May 4th, 2019

завтрак аристократа

Г. Олтаржевский Призрак жизни: как возник и погиб первый русский город в Заполярье 03.01.19

МАНГАЗЕЮ СГУБИЛ ОТКАЗ ОТ СВОБОДНОГО РЫНКА


Этот город сверкнул в русской истории XVII века, как яркая комета. От рождения до смерти Мангазеи прошло всего семь десятилетий — как раз одна человеческая жизнь. Первый русский город Заполярья, русский Клондайк, «золотая жила», к которой стремились лихие поморы, исчез с карты Сибири, превратившись в миф наподобие града Китежа. «Известия» — об удивительной и весьма поучительной судьбе легендарного города.

Карта севера Сибири начала XVII века с обозначенным городом Мангазея

Карта севера Сибири начала XVII века с обозначенным городом Мангазея

Фото: РИА Новости/Михаил Озерский

Сибирский дуализм

Обычно думают, что освоение Сибири началось с похода Ермака, который в конце XVI века проложил путь за Урал. Но это не совсем так, а может быть, и совсем не так. С того момента, когда организованную купцами Строгановыми частную экспедицию казаков поддержали царевы стрельцы, действительно начинается продвижение в Сибирь на государственном уровне, но промыслами и торговлей за Уралом русские люди стали заниматься гораздо раньше. Причем проникали они достаточно далеко на восток, видимо, до Окской губы. Например, в новгородском документе рубежа XV–XVI веков «Сказание о человецех незнаемых в восточной стране и о языцех розных» сообщалось следующее:



«Сибирь в XVII веке: Сборник старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях»

«...за Югорскою землею над морем живут люди Самоедь, зовомы Могонзеи; а ядь их мясо оленье да рыба... Сия же люди не великы возрастом, плосковидны, носы малы, но резвы вельми и стрельцы скоры и горазды, а яздять на оленях и на собаках. А платие носят соболие и оленье, а товар их соболи»


Задолго до похода Ермака поморы уже прекрасно знали о богатствах низовьев рек Обь и Таз. Добирались они туда по «зырянскому пути», который также назывался «русский тёс» — направление было отмечено затесами на деревьях. Ходили и морским путем из основанного еще в 1498 годе в устье реки Печоры Пустозерского острога. В середине XVI века со слов русских моряков река Обь была отмечена на картах европейских географов, а в 1555 году английский мореплаватель Стивен Барроу слышал от поморов о морском пути в Обскую губу, как о деле давно и хорошо им известном. Знали о Мангазее и Строгановы. Служивший в Москве в начале XVI века и хорошо осведомленный о русских делах голландец Исаак Масса даже считал, что Строгановы разбогатели именно на торговле с народами, жившими в низовьях Оби («Сказания иностранных писателей о России», т. II, СПб.,1868). Известно, что приказчик Строгановых ездил в 1577 году в Мангазею сухим путем, а затем повторил это путешествие морем, причем, встретил там русских, отлично владевших языком местных народов, «знакомых с рекой Обью, так как посещали те места из года в год».

«Карта Руссии, Московии и Тартарии» Энтони Дженкинсона, 1562 год

Фото: commons.wikimedia.org/Общественное достояние
«Карта Руссии, Московии и Тартарии» Энтони Дженкинсона, 1562 год

Существовал и еще один путь в Мангазею — речной. Пустозерцы поднимались по Печоре, а затем волоками проникали к устью Оби и вдоль морского берега в Таз и Мангазею. По пути они построили промысловые и торговые городки — Надымский в устье одноименной реки, Пантуев в устье Пура и несколько городков на реке Таз. Все это документально изучено еще в XIX веке и описано в работах замечательных русских и советских историков Сергея Федоровича Платонова, Юрия Владимировича Готье и Андрея Александровича Введенского, которые подробно занимались сибирской темой. Современные ученые считают, что первая поморская торговая фактория появилась в устье Таза уже в 1572 году.

Естественно, рано или поздно известия о сказочных богатствах Обской губы дошли и до Кремля. Есть летописное сообщение, что в начале 1598 года при царе Федоре Иоанновиче на основании этих сведений в «Мангазею и Енесею» был отправлен Федор Дьяков с товарищами «для проведывания этих стран и для обложения тамошних инородцев ясаком». Через год он вернулся и рассказал, что там давно объявились некие русские люди, которые уже собирают ясак от имени государя. Видимо, себе в карман. А вскоре в Кремле объявилась делегация кающихся пустозерских и вымячских купцов с челобитной, чтобы им позволили торговать в Мангазее и с обещанием платить все положенные подати в казну.

На престоле уже был царь Борис Годунов, который рассудил, что пользы от купцов может быть больше, чем от их наказания. Он простил их, приказав впредь платить десятинную пошлину и не торговать «заповедными» (запрещенными) товарами. Одновременно он распорядился отправить в Обскую губу из Тобольска отряд под командованием князя Мирона Шаховского и стрелецкого головы Данилы Хрипунова с предписанием поставить острог, для того чтобы енисейскую и мангазейскую «самоядь» привести под государеву царскую руку и ясак с них ежегодно собирать. Отряд из ста человек добрался по Оби до Березова, где к нему присоединилось еще 50 казаков. Экспедиция вышла в Обскую губу, где немедленно попала в шторм. Кочи и лодки были разбиты, припасы намочены. А уже начались заморозки. Выручили дружественные «самоеды» — пригнали оленей и нарты. На них переложили груз, казаки сварганили лыжи и пошли берегом. Однако на пути отряд подвергся нападению «мангазейских самоедов» — 30 казаков погибли, князь Мирон был ранен. Остатки отряда добрались до Пантуева городка, где и зазимовали.

Борис Федорович Годунов — русский царь с 17 (27) февраля 1598 года

Фото: commons.wikimedia.org/Общественное достояние
Борис Федорович Годунов — русский царь с 17 (27) февраля 1598 года

В следующем году поход подготовили более серьезно — построили 15 мореходных кочей, заготовили продовольствие, выделили две сотни человек. Руководили отрядом князь Василий Михайлович Рубец Масальский и воевода Савлук Пушкин. Вышли они из Тобольска весной 1601 года, как только спал снег, и к лету без приключений были возле впадения реки Мангазейки в Таз, где и приступили к сооружению острога. Возможно, чуть ранее туда пришли и перезимовавшие в Пантуевом городке остатки отряда Шаховского, либо они встретились по дороге.

Сохранился царский наказ воеводам Масальскому и Пушкину по поводу места основания новой крепости:



Г.Ф. Миллер, «История Сибири»

«Розсмотреть и розведать места и зырян торговых людей распросить про место накрепко, чтоб розыскать места лутчево, которое бы место было угодно, накрепко, и водяно, и лесно, и впредь бы в том месте острогу и городу стоять было мочно, и пустозерцы бы и всякие торговые люди в Мангазею и в Енисею с товары мимо того острогу не обходили никоторыми дорогами и никоторами делы». А когда место будет найдено, то «князю Василью и Савлуку, изыскав лутчее место и прося у бога милости ... велети ставити острог, и башни, и в остроге всякие острожные крепости, и около острогу надолбы и поставить и укрепити острог накрепко, чтоб в нем впредь быти безстрашно»

«Златокипящая» Мангазея

Неизвестно, заложен ли был острог на месте поморской фактории или воеводы присмотрели новый участок. В любом случае лето-осень 1601 года можно считать точной датой закладки города Мангазея. Название это происходит от самоназвания обитавшего здесь рода «самоедов» — Мангаси. Небольшую реку, впадавшую в этом месте в полноводный Таз, поморы сначала именовали Лососевая (в некоторых источниках Осетровая), а потом стали называть Мангазейка.


За несколько лет были построены стены крепости протяженностью 280 м с пятью башнями — четырьмя глухими угловыми и одной проездной Спасской, высотой до 12 м. В кремле появились две церкви — Троицкая и Успенская, воеводский двор, съезжая изба (канцелярия), таможенная изба, гостиный двор, тюрьма, торговая баня, амбары и лавки, дома для семей стрельцов и служилых казаков. Рядом расположился посад, отделенный от крепости 50-метровым свободным пространством. Здесь были еще две церкви, склады, лавки, кабаки, бани, купеческие дома — всего более сотни строений. Избы, естественно, были бревенчатые, улицы города тоже имели деревянные мостовые. Население города состояло из 1,2 тыс. постоянных жителей, летом же оно доходило 3–5 тыс. человек. Был контингент служилый — воевода и его помощники, голова и подъячий таможенные, два подъячих съезжей избы, палач, сторожа, толмачи, казаки и стрельцы. Это 100−150 человек. Остальные — купцы и приказчики, промысловики, ремесленники, скупщики, кабатчики, лавочники. Жили в городе и крещеные ненцы, большинство женского населения тоже было местного происхождения.

План-макет древнего города Мангазеи, реконструированный по документам XVII века и на основании данных археологической разведки на побережье Тазовской губы

План-макет древнего города Мангазеи, реконструированный по документам XVII века и на основании данных археологической разведки на побережье Тазовской губы. Мангазея — русский город XVII века, который был расположен на севере Западной Сибири, на реке Таз

Фото: РИА Новости/Михаил Озерский

Мангазею смело можно назвать cибирским Клондайком, не случайно в источниках ее часто называли «златокипящей». Только роль золота здесь играла «мягкая рухлядь» — пушнина. Ежегодно отсюда в европейскую Россию уходили тысячи шкурок соболя, черно-бурой лисы, бобра и другого зверя. Часть шла в виде собранного с местных племен ясака, другая от промыслов или в результате торговли с теми же местными охотниками. Ясак был вполне посильный — обычно две шкурки со взрослого мужчины, поэтому ненцы (их тогда называли «самоеды») относились к этому спокойно. Добывали они гораздо больше, и остаток меняли на привозимые товары и продукты. Купцы зарабатывали на скупке мехов и на снабжении городка необходимыми продуктами и товарами — сельским хозяйством в вечной мерзлоте заниматься было невозможно, поэтому мука, крупы, соль и прочие важнейшие продукты были привозными. В Мангазейской земле появились представители крупнейших северных торговых домов — «именитых гостей» Усовых, Ревякиных, Федотовых, Гусельниковых, Босовых и других.

Историк Петр Никитич Буцинский приводит такие подсчеты. В Москве шкурка «седого» соболя стоила от 5 до 20 рублей, чернобурка — до 100 рублей. Если охотник привозил товара, скажем, на 100 рублей, то:



П.Н. Буцинский, «К истории Сибири. Записки Императорского Харьковского университета»

«на вырученные деньги он мог купить по тогдашней средней цене: двадцать десятин земли (20 р.), прекрасную хату (10 р.), пять добрых лошадей (10 р.), десять штук рогатого скота (15 р.), два десятка овец (2 р.), несколько десятков штук разной домашней птицы (3 р.) — словом полное хозяйство. Если же имел право, то в Сибири мог еще купить пар пять рабов (20 р.)»


Поморы быстро освоили морские пути к Мангазее как от Пустозерска, так и от Архангельска, и основной товарооборот шел именно этим морским путем. Участвовали в нем и купцы других регионов — ярославские, вологодские, пермские. На юг к Тобольску отправлялись лишь казенные караваны с ясаком. Этот путь был очень опасным из-за тягот мореплавания в Обской губе, к тому же занимал куда больше времени — в среднем 13 недель против 5–7 через северный Мангазейский ход.

Материалы археологических раскопок в Мангазее (Государственный исторический музей)

Материалы археологических раскопок в Мангазее (Государственный исторический музей)

Фото: commons.wikimedia.org/Габышев Дмитрий Николаевич

Мангазея быстро стала не только крупнейшим торговым центром, но и опорной базой для освоения новых земель. Отсюда уходили отряды первопроходцев для обследования неизвестных территорий на Таймыре, в низовьях Енисея. Выходцами из Мангазеи была открыта Якутия и составлена первая карта реки Лены. Город рос, процветал и богател, что доказывают находки современных археологов — заморские ткани, монеты, тонкой работы шахматные фигуры и т.д. В Мангазее витал дух свободного предпринимательства, а сложившиеся рыночные отношения были выгодны всем и давали возможность городу безболезненно переживать трудные зимы. Правда, государевы воеводы и таможенники жаловались, что местные охотники лучшие шкуры продают, а на ясак отдают остатки, но это компенсировалось доходами от приезжающих купцов — каждый «гость» платил торговую пошлину, владельцы бань, трактиров и питейных изб — откупные, да и за вывозимый мех в казну шла десятина. Судя по документам Сибирского приказа, поступления от различных сборов из Мангазеи вдвое превышали ясачную дань с немногочисленного местного населения.

Под страхом смертной казни

Все изменилось после окончания Смуты и воцарения Романовых — в 1619 году вышел царский указ о полном запрете морской торговли между Архангельском и Мангазеей.

Инициатором столь странного решения выступил тобольский воевода князь Иван Семенович Куракин, который еще тремя годами ранее доносил царю Михаилу Федоровичу о желании иноземцев проникнуть в Мангазею и далее к Енисею. Сведения эти были бездоказательными, но в Кремле призадумались. Страна после смуты была ослаблена, к большой войне не готова. Сильный противник мог бы захватить богатые северные земли, другое дело, что желания такого иноземцы не проявляли. Конечно, их интересовала возможность попасть морем в Китай и Японию, но Северный морской путь будет покорен лишь в XX веке.

Переписка между Тобольском, Казанью и Москвой шла несколько лет. Мангазейские купцы и воеводы тоже участвовали в ней, пытаясь доказать выгодность поморской торговли. Но чиновничьи доводы оказались сильнее коммерческой логики или победило традиционное «как бы чего не вышло». Окружение Романовых плохо понимало суть происходящего, а людей, знакомых с сибирскими проблемами, за годы Смуты во власти не осталось. В итоге в Москве решили предоставить принятие решения самому Куракину, хотя в Смуту он выступал на стороне Сизигмунда III и в Сибирь был отправлен в почетную ссылку. В грамоте, написанной от имени молодого царя, говорилось:



«А во всем мы в том морском Мангазейском ходу положили то дело на тебя, боярина нашего, на князя Ивана Семеновича: и ты бы всякое наше дело делал в Сибири, смотря по тамошнему делу, как бы нашему делу было прибыльнее и порухи некоторые в нашем деле не было»


В итоге в 1619 году вышел царский указ о полном запрещении морской торговли между Архангельском (и Пустозерском) и Мангазеей под страхом смертной казни. Для обеспечения указа предлагалось поставить заставу на Ямале, возле волока у реки Мутной.

