы», предложив на выбор среднее, ниже среднего и совсем постыдное. В такой альтернативе среднее выглядит шедевром. И главное – легко читается! Как школьное сочинение… Вот и читайте теперь классиков – они уже не мешают. Они уже никому не нужны. Мы всегда были «самой читающей» и самой эмоциональной страной. Нам всегда хотелось мыслить и мечтать. В этой ситуации для книжного бизнеса был лишь один выход – культивировать серость и пустоту. Не спрос рождал предложение, а наоборот. Людям грубо навязывали культуру, которая незаметненько, у всех на глазах, превращалась в культурку, при молчаливом согласии общества и власти. Сегодня наша культура как никогда отделена от государства. И двигаются они в противоположных направлениях. Разве в конце 80-х – начале 90-х кто-то мог предположить, что в один непрекрасный момент мы проснемся в другой стране с другим народом? Что в один момент из почитателей «Алисы в Стране чудес» превратимся в посетителей «Поля чудес»? А художники в один миг разучатся снимать, рисовать и завалят мир пошлостью? Значит – все возможно. И «завтра» опять может запросто стать другим. Поэтому в нашей непредсказуемой стране место для надежды всегда есть!

– Есть электронные книги, и все же этот формат не заменит бумажный. Но бумажных публикаторов часто интересует медийность персоны автора. Хотелось бы, чтобы ваши книги стали исключением из правил, но вы давно никому не показываете рукописей…

– Давно. Случайностей в бизнесе не бывает, особенно в книжном. Когда ко мне пришло понимание всего, что творится в культуре, я стала гораздо счастливее. И свободнее. Хочу пишу – хочу нет. И пишу что угодно, без оглядки. Хотя я всегда так делала, но… с некоей надеждой на отдачу. А теперь стало легко, тем более что на творчестве я не стремилась зарабатывать. Терять мне нечего. Одно поняла – можно написать лучше, чем ты можешь, а вот хуже – практически невозможно, даже если сознательно стараться сделать текст как можно более серым. Можно прыгнуть выше головы, а вот ниже головы прыгнуть невозможно. Мы живем во времена, когда низкий уровень – причем во всем – это и есть наша жизнь. И прыгнуть чуть выше непозволительно. Вдруг произойдет такой издательский промах: поднимут планку, значит, нужно будет всех авторов «поднимать» до этого нового – на самом деле единственно возможного – уровня. А это опасно. Мыслящий писатель опасен. Именно поэтому сегодня мы живем не в отдельной стране, а в общем мире общего «искусства». В рамках гофманического перформанса. Когда мы все – ниже плинтуса. За плинтусом должны и остаться. И уже не важно, какой ты политической направленности. Абсолютно не важно! Да и направленностей нет. Все условно. Нужны патриоты? Вот раскрученная литература от патриотов. Нужны либералы – сколько угодно. Нужны абсурдисты – милости просим. Нужны реалисты – вот, ешьте… Многообразие? Нет, по сути, – все одинаково. Всех уравняли. Как в сетевых магазинах. И можно сколь угодно долго бить великолепными текстами о бетонную стену. Но завтра перестанешь – и успокоишься. А послезавтра проснешься больной и старой, а перед тобой на блюдечке вместо коньяка – почет и слава… Только зачем они? Так ведь случилось с Этель Лилиан Войнич?

– Вернемся к вашим текстам. Грин и Андерсен – соприродные вам писатели. Быть может, ваша проза выросла именно из их книг, даже если сама не знает об этом.

– Я сама не знаю об этом. Мне действительно нравятся и Грин, и Андерсен. Но более близок сумасшедший и свободный Достоевский. Печальный и потерянный Ремарк. Сказочно реалистичный Гофман. Могу добавить к своим симпатиям и писателей соцреализма – Горький, Симонов, Николай Островский... Считаю катастрофой для нашей культуры, что соцреализм вычеркнули из литературы и литературоведения. Ведь он – только наш, он уникален, неповторим!.. А какое огромное влияние соцреализм оказал на мировую литературу XX века. Из него родились Анри Барбюс, Луи Арагон, Бертольд Брехт… Но вы задали прекрасный вопрос. Я все же еще с багажом книг советского образования. А вот если вы зададите такой же вопрос новоявленному писателю лет через двадцать? Из кого он вырос? Назовет ли имена писателей конца прошлого – начала нынешнего века? Не думаю. Он припомнит и Шекспира, и Толстого… Даже если их не читал: гамбургский счет никто не отменял. И его никакому книжному бизнесу, никакой политике не отменить. Гении никогда не обанкротятся. А может, и впрямь гениев прошлого достаточно еще на 20 веков? Пусть только они и остаются? И нам в искусстве пора идти назад, а не вперед? Чтобы по-настоящему стать духовными? А сегодняшние рукописи собрать бы да сжечь?.. Иронизирую. Увы, многие достойные творческие люди ушли и уходят из профессии, которая стала почти комичной. Писателям в этом плане повезло больше других: нам уходить легче. Мы можем уйти, не покидая профессии. Мы можем писать «для вечности», в отличие от артистов, которые «для вечности» не сыграют.

– Вы работаете над новой книгой. Понимаю писательские суеверия – не говорить ничего никому до завершения текста, и все же что это за история?

– В писательские суеверия давно не верю. О чем новый роман? Если скажу, что философский, все начнут зевать. Если скажу, что о настоящей любви, засмеют: анахронизм. Если скажу, что детективный, сыронизируют: очередная детективщица. Есть последняя попытка – конспирологический. Ну да этого тоже навалом, в нашей стране достаточно параноиков… О чем мой новый роман, сказать нечего. И не надо. Пока он существует в реальности только для меня.

– Что бы вы посоветовали тем, кто лишь пробует себя в литературе, не представляя себе «масштабов катастрофы»?

– Если вам нужна слава сегодня, сейчас, немедленно (любая слава – позорная, грязная, бесславная), идите на все. Начиная с продажи души и заканчивая продажей… того, что купят. А талантливым надо запастись терпением. И мысленно надеть пуленепробиваемый жилет. Нужно оставаться собой… понимая, что быть собой сегодня – уже маленький подвиг. А вообще, знаете, я как собака: смотрю умными глазами, все понимаю, но сказать не могу. Мне проще написать. Новый роман.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-04-18/10_979_realism.html
завтрак аристократа

Фрейлина А.Ф.Тютчева Из "Дневников" (о Крымской войне, смерть Николая.) - 4

ДНЕВНИКИ (фрагменты)

1855 год

19 февраля  (окончание)

Оттуда я отправилась к молодой императрице. Мне сказали, что она вернулась, но что у нее сильная мигрень, сопровождавшаяся рвотой, и что теперь она прилегла отдохнуть на кушетку. Камеристка сказала ей, что я здесь; она позвала меня, протянула мне руку и нежно обняла. Я была поражена выражением ее лица. Она была очень бледна, и в ее чертах было что-то такое сосредоточенное, такое глубокое, такое просветленное, что ее душа, казалось, принадлежала тоже потустороннему миру. Она мне сказала: «Сегодня ночью мне раскрылась тайна вечности, и я молю бога, чтобы он дал мне никогда этого не забыть». Потом она подробно говорила со мной о последних столь высоких минутах жизни императора Николая, его характере, его любви к своим, о его большой привязанности к ней и своем чувстве к нему. «Несомненно, — сказала она, — это тот человек, которого я больше всех любила после моего мужа и который больше всех других любил меня».

Я поехала обедать к своим родителям и застала их под очень сильным впечатлением. «Как будто вам объявили, что умер бог», — сказал отец со свойственной ему яркостью речи.

Вечером императрица прислала мне записку с просьбой подробно написать m- lle Грансе о происшедшем событии.

В 8 часов вечера была панихида у постели покойного. Семья присутствовала в самой комнате, свита — в соседней.

Поздно вечером я отнесла свое письмо к молодой императрице. Я застала ее за письмом все еще бледной и удрученной, но для меня было утешением поцеловать ее руку прежде чем лечь спать.

У меня уже есть чувство, что я разделена с ней; ее новое положение создает как бы стену между мною и прошлым, когда я была так счастлива около моей дорогой цесаревны.

Того же числа

Я присутствовала на первой обедне, на которой были провозглашены имена моего императора и моей императрицы, и горячо молилась за них…

Молебен по случаю восшествия на престол должен был состояться в час дня, а затем высочайший выход в залы со стороны Дворцовой площади. В Белом зале собрался официальный мир. Император и императрица вышли под руку в сопровождении великого князя Константина Николаевича и его супруги, великих княгинь Марии Николаевны и Елены Павловны и царских детей. На императрице и на великих княгинях были трены из белого крепа без всяких украшений. Император был очень бледен, но никогда я не видала его таким красивым. На его лице отпечатлелось горе, наполнявшее его сердце, и сознание великой ответственности, на него возложенной, и это придавало его чертам выражение твердое и проникновенное, которого вообще у него не хватает. Вид его и мысль о том, при каких тяжелых условиях он вступает на престол и какая трудная борьба ему предстоит, волновала сердце. Это чувство было общее у всех присутствующих, и в приветствиях, которыми была встречена молодая и красивая императорская чета, проходившая с таким грустным и сосредоточенным видом, звучала искренняя и глубоко прочувствованная нота.

В церкви был прочтен манифест о восшествии на престол. Великий князь Константин произнес присягу громким и энергичным голосом. Он после спрашивал одно лицо, которое это мне передало, хорошо ли его было слышно. «Я хочу, — сказал он, — чтобы знали, что я первый и самый верный из подданных императора». Он, очевидно, намекал этими словами на те разговоры, которые шли по поводу его нежелания будто бы подчиняться брату, что, как говорят, возбуждало неудовольствие покойного императора и беспокоило его. Во время молебна император стоял на коленях и молился с выражением глубокого благоговения. Он приложился к кресту и поцеловал членов семьи, но за этим не последовало ни церемонии целования руки, ни принесения поздравлений. Императрица запросто приняла в своих покоях лиц свиты. Меня при этом не было так как я сошла к детям, и, когда я спросила, могу ли я ее видеть, она уже переоделась и лежала на кушетке бледная и усталая. Я выразила ей свои пожелания и просила ее принять от меня маленькую икону Св. Троицы, которая перешла ко мне от бабушки. Она очень сердечно приняла этот мой подарок и сказала мне, что это первая икона, которую она получает как императрица.

Вошел император. Я ему сказала: «Да благословит господь ваше величество». Он ответил мне: «Не называйте меня так: это мне слишком больно». При этом он был так грустен! Видно, что он испытывает только горе от потери отца, а что корона не имеет для него никакой цены.

Вечером я пошла на панихиду. Тело государя лежит все еще на кровати, но уже одето в кавалергардский мундир. Черты застыли, лицо имеет свинцовый оттенок. Прекрасное и мягкое выражение первой минуты исчезло. Это поистине смерть со всем ужасом разрушения, смерть, неумолимо провозглашающая ничтожество и непрочность всего земного. Я уже не нахожу в себе никаких следов экзальтации первых минут, ощущаю только ужас и отчаяние. Как! Это величавое существование, занимавшее так много места в мире, казавшееся таким твердым, таким могущественным, разрушено в несколько часов! От него не остается ничего, кроме щепотки праха, вокруг которого еще немного пошумят, но вскоре и над этой могилой повеет тишиной и одиночеством. Возобновится жизнь, более оживленная, чем когда-либо; появятся другие люди с другими интересами, полные иллюзорного сознания своей силы, своего значения, своей прочности до той минуты, когда невидимое дыхание пронесется над ними и в свою очередь поглотит их…

20 февраля

Сегодня была обедня в маленькой церкви и читались молитвы о даровании победы. В час состоялась панихида в комнате, где лежит покойный император. Тело уже набальзамировано, и лицо его страшно изменилось. Он сам сделал все распоряжения на случай своей смерти и пожелал, чтобы его бальзамировали по системе Ганоло, заключающейся в том, что делается простой надрез в артерии шеи и впускается туда электрический ток. Он пожелал также, чтобы тело его стояло в одной из зал нижнего этажа, чтобы не омрачать грустными воспоминаниями покоев императрицы. Он запретил затягивать черным залу, где он будет стоять, а также церковь в крепости и потребовал, чтобы тело его было выставлено для прощания в течение только трех недель, вместо шести, как это было принято раньше, чтобы дать возможность приехать из отдаленных мест поклониться праху покойного государя. Траур тоже должен быть ограничен шестью неделями.

В этом заключается ошибка. Престиж власти в значительной степени поддерживается окружающими ее этикетом и церемониалом, сильно действующими на воображение масс. Опасно лишать власть этого ореола. Было особое величие в том, что из Сибири, с берегов Каспийского моря приезжали люди отдать последний долг своему государю. Такое проявление чувств служит могучей связью между государем и его подданными. Теперь когда они приедут, то найдут уже закрытую могилу.