Существовала ли опасность иностранного вторжения в сибирские земли — бог весть. Иноземные купцы отлично зарабатывали, скупая пушнину в Архангельске, где она всё равно была многократно дешевле, чем в Европе. Торговля приносила огромные барыши, и лезть в труднодоступные земли им никакого резона не было. А ряд попыток, закончившихся трагедией, — гибель экспедиций Хью Уиллоуби и Виллема Баренца — охладил пыл даже самых отчаянных авантюристов. Зато теперь весь пушной товарооборот шел через Тобольск, а значит, местные чиновники получили источник для обогащения. Еще одна причина, побудившая закрыть Мангазейский ход, могла заключаться в том, что после Смуты в России осталось много людей, стремившихся по тем или иным причинам избежать общения с властью: должников, дворян и казаков, воевавших на проигравшей стороне, или беглых крепостных крестьян. Практически неконтролируемый властями северный ход мог дать им возможность раствориться в бескрайней Сибири.

Обувь и инструменты сапожника из раскопок в Мангазее

Обувь и инструменты сапожника из раскопок в Мангазее

Фото: commons.wikimedia.org/Лапоть

Заставу на реке Мутной приказали организовать мангазейскому воеводе, но он это поручение проигнорировал. Потом это попытались сделать посланные из Тобольска казаки, но не смогли — зимовка на Ямале оказалась слишком тяжким испытанием. Впрочем, этого и не требовалось — торговля через Мангазейский ход постепенно замерла. В 1630-е годы в «отписке» сибирского воеводы в Москву говорилось, что «в Тобольску знатцов, кто б водяной путь старой дороги из Мангазеи рекою Тазом на Зеленую и на Мутную реку да на Карскую губу и большим морем к Арханьилскому городу и на Пустоозеро подлинно знал, нет, роспросить некого».

Осень Мангазеи

Без участия поморов жизнь в Мангазее стала меняться, а привычный товарооборот был нарушен. Хотя по-прежнему били зверя, собирали ясак, торговали шкурами, но уже в основном под контролем государевым. А как только свободная поморская торговля сошла на нет, сразу возникла проблема со снабжением. Раньше всё доставляли поморы — промысловики заказывали поставки заранее, а воеводы оплачивали припасы для своих людей из доходов от таможенных, ясачных и прочих сборов. Всем было выгодно, конкуренция позволяла искать баланс цен. Но у сибирских купцов, видимо, не было возможности или резона привозить в Мангазею съестные припасы. Да и дорога от Тобольска гораздо дольше и опаснее. А «служилых» и их семьи нужно было кормить. Властям приходится организовывать хлебные караваны, которые регулярно терпели бедствие из-за встречного ветра в Обской губе. Казенное снабжение оказалось менее эффективным и надежным в сравнении со свободным рынком, и в еще недавно цветущей Мангазее регулярно стал возникать голод.

Да еще на рубеже 1630-х годов начались внутренние распри: рассорились два мангазейских воеводы — Андрей Палицын и Григорий Кокорев. Сначала писали друг на друга жалобы, но потом дошло до настоящей войны: один со своими людьми заперся в крепости, другой сел в посаде. Крепость осадили, там люди стали умирать от голода. Но у осажденных были пушки, и они стали палить по домам и кочам промышленников. Немало людей погибло, прежде чем воевод отозвали. Впрочем, это был лишь эпизод, и, скорее всего, корни его тоже лежали в истощении «кормовой базы» начальства.

Карта города Новая Мангазея (современный Старотуруханск) с окрестностями конца XVII века из «Чертежной книги Сибири, составленной тобольским сыном боярским Семеном Ремезовым в 1701 году», — Санкт-Петербург, 1882

Фото: commons.wikimedia.org/Общественное достояние
Карта города Новая Мангазея (современный Старотуруханск) с окрестностями конца XVII века из «Чертежной книги Сибири, составленной тобольским сыном боярским Семеном Ремезовым в 1701 году», Санкт-Петербург, 1882

Беднели не только люди, но и леса. Пушного зверя изрядно выбили, местные охотники и русские промысловики стали уходить дальше на восток. Мангазея пустела и слабела. Уже в 1650-е годы воеводы просили разрешения оставить город на реке Таз и перебраться на восток, к Енисею. Лишь в 1672 году, после многолетней переписки, в Москве их услышали, и небольшой отряд остававшихся служилых людей перебрался в Новую Мангазею. Сегодня это город Туруханск у впадения реки Тунгуски в Енисей.

«Тахаравы харад» — «Разрушенный город»

Мангазея на 200 лет погрузилась в небытие. В России о ней почти забыли, а местные жители называли это место «Тахаравы харад» — «Разрушенный город». Но в середине XIX века, когда историки всерьез занялись изучением архива Сибирского приказа, стало очевидно, что это не легенда наподобие града Китежа, а вполне реальное поселение. Правда, некоторое время оно было как бы виртуальным, поскольку добраться до него было чрезвычайно сложно.

Первым на руины Мангазеи наткнулся исследователь Севера Юрий Иванович Кушелевский в 1862 году. «Я видел очень заметные следы некогда существовавших зданий города Мангазеи, а у обрушившегося берега реки Таз нависший над водой огромной величины гроб из лиственных досок», — писал он. В 1900 году здесь побывал русский путешественник В.О. Маркграф, исследовавший земли по Оби и Енисею. В письме Географическому обществу, которое финансировало его экспедицию, он сообщал: «На месте, где значится «часовня», из высокого берега, подмываемого рекою, обнажаются бревна подвальных построек некогда бывшего здесь города Мангазеи. У подошвы берега жители находят изредка металлические предметы».

В августе 1914 года биолог из Омска И.Н. Шухов составил первый план городища, точнее, видимой его части. Это свидетельство оказалось весьма ценным, поскольку река постоянно подмывала крутой берег и остатки городища постепенно уходили в воду. Следующее поколение ученых уже не могло увидеть некоторые постройки, но они сохранились на плане Шухова.

Фрагмент шахматной доски, шахматные фигуры и шашки, Россия (Мангазея), XVII век (1601-1672)

Фрагмент шахматной доски, шахматные фигуры и шашки, Россия (Мангазея), XVII век (1601–1672)

Фото: commons.wikimedia.org/Лапоть

В 1946 году Арктический научно-исследовательский институт направил в низовье Оби и Таза специальную археологическую экспедицию в составе четырех человек под руководством В.Н. Чернецова. Прибыли они на место в сентябре и до зимы успели лишь описать памятник и собрать подъемный материал. В числе доставленных в Санкт-Петербургский (тогда Ленинградский) Музей Арктики находок были кости домашних животных (коровы и свиньи), керамика, железные предметы — ножи, гвозди, сапожные подковы, петли от котла, часть двери, засовы. Были найдены фрагменты оловянного бокала, обломок китайского фарфорового сосуда, разноцветное стекло, фаянс, русские деньги времен Ивана IV, Михаила и Алексея Романовых и монеты нюрнбергской чеканки, свинцовые пули и предметы одежды, удивительным образом сохранившиеся благодаря вечной мерзлоте.

Находки дали основание Чернецову сделать вывод о том, что Мангазея не являлась лишь военным форпостом. «Это было прочно обжитое место, — писал он, — где русские стремились создать привычный для них уклад хозяйства. Мангазея жила не только привозными товарами, хотя основной удельный вес в Мангазее имела всё же торговля с поразительно широким для своего времени и места размахом».

В 1970-е годы в Мангазее работала экспедиция профессора М.И. Белова, которая собрала большой объем материала о жизни заполярного города. Собственно, работа этой экспедиции обеспечила прорыв в знаниях о «сибирском Эльдорадо». В XXI веке работы на этом совершенно уникальном памятнике возобновились, их ведет НПО «Северная Археология». Возможно вскоре ученым удастся пролить свет на некоторые темные пока страницы ранних этапов освоения Сибири русскими поселенцами.


https://iz.ru/829146/georgii-oltarzhevskii/prizrak-zhizni-kak-voznik-i-pogib-pervyi-russkii-gorod-v-zapoliare

завтрак аристократа

А.В.Мирошкин Кодекс гениальности 24.04.2019

Леонардо да Винчи искал ответы на самые простые вопросы






леонардо да винчи, исследования, изобретения, кодекс, рукописи, жизнь, искусствоЛеонардо в Амбуазе... Фото Владимира Шеляпина

В мае исполняется 500 лет со дня смерти Леонардо да Винчи. О нем написано множество книг и статей. Популярные романисты и конспирологи пытаются постичь неуловимый «код» Леонардо. И все-таки этот титан Возрождения неизменно ускользает, остается не познанным до конца. Его разноплановые труды и полная тайн частная жизнь вызывают интерес ученых, биографов, любознательной публики. В судьбе великого человека всегда найдутся загадочные, тревожащие воображение факты.

В этом человеке (или сверхчеловеке?) легко уживались буйная фантазия и жажда практического опыта. В нем соединились научный, технический и художественный гений. На всем, за что брался Леонардо, лежала печать новаторства. Не случайно он жил в эпоху великих открытий, был современником Колумба, Веспуччи, Гутенберга, Лютера, Боттичелли. Магеллан отправился в кругосветное плавание именно в год смерти Леонардо. Как замечают исследователи, та эпоха была чем-то похожа на нашу: та же воля к всеохватности, к поиску универсальных рецептов. Не все из работ Леонардо сохранились, а иные (например, театральная бутафория для постановок при дворе миланского герцога) и не были рассчитаны на долговечность. Ценные сведения о творческой «кухне» и личных особенностях Леонардо дают его записные книжки. Они хранятся ныне в библиотеках и музеях шести городов (последняя крупная находка датирована 1965 годом). Леонардо регулярно вел дневники: писал и на листах газетного формата, и в миниатюрных карманных блокнотах («полевые заметки»). Ученым известно более 7,2 тыс. листов манускриптов – но это лишь около четверти от общего числа его записок.

Записи Леонардо кажутся хаотичными, однако позволяют проследить за ходом его мыслей и догадок. В них отразились и ненасытная любознательность, и масштабные планы. Он доверял тетрадям свои незавершенные идеи, недоделанные наброски. Рукописи Леонардо – документальное подтверждение его творческих поисков, ценнейший материал для исследователя. Однако и здесь на ряд вопросов ответы пока не найдены. К примеру, он не датировал свои записи. Кроме того, коллекционеры нередко перекомпоновывали его альбомы. В музеях хранятся собрания, состоящие из нескольких сот и даже тысяч его листов. Есть и 72-страничный кодекс, ныне принадлежащий Биллу Гейтсу, – он-то как раз дошел до наших дней неразъединенным. Эти записи наряду с рисунками «служат окошками в лихорадочный, фантастический, безумный, порой восторженный мир» великого человека, отмечает автор монументальной биографии Леонардо, американский журналист и писатель Уолтер Айзексон. (В 2018 году книга вышла и в русском переводе.) При этом никаких личных откровений в записках Леонардо не отыскать. Даже о своем многолетнем слуге Салаи он ничего не сообщает. Психоаналитики сделали из подобной скрытности гения свои выводы.

16-16-2_b2.jpg
...и его могила. Фото Итто Огами
Этот фантазер, слывший при жизни белой вороной, намного опередил свое время. Но в чем-то он был типичным сыном своего века – любил модную одежду, собирал библиотеку печатных (чрезвычайно дорогих тогда) книг. Фактор незаконнорожденности вытолкнул его из мира солидных купцов и нотариусов в ненадежную, полную бурь область искусства и изобретательства. Будучи левшой, он писал зеркально не с целью «кодировать» свои тексты, а просто потому, что гораздо удобнее водить рукой влево: так чернила не размазывались по странице. Леонардо не получил формального образования и остался самоучкой, чем и гордился. То была позиция вольнодумца и практика, не обремененного грузом академической схоластики. Этот прославленный инженер толком не овладел алгеброй; замечательный книжник, он очень слабо знал латынь.

Леонардо устанавливал связи между различными областями знания, и это служило ему ориентиром для новых исследований. Как позднее в Эйнштейне, любопытство в нем часто пробуждали простые, детские вопросы: почему небо голубое? Как образуются облака? Одно у него естественно вытекало из другого, подчас – в нарушение тогдашних научных правил. Он конструировал сценические приспособления для персонажей-ангелов, а потом взялся за летательные аппараты, скрупулезно изучив принципы полета птиц, стрекоз, летучих мышей, анатомию крыльев. Скалы, образующие фон его картин, всегда показаны с поразительной геологической точностью. Да Винчи не чурался и «прозы жизни»: изобрел машины для насыпания овса лошадям в конюшне и для шлифовки швейных иголок. Его догадки и гипотезы предвосхитили учения Ньютона, Галилея. В некоторых областях науки и техники он опередил время на три века и более, например, придумал первый в мире антифрикционный сплав. Леонардо неизменно высмеивал астрологов, алхимиков и прочих адептов лженауки. Не жаловал и священников, хотя за подобные взгляды запросто можно было попасть в тюрьму.

Эпоха первооткрывателей и гуманистов была также веком страданий и жестокости. Войны, эпидемии, разбой, дворцовые перевороты служили привычным фоном жизни Леонардо. Он и сам не только писал мадонн и ангелов, но и разрабатывал проекты машин смерти. В числе его покровителей встречались персонажи, далекие от идеалов благочестия. Один только Чезаре Борджиа чего стоит. «Преуспел во всех мыслимых пороках и грехах: убийство, предательство, кровосмешение, кутежи, разврат, зверская жестокость, вероломство» – так характеризует его современный исследователь. Леонардо некоторое время работал у Борджиа военным инженером и картографом.

В наши дни он стал бы отличным, преуспевающим стартапером или креативным директором. Многие свои замыслы Леонардо не довел до конца: ему достаточно было сформулировать инновационную идею. Так, нереализованным остался его талант градостроителя: в архивах сохранился проект «идеального города» (на примере перестройки Милана). Кое-что он и сам не спешил завершать: по слову биографа, «мир нравился ему в текучем состоянии». Не умевший прожить «ни дня без строчки», Леонардо, однако, так и не написал ни одной книги.

Большую часть жизни он прожил в Италии (Флоренция, Рим, Милан, Венеция), но в начале ХVI века отправился во Францию по приглашению большого поклонника его таланта, короля Франциска. Там он и умер. Леонардо был похоронен в церкви при королевском замке Амбуаза, но сегодня местонахождение останков неизвестно. В начале ХIХ века церковь была разрушена, а еще через 60 лет при раскопках нашли череп и кости, возможно, принадлежавшие Леонардо да Винчи, и перезахоронили неподалеку. Его искусство и жизнь, его смерть и могила окутаны дымкой тайны. Да ведь он и сам как живописец стремился избегать четких, резких линий.


http://www.ng.ru/style/2019-04-24/16_7565_style.html

завтрак аристократа

Леонид Максименков Личное дело маршала Жукова 09.05.2016

Георгий Константинович Жуков (фото 1957 года)

У историков и архивистов событие: наконец-то стал возможен доступ к личному делу маршала Жукова. То есть к "Личному делу" на работника, снятого с номенклатурного учета под шифром 45-Ж/4-а. Специалисты убеждены: это сродни чуду


Вместе с документами из этого дела доступ открыт еще к нескольким литерным папкам цвета бургундского красного — все это из бывшего архива Политбюро ЦК КПСС. Вообще-то решение об их рассекречивании и передаче из Президентского архива в Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ) было принято Межведомственной комиссией по охране государственной тайны (МВК) за N 517-рс еще 22 ноября 2011 года. Но у нас ведь решить не значит рассекретить, надо еще пройти "оформление результатов рассекречивания". Этот процесс начался лишь четыре года спустя и, как показывает практика по другим делам, мог продолжаться годами, а мог — десятилетиями. Потому сведущие люди и убеждены: с личным делом маршала Победы случилось чудо — жуковские папки стали доступными в рекордные сроки.

Скорее всего это произошло по ошибке какого-то анонимного инспектора из этой самой МВК. Почему? Да потому что едва ли не любая часть жуковского досье сегодня может быть вновь объявлена закрытой в соответствии с нормами... закона.

Судите сами: доносы на маршала, содержащиеся в досье, раскрывают механизмы творчества, описанного и охраняемого Федеральным законом N 144-ФЗ "Об оперативно-розыскной деятельности"; врачебные тайны и заключения о смерти запрещено разглашать другим Федеральным законом N 323-ФЗ "Об охране здоровья граждан"; привилегии маршала и его детей и внуков — вообще святая личная тайна (см. Гражданский кодекс, статья 152.2); адреса квартир, где он жил,— это "наличие сведений о личной и семейной тайне граждан, их частной жизни, а также сведений создающих угрозу для их безопасности" (Федеральный закон N 125-ФЗ "Об архивном деле в Российской Федерации"). И так до бесконечности, вернее, умопомрачения. Было бы "дело", а отговорки для его сокрытия найдутся всегда.

Можно ли при таких рогатках писать вменяемые и адекватные биографии, создавать документальные фильмы, не говоря об академических трудах и о сборниках документов о персонажах из отечественной истории XX века? Вопрос не столько риторический, сколько сугубо практический, особенно в наши дни. Ведь от историков охраняют даже Октябрьскую революцию, которой вот-вот исполнится 100 лет! По сей день ограничивают доступ к рассекреченным личным делам народных комиссаров из первых большевистских правительств: Михаила Фрунзе (умер в 1925 году) Феликса Дзержинского и Леонида Красина (умерли в 1926-м), Георгия Чичерина (умер в 1936-м). Близко не подпускают даже к Надежде Константиновне Крупской (скончалась в 1939-м)...

Хочется верить, что теперь, когда Росархив перешел в непосредственное подчинение президенту, ситуация переменится. Основание есть: досье Жукова.

Его еще предстоит кропотливо изучать. Не только для того, чтобы знать больше и достовернее о самом маршале Победы, но и чтобы получить исчерпывающее представление о нравах и традициях советской номенклатуры. Здесь открытия поджидают исследователей буквально на каждой странице архивных документов. О некоторых "Огонек" расскажет первым — прежде ведь этого никто не знал.

Агент из Парижа и фрау из Дрездена




В заветную папку теперь можно заглянуть

В заветную папку теперь можно заглянуть


Вот, например, как детектив читается в личном деле бумага, пришедшая летом 1954 года в Москву из-за кордона. Георгий Константинович уже год работает первым заместителем министра обороны — при опереточном министре маршале Булганине. Соседство с Жуковым для этого аппаратчика и паркетного деятеля явно не комфортное, и вот в личном деле появляется бумага (документы приводятся в орфографии оригинала).

"Л и ч н о

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Экз. единственный

Товарищу Б У Л Г А Н И Н У Н.А.

1 июля 1954 года в Париже в помещении Посольства ст. помощник Военно-воздушного атташе полковник ШЕВЫРИН принял пакет от гражданина, назвавшимся господином МОТАР.

МОТАР от заполнения бланка посетителя посольства отказался так же, как отказался сообщить, от имени кого он передавал пакет.

После вручения пакета МОТАР немедленно ушел и говорить с ним не пришлось.

При вскрытии пакета в нем оказалось провокационная записка. Записку на французском языке и ее перевод при этом представляю.

ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИК (подпись) Ш А Л И Н.

24 июля 1954 г." (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 53. Л. 3).

Автор донесения, Михаил Алексеевич Шалин,— начальник Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил СССР. Сведений о полковнике Шевырине в открытых источниках, по понятным причинам, не обнаружено. О чем же говорилось в "провокационной записке"?

"Перевод с французского.

Я вас информирую, что маршал ЖУКОВ ведет переговоры с западными державами через посредничество одного французского секретного агента под именем ТАЛЬМАР, имея в виду подготовить восстание в России и захватить власть. Маршал ЖУКОВ обязуется арестовать всех руководителей компартии, распустить партию и подписать союз, направленный против народов Азии.

Подпись ЕГА" (там же, л. 4).

Мистификация? Чья-то злая шутка? Ошибка особистов и кадровиков, которые случайно подложили мусор в краткий биографический очерк военачальника под названием "Личное дело"?

Отнюдь нет. Все правдоподобно и поэтому серьезно — бумаге Булганин дает ход. Причем в лучших номенклатурных традициях: по иерархическому ритуалу министр должен был докладывать премьеру Георгию Маленкову, но сигнал от Булганина идет по другому маршруту — сразу первому секретарю ЦК. "Никита Сергеевич! Прошу ознакомиться. Вероятно, это дело американской разведки. Н. Булганин. 17/VIII" (там же, л. 2). Так единственный экземпляр диковинного доноса попадает не в мусорную корзину, а в партийный архив — на контроль и на заметку.

В случае с Жуковым все доносы доходили до инстанций. А самые "перспективные" складировались в кремлевское досье

В 1961-м Хрущев рассказывал делегатам партийного съезда о том, как было сфабриковано дело маршала Тухачевского: немецкая разведка подсунула дезу-компромат президенту Чехословакии Эдварду Бенешу, тот переслал ее Иосифу Сталину, бумагам был дан ход, а летом 1937-го был раскрыт "военно-фашистский заговор", трагический финал которого и последствия хорошо известны. Но трудно избавиться от ощущения, что подобный прием был использован и в истории со свержением маршала Жукова. Ведь вчитываясь в текст парижского доноса, невольно ловишь себя на мысли, что в нем, с поправкой на детали,— краткая аннотация октябрьского (1957 года) Пленума ЦК КПСС, на котором маршала изгнали из Президиума ЦК КПСС, вывели из состава ЦК, попросту превратили в политический труп. Было, кроме того, принято постановление "Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте", на места разослано убойное закрытое письмо ЦК.

Вот лишь одна цитата из доклада на этом Пленуме члена Президиума и секретаря ЦК Михаила Суслова. "[Жуков] вел линию на отрыв вооруженных сил от партии, на ослабление партийных организаций и фактическую ликвидацию политорганов в Советской Армии, на уход из-под контроля Центрального Комитета". Суслов, правда, не доложил, что еще в 1954 году именно об этом нас предупреждали "друзья" с берегов Сены.

Надо отметить, что в случае с Жуковым все доносы доходили до инстанций. А самые "перспективные" складировались в кремлевское досье. Вот в том же 1954 году одна немецкая фрау по фамилии Ланге из оккупированного войсками Советской армии города Дрездена шлет письмо на имя премьера Георгия Маленкова. И это письмо доходит до адресата:




Парижский донос на маршала — о нем прежде исследователи не знали

Парижский донос на маршала — о нем прежде исследователи не знали


"Перевод с немецкого.

Дрезден, 17 мая 1954 г.

Глубокоуважаемый г-н председатель!

К сожалению, обстоятельства вынудили меня просить у маршала Советского Союза Жукова помощи в размере 10 000 марок для воспитания моего шестилетнего сына. Так как г-н маршал мне не отвечает, я должна предположить, что его молчание объясняется сознанием вины. Мой сын должен сейчас жить не со мной, и чужие люди должны о нем заботиться. Весьма печально писать о том, что ребенку русского офицера никто не хочет помочь.

Я прошу Вас сообщить мне, является ли г-н маршал членом партии, потому что я намереваюсь обратиться с жалобой в Центральный Комитет на этого ленивого человека.

С глубоким уважением,

Руфь Ланге.

ГДР, Дрезден, А 45, Стефенсонштрассе, 38, П с.

Перевела: (подпись) (Н. Гаврилова)" (там же, л. 1).

Просьба, читай — донос, составлена грамотно. Политически корректно. Вроде бы напрямую, по имени никого не называют и не обвиняют. Но при этом налицо конкретика существа вопроса. "Адреса, пароли, явки". Имя и фамилия матери, возраст ребенка, требуемая сумма алиментов. Такие сигналы в личных делах маршалов и членов Политбюро встречались редко. Полученные из-за границы? Что-то не припомню. А вот в личном деле Жукова — имеется.

Зав. Общим отделом (канцелярии) ЦК Владимир Малин помечает: "Доложено". Маленков, подобно Хрущеву в случае с парижским агентом, дает устное поручение: "В архив". Для чего он оставляет письмо немецкой доброжелательницы в резерве? На всякий случай: возникнет проблема — и о фрау можно вспомнить...

Так два типовых компромата на одного человека оказываются в руках у двух вождей. Примерно в одно время. Летом 1957-го эти соратники сойдутся в смертельной политической схватке. Арбитром противостояния выступят Жуков и армия. Маршал поддержит Хрущева против Маленкова и антипартийной группы. За что сам сполна расплатится через пару месяцев, осенью того же года. Ведь компромат хранился независимо от политических фаворов. Такие были нравы.

Цидуля из Дрездена, подобно навету из Парижа, навечно легла в кремлевское досье.

https://www.kommersant.ru/doc/2978616?from=doc_vrez

завтрак аристократа

Леонид Максименков Личное дело маршала Жукова 09.05.2016 (окончание)

Приключения мемуаров



Докладная КГБ, после которой было форсировано редактирование "товарищами" мемуаров Жукова

Докладная КГБ, после которой было форсировано редактирование "товарищами" мемуаров Жукова


Судя по документам, Жуков при Хрущеве, начиная работу над мемуарами, вспоминал вслух. Спецтехника и осведомители скрупулезно фиксировали высказывания. Председатели КГБ докладывали их товарищам по Президиуму ЦК. После октябрьского переворота и смещения Хрущева внимание к мемуарному процессу стало более заостренным и пристальным: высшая власть если не испугалась, то насторожилась: что будет в этих воспоминаниях? Чего не будет? Выгодно нам это или нет?

О судьбе жуковских мемуаров известно многое. Но сегодня, благодаря "Личному делу", можно уточнить некоторые детали. В хронологическую канву, в частности, с уверенностью можно включить даты и тексты решений Политбюро: все решалось на самом высшем уровне в Кремле.

Вот лишь отдельные новые эпизоды.

19 декабря 1967 года. Из Тбилиси первый секретарь ЦК компартии Грузии Василий Мжаванадзе посылает в ЦК КПСС (читай — Политбюро) свою аналитическую записку "О мемуарах маршала Г.К. Жукова".

1 июня 1968 года. Третий секретарь посольства СССР в Великобритании Е.И. Кутузов встречается за ланчем с директором лондонского издательства "Флегон пресс" Алеком Флегоном (Alec Flegon, 1924-2003). Издатель-делец сообщает, что у него имеется копия мемуаров Жукова.

14 июня 1968 года. Председатель КГБ Андропов докладывает о том, что Флегон в Лондоне действительно готов начать пиратскую публикацию "мемуаров" на Западе: "Комитетом госбезопасности приняты меры к выяснению факта наличия копии мемуаров т. ЖУКОВА Г.К. у ФЛЕГОНА, а также обстоятельств возможного нелегального вывоза копии мемуаров за границу. Представляется целесообразным опубликовать в советской печати и передать по радио на заграницу заявление маршала ЖУКОВА Г.К. о том, что он продолжает работать над своими мемуарами и любые версии, распространяемые за границей о наличии у кого-либо из зарубежных издателей копии его рукописи, являются фальшивкой"(РГАНИ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 62. Л. 11).

Появление Флегона убыстряет процесс прохождения мемуаров через цензуру, и в начале сентября Петр Демичев, ответственный за идеологию секретарь ЦК, докладывает Политбюро: "В данном виде рукопись Маршала Советского Союза Г.К. Жукова может быть опубликована".

Текст рассылается вкруговую товарищам по Политбюро. Соглашаются все, кроме Андрея Кириленко: "Не плохо бы знать мнение п/управления МО(главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота, Главпур.— "О") и руководителей этого министерства. Как мне известно, о сделанных исправлениях в МО не знают".

В Политбюро Кириленко — куратор Министерства обороны и всего военно-промышленного комплекса. К его мнению прислушиваются.

16 сентября. Начальник Главпура генерал армии Епишев докладывает Политбюро: "...при окончательном редактировании рукописи, по нашему мнению, в нее следует внести ряд фактических поправок по прилагаемым замечаниям, которые устраняют допущенные в рукописи неточности". Записка Епишева и "Замечания" по новой рассылаются членам Политбюро.

18 декабря, в канун дня рождения Сталина, Политбюро дает окончательное добро, но держит это в абсолютном секрете: "Без оформления решением. О согласии членов Политбюро сообщено т. Демичеву П.Н. (через т. Гаврилова). М. Соколов". "За" проголосовали Брежнев, Воронов, Кириленко, Косыгин, Мазуров, Пельше, Подгорный, Суслов, Шелепин, Шелест. Кандидатов в члены и Секретарей ЦК до голосования не допустили.

И только 6 января 1969 года фиксируется окончательное гласное (для аппарата) решение по мемуарам (резолюция Политбюро засекречена и даже не записана в протокол).

"ЦК КПСС

В Отделе пропаганды ЦК КПСС перед сдачей в печать рассмотрен окончательный вариант рукописи мемуаров Маршала Советского Союза Г.К. Жукова "Воспоминания и размышления".

Все замечания, высказанные по книге членами Политбюро ЦК КПСС, Министерством обороны СССР, Генеральным Штабом и Главным политическим управлением Советской Армии и Военно-Морского Флота, автором полностью учтены.

Докладываем в порядке информации.

Заведующий Отделом пропаганды

ЦК КПСС (подпись) В. Степаков.

6 января 1969 г.

300А/6".

Сегодня "Воспоминания и размышления" с их многомиллионными тиражами едва ли не самые известные мемуары о Второй мировой войне во всем мире. Но это не оригинал — бестселлер с поправками и уточнениями "товарищей".