Сегодня тело покойного императора перенесли в Белую залу, в ту половину дворца, в которой дочери императора жили перед замужеством. Эта зала невелика, а толпа была огромная, и жара почти нестерпимая. Во время этой душераздирающей церемонии перенесения тела с бедной императрицей-матерью два раза сделалось дурно. Я вышла оттуда в ужасающем нервном состоянии и встретила добрейшего Олсуфьева. Мы вместе плакали, вспоминая доброе старое время, которое должно кончиться…

21 февраля

Сегодня утром я присутствовала на панихиде совершенно больная. Пришлось закрыть лицо государю. Говорят, что оно сильно распухло. Бальзамирование произведено неудачно, и тело начинает разлагаться. Запах был очень ощутителен. Императрица-мать в залу не входила, она присутствовала на панихиде в соседней комнате. Вернувшись к себе, я застала там Лизу Карамзину, Ольгу Смирнову и Антонину Блудову. Эта последняя сказала мне, что необходимо уговорить государя немедленно опубликовать подробности смерти императора Николая, так как в народе уже ходит множество слухов, волнующих массы и могущих повести к беспорядкам. Все поражены внезапностью смерти, весть о которой разразилась как бомба, как удар молнии, тогда как не было помещено ни одного бюллетеня о болезни императора и об опасности, угрожавшей его жизни. Недовольны тем, что тело выставлено в такой маленькой зале, что публике нет к нему доступа. Уже распространяется слух, что тело портится и что пришлось его закрыть. Говорят об отравлении, уверяют, что партия, враждебная войне, хотела отделаться от императора, обвиняют Мандта, которому давно не доверяют, — одним словом, тысячи нелепых слухов, какие часто возникают в моменты неожиданных кризисов, — слухов, которым верят массы, всегда жадные до всего необычайного и страшного. Для них все представляется возможным, кроме того, что действительно есть.

Мы много говорили с этими дамами о причинах, вызвавших смерть императора, столь же неожиданную, сколько преждевременную. Нет никакого сомнения, что его убили последние политические события, и не столько война и ее неудачи, сколько озлобление и низость не только его врагов, но и тех, в ком он видел своих друзей и союзников, на кого он считал себя вправе рассчитывать и ради кого он часто, вопреки собственным патриотическим чувствам, приносил в жертву даже интересы своей родной страны. Все последние акты его царствования, отмеченные печатью нерешительности и противоречий, свидетельствуют о мучительной борьбе, происходившей в душе этого человека, правдивого и благородного даже в своих заблуждениях…

В 6 часов вечера императрица бывает одна у себя в туалетной и отдыхает час между обедом и семейным собранием в семь часов, когда к ней приходит император и собираются все дети — большие и малые. Между шестью и семью императрица отдыхает на кушетке и читает. Если я имею ей что-нибудь сообщить, то обыкновенно в этот час иду к ней и большей частью она меня принимает. Сегодня я пошла, чтобы передать то, что слышала от гр. Блудовой о неудовольствии, выражаемом публикой по поводу таинственности, окружавшей смерть императора Николая. Императрица ответила мне: «Увы! Покойный император, конечно, не ожидал, что своими распоряжениями со упрощении траурного церемониала создаст затруднения своему сыну с первого же дня его восшествия на престол. Это должно послужить для нас хорошим уроком: вы видите, что мы не имеем права нарушать традицию, что долг наш как государей должен брать верх над нашими личными чувствами и, — грустно добавила она, — что, принадлежа другим в течение всей своей жизни, мы не имеем права принадлежать себе и после смерти; мы остаемся общественным достоянием до тех пор, пока земля не покроет нас».

Я говорила затем императрице о тех речах, которые ведутся в придворных кругах и раздаются у самого гроба.

Все единодушно повторяют, что, конечно, смерть императора Николая — большая потеря и большое несчастье, но что при данных обстоятельствах нужно видеть в этом событии действие божественного промысла, которое облегчит заключение мира; что императору Николаю трудно было бы согласиться на некоторые унизительные условия, но что молодой император, не будучи ответствен за прошлое, может без стыда подписать эти условия, которые принесут нам мир. Все эти люди, по-видимому, думают, что честь и интересы России — только вопрос личного самолюбия государя: так как в этом маленьком деле замешано было самолюбие императора Николая, ему неудобно отступать, но император Александр, как человек новый, может, по их мнению, отнестись к вопросу более легко. Что касается России, то совершенно забывают о том, что она может иметь собственные чувства или собственное мнение по поводу своей исторической судьбы. К счастью, молодой император не разделяет этой точки зрения. Он уже говорил в присутствии некоторых лиц, которые мне передали, что он скорей умрет, чем согласится на уступки, унизительные для России. В совете министров он говорил об этом так горячо, что удивил всех. Он воскликнул: «Господа, не унывать! Мы не отступим ни на шаг».

Императрица рассказала мне, что за последнее время цесаревичу случалось говорить: «Я не узнаю императора, у него нет больше прежней энергии — он слабеет, слабеет!» Молодой император был слишком хорошим сыном, он слишком любил своего отца, чтобы когда-либо открыто выступать против него, но в глубине души он не мог сочувствовать колебаниям, наблюдавшимся в конце царствования. Если судить по словам императрицы, можно надеяться, что во внешнюю политику будет внесено больше энергии и ясности. Молодые император и императрица, еще будучи наследником и наследницей, были более доступны голосам извне, чем император; правда легче и полнее доходила до них, они были больше осведомлены об общественном мнении, они знали, что Россия от них ожидает и чего она желает. Поэтому можно надеяться, что в своем образе действий они будут руководствоваться национальным сознанием страны и что в общении с народом они почерпнут необходимую им силу.

Пришлось расстаться с императрицей и идти на панихиду. Император и императрица, простившись с императрицей-матерью, удалились к себе, чтобы остаться вдвоем. Мы их по вечерам теперь больше совсем не видим. Я оставалась у себя с несколькими лицами, которые приехали повидать меня, и мы много говорили о молодом императоре, первые шаги царствования которого вызвали всеобщее сочувствие.

22 февраля

Антонина Блудова прислала мне сегодня письмо Хомякова, московского поэта-славянофила, в котором он приветствует восшествие на престол молодого императора. Я отнесла это письмо императрице.

У гроба покойного императора ежедневно бывает две панихиды: в час дня и в восемь часов вечера. После службы мои знакомые и друзья заходят ко мне. Сегодня много говорили о разных предзнаменованиях, которые предшествовали смерти императора. Великая княгиня Александра Иосифовна клянется, что в последние дни пребывания в Гатчине, однажды, проходя с Барятинским через Арсенал, она видела, как перед ней предстал белый призрак; за несколько дней перед смертью императора это видение повторилось здесь. (Уж не берлинская ли это белая женщина, которая из политической любезности причислила русского императора к членам дома Гогенцоллернов?[63 (Намек на известную легенду о белой женщине, предвещавшей будто бы своим появлением несчастье Гогенцоллернскому дому.)] Но вот факт более поразительный и более достоверный: в последние дни жизни императора большая черная птица, встречающаяся только в Финляндии, где она считается предвестницей зла, каждое утро прилетала и садилась на телеграфный аппарат, находившийся на башенке над комнатой, где умер император. Послали, наконец, часового прогнать ее. Тогда она улетела по направлению к шпицу крепости и исчезла. В первое воскресенье поста, когда провозглашается многолетие императору с перечислением всех его титулов, диакон ошибся и провозгласил вместо многолетия императору «вечную память», это глубоко потрясло присутствующих. Один юродивый в Москве сказал графу Закревскому, что на пятой неделе будет «великое венчание», что на языке этих людей значит погребение. Я помню, что осенью, когда императрице было очень плохо в Гатчине, я пошла однажды помолиться в Гатчинский собор и была поражена, заставши там панихиду по Николае.

Сегодня вечером на панихиде запах был нестерпим. Тело в полном разложении, а народ волнуется. Говорят, что некоторые стараются приподнять тяжелые покровы, герметически закрывающие тело, и что трудно их от этого удержать.

23-го

Все удивлены твердостью и энергией, которые проявляет молодой император во всех своих действиях и словах с момента восшествия на престол. Александра Толстая говорила мне, что читала предсказание, согласно которому в 55-й час 55-й недели Константинополь вновь станет христианским после страшной борьбы, во время которой тот, кого называли сильным, будет взят с земли и что на его место явится тот, которому будет дан дар смирения, и ему будет принадлежать победа. Да будет так…

Императрица говорила мне сегодня о несчастии, случившемся в Москве в день восшествия на престол. Большой колокол Ивана Великого сорвался и упал, убив двоих людей. Это произвело на нее впечатление дурного предзнаменования[64 (О впечатлении в Петербурге, произведенном падением колокола, писал 11 марта гр. В.Д. Олсуфьев митроп. Филарету (Русск. Арх.1883. № 1). После убийства Александра II Победоносцев в письме к Е.Ф.Тютчевой от 3 марта 1881 г. вспомнил этот эпизод: «Недаром упал большой колокол при вступлении на престол Александра II».)]. Погодин, напротив, писал Антонине, что народ видит в этом падении колокола знак нашей близкой победы над врагами, так как он однажды уже падал, а именно 9 октября 1812 г., в тот самый день, когда французы ушли из Москвы и началось отступление, их погубившее.

Сегодня опубликованы подробности смерти покойного императора. Это несколько успокоит волнение, которое, говорят, чувствуется в народных массах. Вообще уверяют, что народ неспокоен, носятся слухи, будто молодой император стоит за господ, которых покойный император не любил и которым он не покровительствовал. Дай бог, чтобы новый император каждому отдал должное, особенно же мыслящей и образованной части общества, которая была так придавлена и так мало пользовалась доверием в последнее царствование.

Сегодня вечером мне в первый раз удалось подойти к императрице-матери после смерти ее супруга и поцеловать у нее руку. Бедная хрупкая женщина пережила того сильного человека, на которого она всю жизнь всецело опиралась. Увы! Каким отчаянием одиночества должна быть исполнена ее бедная душа, и тем не менее в минуту самой смерти императора она сказала: «Я горячо молилась всю свою жизнь, чтобы мы могли умереть вместе, но, если один должен был пережить другого, лучше мне испытать это горе. Что бы сталось с ним без меня?» Император, говорят, написал в своем завещании, что Россия никогда не узнает, чем она обязана императрице вследствие того влияния, которое она имела на него…

24 февраля

Антонина прислала проект адреса императору от московского дворянства, составленный Хомяковым, с тем чтобы я показала его императрице. Но я мало видаю императрицу: она принимает много народа, и у нас не хватало времени. Она, по-видимому, тоже не очень довольна своим новым ремеслом[65] императрицы. Она говорила мне, что жалеет о своем красивом титуле цесаревны, который для нее создал император Николай. Я была вечером у нее, когда принесли маленькую Марию Александровну, щебетавшую как птичка. Вошел император, малютка протянула к нему ручки, он взял ее на руки с порывом нежности. Приятно их видеть добрыми и любящими, как обыкновенные добрые люди, созданные из того же теста, как и простые смертные…

В публике говорят только об одном: о речах, которые император произнес перед дипломатическим корпусом и депутациями от дворянства. Он благодарил представителей иностранных дворов, и особенно послов Пруссии и Австрии. Австрийский император[66 (Франц-Иосиф, престол которого был спасен в 1849 г., во время венгерского восстания, исключительно в результате вмешательства Николая I, пославшего русские войска на его подавление.)], после того как он двойственностью своей политики влил последнюю каплю яда в переполненную чашу, которой Европа отравила последние дни царствования императора Николая, поспешил, как только он узнал о смерти, прислать телеграмму с выражением самого горячего сожаления о том, кто был его лучшим другом, его вторым отцом, кто спас Австрию от верной гибели и кого он терял в ту минуту, когда собирался доказать ему всю силу своей благодарности. Бедный император Николай! Он оценил, чего стоит эта благодарность, когда перевернул к стене портрет коварного австрийца и написал над ним слова: Du undankbare[67 (Неблагодарный.)]


А.Ф.Тютчева  "При дворе двух императоров"

http://flibustahezeous3.onion/b/398111/read#t2

завтрак аристократа

А. Алешковский Если вы не продаетесь, это не значит, что на вас не зарабатывают 18 апреля 2019

Зачем нам мораль? Чтобы не убивать, не красть и не прелюбодействовать? Да бросьте! Может, чтобы возлюбить ближнего? Бугага. Мораль нам нужна для оправдания убийств, воровства, предательства и ненависти. Потому что театральных злодеев не существует: все люди хотят быть хорошими или как минимум правильными – даже маньяки. Собственно, идеи приличных людей о переустройстве мира мало отличаются от идей маньяков. Больше всего крови пролили идеалисты.

Ад – это, как выразился Сартр, другие. А мы – силы света. Так полагают представители любой секты. В основе каждой секты лежит маркетинговая установка: мы должны выглядеть лучшими.

Забитый всяким дерьмом на любой вкус духовный рынок удивить трудно, поэтому сегментация волей-неволей происходит в системе координат Добро – Зло. Так как практически каждый мудак за вычетом идейных сатанистов полагает себя делегатом Добра на пленуме Сил Света, главной насущной задачей становится не артикуляция простых истин, а сегментация Тьмы.

И вот тут – следим за руками – представители секты светлолицых вооружаются интересным тезисом: адепты Зла навязывают нам адский нравственный релятивизм, утверждая, что все относительно и всяк человек ложь. Тогда как Истина априорно явлена в наших лозунгах, наших симпатиях и нашей системе ценностей, которая оправдывает средства, необходимые для достижения нашей Цели. В принципе, совершенно нормальная политическая демагогия. Вопрос возникает только один: вы, в отличие от своих оппонентов, по «Майн Кампф» живете или по Евангелию?

Оппоненты абстрактной моралью тоже не шибко запариваются: свою они считают государственнической. В довольно широком понимании – от имперского до коммунистического, так как идеальное государство у каждого свое. И что ему, идеальному, полезно, то и морально – Прибалтику захватывать или пенсионный возраст повышать. Тут, как говорится, есть нюансы, но методология понятна. Так и большевики считали: морально то, что соответствует линии партии. А так как линия партии имела обыкновение колебаться, то и колебания морали были моральными. Этот подход выглядит логичным: не двойной стандарт, а смена концепта.