Секретный диагноз



Этот документ 42 года числился секретным — о причинах смерти маршала знали только партийные "генералы"

Этот документ 42 года числился секретным — о причинах смерти маршала знали только партийные "генералы"


Официальный документ под названием "Медицинское заключение о болезни и причине смерти Г.К. ЖУКОВА — Маршала Советского Союза" (N 01-25/1642 от 18 июня 1974 года) есть в "Личном деле". Но 42 года этот документ был засекречен, хотя обычно подобные справки об исторических деятелях масштаба Жукова публиковались вместе с сообщениями о смерти и некрологами.

Из бумаг жуковского досье понятно, что эпикриз прошел вкруговую между товарищами по Политбюро. И именно на этом уровне получил высшую степень секретности — "Особая папка". Ход болезни, документированные причины смерти не называются по сей день в многочисленных биографиях ни у нас, ни тем более за рубежом. И этот официальный документ ждал обнародования десятилетия. Впервые его увидят и прочитают только сегодня, на страницах "Огонька".

Причина очередной фигуры умолчания? Похоже на то, что консилиум во главе с начальником Четвертого главного управления при Минздраве, академиком Академии медицинских наук профессором Евгением Чазовым переборщил текст конкретными датами. Все они по неведомой причине приходились на период после исторического пленума ЦК КПСС, который покончил с "волюнтаризмом и субъективизмом" Хрущева: болезни маршала обострились после смещения Хрущева, а "обширные инфаркты миокарда" и два "нарушения мозгового кровообращения" сопутствовали развитию сюжета с публикацией мемуаров маршала. Такие совпадения номенклатура сочла опасными: власть боялась "нездоровых ассоциаций" и "неправильных выводов".


https://www.kommersant.ru/doc/2978616

завтрак аристократа

Сергей Шокарев из книги "Тайны российской аристократии" - 43

Предки, родственники и потомки Александра Пушкина - 5  (окончание)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1091371.html и далее в архиве


Семейной истории потомков поэта посвящена книга В. М. Русакова «Рассказы о потомках А. С. Пушкина» (1992). Отсылая читателей к этой книге, ограничимся лишь краткими сведениями о потомстве Александра Сергеевича и Натальи Николаевны.

Старшая дочь поэта, Мария Александровна, родилась 19 мая 1832 г. и умерла 7 марта 1919 г., пережив других детей Пушкина. В 1860 г. она вышла замуж за майора, впоследствии генерала, Леонида Николаевича Гартунга. Гартунга постигла трагическая участь. В 1877 г. он был несправедливо обвинен и предан судебному преследованию. Не выдержав ложных обвинений, он застрелился в зале суда, и только после смерти Леонида Николаевича выяснилась его невиновность.

6 июля 1833 г. родился Александр Александрович Пушкин. По окончании Кадетского корпуса он вступил на военную службу в гвардию, и в 1861 г. вышел в отставку в чине полковника. В 1867 г. он вновь вернулся на службу, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и освобождении Болгарии, командуя Нарвским полком. За храбрость, оказанную в различных сражениях, Александр Александрович был награжден золотой саблей и орденом святого Владимира 4-й степени. В 1891 г. он вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта и занялся общественной деятельностью – стал почетным опекуном различных учебных и благотворительных учреждений, входил в ученый совет Екатерининских и Александровских женских курсов. А. А. Пушкин умер 19 июля 1914 г. в день объявления Германией войны России от нервного потрясения, случившегося вследствие этого события.

Александр Александрович много сделал для сохранения наследия своего отца. В 1880 г. он передал в дар Румянцевской библиотеке рабочие тетради и письма поэта к жене. Современники отмечают, что А. А. Пушкин был очень похож на поэта. По их представлению, если бы Александр Сергеевич дожил бы до старости, то он выглядел примерно так же, как и его сын, умерший в возрасте 81 года. От двух браков (первым – на Софье Александровне Ланской; вторым – на Марии Александровне Павловой) Александр Александрович был отцом тринадцати детей, от которых и продолжился род Пушкиных.

Младший сын поэта, Григорий (род. 14 мая 1835), статский советник и мировой судья Опочецкого уезда, в отличие от своего брата, последние годы жизни провел затворником в родовом селе Михайловском. Он умер 5 августа 1902 г., не оставив детей.

Наконец, Наталья Александровна Пушкина родилась 23 мая 1836 года, за восемь месяцев до смерти отца.

В 2002 г. газета «Совершенно секретно» опубликовала сенсационный материал некоего А. Н. Зинухова под названием «Медовый месяц императора». В том же году эта работа в расширенном и дополненном виде увидела свет отдельным изданием в 5000 экземпляров. Согласно исследованию А. Н. Зинухова, младшая дочь Пушкиных – Наталья – на самом деле была дочерью не поэта, а Николая I, который вступил в любовную связь с Натальей Николаевной в начале сентября 1835 г. (сроки якобы детально высчитаны автором на основании свидетельств о третьей беременности Н. Н. Пушкиной). Зинухов пишет, что Пушкин в это время отсутствовал в Санкт-Петербурге, и император, долго подбиравшийся к жене поэта, смог наконец осуществить свое желание. Этим-то, согласно А. Н. Зинухову, и было вызвано настойчивое ухаживание Дантеса за Пушкиной, которое привело к трагической дуэли.

Оставим на совести А. Н. Зинухова его невысокое мнение о супружеской верности Натальи Николаевны. Инсинуации «исследователя-историка» (так назван автор книги в аннотации) опровергаются фактами. А. Н. Зинухов пишет, что Пушкин покинул семью 30 августа. Сознательно или случайно, автор упустил в своих расчетах и размышлениях строки из письма А. С. Пушкина к жене от 14 сентября 1835 г. «Вот уже неделя, как я тебя оставил, милый мой друг…» – пишет он жене. Следовательно, до 7 сентября супруги были вместе.

Что же Николай I? Из книги того же А. Н. Зинухова оказывается, что император выехал в Санкт-Петербург 9 сентября из городка Чембары Тамбовской губернии. Вряд ли он доехал до столицы ранее чем за 4–5 дней и оказался в Санкт-Петербурге около 13–14 сентября. Таким образом, вероятность того, что Николай I был отцом Натальи Александровны можно принять, если представить, извините, что император прямо с дороги отправился домой к Наталье Николаевне Пушкиной…

И это только цифры, которые кладет в основу своих доказательств А. Н. Зинухов. За бортом остаются предсмертные слова поэта о невиновности супруги и преданности царю. Умирающий поэт в рассказе А. Н. Зинухова предстает малодушным лжецом. Автор «сенсационных открытий» не считает заслуживающим внимания уважительное отношения к вдове поэта со стороны его друзей, людей с высоко развитым чувством чести и достоинства. Вряд ли они стали бы молчать, если жена Пушкина была виновна в смерти поэта. Наконец, игнорируются Зинуховым свидетельства современников о внешнем сходстве Натальи Александровны с поэтом. И. С. Тургенев писал своему брату Николаю, что Наталья Александровна «как две капли воды похожа на отца». Тургенев знал о чем писал – он три раза видел Пушкина и характерные черты лица поэта не мог не запомнить. Вторит Тургеневу и С. М. Загоскин, сын романиста. Впрочем, в этом может убедиться любой, сравнив портреты Александра Сергеевича и Натальи Александровны Пушкиной.

В книге А. Н. Зинухова много подобных «открытий». В кучу свалены все возможные сомнительные и вымышленные моменты биографии поэта: «кольчуга Дантеса», мифический «стрелок», якобы прятавшийся за спиной француза-дуэлянта и совершивший роковой выстрел, тайное захоронение Пушкина на одном из петербургских кладбищ, еврейское (караимское) происхождение Абрама Ганнибала и другие. Анализ этих «сенсаций» приводит к выводу о том, что все они рождены богатой, а порою извращенной фантазией автора и пренебрежением к достоверным источникам и фактам.

Наталья Александровна Пушкина в 1860 г. вышла замуж за полковника Михаила Леонтьевича Дубельта, сына начальника III отделения собственной императорской канцелярии Леонтия Васильевича Дубельта, приложившего руку к гонениям на ее отца. Этот брак был несчастлив. В 1868 г. супруги развелись, и Наталья вышла замуж второй раз, за немецкого принца Николая Вильгельма Нассауского, получила титул графини Мейерберг и уехала в Германию.

Дочь Натальи Александровны и Николая Вильгельма Насаусского, Софья (1861–1929), вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича, внука Николая I. Этот брак, свершившийся против воли Александра III, не был признан в России, и великий князь с супругой поселились в Англии, где их миновали трагические события революции.

Потомки Натальи Александровны породнились с самыми знатными аристократическими фамилиями Англии. Старшая дочь Михаила Михайловича и Софьи Николаевны – Надежда (1896–1963) – вышла замуж за принца Джорджа Маунтбеттена, дядю принца Филиппа Эдинбургского, супруга ныне правящей королевы Елизаветы II.

Александр Александрович Пушкин был отцом пятерых сыновей: Александра (1863–1916), Григория (1868–1940), Петра (род. и ум. 1870), Сергея (1871–1893) и Николая (1885–1965).

Старший из них – Александр Александрович – имел придворное звание камергера, но не очень почитал дворцовую службу. Своей основной деятельностью А. А. Пушкин считал общественную деятельность. В 1890 г. он был избран земским начальником Бронницкого уезда Московской губернии, а в 1897 г. – председателем земской управы того же уезда. С этого времени и вплоть до конца жизни Пушкин возглавлял уездное земство и многое сделал для развития края. По его инициативе построены туберкулезный санаторий в деревне Коняшино, больница, две гимназии и библиотека в Бронницах, способствовал он и открытию больницы в деревне Колонец (на средства писателя Н. Д. Телешова), развитию уже существующих учебных и медицинских учреждений, прогрессу крестьянской кооперации.

Григорий Александрович Пушкин пошел по стопам своего отца и по окончании курса в Царскосельском лицее, в 1891 г. вступил на военную службу в чине подпоручика. Военная карьера Г. А. Пушкина двигалась успешно: в 1910 г. он произведен в полковники, а с началом Первой мировой войны назначен командиром 10-го Двинского полка. Он участвовал во многих сражениях и военных операциях и был неоднократно ранен и награжден за храбрость. После Октябрьской революции внук поэта, как и многие другие офицеры царской армии, принял решение служить советской власти и вступил в Красную армию. Во время Гражданской войны Г. А. Пушкин командовал войсками на Южном фронте, а в 1921 г. демобилизовался по состоянию здоровья – сказались контузии и ранения, полученные им в Первой мировой войне. Последние годы своей жизни он работал в рукописном отделе Государственной библиотеки имени В. И. Ленина и занимался описанием и изучением рукописей деда.

Сергей Александрович Пушкин также пошел по военной линии. Он служил корнетом в 3-м драгунском Сумском полку. Жизнь С. А. Пушкина оборвалась трагически в двадцать четыре года. Из-за отказа любимой женщины он застрелился.

Наконец, младший из внуков поэта, Николай Александрович, также служил в 3-м драгунском Сумском полку, но в 1908 г. вышел в отставку. Затем Н. А. Пушкин был земским начальником Веневского уезда Тульской губернии, позже – чиновником для особых поручений при тульском губернаторе. Во время Первой мировой войны он вновь вступил на военную службу, а после революции эмигрировал из России. Семья Н. А. Пушкина оказалась в Турции, после в Сербии, а с 1923 г. – в Бельгии, где внук поэта и скончался.

А. А. Пушкин был отцом восьми дочерей. Старшая из них, Наталья (1859– 1912), вышла замуж за Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Мария Александровна (1862–1939) стала женой Николая Владимировича Быкова (племянника Н. В. Гоголя); ее сестры – Ольга (1864–1933) – Николая Николаевича Павлова (разведены); Вера (1872–1909) – Сергея Петровича Мезенцова; Елена (1889–1942) – Николая Александровича фон дер Розенмайер.

От внуков поэта Григория Александровича и Николая Александровича Пушкиных род разделился на две ветви – российскую и бельгийскую. К сожалению, мужская линия потомков А. С. Пушкина не имеет надежды на продолжение и должна пресечься. Российская ветвь уже прекратилась со смертью правнука поэта – Григория Григорьевича Пушкина (1913– 1997), сына Г. А. Пушкина. Григорий Григорьевич был сотрудником Московского уголовного розыска, воевал на фронтах Великой Отечественной войны, затем работал печатником в типографии газеты «Правда». В последние годы жизни – пенсионер. Сын Григория Григорьевича, Александр, скончался еще при жизни отца. Он избрал прозаическую работу водителя такси и был далек от литературы и пушкинистики.

В настоящее время единственным потомком поэта по прямой мужской линии является Александр Александрович Пушкин (род. 1942), живущий в Брюсселе и женатый на своей родственнице Марии Алексеевне Дурново (род. 1943), прапраправнучке поэта. Детей у этой четы нет.

Брат поэта Лев Сергеевич Пушкин, бравый офицер, а в конце жизни служащий Одесской таможни, женился на Елизавете Александровне Загряжской (1823– 1898). У них было четверо детей: Ольга (1844–1923), Анатолий (1846–1903), Софья (умерла в младенчестве) и Мария (1849–1928). Потомки «Левушки» в полной мере испили чашу страданий страшного для России XX столетия. Внук Л. С. Пушкина Александр Анатольевич (1872–1919) по окончании Царскосельского лицея поступил на военную службу. В 1912 г. он служил в чине ротмистра, а к 1917 г. – штабс-ротмистра. А. А. Пушкин примкнул к Белому движению, и в армии Юга России командовал бригадой кубанских казаков. В бою с горцами, поддерживавшими большевиков, он был убит.

Его вдова Екатерина (урожденная Чикина) и трое детей уехали в Эстонию. Единственный сын Александра Анатольевича, Александр, убит в 1941 г. при вступлении советских войск в Эстонию. Екатерина Пушкина с двумя дочерьми Аллой и Ириной оказалась после Второй мировой войны в лагере для перемещенных лиц в Баварии. Оттуда старшей дочери удалось эмигрировать в Венесуэлу, а вдова и младшая дочь писали в 1948 г. председателю Американского пушкинского комитета Б. Л. Бразолю с просьбой помочь им найти работу и после долгих мытарств устроить свою жизнь. Дальнейшая судьба потомков Л. С. Пушкина теряется в неизвестности.

Окончание рассказа о роде Пушкиных получилось печальным. Революционные потрясения XX в. поставили под угрозу все, что было дорого Александру Сергеевичу Пушкину, – прелесть литературы, независимость личности, гордость славою предков. Жестокой оказалась судьба и по отношению к потомкам и родственникам поэта. Но род поэта не прекратился. Его потомки по женским линиям – семьи Воронцовых-Вельяминовых и Воронцовых, Быковых, Данилевских, Клименко, Мезенцовых, Галиных и другие – живут и в наши дни. Несколько ветвей приняли родовое имя Пушкиных. История рода продолжается.



завтрак аристократа

А.Г.Битов из книги "Пятое измерение" ГУЛАГ и мемориал Шостаковича 1989

КАК БЫ МЫ НИ КАЗАЛИСЬ себе независимыми или даже противостоящими после того, как нас перестали убивать, какими бы топорными ни казались методы идеологического воздействия на нас, – пропаганда делает свое дело. То, что она ниже любого интеллектуального уровня, – и есть ее сила. Лозунг работает тем, что надоедает. Никто никого никуда не призывает – утомить до апатии и есть конечная цель. Активной реакции нет – работает подсознание. И тогда задача еще проще – понизить уровень уже не сознания, которое у вас, естественно, выше, а подсознания, то есть деморализовать. Ваш заведомый критицизм оплодотворяется пропагандой и порождает некрасивый и жизнестойкий плод – пошлость. Вы прошли обработку.

Блудница ли Ахматова? Почему не воевал Зощенко? Много ли денег на Западе у Солженицына? Разве это не интересно? И уже забываешь спросить себя: какое твое собачье дело?

Когда весной 1988 года я познакомился в Нью-Йорке с Соломоном Волковым, что меня (кабы я мог себе признаться) более всего занимало? А вот что: подлинны ли мемуары Шостаковича?

То есть в свое время мне одного взгляда на газетную полосу, в лице военнослужащего и доярки клеймившей подлого инсинуатора и фальсификатора, подделавшего воспоминания великого композитора, было достаточно, чтобы понять, что фальсифицирована скорее полоса, чем мемуары. К тому же сам факт их появления наполнял душу торжеством и непонятной гордостью, однако…

Шел 79-й год. Скандал с Шостаковичем предварял Афганистан. У меня тогда в одночасье ничего не оказалось – ни дома, ни семьи, ни работы, ни малейшей перспективы на что-либо из этого как в ближайшем, так и в дальнейшем будущем. Зато времени было хоть отбавляй. Я лежал в чужой квартире, на чужой лежанке, все ценное в доме, включая телевизор, было заперто в соседней комнате (стиль – хозяева в загранке), смотрел в потолок и думал о Шостаковиче. Не помню сколько. Может, неделю, может, и дольше. Я мог бы думать и год – это был «глухарь», глухое дело, выражаясь языком следователя. Ни одной улики, ни одного свидетельского показания. Что бы вы сказали о человеке, не умеющем читать, но рассуждающем о Пушкине на основании радиопередачи о «Сказке о рыбаке и рыбке»? Между тем с серьезной музыкой у нас, в массе, именно такие отношения – фа бемоль, по выражению Алешковского.

Итак, не имея книги пресловутых мемуаров, ни даже проигрывателя и хоть одной пластинки с каким-либо опусом Шостаковича, имея отдаленные воспоминания об одной симфонии и одном трио, я задумывался все глубже и глубже. Плодом этой медитации явилось некое эссе под условным названием «Смелость художника». Эссе было непубликабельно и оказалось утраченным в последующих переездах, но все-таки пригодилось. Я пересказал его более своими, чем моя проза, словами Соломону Волкову, чем и скрыл свое невежество и поддержал тему. Как ни странно, он кивал и соглашался. И это он настоял, чтобы я предварил первую публикацию в СССР.

Вот ход моих тогдашних рассуждений. Они имеют тот смысл, что массовый читатель, получив наконец книгу Шостаковича – Волкова, находится и сейчас более или менее в моем том положении.

В рассуждениях о славе в российском ходу чаще два варианта – незаслуженная и посмертная, то есть и в том и в другом случае – несправедливая. Бывает еще – «заслуженная», но это уже скучно, как звание. Между тем великий человек масштаба Шостаковича еще прижизненно имеет дело со всеми тремя видами. Чем же мы измеряем славу, кроме регалий? Известностью самого имени. И тут и там сам предмет славы художника – его творчество – находится в стороне и, являясь лишь необходимым условием, маловажен.

«Шостакович» стало для каждого словом, а не именем, уже очень давно, с довоенных еще пор, со времен статьи «Сумбур вместо музыки» (1936), сыгравшей уже тогда роль будущих постановлений, затем слово это приобрело всенародное и всемирное звучание во время блокады (7-я симфония), но на недосягаемую высоту было вознесено Ждановым в 1946-м.

Между тем слово «Шостакович» обеспечено его музыкой. Шостаковича можно не знать и не понимать, но трудно не признать, что трагедию народа и страны он выразил с наибольшей прямотой и глубиной в то время, когда она была, а не потом. Отчасти его спасало то, что музыка – другой язык, не слова, Мандельштаму и Клюеву та же попытка стоила жизни. Однако, как бы ни была защищена музыка по своей природе от политического обвинения, трудно переоценить смелость Шостаковича. В такой полноте выражения, не умаляя никого, он был один такой.

Смелость художника – это не бесстрашие человека. Все-таки у художника воображение будет побогаче, чем у палача, и он сам лучше знает, что и насколько он преступил. Поэтому его представление о каре, соответствующей мере его преступления, парадоксально соответствует представлению о признании его как художника. Даже зло он наделяет собственным талантом. Между тем жизнь есть жизнь, и в этом наше спасение: и карают не за то, и признают не за то. Как удивлялся Зощенко, что ему досталось за невинную «Обезьянку», – он забывал при этом, что он – Зощенко, достойный высшей меры за одно то, что он великий писатель. Признание насмешливо аукается в приговоре. Эхо – явление отраженное и искаженное. Слава – мираж еще и в этом смысле. Но казнь – не мираж. Сталин – это Ленин, данный нам в ощущении.

Шостакович не был заблудшей овцой, он – знал. Знал, что делает и что за это полагается. Шостакович пережил не что-нибудь, а казнь. Казнь эта длилась для него по крайней мере два десятилетия. Его соперник и антагонист Прокофьев не пережил самого известия о возможной отмене казни – задохнулся 5 марта 1953 года, одновременно с вождем. Шостакович пережил. Пережил ли?

Шостакович времен оттепели и застоя казался либеральному обывателю уже не тем Шостаковичем, который первым написал о жертвах репрессий и перенес ждановщину. Как же так, недоумевал и я: вынести все, и сделать все, и сдаться после того, когда все преодолено? Обмереть именно тогда, когда угроза миновала? Вступить, стать депутатом всех созывов, дать обвешать себя, как елку, брежневскими уже наградами, выступать с секретарскими речами, даже что-то не то подписывать… как же так?

А вот так, думал я, разглядывая свой бесприютный потолок. Вполне естественно, что истинный масштаб опасности открывается человеку, когда она миновала, а не когда он преодолевает ее. На вас обрушивается глыба, вы чудом успеваете выбежать из-под нее, и она рассыпается в прах за вашей спиной… обернувшись на то, из-под чего вы выскочили, можно умереть от инфаркта. У преодоленного испытания недооцененные нами, страшноватые последствия. Это смерть от диагноза, а не от болезни. От того же богатого воображения.

Все-таки очень не хотелось отдавать им Шостаковича. Сознание делало в отношении его некоторый изгиб, извиняя его, да и одного взгляда на его трагический облик было достаточно, чтобы рука (язык) не поднимались… И опять не обсуждалось наше право судить человека, сделавшего то и тогда, когда никто и ничего… Что ж ему, хлынуть за всеми в им же проломленную брешь?

Политбюро подписало некролог. Впервые была применена формула «великий», решение тоже на уровне Политбюро – «скончался великий композитор современности», – чтобы после этого прецедента мочь ее применить и к Вучетичу, и к Шолохову. До этого умирали лишь «выдающиеся» (сталинская традиция – он один был великим…), а тут стали помирать и «великие». Дело Шостаковича было закрыто этим последним официальным титулом.

Поэтому скандал с мемуарами Шостаковича, изложенными Соломоном Волковым и изданными им в Америке, был так болезнен для власти. Недаром ведь у нас любят только мертвых – мертвый уже не выскажется. Оказалось, бдительность никогда не надо терять. Загробный голос Шостаковича поставил все недоумения по поводу личности и судьбы композитора на свои места. По-видимому, это был тот же Шостакович Пятой, Шестой, Седьмой и Восьмой симфоний, а не вешалка для регалий. Он – высказался. Только что он сказал, мы не знали до сего часа.

Мудрый Соломон не стал печатать это по-русски. Книга обошла все языки, кроме родного. Еще один довод и повод был обвинять С. Волкова в фальсификации. Так что не могли мы читать Шостаковича в «тамиздате», как почитывали, счастливчики, и Набокова, и Солженицына, и Бродского во времена застоя.

Так что не на Западе, а на родине впервые публикуется оригинал книги. Еще одна посмертная отметина судьбы.

Жизнь Шостаковича, не та, что в произведениях, а прямая, живая, все еще не окончена. Когда эту книгу все прочтут… О, она, его жизнь, очень даже еще продолжится.

Это сказочное торжество! Человек боялся поведать миру тайну (а в наше время тайной стала правда), а тайна не умещалась в нем; он тогда выкопал в укромном месте ямочку и нашептал в нее; будто полегче стало; но из ямочки выросла тростиночка, пастушок срезал ее и сделал дудочку; тайное стало явным.

В подарок за эту сказочку получил я от С. Волкова книгу и прочел ее не отрываясь, удостоверившись в пошлости своего подсознания – книга была подлинной от первой до последней буквы, даже читанная не в подлиннике, а в переводе. Уж настолько я профессионал, чтобы вынести подобное заключение. Отдельность С. Волкова выражена хотя бы в его сносках; сноски выражают его иной раз даже больше, чем он того бы хотел. А книга – от и до – слова Шостаковича и только его. С. Волков бы так не сказал. Но авторская его роль в этой книге с неизменным голосом Шостаковича исключительна и тоже наводит на мысль. Волков сыграл роль ямки, тростинки, дудочки и пастушка одновременно. Какая из ролей важнее? Думаю, роль ямочки. Ведь вот не собирался Шостакович говорить и никому бы не сказал – а сказал именно С. Волкову. Вот и Баланчин, всем отказавший, почему-то именно ему перед смертью все поведал… Что это за талант – слушать?

«Мне очень не везло в жизни…» – не каждому это скажешь.

Эта книга ужасна, прекрасна, увлекательна и невыносима.

Она нежна к людям, сурова к нелюдям и беспощадна к себе.

Эта книга бесстрашна по отношению к нашему мнению.

Это его последняя, а может, и первая свобода как человека. Гордого, размозженного, но не раздавленного.

Вот как он ответил мне на мое умозрение:

«И очень важно помнить, что есть работа и есть работа, и не каждый труд дает человеку право на прокурорскую роль… не все здорово в наших критериях благородства и чистоты. В этой области у нас неправильно. Скажем прямо, это безумная психушка.

Я отказываюсь говорить серьезно с лунатиками, я отказываюсь говорить с ними о себе и других, я отказываюсь обсуждать вопросы о моем правом и неправом поведении.

Я пишу музыку, ее исполняют. Она может быть услышана, и кто хочет услышать ее, да слышит. В конце концов, моя музыка все об этом сказала. Она не нуждается в исторических и истерических комментариях. С течением времени слова о музыке становятся менее важны, чем сама музыка. Любой, кто думает иначе, не стоит разговора с ним».

«Тот же страх у меня при взгляде на знаменитых гуманистов нашего времени – у них гнилые зубы, и я не нуждаюсь в их дружбе…

Меня поддерживает мой горький опыт моей серой и ничтожной жизни…

Не доверяйте гуманистам, великим гражданам, не доверяйте пророкам, не доверяйте светилам – они одурачат вас за грош».

«Я не нуждаюсь в смелых суждениях о музыке и не думаю, что кто-нибудь нуждается. Мы нуждаемся в смелой музыке. Я не имею в виду смелость в смысле, что в музыке будут декларации вместо нот, я говорю “смелая”, потому что правда…

…Почему я должен отвечать? Кто они? Почему я должен рисковать своей жизнью? И рисковать, чтобы удовлетворить поверхностное любопытство человека, который не даст за меня выеденного яйца?»

И действительно, как объясниться человеку, у которого запрещены все его сочинения и которому каждый год заменяют высшую меру сталинской премией за музыку к кинофильму?

Как конь, что пашет и некогда от оводов отряхнуться… Это книга человека, не разгибавшего спины за трудом выражения своего времени, говорившего во всю мощь симфонического оркестра о том, о чем люди не осмеливались говорить с глазу на глаз, шепотом и на ушко…

ГУЛАГ Шостаковича был исполнен в 1937-м.

«Большинство моих симфоний – надгробные камни. Слишком много наших людей было захоронено в местах никому не ведомых, даже родственникам. Где вы поставите памятники Мейерхольду и Тухачевскому? Только музыка способна это сделать для них. Я хочу написать по сочинению для каждой жертвы, но это невозможно, вот почему я посвящаю свою музыку им всем.

Я думаю неотступно об этих людях, и почти в каждой главной вещи я пытаюсь напомнить другим о них».

Вот мемориал! Не тот безопасный монументальный постскриптум к преступлениям, что будет однажды возведен тщеславным скульптором за нищие народные миллионы.

«Сейчас каждый говорит: “Мы не знали, мы не понимали. Мы верили Сталину. Нас обманули, как жестоко нас обманули”.

Я бешусь от этих людей. Кто это был, кто не понимал, кого надули? Неграмотная старая доярка? Глухонемой, что чистит башмаки на Лиговском проспекте? Нет, они оказались образованными людьми – писатели, композиторы, артисты. Люди, которые аплодировали Пятой симфонии (1937 год. – А. Б.). Я никогда не поверю, что человек, который ничего не понимал, мог чувствовать Пятую симфонию. Конечно, они понимали.

И от этого мне только труднее становилось писать… Тут всё задом наперед, потому что чем больше аудитория, тем больше в ней информаторов…

Ожидание казни – вот тема, преследовавшая меня всю жизнь. Я посвятил ей многие страницы своей музыки. Иногда я пытался объяснить это исполнителям…»

Страх человека порождал все большую смелость в художнике. Страсть быть услышанным превышала страх разоблачения. Я всегда несколько недоумевал по поводу позднего пристрастия Шостаковича к вокальным циклам. Слова мешали мне в его музыке. И вот какой ответ на свое недоумение нахожу я в книге:

«В последние годы я убедился, что слова эффективнее музыки… Когда я объединяю музыку со словами, меня становится труднее неправильно истолковать.

Я обалдел, когда понял, что человек, который считает себя лучшим интерпретатором моей музыки, не понимает ее».