Фото: Квентин Массейс

Куда более интересным мне кажется феномен людей, провозглашающих себя носителями общечеловеческих ценностей и в то же время практикующих старый большевистский подход: кто не с нами, тот против нас. То есть слезинка ребенка ими еще котируется, но только если ребенка обидели Силы Тьмы. А если Силы Света – то это допустимая жертва на алтарь свободы. Казалось бы, шизофрения. Но разве был шизофреником полицейский надзиратель Очумелов в вечно актуальном рассказе А. П. Чехова? Вопрос «Чья собачка?» в известном смысле является базовым в любой тусовке. Потому что тусовка – это касса. Кормушка.

Исторический переход к рынку ознаменовался переходом от классовой морали к кассовой. Я сомневаюсь, что советские люди были лучше и чище нынешних: просто у них не было сегодняшних соблазнов. Их портили другие – если в свободной России стало можно продавать друзей, соседей или коллег за деньги, то в коммунистической были свои материальные эквиваленты – типа решения квартирного вопроса путем ипотечного договора с дьяволом.

Разумеется, я далек от того, чтобы считать всех кругом продажными. Напротив, меня поражает святая повальная уверенность людей в том, что все их оппоненты продались Кремлю или Госдепу за свободно конвертируемую валюту. Но, как известно, если вы не параноик, это не значит, что за вами не наблюдают. А если вы не продаетесь, это не значит, что на вас не зарабатывают.

Вот иуда Ленин получил кредит МВФ. И тут же, по странному стечению обстоятельств, выдал британцам Ассанжа. А представители прогрессивной интеллигенции кричат: туда ему и дорога, полезному идиоту Путина! То есть, с одной стороны, мы за свободу информации, против суверенного интернета и Роскомнадзора. С другой, если Ассанж со своей свободой информации оказался врагом наших друзей, то он нам враг, и достоин не свободы, а тюрьмы. Шизофрения, двойные стандарты? Нет, кассовая мораль: он продался нашим врагам? Мы продадим его нашим друзьям! Чувство кормушки сродни чувству плеча. Можно даже считать эту кормушку духовной. Ведь так похоже: кормиться и окормляться.

Но без диалектики и здесь никуда: есть кормушка и есть кормушка. Симптоматично, что «сто сортов колбасы» то представляются ими смыслом и целью жизни (по примеру европейских демократий), то жестко высмеиваются – в изводе путинской стабильности, цинично купленной ценой свободы. Любители бесплатного сыра постоянно забывают, что за все надо платить. Ведь платить надо не всем. Уже и Гаагский трибунал заявил, что не будет рассматривать военные преступления в Афганистане.


Закон – он для врагов, а не для друзей. И расплата тоже. А что же мораль? А мораль нужна для обоснования бесконечной своей правоты. Как заметил Пелевин, «моральное негодование – это техника, с помощью которой можно наполнить любого идиота чувством собственного достоинства. Именно к этому мы и должны стремиться».


https://vz.ru/opinions/2019/4/18/973550.html

завтрак аристократа

И.М.Ефимов из книги СТЫДНАЯ ТАЙНА НЕРАВЕНСТВА - 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/987694.html и далее в архиве

Часть третья
ТУМАН ГРЯДУЩЕГО

III-2. НОВЫЙ ЗАРАТУСТРА
Высоковольтные всех стран — образумьтесь!




Дочитав до конца мрачные пророчества предыдущей главы, читатель-оптимист может воскликнуть:

— Ну, и что же мы должны сделать, чтобы все эти предсказания не сбылись?!

И будет, по сути, прав. Ибо внутреннее чувство говорит ему, что в каждом человеке живёт искра свободы. А коли так — значит, всегда есть надежда на разрушение любой исторической предопределённости, на опровержение самых обоснованных прогнозов.

Оставим однозначные пророчества естествоиспытателям. "Гелий обязательно поднимет дирижабль в воздух. Призма разложит белый свет на семь цветов радуги. Ракета вырвется из атмосферы, если достигнет нужной скорости". Так пророчествует учёный, и мы уважаем его за то, что его пророчества сбываются.

Исторический мыслитель должен видеть свою задачу в другом. Он — дозорный на корабле, стоящий на носу и предупреждающий об опасности впереди. "Рифы! Воронка! Мель! Пороги! Шторм!" — сигналит он. А дальше уже всё будет зависеть от рулевых, от гребцов, от тех, кто натягивает паруса, выкачивает воду из трюма, сбрасывает баласт: расшифруют ли они его сигналы, захотят ли отбросить свои повседневные хлопоты и раздоры и дружно схватиться за вёсла, за штурвал, за канаты.

Какие же главные пороги видятся сегодня в выплывающем из тумана 21-ом веке?

В обозримой истории человечества самыми опасными были моменты перехода народов из одной технологической эры в другую. Правда, мы не знаем, как проходил переход от охотничьего периода к скотоводческо-кочевому. (Разве что в Библии отражён раздор между двумя братьями — охотником Исавом и пастухом Иаковом). Но уже переход из кочевого состояния в оседло-земледельческое изучен достаточно хорошо. И здесь мы видим, что повсюду первые великие империи — Египет, Китай, Рим — были окружены враждебными кочевниками. И эти кочевники не только нападают на оседлые народы, но и страдают от внутренних раздоров, и процесс оседания для всех них — галлов, германцев, визиготов, гуннов, арабов, монголов — сопровождался мучительными социальными и военными конфликтами.1

То же самое происходило и при переходе от оседло-земледельческой к индустриальной эре. Каждый народ преодолевал этот опасный порог с теми или иными потерями. Все революции, сотрясавшие европейские нации в период с 1789 по 1935 годы, были связаны с вступлением в индустриально-энергетическую эру. Паровая машина и электрический генератор настолько меняли всё привычное устройство жизни, что социальные катаклизмы оказывались неизбежны. То же самое происходит сегодня с народами Азии, Африки, Латинской Америки: индустриализация, революции, гражданские войны.

Страны, одолевшие раньше других опасный порог на входе в индустриальную эру, достигли известной стабильности. Однако стабильность эта недолговечна. Ибо на наших глазах, начиная с конца Второй мировой войны, человечество делает следующий шаг, входит в новую хозяйственно-технологическую эру — электронную. Бурное развитие электронной технологии проникает во все отрасли производства, в систему образования, в вооружение, в коммуникации, расшатывает привычные формы существования, неравномерно изменяет скорость всех общественных процессов, разрушает иерархию ценностей.

Наступление электронной эры — это и будет опаснейший порог для индустриально развитых стран в веке 21-ом. А параллельно и рядом десятки отставших народов будут переходить от оседло-земледельческого состояния к индустриальному. И некоторые, видимо, попытаются с разгона сразу ворваться и в эру электронную. Кровавые смуты, ждущие нас в веке 21-ом, не уступят веку 20-му. Так что историк-дозорный имеет достаточно оснований, чтобы издать сегодня громкий крик:

— Все наверх! Впереди — мощный шторм! Я слышу рёв воды на камнях! Оставьте все мелкие дела и споры — сейчас не до них!

Но кто может услышать его? Конечно, только тот, кто открыт предощущению угрозы. Кто способен заглядывать так далеко вперёд. Кто готов пожертвовать сегодняшним покоем и благополучием и кинуться к лебёдкам, канатам, парусам общественного корабля. То есть мы должны ясно отдавать себе отчёт, что предостерегающий голос могут расслышать только высоковольтные.

И что же им делать после этого? Попытаться объединиться? Но как? Как могут объединиться те, кто насквозь пронизан духом состязания? И состязания именно друг с другом. (Не с низковольтными же им состязаться!) Даже дар предвиденья распределён между ними неравномерно. Один предвидит на год вперёд, другой — на десять лет, третий — на длину собственной жизни, четвёртый — на жизнь поколений. Легко ли им будет сговориться между собой, расслышать друг друга?

На страницах этой книги высоковольтный представал, как правило, в виде жертвы несправедливых преследований и должен был вызывать сочувствие читателя. В таком контексте легко забыть, каким невыносимым, каким отталкивающим может быть высоковольтный в повседневной жизни. Как легко его энергия может устремиться целиком на утоление жажды стяжательства. Как много мы знаем примеров, когда гордое сознание своего превосходства оборачивалось властолюбием и тиранством, когда все силы неза-урядного ума использовались для плетения интриг, когда художественный дар тратился на пошлое фиглярство в угоду толпе. Вечное нетерпение, вечная жажда нового печёт высоковольтного гораздо сильнее, чем среднего человека, поэтому он нередко бывает ненадёжен в дружбе и любви, непредсказуем, неискренен, мечется от одного к другому, изменяет, злословит, предаёт.

Как часто низковольтный кажется нам человечнее, добрее, честнее в отношениях с собой и миром, серьёзнее относящимся к дару жизни. Недаром так часто поэты, писатели, пророки возлагают все надежды на "простого человека", на "нищих духом", и обрушивают изощрённые проклятья на знатных и богатых, на интеллигентов и образованцев, на фарисеев и саддукеев.

В истории уже наблюдались некоторые попытки сплочения высоковольтных поверх границ: монашеские и рыцарские ордена, масонские общества, студенческие братства. Но все эти формы объединения оказывались возможны лишь до тех пор, пока они оставались сугубо аполитичными. Как только политика вторгалась в жизнь этих сообществ, наступал скрытый, а потом и явный раскол. И на многих примерах можно видеть, что линия раскола проходила всё по той же грани — грани, отделяющей уравнителей от состязателей.

Всё это, в известной мере, возвращает нас к началу книги, к первой главе. Если мы верим, что только соединённые, усилия высоковольтных, преодолевающие границы между странами, эпохами, языками, могут спасти нас от надвигающихся катастроф, то представляется судьбоносно важным ослабить главную причину их внутреннего раскола — разницу между уравнительным и состязательным видением мира и человека. Снова и снова должен исторический мыслитель обнажать суть их разногласий, показывать, что они коренятся не в глупости, жадности и злобе оппонента, а в антиномической разнице умственного склада. Снова и снова следует призывать к поискам мостов, переправ, бродов через поток разделяющий уравнителей и состязателей, хозяев знаний и хозяев вещей. И делать это нужно не только на чисто политических вопросах, но на самых разных аспектах общественной жизни, на конкретных, преходящих задачах и на вечных проблемах науки, искусства, морали, религии.

Вот, наугад, несколько "спорных территорий", где-уже сегодня можно было бы "остановить боевые действия и сесть за стол переговоров".

1. О сострадании и чувстве вины

Нет никакого сомнения в том, что уравнитель гораздо более чуток к укорам совести, чем состязатель. Веря в безграничные возможности разумного устройства жизни на Земле, он склонен преувеличивать значение своего участия в общественной и поли-тической жизни. Он в большей мере открыт чувству сострадания, и оно порой причиняет ему такую боль, что он начинает хвататься за любые способы защиты от этой боли.

А что может быть лучше, чем найти виновников творящихся на свете злодеяний?

И он подсознательно тянется к твёрдой системе представлений, которая объясняла бы ему, что в страданиях человечества виноват кто-то другой — не он. В зависимости от эпохи и обстоятельств это окажутся еретики или, наоборот, иезуиты, крепостники или франкмасоны, империалисты или коммунисты, шовинисты-мужчины или распоясавшиеся феминистки, даже жиды или христиане.

Как писал в своей автобиографии Чеслав Милош, "сильнейший союзник любой идеологии — чувство вины".2

О том же самом, но более резко, говорил Бердяев:

"Нравственный пафос социализма есть смесь ложной чувствительности и аффектированной сострадательности с жестокостью и злобной мстительностью. Сентиментальность часто ведёт к жестокости. Это — закон душевной жизни".3

И уж совсем уничтожительно изображает тот же феномен Ницше:

"Ах, где в мире творились большие глупости, как не у сострадательных? И что в мире причиняло большие страдания, как не глупости сострадательных?"4

Однако на всё это уравнитель может возразить своему вечному оппоненту:

— Ты занимаешься по сути тем же самым — глушишь боль сострадания. Но ты пытаешься заливать этот огонь чувством правоты. Страдания других людей так же задевают тебя, как и меня. Но ты начинаешь взвешивать страдания других, калькулируешь (как будто это возможно взвесить и подсчитать!) и предпринимаешь правильные, по твоим понятиям, действия, которые должны, как тебе кажется, причинив страдания одним, уменьшить суммарный груз страданий в мире. Беда лишь в том, что это наполняет тебя чувством правоты. Ты забываешь, что правильность не равна правоте. Правильность не отменяет греха — причинения страданий другому существу. Твоё самодовольство и уверенность — вот, что непростительно и отвратительно мне в твоём подходе.

И честный состязатель должен будет признать, что это обвинение куда как часто оказывается справедливым.

2. О справедливости

Справедливо ли, что один вырастает двух метров ростом, а другой едва дотягивает до полутора? Справедливо ли, что у одного есть музыкальный слух, а у другого — нет? Справедливо ли, что один может гнуть пятаки, а у другого едва хватает сил поднять портфель с книгами?