Самый большой музыкант, именно если великий, никогда не утрачивает черт «лабуха» в его кажущемся цинизме и простодушной, цирковой наивности. В этом смысле и Моцарт – лабух, а Шостакович им и был у Мейерхольда. Прямая речь Шостаковича откровенна, как меж оркестрантами. Оттого мне, не смыслящему ничего в оркестровке, быть может, интереснее всего читать у него о том, как кто оркестровал. У профессионала все характеризует не предмет, а человека.

Чтобы понять справедливость исповеди Шостаковича, надо любить трех человек: Мусоргского, Чехова и Зощенко, чтобы не заподозрить его – ни в счётах, ни в ревности. Только гений может быть так откровенен в своем ученичестве. Мусоргского он переписывал, не видя в этом унижения профессионализму (копирует же художник великих живописцев – и ничего, та же наивность лабуха, что и в отношении к слову…). Чехову он подражал как человек – и это, быть может, именно Шостакович пронес через наш век непосильную чеховскую норму поведения. С зощенковской интонацией он жил – на многих страницах найдете вы влияние его стиля. Этих трех своих кумиров Шостакович понимал как самого себя. Вряд ли у него были другие друзья.

«Итак, давайте не будем говорить об исправлении ошибок, потому что оно только усугубит их. Уж как мне нравится слово “реабилитация”… Еще больше меня впечатляет “посмертная реабилитация”. Но и здесь ничего нового. Один генерал жаловался Николаю Первому, что некий гусар соблазнил его дочь. Они даже поженились, но генерал был и против женитьбы. Немного подумав, император постановил: “Объявляю брак аннулированным, а ее невинной”.

Однако я все еще не чувствую себя целкой».

Часть истории… звучит гордо. А что такое быть ее частью? Это быть мешком крови, мешком водки, мешком позора – или ничем не быть.

«Страх не мог исчезнуть навсегда. Конечно, он никогда не исчезает. Страх был в их крови навсегда».

Человек, как никто заслуживший процесс и смертный приговор, каждый час ждавший их, так привык к перспективе ареста и дачи показаний, что в конце жизни добровольно дал их.

Книга называется «Показания».



http://flibustahezeous3.onion/b/383718/read#t39


Книга

"Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича"

http://flibustahezeous3.onion/b/250056/read

завтрак аристократа

П.Л.Вайль из книги "Карта родины" - 4

Жить — и делиться наблюдениями, впечатлениями, соображениями по ходу жизни. Без претензии, а так, как сказал Басе: «Видя в этом один из способов уподобиться облакам и подчинить себя воле ветра, начинаешь записывать все, что остается в твоей памяти, собираешь воедино случившееся позже и происшедшее раньше, полагая при этом, что люди, принимая твои записи за невнятное бормотание пьяного или бред спящего, отнесутся к ним не всерьез, а как придется».

Наблюдения, впечатления, соображения нескольких лет (1995-2002) на пространстве от Белоруссии до Сахалина, от Соловков до Каракумов переплелись с долгим опытом жизни в империи — моей семьи и моим собственным. Так сложилась и легла «Карта родины».

ЕВРОПЕЙСКАЯ ЧАСТЬ


ФИРМЕННЫЙ ПОЕЗД «ЯРОСЛАВЛЬ»



«Скорый поезд повышенной комфортности „Ярославль“ отправляется через пять минут». Поверх высоких спинок мягких кресел переброшены парикмахерские салфеточки. Банку пива можно поставить на серый с разводами столик. Телевизоры над головами, как в самолете, крутят два фильма за рейс: сперва про американского киллера, потом про своего — «Брат». Уютно разместились пассажиры напротив. Мама с изможденным гуманитарным лицом и хорошенькой дочкой. Та закидывает ногу за ногу, складка бедра над мягким сапогом будет тревожить до Москвы, какой там кроссворд. И еще: где пальто этой тетки в плоском сером берете и шерстяной плиссированной юбке? Не так же она пришла на вокзал. Вот мамино бежевое пальто, вот дочкина желтая шубка, а теткино где? Все волновало нежный ум. На перегоне Александров — Сергиев Посад через вагон проходит бритый наголо мужчина, одетый с претензией не по-ярославски даже, а по-тутаевски, по-мышкински. На нем огромные белые кроссовки, шаровары с фальшивой нашлепкой «Адидас», длинная красная куртка на молнии. Он кладет полупустой рюкзак на полку над мамой с дочкой. Минуту неподвижно смотрит в экран. Там брат готовит очередное мочилово. Из телевизора поют: «Прогулка в парке без дога может встать тебе очень дорого, мать учит наизусть телефон морга, когда ее нет дома слишком долго». Бритый страдальчески морщится. Мука непонимания на лице, где бегло намеченный лоб быстро переходит в надбровные дуги и в нос. Мерцают глазки. Он разворачивается и уходит в дальний тамбур.

За окном — среднерусская зимняя графика, железнодорожный монохром. Внутри — цвет, свет, уют. Галдит кино, пропуская в паузы вагонный говор: «Очень тут культурно… Между первой и второй, как говорится… А что, там нормальное снабжение… Ну значит, за все как оно есть хорошее…» Тетка в берете поглядывает на свисающую зеленую шлейку рюкзака и произносит громким шепотом: «А чего он сюда поставил, а сам туда ушел?» Ошеломленное молчание. Дочка нервно подтягивает сапоги, мама говорит:

«На Пушкинской тоже никто не беспокоился». Вызывают охрану. Приходят двое в сером с флажками в петлицах, спрашивают, как выглядит хозяин рюкзака, тетка пригоршней обозначает у лица конус, получается похоже. Охрана уходит, скоро возвращается, важная, по-балетному медленно приволакивая ноги. Держась подальше от рюкзака, охрана сообщает: «Все в порядке, он говорит, там морковка».

После Сергиева Посада за окном становится совсем темно, в вагоне еще уютнее от тепла и тихого звяканья. В телевизоре поют: «На городской помойке воют собаки, это мир, в котором ни секунды без драки». Брат стреляет в упор, еще раз, еще. Тетка в берете пытается прощупать рюкзак, толстые пальцы едва пролезают сквозь прутья полки, ничего не понять. «А чего он сюда поставил, а сам туда ушел?» — громко говорит тетка. Дочка одергивает на бедрах короткую лиловую юбку, мама произносит: «На Пушкинской тоже никто не беспокоился».

Это сигнал к истерике. Прибежавшая на шум проводница неубедительно кричит: «Да в тамбуре он стоит, в тамбуре». Тетка требует обыска бритого и рюкзака. Мать прикладывает безымянные пальцы к вискам: «Только бы доехать». Дочка, волнуясь, объясняет: «Частная собственность неприкосновенна, нужно постановление». Охрана снова заводит про морковку. Проход заполняется пассажирами. Низенький брюнет уверенно говорит низенькому блондину: «Все равно их правда. Ты мне должен быть тому благодарен, что я тебя, брат, отмазал». Тот машет рукой, не в силах ответить. Брюнет продолжает «Ты мне золотой бюст поставить должен». Блондин изумляется: «Золотой?» — и падает на столик. В проход катятся банки из-под «Ярпива». Охрана бережно выводит блондина в тамбур, брюнет, качаясь, идет следом, наставительно продолжая: «Много таких героев в России было. Ты мне, брат, тому должен быть благодарен, что поставить бюст».

Тетка орет в голос: «Морковка! При чем тут морковка?!" Что он, положил, а сам ходит?» Вступает молодой майор со стаканом: «Я вот с Ярославля не выходил. Ну, мужики понятно, пиво пьют, а вот женщины почему ходят?» Мама отнимает пальцы от висков и стонет: «Да мы про рюкзак». Военный рассудительно отвечает: «И я про рюкзак. Мужики хоть пиво пьют, а женщины? Абсолютно не укладывается». Дочка начинает тихо, но пронзительно визжать. Слышен женский плач, за ним детский. Телевизор над головой поет бархатистым тембром «Мне страшней Рэмбо из Тамбова, чем Рэмбо из Айовы. Возможно, я в чем-то не прав, но здесь тоже знают, как убивают, и также нелегок здесь нрав». Брат уже всех убил в Петербурге и едет в Москву За окном-неброская графика, русский дорожный пейзаж. Механический голос объявляет: «Скорый поезд повышенной комфортности „Ярославль“ через пять минут прибывает на конечную станцию — Москва». Из дальнего тамбура врывается бритый в шароварах, проталкивается сквозь орущую, плачущую, визжащую толпу, сдергивает с полки рюкзак и сыплет в проход морковку — грязную, маленькую, кривую. В наступившей тишине истошно вопит проводница: «Собрал все сейчас же! Сразу! Собрал и вышел из вагона. Весь тамбур обоссали, а кому убирать?!» Поезд останавливается. Тетка в берете встает, и оказывается, что она всю дорогу у сидела на длинной красной куртке с белым воротником. Дочка, расставив стройные полные ноги, поддерживает за талию мать, досматривая титры. Пассажиры ждут, пока бритый, разгребая пивные банки, соберет морковку, и вслед за ним выходят на перрон.

ИММАНУИЛ КАНТ



По дороге из калининградского аэропорта в город мелькают названия: Сосновка, Малиновка, Медведевка, Орловка. На фоне совершенно нерусского-прибалтийского, северогерманского — пейзажа набор имен, усугубленный Малиновкой, отдает опереттой. В такси щелкает польский счетчик, отбивающий сумму в злотых, которая при расплате все-таки оборачивается рублевой. Сельские дороги Восточной Пруссии — будто аллеи: тополя, клены, платаны. Рядом с редкими амбарами из вечных с прожилками валунов — дома из серых бетонных блоков, составленных словно наспех, нет времени и охоты оштукатурить, покрасить, расцветить.

Серый бетон громоздится в городе, что режет глаз лишь на улицах с сохранившейся брусчаткой. Калининградцы гордятся: «Только у нас во всей России брусчатка, с немецких времен». С тех времен — десяток-другой уцелевших особняков с лепниной, балконной вязью, черепицей на улице Королевы Луизы (сейчас Комсомольская), в районе Амалиенау (окрестности улицы Кутузова). Такие дома уместнее где-нибудь в мюнхенском Швабинге или рижском Межапарке. Рига волнующе проглядывает в Калининграде — чуть-чуть: Ригу не бомбили, Кенигсберг раскатали до мостовых. Что пропустили союзники, довершили переселенцы — отправленные сюда взамен изгнанных немцев российские и белорусские колхозники, их дети и внуки. В местном музее — новый зал, где выставлены указы 46-47-го годов за подписью Сталина и Чадаева, Шверника и Горкина: двенадцать тысяч семей, потом восемь тысяч шестьсот, потом еще, еще. Они приходили на чужую землю, вешали коврики со своими лебедями над чужими низкими кроватями, учились крутить чужие машинки «Зингер», по праздникам вынимали из высоких сервантов чужой недобитый фаянс в розовый цветочек. На голых местах возводили свой бетон. Иногда освобождали под него занятое место — как в 67-м, когда взорвали Королевский замок и поставили бетонный параллепипед Дома советов, в котором никто никогда не дал и не выслушал ни одного совета, не просидел заседания, не схватил за жопу секретаршу. Пустая пятнадцатиэтажная коробка Дома советов видна в Калининграде отовсюду, лучше всего — с острова Кнайпхоф, от кенигсбергского кафедрального собора, с того места, где похоронен Иммануил Кант.

Много ли найдется на пространстве от Калининграда до Владивостока тех, кто прочел «Критику чистого разума» и две другие кантовские «Критики»? А в начале 90-х обсуждали переименование города в Кантоград. Почему-то Кант в качестве гения места Кенигсберга, ставшего Калининградом, усиливает никуда не девшееся за полвека ощущение военной трагедии, непреходящее чувство послевоенной драмы. Чудом избежавший бомб и снарядов, изысканно прусский Гердауэн потрясает новым именем —

Железнодорожный. Курхаус в Светлогорске (бывшем Раушене) нелеп, как полвека назад был бы нелеп в Раушене (будущем Светлогорске) курзал.

Странно, но за десятилетия не исчезает историческая неловкость жизни на чужой, пусть и по праву, по атавистическому праву силы занятой земле. Не случайно потомки русско-белорусских переселенцев по всей области собирают восточнопрусскую старину. В любом месте с руинами тевтонских замков — общества с древними гербами и турнирами в доспехах.

Достопримечательность Черняховска-Инстербурга — местный электрик по имени Рыцарь Гена.

Поиски корней — но чьих? На земле, по карте которой пройдено ластиком, а по стертому написано заново: Зеленоградск, Светлогорск, Озерск, Славск, Правдинск. Страна Незнайки.

Навечно временный русский Кенигсберг пребывает умонепостигаемой вещью в себе — как и учил здешний уроженец, четыре года бывший подданным России. Остается, повинуясь категорическому императиву, нанизывать множащиеся антиномии. Театр кукол в кирхе Святой Луизы.

Крошечный Ленин в курортном Кранце. Бетонный гастроном поселка Рыбачий — Росситена, упомянутого в рассказе кенигсбергца Гофмана.

Левитановски золотые березы со вспышками красных кустов и штрихами нежелтеющей черной ольхи вдоль дороги на Куршскую косу. Выставка «Земные облака» — «творчество душевнобольных пос. Прибрежный и гор. Гамбург». В музее янтаря — кенигсбергские шкатулки, подсвечники, распятия, калининградские ледоколы, спутники, сталевары. Серый бетон над темно-серой брусчаткой. Остров Кнайпхоф, который, с тех пор как опустел, обрел в виде компенсации прописную букву — Остров.

Собор на Острове восстановлен, внутри пуст, как Дом советов, но ухожен и элегантен снаружи. В башне — Музей Канта с книгами, гравюрами, мраморным бюстом, книгой записей.

«Мне, моей сеструхе Рите и нашим любимым бабушкам очень понравилось. Кант был великим человеком. Алина».

«Мы очень ошеломлены собором и Кантом. Экипаж эскадренного миноносца „Настойчивый“».

«Любимому Канту — Оля».

«Приехали из Удмуртии. Загорали, купались, а сегодня знакомимся с Кантом. А сколько еще впереди!»

«Нам очень понравилось, особенно Кант. Мы даже с ним сфотались. Он был в бескозырке. Матросы Балтфлота».

В Пилькоппене на Косе — коттеджи с каминами и глинтвейном. Глинтвейн вкусно готовят в баре пансионата с голубой вывеской «Пункт питания», и становится ясно, что это не Пилькоппен, а все же Морское. Вечером у белесой воды — все почти как в детстве на пляже другого балтийского залива, на янтарной охоте со спичечным коробком в руке. Под довоенной сигнальной мачтой из черной оружейной стали с флюгером-крестом — рыбаки общеевропейского облика, так что в первую минуту озадачивает их русский без акцента «Да не, какая рыба, это только с утра будет, мы так стоим». Радушно протягивают пачку «Эр-один»; «Закуривайте, у нас вот только говно немецкое».

Облачко немецкого дыма. Звездное небо над головой, нравственный закон внутри нас. За дюнами — город Канта в бескозырке, бетонная критика чистого разума.

СЕМЬЯ УЛЬЯНОВЫХ



В Ульяновске — двадцать четыре ленинских объекта: дома, в которых в разные годы жила семья; мемориал, сооруженный к столетию, в 1970-м; жилье учительницы Кашкадамовой; даже — излюбленное место прогулок Володи над Волгой. Особо выделен заповедник «родина В. И. Ленина» — кварталы главных строений, среди которых на улице Ленина, 68, бывшей Московской, объект № 1 — Дом-музей.

Местные знакомые решительно проводят по улице Ленина мимо: «Сейчас вернемся, надо ж подготовиться». Сначала приобретается легкая закуска в уличных торговых рядах, где давняя народная тяга к аббревиатуре достигает авангардистской изысканности: «Хриз-ма 70 р.», «Яб. слад.», «Пр-ся картошка». Приклеенное к столбу объявление обещает в ближайшие выходные «соревнования по стрит-боду, триалу, выступления роллеров». На такое больше обращаешь внимание в городе, где родился стилист Гончаров и стоит памятник придуманной симбирским уроженцем Карамзиным букве «е» — фанерный обелиск в детской библиотеке с надписью: «Буква е съ двумя точками на верьху заменяетъ io».

Ближе к речке Свияге — важный объект; магазин «Дионис» с большой фиолетово-желтой вывеской «Напитки Кубани, наполненные солнцем». Действительно, другое дело, когда этим солнцем наполняется Дом-музей. Изумленные музейные служители сперва неуверенно протестуют, потом тоже соглашаются принять по стаканчику муската под «яб.слад.»: все развлечение, других посетителей нет. Начинается Ленин.

Почти ничего не понятно в нем, и шансов все меньше, по сути никаких. Баснословное обволакивание началось сразу после его смерти, давно это было, в 30-м уже вышла книжка «Ленин в русской сказке и восточной легенде».

— Государь ты наш аглицкий, не прими мое слово в насмешечку, прикажи отпустить из казны твоей денег золотом. Изобрел я средствие драгоценное для врагов твоих и державы аглицкой. И то средствие — не лекарствие, не крупинки в порошках больным и не пушка самострельная. А то средствие — невидимое, прозывается лучевой волной, незаметною. Наведем волну прямо на Ленина. И подохнет он, будто сам умрет. Повскакали с мест люди царские. Государь вскочил без подмоги слуг. Закричали все: — Ты спаситель наш. Мы казной своей раскошелимся, наруши врага-обольстителя…. С той поры занемог Ленин-батюшка, через средствие невидимое, что назвал холоп лучевой волной, незаметною. Заболел отец, на постель прилег, и закрылись глаза его ясные. Но не умер он, не пропал навек…

Лучевая волна промахнулася. Головы его не затронула. Только с ноженек пригнела к земле да и дыхание призамедлила. Ленин жив лежит на Москве-реке, под кремлевской стеной белокаменной. И когда на заводе винтик спортится или, скажем, у нас земля сушится, поднимает он свою голову и идет на завод, винтик клепает, а к полям сухим гонит облако. Он по проволоке иногда кричит, меж людьми появляется. Часто слышат его съезды партии, обездоленный трудовой народ. Только видеть его не под силу нам. Лучевая волна незаметная закрывает его от лица людей.

Пишут, что собрано фольклористами: про аглицкий заговор — под Иваново-Вознесенском, другие — на Владимирщине, в Сибири, под Вяткой. При этом уши московских сочинителей-интеллигентов торчат отовсюду: из-за чуждой «лучевой волны» литературного «холопа», рафинированного остроумия «по проволоке иногда кричит» — видна работа, хоть с небрежностями, но основательная и целенаправленная.

Проще с Востоком. Так Гоцци помещал сюжет в Самарканд с ханом Узбеком, а Кальдерон — в Московию с герцогом Астольфо, потому что в таких местах с неслыханными законами и нравами можно не мотивировать любую небывальщину сюжета. Так получилась и узбекская песня:

Ленин сверг насилие и гнет
Ленин сам бедняк, но родился он
От месяца и звезды и от них получил силу
И сделал доброе дело…
У него правая рука по локоть была золотой
А в жилах его тек огонь…
Когда в него стреляла женщина, тогда собака
Лизнув его кровь, упала мертвой,
Огонь не умер… Почему?
Огонь его жил сжег, испепелил яд.

Родной город все же непременно говорит нечто о человеке, даже о таком недоступном. Дело, конечно, не в комнате Володи, запылесосенной до полного исчезновения жизни. Вот оно где происходит — то, что обещано большим плакатом в вестибюле ульяновской гостиницы «Венец»: «Централизованное пылеудаление»! А то сразу не понять — насколько централизованное, каков масштаб: района, области, страны? Пылинки сняты повсюду — с нот «Аскольдовой могилы» и «Гуселек» на рояле в гостиной, с процеженного книжного набора (Тургенев, «Тарас Бульба», «Спартак») у кровати, с сусальных отношений с братом (хотя, по свидетельству Анны Ильиничны, Саша отзывался о Володе: «Несомненно, человек очень способный, но мы с ним не сходимся»).

Музейные работники рассказывают, о чем нынче спрашивают чаще всего — разумеется, о национальности, понизив голос. Еще про Инессу Арманд, с которой проще: можно доверительно признаться, что было, было то чувство, превышающее нормы партийного братства, но исключительно целомудренное, и, боже упаси, никаких детей. «А как Надежда Константиновна на это? — Да они все дружили, втроем, в Швейцарии Владимир Ильич их вместе в горы выводил: у Надежды Константиновны базедовая, у Инессы Федоровны туберкулез». Реакция у женщин безошибочная: «Вот люди были! Я бы так не смогла, с другой вместе. А ты смог бы?» — это мужу. «Да иди ты».

По части происхождения пылеудаление произведено особо старательно — хотя разве жалко: ну был на четверть евреем. Причем только в розенберговском, нацистском понимании — потому, что отец матери, Волынский выходец Сруль Бланк, в Петербурге крестился в православие, переименовался в Александра и перестал быть иудеем: можно было бы и не стесняться. Бланк дослужился до чина надворного советника, был уважаемым врачом, ратовал за естественные методы лечения и написал книжку с совершенно сегодняшним рекламным заглавием «Чем живешь, тем и лечись».

Живые пылинки сняты с быта. Принята версия аскезы: не до жюльенов, когда мировая революция. Но, с одной стороны, родственница сообщает о семье Ульяновых: «Не помню, что когда-либо, даже шутя, говорилось о вкусном блюде». С другой — Крупская пишет о себе и муже, что они обладали «в достаточной степени поедательными способностями», а Ленин особенно любил «волжские продукты: балыки, семгу, икру, которые в Париж и Краков ему посылала мать, иногда в гигантском количестве». Возникает даже радость от совпадении вкусов, впрочем, не велика оригинальность любить семгу и икру — но уж очень не хватает человеческого в облике. Торжествуют жанры иконы и заклинания.

Предвосхищая дальнейшие славословия, слившиеся в неразличимые буддистские бормотания, в той книжке, изданной «Молодой гвардией» в 30-м, бурятские частушки приведены в оригинале с ненужным, по сути, переводом.

Унэнхурань тогтожи,
Угхальжаня хубун палагарба.
Ульянов хуля тобто-оржи,
Улад зоних налагарба.
Хула морье аршалган,
Хурдаи вагондо баяртабдя.
Хулморшо зоно аршалган,
Хомунист Лениндэ баяртабдя.
Когда перестал идти сильный дождь,
То легче стало птенцу кроншнепа.
Когда установилась власть Ульянова,
То народу стало легче и лучше.
Облегчившему участь саврасой лошади,
Быстрому вагону — благодарность,
Облегчившему участь трудового народа,
Коммунисту Ленину — благодарность.

За толщей лет, лживых мемуаров, предвзятых (в обе стороны) исследований не разглядеть нравственной личности, поиски которой — занятие сколь нескончаемое, столь и бессмысленное. Будто извинительней быть зверем по соображениям целесообразности, чем по природной склонности. Или наоборот.

Усилиями писателя Солоухина распространилась история о том, как Ленин в Шушенском убивал прикладом ружья десятки зайцев, застигнутых половодьем на островке. Вроде не добавить ничего к террору и лагерям, но есть твердое ощущение, что одно — подписать бумагу, другое — маленького пушистого по голове. Современные ульяновские лениноведы, понимая эту разницу, с энтузиазмом козыряют воспоминаниями Крупской: «Поздно осенью, когда по Енисею шла шуга (мелкий лед), ездили на острова за зайцами. Зайцы уже побелеют. С острова деться некуда, бегают, как овцы, кругом. Целую лодку настреляют, бывало, наши охотники». Из ствола в упор или прикладом по башке — хорош диапазон нравственного выбора. Владимирская сказка дополняет.

Был у Ленина товарищ-друг, что ни на есть первейший — разверстки комиссар. И вот сказали Ленину, что друг-то его этот обижает мужиков да живет несправедливо, добро народное не бережет.

Призвал его Ленин и говорит:

— Друг ты мой, верно это?

Тот молчит, голову опустил.

А Ленин ему:

— Мужика теснить ты права не имеешь. Потому мужик — большая сила в государстве, от него и хлеб идет. Значит, как друга своего я наказать тебя должен примерно.

Поцеловал тут Ленин друга-то, попрощался с ним, отвернулся и велел расстрелять его.

Каков он был, написавший в анкете 1922 года на вопрос про деда — «не знаю», бывший за всю жизнь на ты только с Мартовым и Кржижановским, ни разу не навестивший Симбирск после того, как уехал отсюда в 1887-м? Бог весть, но уже сами вопросы складываются в намек на ответ. Родной город непременно говорит нечто о человеке, даже о таком недоступном, — не потому, что здесь говорят правду, а потому что здесь проговариваются. Многолетний культ накапливает избыточное количество сведений, они выплескиваются через край, против желания хранителей, подчиняясь своим центробежным законам.

В Ульяновске по разным ленинским объектам — огромное количество фотографий. Всего известных снимков В. И. Ленина с 1874 па 1923 год — четыреста десять. Едва ли четверть публиковалась. Перестройка поразила несколькими портретами щуплого монголоида, но ульяновская иконография вождя и его родни ничуть не сенсационна — просто обильна. Срабатывает чтимая Лениным диалектика, количество переходит в качество, и как-то выразительно, вызывающе некрасивая семья Ульяновых предстает отдельным подразделением, спецназом неблагообразия, выращенным и рекрутированным на просторах от Волыни до Поволжья для зачистки российской земли. Грубо, наспех слепленные лица с тяжелыми надбровными дугами над широко и глубоко посаженными маленькими глазками — не отделаться от мысли об отметине, о печати. Нехороши собой даже породненные: будто подбирались под общий типаж, просторно-имперский, со скрещением немецкой, шведской, еврейской, русской, калмыцкой кровей. Снимок 1928 года с сидящими на лавочке Марией Ильиничной и Надеждой Константиновной в грибовидных шапочках вдруг кажется иллюстрацией к хулиганской гипотезе Сергея Курехина: «Ленин-гриб». Ульяновы выросли в этой стране. То, чем прославлен главный из них, вскормлено этой почвой. Ничто чуждое никогда не приживается и не дает плодов. Все, что есть, — свое.

Мускат допивается во дворе дома Ульяновых, у колодезного сруба. Здешний знакомый объявляет: «А „Дионис“ —то еще открыт — напитки, наполненные солнцем!» и цитирует стихи молодой местной поэтессы, даже не ульяновской, а откуда-то из непроглядной глуши:

Пьем за здоровье горькое вино, Его тем сокращая поминутно.

«Сократим? — Сократим!»

Какое же правильное мироощущение у девушки, какое раннее понимание жизни.



http://flibustahezeous3.onion/b/106987/read#t7
завтрак аристократа

Б.М.Сарнов из книги "Перестаньте удивляться! Непридуманные истории" - 56

БРОНЗОВЫЙ ПРОФИЛЬ ИСТОРИИ


Из дневника К.И. Чуковского



22 апреля 1936

Вчера на съезде сидел в 6-м или 7-м ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошел к нему, взял его в передние ряды (рядом со мной было свободное место). Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти. Сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали — счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы», — и потом, расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах.

Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах, эта Демченко, заслоняет его!»

Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью.

Половина — негоже



Из письма Б.Л. Пастернака И.В. Сталину:

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Меня мучит, что я не последовал тогда своему первому желанию и не поблагодарил Вас… Но я постеснялся побеспокоить Вас вторично и решил затаить про себя это чувство горячей признательности Вам, уверенный в том, что все равно, неведомым образом, оно как-нибудь до Вас дойдет.

И еще тяжелое чувство. Я сперва написал Вам по-своему, с отступлениями и многословно, повинуясь чему-то тайному, что, помимо всем понятного и всеми разделяемого, привязывает меня к Вам. Но мне посоветовали сократить и упростить письмо, и я остался с ужасным чувством, будто послал Вам что-то не свое, чужое…

Горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском… Теперь, после того как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято, и я с легким сердцем могу жить и работать по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями и таинственностями, без которых я бы не любил жизни.

Именем этой таинственности

горячо Вас любящий и преданный Вам

Б. Пастернак.

Из писем Б.Л. Пастернака А.С. Щербакову

…Пример отца и его близость со старой Москвой и большими суровыми людьми вроде Льва Толстого с детства повелительно и непобедимо сложили мой характер. По своим нравственным правилам я не мог извлекать выгод из своих былых успехов (как на съезде писателей, за границей и пр.), которыми на моем месте воспользовался бы всякий. Но прошло время, сменились люди. Теперь может показаться, что моя добровольная незаметность вынуждена и на ней лежит печать чьего-то осуждения… Мне кажется, я сделал не настолько меньше нынешних лауреатов и орденоносцев, чтобы меня ставили в положение низшее по отношению к ним.

Мне казалось мелким и немыслимым обращаться к Иосифу Виссарионовичу с этими страшными пустяками.

Любящий Вас

Б. Пастернак.

…В лучшие годы удач я изнемогал от сознания спорности и неполноты сделанного. Это естественно. То что было крупно и своевременно у Блока, должно было постепенно выродиться и обессмыслиться в Маяковском, Есенине и во мне. Это тягостный процесс. Он убил двух моих товарищей и немыслимо затруднил мою жизнь, лишив ее удовлетворенности. Этого не знают наши подражатели. Каково бы ни было их положение, все это литературная мелочь, не затронутая испепеляющим огнем душевных перемен, умирания и воскресений.