Мы не ждём от природы справедливости в раздаче даров. Справедливость — это наше занятие. И мы не всегда в нём преуспеваем. Например, в каких-то видах спорта мы догадались развести атлетов по разным весовым категориям, и теперь у нас боксёры, штангисты и борцы могут состязаться с соперниками, которые им по силам. И автомобильные гонки устраиваются между гонщиками, сидящими в машинах примерно одинаковой мощности. И в шахматах, в бридже, да и во многих видах лёгкой атлетики существуют разряды, уровни, ступени, так что участники могут испытывать свои силы, состязаясь с теми, кого у них есть шанс победить и, может быть, перейти в более высокий разряд. А вот в волейболе и баскетболе справедливости до сих пор нет, ибо высота сетки и баскетбольного кольца всюду одинакова, и таким образом низкорослые практически выброшены из этих видов спорта.

То же самое и с разницей между высоковольтным и низковольтным. Не мечтайте, уравнители, что вам удастся покончить с этой "несправедливостью". Говорить низковольтному, что он способен в умственном состязании сравняться с высоковольтным, это и есть самая большая несправедливость. Это всё равно что сказать боксёру весом в 60 кг, что он может выйти на ринг против тяжеловеса и победить. И отбросьте чувство вины за свои врождённые преимущества. Вы платите за них каждый день очень высокую цену. Ваша жажда свободы гораздо острее, а потому любая мера неволи причиняет вам гораздо большее страдание, чем остальным. Ваша память сильнее, безжалостней — а потому вам никуда не деться от всех стыдов и унижений прожитой жизни. Ваш взгляд проникает далеко вперёд — а потому ужас смерти всегда в десять раз ближе к вам, чем к низковольтному. Если бы исследовать статистику психических расстройств и самоубийств, уверен, высоковольтные и здесь сильно обошли бы низковольтных.

После этого посредник должен повернуться к состязателям и обратиться к ним с такой примерно речью:

— А вы, в своём азарте, не поддавайтесь тому соблазну, которому вы уже так много раз поддавались на протяжении мировой истории: соблазну введения сословных барьеров. У нас нет и никогда не будет иного инструмента для определения числа талантов, вручённых человеку при рождении, кроме испытания их в жизненной борьбе. Как тысячи бегунов, собранных на старте марафонского забега, неотличимы до хлопка стартового пистолета, так и младенцы в кроватках должны быть неотличимы для социального планировщика.

Конечно, ваш вечный оппонент — уравнитель, — призывая к усиленным занятиям с отстающими школьниками, по сути пытается не уравнять условия старта, а подвезти на автомобиле отставших бегунов — ибо забег уже давно идёт. Но и вы, ссылаясь на потенциальные возможности детей, рождённых от высоковольтных, и призывая создавать им особые условия для достижения командныхпостов в обществе, по сути наносите ущерб и обществу, и им. Всюду, где вводилась наследственная принадлежность к той или иной касте, сословию, классу, правящий слой очень скоро приходил в упадок, переполнялся избалованными лежебоками и самонадеянными остолопами, которые не могли управлять достойно не только другими людьми, но и собственной жизнью.

3. Об уроках истории

За исключением 20-го века, противоборство между низковольтным и высоковольтным редко можно обнаружить в мировой истории в чистом виде. И всё же есть один признак, который безошибочно укажет нам: в этой стране, в эти годы началось победное наступление низковольтных. Признак этот — резкое обострение нетерпимости к какой-то группе населения, массовые изгнания, внутренний террор.

Примечательны здесь два момента: а) удар, как правило, направлен на группу населения, заметно обогнавшую остальных в какой-нибудь сфере хозяйственной деятельности; б) после подавления или изгнания этой группы наступает заметное ослабление и обеднение страны.

В конце 13-го века евреи доминаровали в финансовых операциях Средневековой Европы. Когда Англия изгнала их в 1290 году, в стране началась заметная разруха, характеризовавшая царствование первых двух Эдуардов. Одно за другим следовали поражения в войнах с Шотландией и Францией.

В начале 14-го века Франция попыталась последовать примеру англичан, но вскоре была вынуждена вернуть евреев обратно. Зато в эти годы французский король Филипп Красивый отыгрался на другой успешной группе — ордене Тамплиеров, которых он предал суду по обвинению в ереси, подверг пыткам, казням, конфискациям. Вечно пустовавшая королевская казна хорошо пополнилась имуществом Тамплиеров, но Франция не выиграла ничего: в последующие десятилетия начинается упадок, французская армия, несмотря на численное превосходство, терпит поражения в войне с Англией (Столетняя война, 1337–1453), эпидемия чумы производит такое страшное опустошение, какое возможно лишь в стране ослабленной и обессиленной.

В Испании начала 17-го века общины морисков (потомков мусульман, принявших крещение) процветали и вызывали повсеместную зависть. Хотя они были обложены тяжёлыми налогами и стеснены всякими ограничениями, "разведение риса, хлопка и сахарного тростника, производство шёлка и бумаги находились почти исключительно в их руках".5 И этих-то полезных подданных, насчитывавших около миллиона человек, королевский указ 1609 года обрёк на поголовное изгнание. Их травили и убивали по дорогев порты, грабили и убивали на правительственных кораблях на пути в Африку, они умирали от голода и жары в африканской пустыне. Последовавшее двухвековое обеднение и ослабление Испании (поражения в войнах с Францией, утрата Португалии) нельзя, конечно, объяснять тем, что она не могла обойтись без морисков. Но слишком много в её истории этого периода говорит о победе низковольтных: изоляция от внешнего мира, разгул инквизиции, усыхание наук и искусств.

Во Франции Людовика XIV отмена Нантского эдикта и массовые изгнания гугенотов (1685) "лишили королевство четвёртой части населения, разорили торговлю и ослабили государство во всех частях… Промышленность перешла в руки иностранцев, отчего их государства разбогатели… и покрылись новыми городами".6 За этим последовали поражения в Войне за испанское наследство (1701–1713), потеря Гибралтара, Менорки, Ньюфаундленда.

До сих пор писание книг по истории традиционно находилось в руках уравнителей. При анализе исторических событий — и без того порой головоломно запутанных — нужна была хоть одна постоянная величина. И за эту величину, за единицу измерения сил, действующих в историческом противоборстве, была выбрана отдельная человеческая личность: всегда якобы равная по силам сама себе, любому соотечественнику и любому представителю другого племени. Каким образом при этом маленькие сплочённые армии побеждали противника, превосходившего их в два, три, пять раз, как маленькие города-республики становились богаче и сильнее огромных империй, оставалось и остаётся неясным.

Думается, если бы уравнители снизошли и попытались приложить к загадкам мировой истории взгляды состязателей на природу человеского неравенства, мог бы возникнуть интереснейший диалог и даже, не исключено, — новое направление в историографии, которое решилось бы учитывать вечное противоборство между высоковольтными и низковольтными, кипящее под поверхностью исторических событий.

4. О евреях и антисемитизме

Невероятные успехи евреев во всех сферах научной, художественной, финансовой деятельности не могут, мне кажется, быть объяснены ничем другим, кроме того, что этот народ — по традиции, и по необходимости — так бережно относится к своим высоковольтным. Всякая крупица таланта в еврейском ребёнке ценится, развивается, поддерживается родителями и общиной с первых же шагов. Отсюда и вырастает эта блистательная череда мыслителей, поэтов, музыкантов, режиссёров, финансистов, художников, а теперь — и воинов, именами которых так густо насыщена еврейская история.

После взятия Иерусалима римлянами в 70 году по Р.Х., в сущности, начался второй еврейский исход — но теперь не в пространстве, а во времени. Не землю обетованную отправились они тогда искать, но встречи с Мессией в неведомой точке вечности. И идут своим уникальным путём до сих пор. А когда народ в походе, он больше ценит тех, кто способен вести его, кто способен "предвидеть и предусматривать" — то есть высоковольтных. И это значит, что все абстрактные ценности — вера, знание, честность, верность, талант будут обладать в среде такого народа гораздо большей весомостью.

В этом преобладании у еврейского народа черт, свойственных высоковольтным, таится, мне кажется, и объяснение загадки антисемитизма. Низковольтный испытывает априорное недоброжелательство к высоковольтному, а когда видит, как почитаются ценности высоковольтных в еврейской среде, становится антисемитом. Способность "предвидеть и предусматривать" он объявляет хитростью и коварством, а преданность религиозным традициям — неблагодарностью к приютившей их стране.

Примечательно, что как только высоковольтные захватывают командные высоты в государстве, антисемитизм исчезает из государственной политики: Польша 16-го века, Англия середины 17-го века, Голландия 18-го, Америка 19-20-го демонстрируют замечательную терпимость по отношению к еврейскому населению. И наоборот, наступление низковольтных в общественной жизни всегда будет сопровождаться погромами и преследованиями евреев.

Все другие объяснения антисемитизма представляются частными и неубедительными. Популярно, например, представление, будто антисемитизм зародился в Средневековой Европе, потому что евреи занимались ростовщичеством и христиане, которым религия запрещала одалживать деньги под проценты, их ненавидели за это. Но христианские банкиры Флоренции, Генуи, Ганзейских городов, все эти Медичи и Фугтеры, спокойно обходили религиозные запреты, занимались всеми видами финансовых операций ничуть не меньше евреев. В евреях бесило другое: то, что верность родственникам и соплеменникам у них была так сильна, что они могли осуществлять международные финансовые операции; в эпоху, когда любая пересылка денег требовала мощного вооруженного отряда для охраны от бандитов, бедно одетый еврейский посланец мог дойти от Рима до Парижа и принести записку, а то и устное распоряжение от одного еврейского банкира другому, и требуемая сумма денег вручалась указанному лицу тихо и незаметно.

Другое популярное объяснение: богатство евреев, которое часто кажется необъяснимым их соседям. Но если бы это было так, на чём же тогда вырастал антисемитизм в Польше и России 19-го века, где евреи были бедны и бесправны, подвергались постоянным преследованиям, должны были жить в черте оседлости? Завидовать им было невозможно. Но оставалась их упорная и непостижимаявера в невидимого Бога, их поклонение книгам, написанным тысячи лет назад, их вера в пророков прошлого и ожидание будущих пророков — то есть непостижимая способность вырываться из "здесь и сейчас", главная отличитильная черта доминирования высоковольтных. И против этой черты и накипала инстиктивная ненависть низковольтных.

Уравнитель верит, что с антисемитизмом можно бороться путём разъяснений и уговоров. Состязатель считает, что важнее как следует вооружить Израиль и быть готовым всегда придти ему на помощь в минуту опасности. Но грозная и печальная правда состоит в том, что ни просвещение, ни вооружение не смогут покончить с антисемитизмом. До тех пор пока в еврейском народе живёт эта уникальная тяга к надличному, к нездешнему, к манящему зову свыше, она будет тяготить низковольтного и прорываться вспышками ненависти каждый раз, когда начнётся отступление высоковольтных на каком-то участке вечной исторической битвы.

5. О собственности

"Продай имение твоё и раздай нищим, — говорит Христос. — И приходи и следуй за Мною" (Матфей, 19:21).

Никогда этот высокий призыв не перестанет будить высокий отклик в человеческом сердце. Ибо для тонкой, чувствительной души собственность — это тяжкое бремя, и желание избавиться от него может утихать надолго, но никогда не умрёт совсем.

Всякий, кто чем-то владеет, виновен — по высокому счёту — перед тем, кто не владеет ничем. Всякий, кто владеет и любит своих близких, всегда будет разрываться между любимыми — кому и сколько помочь, кому и сколько "раздать из имения своего". Никогда в людях не исчезнет мечта избавиться от этой вины, устроить свою жизнь без бремени собственности. Каждое общество создавало какие-то институты, в которых человек, бегущий от этой формы ответственности, находил убежище. Монастыри и отшельничьи скиты, ордена нищенствующих братьев, фаланстеры, коммуны, кибуцы — все они возникали как отклик на эту неумирающую мечту человеческой души.

И честный состязатель должен смириться с этим высоким зовом. Он должен быть готов к тому, что любое продуманное общественное устройство будет включать в себя некий оазис, в котором законы рынка будут невластны. Диоген в бочке, Святой Франциск, Лев Толстой, Махатма Ганди должны иметь свой приют в этом мире — иначе мир наш сильно поблекнет и обеднеет.

Но и уравнитель должен помнить, что высокий призыв — не каждому по силам. Что "много званых, но мало избранных". Что если бы Марта уселась рядом с Марией у ног Учителя и стала слушать Его, некому было бы зажечь огонь в очаге, приготовить ужин, постелить постели на ночь. Марту и Марию нельзя примирить по законам справедливости. Между ними нельзя поставить знак равенства, они обе занимают своё необходимое место в мире, они нужны миру такими, какие они есть: разные и незаменимые каждая в своей роли. И всегда в голосе Марии будет звучать самозабвенный восторг избранницы, а в голосе Марты — тихая жалоба труженицы. Но родными и любящими они смогут остаться лишь в том случае, если у них будет общая любовь к Учителю.



Примечания:

1. Подробнее об этом см.: Игорь Ефимов. Метаполитика (Ленинград: Лениздат, 1991), стр. 105–122.

2. Cheslaw Milosz. Native Realm. A Search.for Self-Definition (New York: Doubleday & Co., 1968), р. 125.

3. Бердяев, ук. соч., стр. 479.

4. Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра (Москва: "Сирии", 1990), кн. 1, стр. 192.

5. Рафаэль Альтамира-и-Кревеа. История Испании (Москва: 1951), т. 2, стр. 61.

6. Луи Ровруа Сен-Симон. Мемуары (Ленинград: 1934), т. 2, стр. 149.

7. Richard J. Hernstein and Charles Murray. The Bell Curve. Intelligence and Class Structure in American Life. New York: The Free Press, 1994.

8. IQ (Intelligent Quotient) — коэффициент интеллекта; SAT (Scholastic Aptitude Test) — тест на научную подготовленность.

9. Bell Curve, op. cit., р. 13.




http://flibustahezeous3.onion/b/545214/read#t26

завтрак аристократа

Евг. Водолазкин Вопросы на ответы

Писательство — это одна из форм выхода креативной, как сейчас принято говорить, энергии. Речь идет именно о форме, потому что наполнением является та странная сила, которая заставляет человека заниматься научным исследованием, танцевать в Большом театре, расписывать храм или писать романы. Эта сила может быть большой и не очень, может находить для себя только одно выражение или реализоваться по-разному — в зависимости от обстоятельств и внутреннего состояния. Она может возникнуть как рано, так и поздно, а потом неожиданно исчезнуть. Опасно думать, что это дается навсегда.

Из всего перечисленного наугад мне пришлось заниматься литературоведением и писательством, или, пользуясь расхожим bon mot, быть ихтиологом и рыбой. Точнее, превратиться из ихтиолога в рыбу. Примерно так, я думаю, чувствовал себя Навуходоносор, сменивший жизнь царя на жизнь животного, когда «власи ему яко льву возрастоша и ногти ему аки птицамъ» (Дан. 4:30). Приведенная цитата вызывает в памяти распространенное представление о писателе, но речь идет лишь о том, что пережитой опыт заставил Навуходоносора взглянуть на ушедшее от него царство новыми глазами.
Царственное положение филолога имеет, несмотря на свою высоту, множество ограничений — как верховная власть вообще. Главное из ограничений — это необходимость познания мира в рационалистическом русле, в то время как с течением жизни все больше ощущаешь, что рациональное объясняет не весь мир, а только какую-то его часть. Именно ощущаешь, а не понимаешь, и это ощущение рождается приобретенным опытом. Опыт — не механическая сумма пережитых событий. Это события, пропущенные через себя, что-то вроде лечебной настойки, где травы уже не присутствуют в своем изначальном виде, а представлены целебной вытяжкой.
Используя чеховское противопоставление жены и любовницы применительно к литературоведению и литературе, я сейчас уже не уверен, что мои отношения с филологией были супружескими. Не филология была моей первой любовью.

Лет начиная с восьми я занимался переложением советских песен в короткие рассказы. Это было моим первым литературным опытом при полном отсутствии опыта житейского. К счастью, эти попытки были вовремя пресечены моей тетей, преподававшей в Люблинском университете русский язык. Как человек, преподающий русский язык в то непростое время, тетя была строгой, как преподаватель польского университета — антисоветски настроенной.

Она назвала мои рассказы малохудожественными. Тогда же прозвучали вопросы о том, что я хотел написанным сказать, кому адресованы эти тексты, и вообще — зачем весь этот пафос. Стоит ли говорить, что на эти вопросы у меня не было ответов — да и не вопросы это были. Годы спустя, уже став филологом, я понял, что граница между вопросами и ответами весьма условна.
Вряд ли в перечне того, о чем мечтаешь ребенком, есть профессия филолога. Не могу сказать, что я когда-либо мечтал им быть. Но слова моей тети о художественности, пусть даже малой, задели меня не на шутку — особенно в связи с тем, что я не понимал, о чем, собственно, речь. Надо ли удивляться, что именно это стало моим первым шагом на пути к литературоведению.
Шаг в сторону изучения текстов, однако, не исключал интереса к их созданию. Я говорю это к тому, что история с женами и любовницами в моей жизни не так проста. Учась на филологическом факультете, я быстро раскусил своих однокурсников: мягко говоря, не все из них мечтали о бесстрастном текстологическом делании. Филфак они рассматривали как трамплин к чему-то гораздо менее бесстрастному и текстологическому. Эти ребята готовились к прыжку в царство гармонии и свободы.

Годы показали, что не все прыжки завершились полетом. Некоторые из атлетов так и не оторвались от земли. Это не значит, что все они предались штудиям на незыблемом монолите источниковедения. Твердая почва под ногами стимулирует и другие — по выражению одного автора — более приземистые интересы. Об этом говорит количество открытых моими сокурсниками риелторских контор, фирм по ремонту квартир и туристических агентств.
В числе недопрыгнувших был, разумеется, и я, приземлившийся в одной из общеобразовательных школ. Неудача состояла не в школе как месте службы, а в зияющем отсутствии у учеников интереса к литературе. Разочарование мое было особенно велико потому, что я следовал не замшелой школьной программе, а своему собственному выбору. Поняв, что, с точки зрения предстоящих экзаменов, этот путь ведет в никуда, мои ученики справедливо меня игнорировали. Впрочем, надоесть друг другу всерьез нам не довелось: очень скоро открылось место в аспирантуре Пушкинского Дома.
Возвращаясь к литературе и ведущим к ней путям, скажу, что филфак не является главным из них. Не исключаю, что он вообще ведет в другую сторону. На мой взгляд, умение писать имеет в писательстве второстепенное значение. Используя платоновское понятие эйдоса, некоего идеального образа вещи, можно сказать, что писатель — это тот, кто устанавливает с эйдосом прямые отношения. Дальше наступает выбор средств его, эйдоса, отражения. Этот выбор зависит от личных склонностей отражающего. Склонности могут реализоваться в живописи, музыке или, скажем, в виртуозном умении выпиливать наличники.

Говоря так, я ни в коей мере не ухожу в сферу парадоксального, и уж тем более — художественного мышления, имея в виду вполне конкретные вещи. Если мы возьмем, к примеру, искусство Нико Пиросмани, то это — совершенное отражение эйдоса. Таким же совершенным его отражением является творчество украинской крестьянки Марии Примаченко, соединяющей живописные элементы с поэтическими. На ее картине, изображающей некоего фольклорного зверя, атакуемого змеем, стоит подпись: «Цейзвірп’є яд, а смокче його гад». Другое ее полотно, изображающее зверя, который пожирает дракона, озаглавлено: «Атомна вiйна — будь проклята вона!». Выяснение вопросов техники или специального образования обоих художников вряд ли приведет нас к пониманию феномена их творчества.

После смерти Лескова в печати возникло неприличное, по сути, обсуждение его образованности. Повод дало отсутствие у писателя систематического образования — за исключением начальных классов гимназии. Но, во-первых, у него было обширное и своеобразное несистематическое образование. Читал он древнерусские книги, читал, как можно догадываться, «Макбета»… А во-вторых — ну давайте представим себе Лескова в образе университетского профессора: ведь тогда это был бы Умберто Эко. Но не Лесков.

Я хочу сказать, что установивший связь с эйдосом вовсе не обязан оканчивать филфак; что в том диалоге, который он ведет, художественная техника может присутствовать, а может — и нет. Если обратиться к примерам, более традиционным для искусства — из области, скажем, драмы, — то можем вспомнить о двух основных ее законах. Первый — сильный конфликт, второй — сильные характеры, способные довести этот конфликт до развязки. Эти законы безотказно действовали со времен античности. До Чехова. Появляется Чехов — и пишет так, словно драмы до него не было. У него нет сильных конфликтов, и тем более — сильных характеров. Его герои — слабые люди. Они перебирают струны гитары, говорят о том, что нужно работать, нужно в Москву. И ничего вроде бы не происходит — а мы плачем, потому что конфликт у Чехова — не между героями. Он какой-то другой природы. Скорее всего — между пресловутым эйдосом и жизнью.

Да, писатель может писать хорошо. Посредством туго закрученного стиля он может создать то электрическое напряжение, которое мы называем искусством. Например, Набоков. Но это не является общим правилом. Может быть, вообще правилом не является.

Рассуждения о природе художественного творчества подводят нас к вопросу о его цели. На мой взгляд, цель литературы — сосредоточусь на том, что мне ближе, — это выражать невыраженное. Литература не обязана никуда вести. Не обязана проповедовать (проповедь — почтенный, но совершенно особый жанр). Литература призвана открывать эйдос. Использую здесь несовершенный вид, потому что процесс этот не имеет конца. Писатель вводит в оборот словесные и мыслительные конструкции, тем самым давая пищу уму читателя. Те шары, без которых боулинг невозможен. Читатель знает, что такое страх смерти, — особенно тогда, когда за гробом видит только пустоту. Набоков дает определение этого страха: раковинный гул вечного небытия. Так пронзительно и компактно этого чувства не описывал до него никто.

Литература не обязана давать ответы: порой гораздо важнее правильно поставить вопрос. При этом ответов будет столько же, сколько читателей. И это естественно, поскольку истина не одномерна. Шутка советского времени упоминала о вопросах газеты «Правда» на ответы Леонида Ильича Брежнева. Эта шутка оказалась глубже, чем нам, смеявшимся, тогда казалось.
Вопрос возникает, вообще говоря, тогда, когда уже есть ответ — пусть и в зачаточном состоянии. И никакие отговорки в духе курицы и яйца здесь не работают: ответы появляются раньше вопросов. На материале архаичных загадок это доказали фольклористы. Вопрос — это декларация о незнании. Незнании — чего? Это нечто, стало быть, уже мыслится.

Есть доречевая мысль, но это почти еще не мысль. Таковой она становится, облачившись в слово. Задача первостепенной важности — вывести аморфное знание из области мысли в область речи, перевести летучий газ в формулу. Перефразируя сократовское «знаю, что ничего не знаю», можно с полным правом сказать: «не знаю, что кое-что знаю». Это кое-что своими вопросами достает из подсознания литература, потому что — какой же ответ без вопроса? Говорят, на смертном одре Гертруда Стайн спросила: «Так каков же ответ?». Все молчали. Она улыбнулась и произнесла: «В таком случае — в чем вопрос?».

Рецептивная эстетика говорит нам, что текст — это еще не произведение. Произведение — это текст в восприятии читателя. Именно поэтому глубокие литературные произведения никогда не бывают равны себе. В каждый следующий момент они уже другие, потому что читатель другой. Он видит в тексте те вопросы, которых, возможно, не видел сам автор. И наоборот — авторские вопросы новому читателю уже непонятны. На свои ответы он, читатель, выбирает себе другие вопросы: их там на всех хватит. Это говорит о том, что хорошо выполненная работа может использоваться многократно и по-разному. Так, великие произведения, писавшиеся для взрослых («Три мушкетера», «Робинзон Крузо» — ряд можно продолжить), по прошествии лет становятся гордостью детской литературы.
Хорошие тексты живут долго, хотя жизнь их вряд ли предвидима автором. Впрочем, формы их существования — вопрос не столь уж важный. Дело не в форме, а в существовании. Это хорошо выражено Ильей Сельвинским в стихотворении «Молитва»:

 Народ!
            Возьми хоть строчку на память.
            Ни к чему мне тосты да спичи.
            Не прошу я меня обрамить:
            Я хочу быть всегда при тебе.
            Как спички.


Я понимаю, что должен сказать что-то о своих текстах. Сказанное до сих пор мне самому кажется попыткой оттянуть сложный момент.

Для самого себя круг моих художественных интересов я формулирую предельно узким образом: смысл жизни. Всё дело в том, что на этом вопросе сосредоточены и мои нехудожественные интересы. Это началось лет в четырнадцать, когда я по-настоящему открыл смерть. Подобно всякому человеку, я повторял путь Адама, познавшего добро и зло, после чего ему было предъявлено время и связанная с ним конечность, а значит — смерть. Время и смерть мне кажутся исходными пунктами для понимания смысла жизни.

Смерть страшит человека не столько уходом с земной поверхности, сколько бессмысленностью существования. Эта проблема неизбежно возникает перед всеми, кто начал жить. «Жизнь коротка и печальна. Ты заметил, чем она вообще кончается?» — любил повторять, по свидетельству Довлатова, Иосиф Бродский. Те, кто заметил, реагируют в основном двумя способами. Первый связан с мужественным решением справляться с этой ситуацией своими силами. Второй — со стремлением, по слову Псалмопевца, возложить на Господа печаль свою (Пс. 54:23). Я выбрал второе. Для такого решения я находил основания как рациональные, так и иррациональные.

Прежде чем начать писать, долгие годы я занимался медиевистикой. Поздний приход в литературу — вещь нередкая. Умберто Эко, начавший писать около 50-ти, заметил в одном из интервью, что в жизни каждого мужчины наступает время, когда ему требуются перемены. Некоторые в этом случае убегают с любовницей на Багамы, а он, Эко, — решил писать. Мне кажется, что для исследователя Средневековья это очень естественное решение. И взвешенное.

Занятия медиевистикой требуют взвешенных решений. Она не поставляет материала для экстремистских заявлений, потому что материал, с которым она имеет дело, по большому счету, не приспособишь к современности. Она оперирует такими категориями, которые ставят современность в тупик. Для нее нет национальных и государственных границ, нет политической целесообразности — есть лишь простое разделение на истину и ложь. Эту тему, желая предстать человеком взвешенным, я развивал недавно в интервью одной лос-анджелесской газете. Я сказал, что истина редко находится на полюсах: обычно она пребывает посередине. Именно поэтому из всех веков я выбрал Средние.
Медиевистика дала мне, пожалуй, наиболее внятные ответы на мои вопросы. Мало-помалу я входил в резонанс с особым средневековым временем, круто замешанным на вечности. Главным достижением этих лет я считаю то, что научился не торопиться. К занятиям литературой я приступил довольно поздно — имея определенный опыт, а главное — спокойствие. «Спокойствие, только спокойствие!» — цитировал я себе героя Астрид Линдгрен, — и до сих пор нахожу этот призыв оправданным.
Мой друг, замечательный писатель Леонид Юзефович, однажды сказал мне, что мои романы не похожи один на другой, а я не похож на свои романы. Это суждение, для меня — не скрою — очень приятное, открывает актерскую природу писателя. Создание романа, понятое в ответственном смысле, — это маленькое сотворение мира. И в этом мире писатель в ответе за всех и за вся — от чайных ложек до падения империй. Травы, небеса и, конечно же, чайные ложки должны быть как новенькие, потому что в старых декорациях игра не станет жизнью. Исходя из этого обстоятельства, я не сравниваю свои романы друг с другом, потому что это было бы равнозначно сравнению зеленого с горячим. Когда я слышу сокрушенное «Да, “Авиатор” — это не “Лавр”!», я искренне не понимаю, о чем идет речь.

Да, особенности материала в «Лавре» дают бо́льшие возможности для новаторства, да и жанр жития — такова уж наша современность — не самый распространенный. Но «Авиатор» предоставляет пространство в противоположном направлении, которое, имея в виду Тынянова, можно было бы назвать традиционализмом. По какому-то глубокому внутреннему счету эти книги для меня равны. Я бы даже сказал, что «Авиатор» — более личный текст, и в этом смысле — очень мне дорогой.
Художественная особенность «Лавра» состоит не только в смешении языков и времен, но и в особом, пульсирующем повествователе, представляющем то средневековую, то современную оценку событий. Всё это призвано стягивать роман воедино, приглашать древнерусских людей к нам — или, наоборот, нам со спокойной душой вливаться в Средневековье.

Если говорить о художественных задачах «Авиатора», то это, среди прочего, — попытка быть камертоном в той музыке, которая у каждого читателя своя, быть первым звеном в ассоциативной цепочке. Здесь важно было найти баланс между индивидуальным и типическим, потому что слишком индивидуальное, авторское отрезает читателя от текста. Подобный же эффект возникает тогда, когда преобладает типическое.

Все мои предыдущие тексты в каком-то смысле — романы воспитания. Используя название первой книги «Лавра», можно сказать, что они в той или иной степени — книги познания. Все они описывают ситуацию восхождения — пусть зигзагообразного, но движения вверх. Только что я закончил работу над романом «Брисбен», где описывается ситуация прямо противоположная. Главный герой его едет, что называется, не на ярмарку, а с ярмарки.

Здесь, как мне кажется, я наиболее близко подошел к вопросу о смысле жизни. Состоит ли он в достижении поставленной цели, и если да — то что делать тогда, когда цель достигнута? Или же смысл жизни разлит по всей жизни равномерно, является ее неразделимым целым, а не верхним фа, которое в какой-то момент удалось взять герою. На этой высокой ноте я, пожалуй, остановлюсь.


Журнал "Знамя" 2018 г. № 7


http://magazines.russ.ru/znamia/2018/7/voprosy-na-otvety.html

О присуждении Евг.Водолазкину Солженицынской премии см.https://zotych7.livejournal.com/1062319.html
завтрак аристократа

Из записок художника В.В.Верещагина (1842-1904) - VIII

Биография художника Верещагина — это, собственно, часть его творчества. С юности он привык творить собственную жизнь в соответствии с раз и навсегда выработанными представлениями о добре и зле, о должном и невозможном. М. В. Нестеров назвал его человеком «американизированного» типа. В отношении биографии это действительно так: Верещагин сделал себя сам.

Он родился 14(26) октября 1842 г. в маленьком уездном городе Череповце, в большой семье богатого провинциального помещика. В двухэтажном особняке, где родился Верещагин, сейчас находится его единственный мемориальный музей.

Могилы у него нет. Прославленный художник погиб 31 марта (12 апреля) 1904 г. при взрыве броненосца «Петропавловск», погиб вместе с адмиралом С. О. Макаровым[1].

1

Подробнее о биографии Верещагина см.: Лебедев А. К., Солодовников А. В.В. В. Верещагин: Человек. События. Время. — М., 1988; Верещагин В. В.Воспоминания сына художника. — Л., 1978.

Листки из записной книжки


ЛИСТОК 7-ой

Мне кажется неверным теперешнее резкое деление труда на художественный и ремесленный, — тот и другой должны были бы определяться не столько «по видимости», сколько по степени творческого таланта, на них затрачиваемого. Во всяком занятии, во всяком ремесле, если в нем есть творчество, есть и художество, искусство; напротив, искусство, в котором труд ведется шаблонно, рутинно, представляет из себя ремесло, — это лестница, верхние ступени которой состоят из искусства, а нижние из ремесла; где кончается одно и начинается другое — сказать трудно, хотя обыденный язык, по-видимому, и легко разрешает вопрос, называя одно ремеслом, другое искусством. То и другое не составляют в сущности отдельных цехов, а обнимают всю человеческую деятельность, все занятия, профессии и должности. Везде ремесла, т. е. рутинного отношения к труду, больше, чем творчества, художественной работы: живописец, поставляющий образа или портреты «числом поболее, ценою подешевле»[174]; военный, сильный одною фронтовою службою; чиновник, все свободное время играющий в винт и лишь спускающий с рук «входящие» и «исходящие», или доктор, умелый только в обиходной рецептуре, — все это ремесленники, более или менее высоко поставленные, более или менее успешно зарабатывающие свой хлеб, но не вносящие в свои специальности ничего творческого, не добивающиеся «чего-то»…

Я настаиваю на том, что несправедливо называть ремеслом только так называемый «поденный труд» и несправедливо находить искусство лишь у живописцев, скульпторов, литераторов, музыкантов, актеров, до ретушеров-фотографов включительно; несправедливо думать, будто только представители этих профессий — артисты, благо они сами в этом уверены, тогда как сплошь и рядом между ними менее артистов, чем, например, между кустарями, собственным умом и корявыми пальцами создающими «хитрые штучки».

Все люди, влагающие в труд не только талант, но и творчество, непременно художники в своем деле, и это на всех поприщах интеллигентного труда, — везде натуры с артистической жилкой направляют труд, вкладывают в него движение и жизнь, а деловые натуры заведуют рутиною дела, ремеслом. (Тем хуже для исключений, в которых дело ведется наоборот.)

Разве талантливый оратор, увлекающий публику, не артист, не художник, разве его речь не искусство? Разве он не переживает минут вдохновения, не испытывает внутреннего восторга наравне с певцом, увлекающим мелодиею, композитором, пленяющим симфониею, или живописцем — картиною? А доктор, — будто он не артист, если не только прописывает лекарства, но и вдумывается в происхождение людских немощей, по незначительным признакам выслеживает, распознает и находит средства исцелять их! Все это служители искусства не в узком, а широком значении этого слова!

Ломброзо[175] уверяет, что многие талантливые люди в минуты вдохновения подвергались судорогам, обморокам и т. п. Как художник, сознаюсь, что хоть до обмороков дело не доходило, но сильное впечатление от чужого и особенно от своего процессов творчества всегда отражается жгучим чувством, часто с дрожью, холодом в спине, слезами на глазах. Еще сильнее чувствует человек, занятый творческим трудом, когда видит, что его мысль достигла зрелости, стала воплощаться в красках, в мраморе, в звуках или литературной форме, — тут прямо являются болезненные симптомы, лихорадит, бросает в жар, холод, спазмы сжимают горло, прерывают речь… Все это, конечно, переживается не только нами, представителями так называемых художественных профессий, но и людьми науки, ораторами, военными… И доктора осеняет минута художественного вдохновения, и он вздрогнет от внутреннего восторга, когда у постели больного или дома в тиши кабинетной работы нападет, наконец, на смысл болезни, не поддававшейся лечению, — теперь он спасет умиравший организм! Работа его мысли в этом случае возвысится до творчества в той же мере, что у Моцарта, биллиардный кий которого иногда невольно опускался в трактире под наплывом новой мелодии.

Кстати сказать, что обществу следовало бы снисходительнее относиться к неровностям характера деятелей в области творчества — уже по одному тому, что эти неровности так же непроизвольны, как капризы беременной женщины. Творчество во всех его видах, особенно во время процесса нарождения, отзывается нервностью, болью, часто изнеможением… Вспомним организованное преследование людей, подобных Байрону, за их нервное поведение. Правда, после смерти им воздвигают памятники, но в продолжении жизни всякую их неровность, каприз ставят в счет и преследуют, злословят с увлечением. Один очень храбрый и талантливый генерал, настоящий художник военного дела, которого не называю, будучи ранен, капризничал, как барышня, конечно, потому, что нервы его были предварительно расшатаны трудами творческого характера, — с заурядным служакой такого казуса, наверное, не случилось бы. Кто не слышал о капризах и нервностях высокоталантливого Скобелева, бесспорно гениального артиста в своей специальности? Есть генералы-ремесленники и есть генералы-художники. Первый будет браво гнать неприятеля и, может быть, перебьет у него много народа, но он не сделает того, на что способен артистический темперамент, который сообразит, как обойти, обложить неприятельские силы и заставить их без боя положить оружие. К последнему разряду военных принадлежал М. Д. Скобелев, капризный, часто неприятный в частной жизни, но артист на поле битвы. Точно так же покойный Захарьин[176] принадлежал к разряду врачей-художников. Конечно, и у него было немало недостатков и неприятных замашек, но нет сомнения в том, что его нервность и собственные частые недомогания прямо вызывались постоянным внутренним напряжением, беспрерывными усилиями выследить, выяснить, определить то, что для других казалось непостижимым. Повторяю, нет профессии, должности, в которых «артистическая художественная жилка», может быть, и нарушая в некоторой степени правильность течения мыслей и поступков, не вдохновляла бы на исполнение того, что не имеющим этой силы, хотя и небесталантливым людям, кажется невозможным, ненужным и заставляет их оставаться всю жизнь только исправными, более или менее трудолюбивыми ремесленниками. Я нимало не хочу возносить одухотворенный идеею труд над ремесленным, — тот и другой нужны, — и даже думаю, что вознаграждение того и другого в жизни должно было бы быть более равномерным, чем оно есть теперь. Однако симпатии мои к первому могут быть оправданы той ирониею, с которою к нему относятся все представители ремесла в его разных видах, от мала до велика, все, работающие по шаблону. Добродушные мещане, — в чуйке ли, во фраке ли, в расшитом ли мундире, обыкновенно не жалеют шуточек, когда дело касается художественного темперамента, артистического труда, будь то изобретение летательного механизма или создание музыкальной оратории. Они любят, например, соприкосновение с артистическим миром, но на условии не быть поставленными на одну доску с ним, и имеют право относиться к нему покровительственно, откуда вытекает та вопиющая нелепость, что в практике жизни слова «художник», «артист», как «философ», «механик» — далеко не почетные слова. О плутах говорят как об артистах, механиках; о воровстве, пьянстве — как о художествах. «Какие-то артисты повадились таскать наши дрова», — жалуется супруге почтенный чиновник. «Я ни в каких ведь художествах не замечен», — оправдывается пьянчужка, когда ему выговаривают за его пристрастие к вину. К той же категории непочетных званий относятся слова «трубадур», «музыкант» — на что обиднее выражения: «На задний стол к музыкантам!» Повторяю еще раз: если многие артисты не художники и художники не артисты, а просто ремесленники, то, наоборот, в ремеслах творческая часть труда представляет художественную работу, т. е. в большей или меньшей степени искусство.

Мне скажут, может быть: художество, а не искусство! — Нет, искусство! Понятие об искусстве как служащем абсолютной красоте, — понятие, во имя которого создано столько холодного, безжизненного, фальшивого, — устарело. Современному искусству, кроме чистой, абсолютной красоты, подай еще искренность, чувство меры, уютность и другие факторы, одним концом прямо связанные со вседневною жизнью на всех поприщах.


ЛИСТОК 8-ой

Не унижая искусства, позволительно находить его там, где прежде не видели ничего, кроме грубого ремесла. Хорошие повара, например, хотя и называются прямо ремесленниками, должны иметь в себе немало художественной жилки, артистической подкладки, отличающих художников: они обыкновенно нервны и капризны, как заправские артисты. Факт тот, что без полного внимания, неослабного нервного напряжения и артистической смекалки хорошим поваром или хорошею cordon bleu[177] не бывать. Как бы над этим не смеялись, верно то, что постоянная неудовлетворенность артистических наклонностей талантливых поваров и поварих составляет главную причину того, что между ними так много пьющих, — обратная сторона артистических натур на всех поприщах состоит в том, что они легко поддаются разочарованию, отчаянию, оканчивающимся в обыденной жизни вином, картами, меланхолиею, самоубийством. Вспоминаю одну из моих парижских кухарок, тоже придерживавшуюся рюмочки, милую, услужливую, скромную, но лишь до процесса приготовления кушанья; когда она начинала священнодействовать, — тут уж, бывало, не подходи к ней; и меня, хозяина, она без церемонии выпроваживала из кухни: «Sortez, monsieur, j’ai besoin de toute ma place»[178]. Это был истинный артист в своем деле.

Помню одну из московских поварих, интересный тип, о котором стоит сказать несколько слов. Когда кушанье удавалось, этот субъект делался весел, разговорчив и сыпал рассказами из своего прошлого, — ни дать ни взять, как наш брат, нервный художник. Наоборот, когда «не выходило», нервы ее совершенно сдавали, и всякое замечание в это время вызывало с ее стороны ссылку на купца Берендеева, у которого она прежде служила и который будто бы всегда был ею доволен. Некоторая нечистоплотность, а иногда и невнимательность к делу вполне выкупались общим добродушием и бесспорно артистическим увлечением в своей работе. Как побывавшая в Петербурге, она называла завтрак «фрыштыком» и знала немало иностранных поварских слов, но произносила их неправильно: рагу называла рага, пюре — пира, десерт — дерсет, и в минуту раздумья сентенциозно говорила, что «природа науку докоряет».

Приходит на память еще артист по кулинарной профессии, повар-китаец, на котором тоже следует остановиться, хотя бы ввиду того, что у нас почти не знают, на какой высоте стоит поварское искусство в Китае. В Туркестане один полковник, из перешедших нашу границу китайских эмигрантов, спасшихся от дунганского восстания[179], пригласил меня к себе на обед. Зная, что эмигранты были все очень бедны, я боялся, что меня накормят какою-нибудь неудобоваримою туземною снедью, почему и закусил предварительно в нашем пограничном отряде бифштексом. Хозяин торжества действительно зарезал только барана, но он ухитрился приготовить из него 15 блюд, таких вкусных, что буквально хоть пальчики облизывай. Почти уже сытый, после завтрака у офицеров, я отказывался от потчеваний, но так как нельзя было вовсе ни к чему не притронуться, то я попробовал одного блюда и был поражен деликатным вкусом его. Другое было не хуже, третье — тоже. Язык, мозги, головка, филе, ребра, почки, легкое, печенка, грудинка, кишки — все было приготовлено на разные лады, одно вкуснее другого, все аккуратно, аппетитно разложено по маленьким чашкам, приправлено перцем, специями, капустой, картофелем, рисом, морковью и проч.

— Откуда у вас такой мастер-повар? — не утерпел я, чтобы не спросить хозяина.

— Прямо из Пекина.

— Как так?

— Он из ссыльных, иначе здесь, в глуши, конечно, трудно было бы достать такого.

Я полюбопытствовал посмотреть на этого повара, на добродушной физиономии которого мне указали и знак ссылки — клеймо какой-то китайской буквы, выжженное на виске. По закону клеймо должно было бы украшать щеку преступника (он убил кого-то), но парень догадался вовремя «смазать» выжигавшую руку, отчего буква соскользнула на волосы и почти затерялась там. Не знаю, кого и за что убил этот китайский повар, но бесспорно, что он был не только с артистической подкладкой, но прямо артист.

Прибавлю, что скоро после того мое увлечение китайскою кухнею значительно убавилось — не с артистической, а с ремесленной стороны — из-за рассказа приятеля, артиллериста Рейнталя, которого тогдашний губернатор Семиреченской области генерал Колпаковский посылал в осажденный дунганами город Кульджу[180]. Когда-нибудь я поведаю историю этого восстания и осады кульджинской крепости, кончившейся тем, что амбан, т. е. генерал-губернатор, комендант и офицеры, потеряв надежду отборониться от мятежников и считая недостойным отдаться в их руки, последний раз хорошо покушали, выпили по лишней рюмке теплой водки, закурили трубки и взорвали себя на воздух. Расскажу, говорю, об этом эпизоде обширной драмы, унесшей вдоль всей нашей границы до двадцати миллионов народа, другой раз; теперь же продолжаю, что, по словам Рейнталя, несмотря на скудость припасов у осажденных, его все время отлично кормили, и многие блюда, как например, жареного поросенка, приготовляли просто удивительно. «Все было так вкусно приготовлено, — говорил он, — что я ел с аппетитом до тех пор, пока не убедился в крайней нечистоплотности китайцев. Кухня была расположена перед моими окнами, и вот один раз вижу, что повар, попробовавши навар супа и найдя его, вероятно, недостаточно крепким, направился к валявшемуся рядом издохшему верблюду, отрезал от него добрый кусок и бросил в мой суп!..»

Что делать, по части нечистоплотности на Востоке не без греха. Пожалуй, не лучше была угодливость, с которою меня потчевали у курдов, на Алагезе[181], под Араратом. Я посетил там одного из старших курдских предводителей, Измаил-Агу, брата известного в свое время Джафар-Кули-Аги, и этот писаный красавец разбойник угостил меня супом, в котором бараньих волос было больше, чем чего-либо другого. Чтобы осязательно доказать свою дружбу, он во время обеда рылся пальцами в этом супе, вылавливал куски чистого жира покрупнее и клал мне в рот. Отказываться было невозможно, и я благодарил, глотал. Это угощение было совсем не артистично.


_______________

Ведя речь о поварах и поварском искусстве, скажу, что в каждой стране излюбленные, популярные блюда отличаются не только прекрасным вкусом, но и простотою приготовления: это — представители кулинарной мудрости разных народов, отражающие художественный темперамент их самих. В России — щи с кашей, кулебяка и деликатное блюдо ухи, особенно стерляжьей; на Кавказе — шашлык; в Германии главенствуют сосиски с кислой капустой; во Франции рагу из баранины; в Англии ростбиф и пудинг; в Америке — жареные устрицы и черепаха в соусе (терепин, — приготовляется особенно хорошо в Балтиморе[182], куда я нарочно ездил для того, чтобы получить надлежащее понятие об этом блюде); в Италии первенствуют макароны; в Венгрии — гуляш; в югославских государствах — курица в сметане с перцем; в Турции, Персии и Средней Азии господствует пилав или пилау, который, замечу мимоходом, европейские повара совсем не умеют приготовлять. То же, впрочем, можно сказать и о всех национальных блюдах — как они ни просты, а не переносят переселения. На всем Востоке, кроме помянутого пилава, имеет право гражданства курица или дичина, приготовленная в чистом луке, разваренном в масле; в Китае знамениты суп из ласточкиных гнезд[183] и жареный поросенок; в Индии, при запрете на говядину, очень хорошо приготовляется похлебка-соус из чечевицы, сильно приправленная специями и не уступающая вкусом мясным блюдам.

К слову сказать, неизвестно еще, не правы ли вегетарианцы, с их проповедью против мяса и боязнью ввода в организм, с мясными блюдами, задатков разных болезней, особенно при современной манере приготовления с просырью, с кровью. Факт тот, что теперь уже доктора запрещают мясо при многих болезнях, и есть вероятие, что скоро оно выйдет из употребления при большинстве серьезных недугов. На Востоке такая общая боязнь недоваренного или недожаренного мяса, что оно воспрещено и именем божиим, т. е. религиями, и людскими законами. Помню, что за время пребывания и занятий в одном из буддийских монастырей в Гималаях, когда у меня жарили баранину на вертеле, настоятель, почтенный 80-летний старик, прислал мне сказать, что «монастырское божество сердито на меня!» — «За что?» — «За то, что я жарю мясо, не сваривши его предварительно. Хорошо вываренная говяжья снедь, — по словам почтенного монаха, — полезна человеку, а такая, какою я ее ем, недожаренною, кровяною, — вредна и противна божьему закону». Я выслушал, извинился, но и по сие время не исправился от этого греха, — ем мясо с просырью.


Примечания



174

…«Числом поболее, ценою подешевле»… — цитата из комедии Грибоедова «Горе от ума» (д. 1, явл. 7).


175

Ломброзо Чезаре (1835–1909) — итальянский психиатр, основатель антропологического направления в криминалистике.


176

Захарьин Григорий Анатольевич (1829–1897) — выдающийся терапевт, основатель московской клинической школы.


177

искусная повариха (фр.).


178

Выходите, сударь, мне нужно все мое помещение (фр.).


179

…спасшихся от дунганского восстания… — восстания дунган 1862–1877 гг., одной из группы народности хуэй (Северо-Западный Китай) против национального гнета китайско-маньчжурских феодалов и династии Цин.


180

Кульджа (Инин) — город на Северо-Западе Китая на реке Или.


181

Алагез (Арагац) — самая высокая гора Закавказского нагорья, потухший вулкан.


182

Балтимор — город на востоке США.


183

…суп из ласточкиных гнезд… — имеются в виду гнезда птиц рода саланган (похожих на ласточек), состоящие в основном из выделений слюнных желез; в Юго-Восточной Азии употребляются в пищу как деликатес.


http://flibustahezeous3.onion/b/400913/read#t23

завтрак аристократа

Юрий ГОЛЫШАК Неуловимый Мальцев 20.04.2019

Сегодня суперлегенда российского хоккея и московского "Динамо" Александр Мальцев отмечает 70-летний юбилей

До сих пор помню, как мы гонялись за Мальцевым в золотую пору "Разговоров по пятницам". Александр Николаевич оставался большим личным пробелом – с кем поговорить надо, да вот не удаётся никак. Ускользал от интервьюеров не годами, – десятилетиями! Про Мальцева выходили книги – но даже в них прямой речи не было. Всё о нём, только о нём. Сам Мальцев молчал.

Всё это становилось историей почти мистической – в старом здании "Спорт-Экспресса" на улице Красина находился известный на всю Москву массажный кабинет. Народ вспоминает до сих пор.

Мальцев туда заглядывал – и бывший владелец "СЭ" Иван Рубин договорился об интервью. Ну, как "договорился"? Прекрасно представляю, как это выглядело.

"Вы бы поговорили с нашими ребятами, пришлём к вам самых-самых лучших". Иван Георгиевич не сомневался в своём артистическом даре. Правильно – артист он был хоть куда. Способный на яркую пантомиму.

Мальцев наверняка кивнул неопределенно – с недоверием в глазах. Уже зная, что никакого разговора не будет.

Александр Мальцев. Фото Дарья Исаева, "СЭ"
Александр Мальцев. Фото Дарья Исаева, "СЭ"

**

В назначенный вторник – я до сих пор помню, что это был вторник! – мы приехали с утра пораньше. Поднялись на пятый этаж. Заглянули в тот самый кабинет, где и дожидался нас Александр Николаевич. Где должен был дожидаться. Между "дожидался" и "должен был" обнаружилась пропасть.

– А где Александр Николаевич? – заглянули в дверь.

– Да вот только-только здесь был, – растерянно оглянулась мадам в белом халате. – Куда ж он делся-то?

Выглянула с нами вместе в коридор.

В одном конце была та самая дверь, откуда мы пришли. В другом – пожарная лестница. Гулял ветер, никакого Мальцева не было. Чудеса!

**

Нет бы нам отказаться от мысли – не хочет так не хочет. Но не так-то мы просты, как кажемся. Это с виду олухи, а так-то – с хитрецой.

За человеком, которого Анатолий Тарасов назвал "хоккейным Есениным", но который ни разу не был чемпионом СССР, мы готовы были бегать до бесконечности.

Тогда закинули ещё одну удочку, через тогдашнего генерального директора московского "Динамо" Андрея Сафронова.

Так-то и установили, что Мальцев – больше чем динамовец. А главный принцип этого общества – деление на "своих" и "чужих". Своих не подводят. Своим не отказывают.

В тот самый день Александр Николаевич не только приехал в офис на Восточной улице, но и привёз даму сердца.

Кажется, был при галстуке. Интервью – дело серьёзное. Тем более, если даётся раз в 30 лет.

Проходя мимо Кубка Гагарина, стоявшего на самом видном месте, Мальцев лёгонько провёл по нему рукой. Мы-то, приехавшие чуть раньше, вели себя куда бесцеремоннее. Я даже, блаженно прикрыв глаза, чуть приподнял чашу над тумбой. Вспоминая всех тех людей, который до меня делали это по праву.

Вскоре мы узнали, что Мальцев чемпионом страны всё ж стал – просто газеты об этом не знали. Летал – в качестве живого талисмана? – вместе с московским "Динамо" весь чемпионский сезон-2011/12. Шампанское из Кубка в Омске пил первым. Даже фамилию его на Кубке Гагарина выбили.

Александр Мальцев. Фото Александр Федоров, "СЭ"
Александр Мальцев. Фото Александр Федоров, "СЭ"

**

Мальцев заметно стеснялся. Отвечал коротко и хмуро.

– Как вам это удалось-то? – вспоминали мы какой-то эпизод из жизни.

– Молча, – усмехался недобро Мальцев.

Мы думали, падёт эта крепость через полчаса – поняв, что так просто от нас с Кружковым не отделаться. Не первый случай. Все крепости однажды падают. Дольше получаса мало кто держался.

Оттаял Александр Николаевич минут через двадцать. Поняв, что готовы мы будь здоров, не какие-нибудь прощелыги. Знали, например, про роман Мальцева с Софи Лорен, спросили в лоб – и Мальцев, усмехнувшись, покачал головой. Так покачал, что и не разберёшь, было ли, не было. Важный свидетель, Анатолий Мотовилов, погиб жутким, мистическим образом на Ленинградке. Рак лёгких, четвёртая стадия. Возвращался после обследования в Швеции, встретили в аэропорту – и попали в аварию…

Теперь кроме Софи, подтвердить некому.

**

Александр Мальцев (слева) и Виталий Давыдов. Фото Александр Федоров, "СЭ"
Александр Мальцев (слева) и Виталий Давыдов. Фото Александр Федоров, "СЭ"

Зато подтвердил и дополнил подробностями другие истории – как с космонавтом номер два Германом Титовым ловил бычков в нейтральных водах. Как с Виталием Давыдовым отправились выступать в Комсомольск-на-Амуре. "В "злую" зону", – уточнил Мальцев. Встретили хоккеистов как родных. Заключённые выстроились в ряд.

– Ни перед кем наша зона на коленях не стояла, – произнёс старый вор. – А перед вами встанем.

Зеки один за другим рухнули на колени. Сжимая шапки в руках.

Мальцев рассказывал – и становилось зябко.

**

Александр Николаевич оказался потрясающим собеседником. С обаянием. Понятно стало, почему так тянулся к нему Валерий Харламов.

На "Волге" Валерия номера были, как известно, 00-17. У Мальцева – 00-10.

– Только на первой "Волге" попросил 00-38. Гаишники удивились – почему? А я отвечаю: "В вашу честь! Петровка, 38…" Сделали, что ж. Я при Советской власти эти "Волги" всякий год менял. Как-то в Стокгольме как лучшему нападающему чемпионата мира ключи дали от "Volvo". Но рано я радовался – машину взять не позволили. Один раз исключение случилось – когда Третьяку "Тойоту" подарили. Позвонили в Москву – вдруг разрешили! А так все подарки дороже 20 долларов сдавали в Спорткомитет.

Александр Мальцев. Фото Юрий Голышак, "СЭ"
Александр Мальцев. Фото Юрий Голышак, "СЭ"

**

Разговор пошёл столь откровенный, что Александр Николаевич назвал и парня, "стучавшего" в сборной.

– В "Динамо"-то "стучали" трое, все про них знали. А в сборной СССР по странному совпадению всегда палились те, с кем этот человек выпивал. Позже выяснилось – не совпадение. Действительно, "стучал"!

Ту фамилию мы из заметки вычеркнули. Не потому, что имя громкое и славное, это понятно. Других в сборной СССР по хоккею не было. А вот просто вычеркнули и всё. Такой случай в истории "разговоров по пятницам" уже был – Виктор Понедельник рассказал про футбольную сборную. Там тоже завёлся "крот". Так как выявили? Лев Яшин обратился к своим почитателям из КГБ. Те стукача, посмеивались, сдали.

Мы слушали Понедельника, имя он не называл – и вдруг догадка молнией вспыхнула в мозгу. Клянусь, я не произнёс, я выкрикнул фамилию. Не представляю, как догадался – так-то на кого угодно подумаешь, кроме этого задорного человека:

– Он?!

– Да, – чуть озадаченно посмотрел на меня Понедельник. – Он.

Понятное дело, фамилию писать не стали. Хоть не давали никаких обещаний. Решили – не стоит.

**

Расспрашивали мы обо всём на свете. Например, про двухрублёвую монету с лицом Мальцева. Эх, заполучить бы такую.

– А у меня есть! – подбоченился Мальцев. – Третьяк привёз из Канады. Уж не знаю, как раздобыл.

Говорили про квартиру, которую обчистили давным-давно. Весь спортивный мир тогда судачил об ограблении Мальцева. Поднялась же чья-то поганая рука.

– А навёл, между прочим, человек из хоккейного мира. Есть основания так думать, – прищурился Александр Николаевич.

– Если перед вами целая зона на колени вставала – могли бы забросить удочки в тот омут.

– Забрасывал и туда, и к товарищам в органах. Никаких следов! Для меня это был колоссальный удар. Не только всё вынесли, что могли, так ещё и разгромили квартиру. 30 марта стёк срок оплаты сигнализации, а на следующий день залезли. Возвращаемся с дачи – всё вверх дном! Все медали унесли. Друзья из Олимпийского комитета потом копии изготовили. Вот китель мой уцелел – отдал его в музей КГБ. Попросили – я не смог отказать. Хоть в музее этом сроду не был.

Самое интересное, Мальцев так и остался жить в квартире, с которой связано столько всякого.

– Да, хотели с Сусанной, женой, после ограбления переехать на Кутузовский, мой друг Алишер Усманов предлагал квартиру. Даже посмотрели на неё – а потом решили остаться в этой. А жены не стало в 2009-м, слишком поздно обнаружили опухоль. Как раз годовщина свадьбы была, 35 лет. Столик в ресторане заказали. А накануне в 3 часа ночи Сусанна умерла.

Александр Мальцев (слева) и Борис Михайлов. Фото Владимир Беззубов, photo.khl.ru
Александр Мальцев (слева) и Борис Михайлов. Фото Владимир Беззубов, photo.khl.ru

**

Про Харламова Мальцев говорил подолгу – теплея голосом и глазами.

– Остался бы Валерка жив – и моя судьба сложилась бы иначе. На четвертую Олимпиаду, в Сараево, я поехал бы. Сто процентов. А так – поругался. Высказал свою точку зрения. Сидел в кабинете Валентина Сыча – с Юрзиновым, Тихоновым и Петром Богдановым, председателем Центрального Совета "Динамо". В сборную вызвали человек шестьдесят. Вот я и подумал: зачем мне с молодыми тренироваться?

– Озвучили мысль?

– "Вы, Виктор Васильевич, сказали, что мы – профессионалы. И я с "Динамо" хочу тренироваться". До этого три раза подряд становился лучшим нападающим месяца. Но после той реплики от сборной меня отцепили.

**

…Прошло семь лет. С тех пор Мальцев, "хоккейный Есенин", не дал ни одного пространного интервью – лишь высказываясь односложно по поводу дел в родном "Динамо". Что для меня и Саши Кружкова – повод гордиться. Мы и гордимся.

Сегодня Мальцеву 70. Всего 70!

Доброго здоровья, Александр Николаевич. Живите долго

https://www.sport-express.ru/hockey/russia/reviews/legende-rossiyskogo-hokkeya-i-dinamo-aleksandru-malcevu-70-let-neizvestnye-fakty-iz-biografii-aleksandra-malceva-1536723/

завтрак аристократа

Александр Мальцев: к Андропову с сухарями из интервью 14 СЕНТЯБРЯ 2012

- За ветеранов вы давно не играете?

- Года с 2004-го. Пятый и шестой позвонок не дают.

- У вас же третий был разбит?

- Тот мне разбили, а эти стерлись от нагрузок. Практически у всех, кто работал с Тихоновым, беда с поясницей.

- Будто у тех, кто работал с Тарасовым, иначе.

- Конечно, иначе! У Тарасова были совершенно другие тренировки!

- А как же сумасшедшие веса?

- Сумасшедшие веса - это к Тихонову. Тарасов давал блины, но не запредельные, 25 килограмм. Хоть и вприсядку с ними ходили. А у Тихонова штанга - кому 100 кг на плечи положит, кому 200.

- Зачем?

- "Методика" такая! Всем, кто потехничнее, это только мешало. Вот Аркадий Иванович Чернышев отличался от остальных тренеров. Для него важнее всего было творчество. А у Тарасова, как в армии: "Туда бежать нельзя, сюда нельзя…"

- Чернышев - лучший тренер в вашей жизни?

- Конечно!

- Как полагаете, почему Тихонов не отпустил вас из Канады на похороны Харламова?

- У меня до сих пор в ушах его слова: "Пришел один Харламов, придут и другие, такие же. Свет клином не сошелся". Мы отправились к Тихонову втроем - Васильев, Михайлов и я.

- Услышав это, развернулись и ушли?

- А что могли сделать? Играли товарищеский матч с канадцами в Эдмонтоне, и Тихонов меня освободил. Суперсерия еще не началась. Он видел мое состояние - никакого смысла выпускать. Слез не было, но лучше б были. А Михайлова с Васильевым заставил играть.

- Последнюю встречу с Харламовым помните?

- Определяли состав на Кубок Канады. С Валеркой мы жили в одном номере. ЦСКА вернулся из Италии, с Кубка чемпионов. Харламов получил приз то ли лучшему игроку, то ли лучшему нападающему. И как раз там что-то у них с Тихоновым произошло. Валерка мне сказал: "Чувствую, Тихон на Кубок Канады не возьмет". Так что для него большого удивления не было. А вот что именно случилось в Италии, знает лишь Тихонов.

- Огрызнуться на него Харламов мог?

- Вряд ли. Не тот человек. Когда Тихонов возглавил ЦСКА, сразу сказал: "Мне звезды не нужны!" Кстати, Юрзинов в "Динамо" произнес то же самое.

- Слово в слово?

- "Мне Мальцев и Васильев ни к чему". Но Тихонов пошел дальше, он заявил: "У меня эта тройка никогда играть не будет!"

- Петров, Михайлов и Харламов?

- Ну да. И добавил: "Харламов может спиться, а эти для меня - просто не игроки…" Я, прознав об этом, Валерке говорил: теперь держитесь только тройкой. Если будете тянуть одеяло на себя - в ЦСКА не задержитесь. И Тихонов, и Юрзинов приходили как диктаторы. А таким ребятам приказывать сложно.

<...>

- Вас с Харламовым мечтали заполучить в НХЛ. Как это было?

- Предлагали бежать еще и Якушеву с Третьяком. Никто, кроме нашей четверки, о переговорах не знал. Из гостиницы отвезли в какой-то офис, с каждым беседовали отдельно. Для побега все было готово. Контракт мне предложили невероятный.

- Миллион?

- Четыре с половиной!

- Был соблазн остаться?

- Да никакого. И не жалею.

- Как отказывались?

- Правду скажу - не поверите… Я ответил: "Если останусь - народ не поймет". И Харламов эту фразу повторил: "Нас, Саня, народ не понял бы". По-моему, больше всех сомневался Третьяк.

- Почему?

- Не знаю. Сложилось такое ощущение.

- Самая большая сумма, которую вы держали в руках при советской власти?

- Три с половиной тысячи рублей. Деньги у меня не задерживались. Даже сберкнижки никогда не было.

- Фирмачи приплачивали вам за рекламу клюшек?

- Да. Играешь Koho - приносят конвертик. Тайком.

- Сколько в нем?

- Тысяча финских марок за год. Если же едем на Кубок Канады - сумма повышается.

- И вы, и Харламов собирали пластинки…

- Было такое. Но я всю коллекцию раздарил. А в 1980-м с Харламовым на спор решили волосы отращивать. Полгода не стриглись.

- И что?

- Он выиграл. Длиннее отросли, ниже плеч. Потом наперегонки помчались в парикмахерскую на Арбате.

- Мы еще про один случай знаем. Харламов приехал в гости, вас не застал - и раздал мальчишкам мелочь, как Шерлок Холмс. Те помчались вас искать.

- Он догадывался, куда их послать. В ресторан, где "играют от зари до зари".

- Это какой же?

- "Якорь". Но вообще мы нечасто попадали в ресторан. Так, выскочишь в месяц раз. Остальное-то время на сборах.

- Любимый ресторан вашей юности?

- В Архангельском хороший был, но далековато. Обычно встречались в центре. Харламов любил "Россию", там директриса знакомая. Все на высшем уровне. А мне нравился "Арагви".

<...>

- Что сказал Тихонов после поражения в Лейк-Плэсиде?

- Вам это действительно интересно?

- Да.

- "Если увижу, что кто-то выпьет, - разорву".

- И увидел?

- Само собой. Но на него внимания не обращали. Зашел Лева Лещенко, артисты из группы поддержки. Сели спокойно, выпили с ними. Потом Виталий Смирнов для нас накрыл… Сейчас-то Тихонов признается, что это не мы, а он проиграл матч. Напрасно поменял Третьяка. Главная же ошибка - ставка на два первых звена. Те уже "наелись". А четвертое звено, где были Лебедев, Крутов и я, выиграло все микроматчи. Мы забросили 18 шайб, пропустили - ноль. Так давай нам-то побольше времени - видишь же, кто сегодня играющий!

- Отчего Тихонов не замечал очевидного?

- Да струсил он! В Лейк-Плэсиде под конец напряженка была. Роднина стала трехкратной олимпийской чемпионкой, и пошли разговоры, что ей дадут Героя Соцтруда. Но только в том случае, если хоккейная сборная выиграет Олимпиаду.

- Где связь?

- Раньше у нас как было? Хоккей взял золото - значит, Олимпийские игры для страны прошли успешно. В общем, все это нагнеталось, Тихонов тоже наверняка размышлял - как за победу отблагодарят? И дрогнул.

- В ЦСКА вас когда-нибудь звали?

- Даже попыток не было - все понимали, что никуда Мальцева не отпустят. Я же едва перешел в "Динамо", как присвоили младшего лейтенанта погранвойск. Дослужился в итоге до полковника.

- Где ваш китель?

- В музее КГБ. Попросили - я не стал отказывать. Хотя в музее этом сроду не был.

- Какая нынче пенсия у полковника?

- Чуть больше 30 тысяч рублей. Олимпийская стипендия - 32 тысячи. Родная Кировская область 15 приплачивает. И 7 как почетный гражданин Кирово-Чепецка получаю. На жизнь хватает.

- В Кирово-Чепецке есть улица Мальцева?

- Нет. Хотели сделать, но я ни в какую. При живых нельзя.

- Говорят, вы были любимцем генсека Андропова?

- Юрий Владимирович очень тепло ко мне относился. Как отец. Думаете, это Юрзинов пробивал игрокам квартиры, машины? Нет! Я на правах капитана команды приходил к Андропову и говорил, кому из ребят что нужно. Через неделю любой вопрос был решен.

- Почему же Андропов при таком отношении с "Вольво" вам не помог?

- А он тогда еще не опекал команду. В 1970-м мы подчинялись МГС "Динамо". Затем по приказу министра Щелокова произошло разделение. Футбольный клуб подчинялся МВД, хоккейный - КГБ. Вот тогда и познакомился с Андроповым.

- При каких обстоятельствах?

- Вечером рассказал теще, что вызывают к Андропову, и пошутил: "Сушите сухари". Так она всерьез восприняла. Всю ночь сухари сушила. А меня предупредили, что одеться надо поприличнее. Я нацепил английский костюм и поехал. Опоздал минут на пять. Зашел в кабинет, Андропов оглядел меня, усмехнулся: "Тебе в кино сниматься, а не в хоккей играть…"