Все это старое я сбросил, я свободен. Меня переродила война и Шекспир. Вероятно формой я владею теперь уже во сне, и не сознаю ее и не замечаю. Я поглощен содержанием виденного и испытанного, историческим содержанием часа, содержанием замыслов.

Я ничего не прошу. Но пусть не затрудняют мне работы в такой решающий момент, ведь я буду жить не до бесконечности, надо торопиться… Надо напомнить, что я не дармоед даже и до премии и без нее. Поликарпов и Тихонов этого не знают, а как я дохну и двинусь без них (лето, деньги, переезды, огороды)…

Простите, что занял у Вас так много времени и говорю с Вами без обиняков. Вы единственный, обращение к кому не унижает меня.

Неизменно верный Вам и любящий Вас

Б. Пастернак.

Резолюция А. С. Щербакова

Тов. Александров. Выясните, что Пастернак хочет конкретно.

А. Щербаков

Из дневника К. И. Чуковского

Ахматова рассказывала, что когда к ней приходил Пастернак, он говорил так невнятно, что домработница, послушавшая разговор, сказала сочувственно:

— У нас в деревне тоже был один такой. Говорит, говорит, а половина — негоже.

Была у них, оказывается, и такая кафедра



В киевской (республиканской) газете я однажды прочел объявление. Ректорат какого-то (уж не помню сейчас, какого именно) вуза объявлял конкурс на замещение должности младшего научного сотрудника на кафедре советского патриотизма.

Какой счёт?



Я работал тогда в «Литературной газете». Номер часто запаздывал, и иногда я засиживался в редакции допоздна. Но в тот день я почему-то засиделся особенно долго: когда я собрался домой, была уже глубокая ночь. В вестибюле я столкнулся с Валей Островским: он работал в международном отделе. Метро уже не работало, троллейбусы и автобусы не ходили, мы стали ловить такси.

— А почему ты такой спокойный? — спросил вдруг Валя.

— А почему я должен быть не спокоен? — удивился я.

И тут Валя рассказал мне о том, что происходит в мире в эти минуты. Идут, сближаясь друг с другом, наши и американские корабли. Вот-вот будет нажата кнопка — и Земля взорвется в пламени ядерной катастрофы. Пресса и радиоэфир вопят сейчас об этом на всех языках. По планете прокатилась волна самоубийств: тысячи людей, не в силах вынести это неслыханное психологическое напряжение, предпочли добровольно отправиться в мир иной.

Короче говоря, это был Карибский кризис.

— Какое счастье, — сказал я Вале, — что мы живем в информационной могиле и знать не знаем обо всех этих ужасах.

И, признаюсь, даже с некоторой долей благодарности подумал об отцах нации, оградивших нас от этих волнений, взявших их целиком на себя.

А спустя много лет один человек, приближенный тогда к тем высоким сферам, рассказал мне.

Он сидел в «предбаннике» — комнате, непосредственно примыкающей к той, где шло заседание Политбюро. Прямо около двери, за которой в эту минуту решалась судьба человечества.

Вдруг дверь отворилась, и из нее выглянул Брежнев. Это был не тот Брежнев, которого мы узнали потом («Сиськи-масиськи» и всё такое прочее). Это был еще далеко не старый человек, бодрый, полный энергии и боевого задора. Но в эту минуту лицо его выражало не бодрость, и не задор, а глубочайшее волнение. Оглядев «предбанник», он остановил свой взор на моем знакомом и быстро спросил:

— Какой счёт?

А алмазы уже кончились?



В последние годы своего царствования Брежнев казался нам выжившим из ума стариком, который, как любил говорить один мой приятель, уже сосет рукав. Этому представлению весьма способствовала постоянная каша во рту генсека, откуда и пошли все эти анекдоты про него: помянул-де в какой-то своей речи «сосиски сраные», вызвав большой переполох у руководителей предприятий, производящих сосиски, а оказалось, что Леонид Ильич имел в виду вовсе не дурное качество отечественных сосисок, а «социалистические страны».

На самом деле, однако, даже и в эту закатную пору своего физического и политического бытия Леонид Ильич был в полном разуме, а нередко даже выказывал и подлинное остроумие. Вот, например, что рассказал мне один мой приятель, как говорится, приближенный к сферам.

Дело было в Якутии. В столице республики, которую генсек осчастливил своим прибытием, местное начальство устроило для него и для его свиты сверх официального еще и неофициальный прием. Такой, что ли, товарищеский ужин. И там был приготовлен для высокого гостя один весьма пикантный сюрприз. На стол подали огромную зажаренную — или запеченную в духовке — индюшку. Хозяин пира, ловко разрезав птицу, извлёк из недр её увесистое яйцо из чистого золота и с улыбкой поднес его «дорогому Леониду Ильичу». (Любовь генсека к дорогим подаркам ни для кого не была тайной.)

Благосклонно приняв этот скромный дар, Леонид Ильич улыбнулся и сказал:

— А что, алмазы у вас уже кончились?

Умный поймёт



Эту историю рассказала Анна Давыдовна Миркина, редактор всех прижизненных изданий мемуаров Г.К. Жукова:

Брежнев очень хотел попасть в мемуары Жукова. Но Жуков писал только о тех людях, с которыми встречался лично. Брежнева же он за время войны не видел ни разу.

Кто-то из помощников подсказал генсеку выход. Жукову предложили вставить в его воспоминания эпизод примерно такого содержания: при обсуждении возможности расширения новороссийского плацдарма маршал захотел посоветоваться с начальником политотдела 18-й армии Леонидом Ильичом Брежневым, но не застал его, поскольку тот «как раз находился на Малой земле, где шли тяжелейшие бои».

Реакции Жукова на эту вставку я боялась так, что сама не решилась повезти ему визировать этот текст. Вместо меня поехал адъютант Прядухин.

Конечно, на даче Жукова была буря. Я приехала уже после ее окончания: всем уже было ясно, что без этой вставки книга не выйдет. Георгий Константинович был мрачный как тень. Он долго молчал, а потом сказал:

— Ну ладно, умный поймет.

И подписал текст.

Прочитав (в «Аргументах и фактах») этот рассказ, я — «по странной филиации идей», как сказано у Л.Н. Толстого, — вспомнил другую историю, героем которой был человек тоже известный, хотя и не такой известный, как маршал Жуков, — Василий Семенович Гроссман.

После того как разразилась главная драма его жизни, когда роман его «Жизнь и судьба» был арестован («Меня задушили в подворотне», — сказал он об этом), его перестали печатать. Ему не на что было жить. Он поехал в Армению переводить пухлый роман какого-то местного автора. В результате этой поездки — помимо заказного перевода — родились его «Путевые заметки пожилого человека». Маленькая повесть эта, вернее, очерк, а еще точнее — удивительная поэма в прозе, годы спустя увидевшая свет под другим названием («Добро вам!») была предложена им — без больших надежд — «Новому миру». И вдруг — о, чудо! Рукопись — не без колебаний — была принята. Твардовский отважился поставить ее в номер. И наконец еще одно — самое большое чудо! — она прошла Главлит. Это означало, что запрет с его имени снят…

Но счастье, как известно, никогда не бывает полным. Прочитав рукопись крамольного писателя, цензор все-таки сделал одно замечание. В сущности, пустяковое. Он потребовал изъять из произведения, насчитывающего около ста журнальных страниц, один лишь маленький абзац.

Вот этот:

Я низко кланяюсь армянским крестьянам, что в горной деревушке во время свадебного веселья всенародно заговорили о муках еврейского народа в период гитлеровского разгула, о лагерях смерти, где немецкие фашисты убивали еврейских женщин и детей, низко кланяюсь всем, кто торжественно, печально, в молчании слушал эти речи. Их лица, их глаза о многом сказали мне, кланяюсь за горестное слово о погибших в глиняных рвах, газовых и земляных ямах, за тех живых, в чьи глаза бросали человеконенавистнические слова презрения и ненависти: «Жалко, что Гитлер всех вас не прикончил». До конца жизни я буду помнить речи крестьян, услышанные мною в сельском клубе.

Конечно, уступить требованию цензора и снять этот абзац было бы для автора неким моральным компромиссом. Но, с другой стороны, никакой такой уж особенной художественной ценности эти строки собою не представляли. Во всяком случае, изъятие их не нанесло бы произведению такого уж страшного художественного урона. Это не стало бы той зияющей раной, из-за которой вся вещь оказалась бы безнадежно искалеченной.

Но Гроссман даже и слышать не хотел о том, чтобы печатать «Добро вам!» без этого абзаца.

Его уговаривали, убеждали, приводили самые разные резоны, умоляли. Но он был непреклонен. Так и не вышла эта его вещь тогда в «Новом мире». И так и не суждено было ему увидеть ее напечатанной.

Сопоставив эти две истории, я подумал: случайно ли это? Или есть некая закономерность в том, что слабый интеллигент-очкарик в ситуации, сходной с той, в которой оказался маршал, выказал больше твердости, воли и мужества, чем прославленный полководец, легендарный герой войны, не боявшийся спорить с самим Сталиным?

У меня есть ответ на этот вопрос. Но я не стану делиться своими соображениями на этот счет, какими глубокомысленными и проницательными они бы мне ни казались.

Умный поймет.

Лучший способ борьбы с проказой



По просьбе Ким Ир Сена из Москвы в Корею был направлен профессор-медик, один из лучших в мире специалистов по проказе. Ему было дано задание: изучить на месте положение дел и представить руководству Корейской Республики свои соображения о том, что надо делать, чтобы окончательно победить эту ужасную болезнь.

Профессор объездил чуть ли не всю республику, досконально изучил ситуацию, написал и представил докладную записку. В заключение командировки его принял сам Ким Ир Сен. В беседе с вождем корейского народа профессор коротко повторил все свои рекомендации: как строить лепрозории, какой за больными должен быть уход, как тщательно и скрупулезно надлежит избегать контакта с теми, кто уже имел несчастье заразиться.

Внимательно выслушав его, Ким Ир Сен поинтересовался: а какова статистика? Сколько всего в республике больных проказой?

Профессор назвал цифру. (Положим, двести тысяч человек.)

— Только-то? — сказал Ким Ир Сен. — Так, может, нам проще их расстрелять?



http://flibustahezeous3.onion/b/472333/read#t237
завтрак аристократа

К.В.Душенко "История знаменитых цитат" Бойся равнодушных

В 1925 году Бруно Ясенский, польский поэт и прозаик радикально левого толка, уехал вместе с женой в Париж. Четыре года спустя его выслали за коммунистическую пропаганду, а конкретно – за революционно-утопический роман «Я жгу Париж». Ясенский стал гражданином СССР, редактором журнала «Интернациональная литература» и членом правления Союза писателей. В тридцать седьмом он был арестован и год спустя расстрелян.

Кроме польского, Ясенский писал на французском и, уже в СССР, на русском. Из-за ареста его последний роман «Заговор равнодушных» остался неоконченным. Однако жена сохранила рукопись, и в 1956 году «Заговор…» был напечатан в «Новом мире».

Роману предпослан эпиграф:

Не бойся врагов – в худшем случае они могут тебя убить.

Не бойся друзей – в худшем случае они могут тебя предать.

Бойся равнодушных – они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство.

Роберт Эберхардт. «Царь Питекантроп Последний»

Роберт Эберхардт – имя одного из главных персонажей романа, немецкого интеллектуала-антифашиста, по специальности антрополога; «Царь Питекантроп Последний» – название его неопубликованной книги. Эпиграф к роману сразу же стал у нас ходячей цитатой.

С ним перекликается изречение, обычно приписываемое Джону Кеннеди:

Самые жаркие места в аду отведены тем, кто в моменты великих нравственных кризисов сохраняет нейтралитет.

Кеннеди действительно цитировал эти слова в двух своих речах – в феврале 1956 года и 16 сентября 1959 года, оба раза со ссылкой на Данте.

Ранняя версия этого изречения появилась в книге Теодора Рузвельта «Америка и Мировая война» (1915): «Данте отвел особое бесславное место в аду для тех низких душою ангелов, которые не решились стать ни на сторону добра, ни на сторону зла».

А свою окончательную форму эта сентенция (с подписью: «Данте») получила в сборнике мыслей и афоризмов «Что есть истина», опубликованном во Флориде в 1944 году. Автором сборника был Генри Пауэлл Спринг (1891–1950).

Теодор Рузвельт был гораздо ближе к тексту Данте, чем Спринг и Кеннеди. В начале третьей песни поэмы «Божественная комедия. Ад» описывается преддверие ада:

Там вздохи, плач и исступленный крик
Во тьме беззвездной были так велики,
Что поначалу я в слезах поник.

Вергилий объясняет автору поэмы:

…То горестный удел
Тех жалких душ, что прожили, не зная
Ни славы, ни позора смертных дел.
И с ними ангелов дурная стая,
Что, не восстав, была и не верна
Всевышнему, средину соблюдая.
Их свергло небо, не терпя пятна;
И пропасть Ада их не принимает,
Иначе возгордилась бы вина.
(Перевод М. Лозинского)

В свою очередь, Данте развивал мысль, выраженную в стихах Откровения апостола Иоанна, т. е. Апокалипсиса:

Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!
Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих.

Нейтральных в борьбе между Богом и дьяволом Данте помещает у входа в преисподнюю, а вовсе не в «самых жарких местах». Зато начиная с XVII века о «самых жарких местах в аду» говорили протестантские проповедники как в Англии, так и в США. Эти места отводились либо нераскаявшимся грешникам, либо безбожникам, либо (уже в XIX веке) лицемерам.

В России, да и в других странах, изречение о «самых жарких местах в аду» вошло в обиход как цитата из речи Кеннеди. Но по крайней мере однажды оно встретилось у нас гораздо раньше.

В конце 1929 года в Коммунистической академии провели многодневное обсуждение ошибок литературоведа В. Ф. Переверзева. Как обычно, дискуссия свелась к наклеиванию на обсуждаемого политических ярлыков. Руководил этим мероприятием С. Е. Щукин, бывший чекист и военный работник, окончивший Институт красной профессуры. В своем заключительном слове он обрушился на коллег, обличавших Переверзева недостаточно рьяно:

– Я хочу прежде всего остановиться на той категории возражавших, или, вернее, на той категории участвовавших в данной дискуссии, которой, по словам Данте, уготованы в аду самые горячие места, заметьте, не тепленькие, а именно самые горячие места. Это – категория людей, которых Данте именует ни холодными, ни горячими, а тепленькими.

(Согласно стенограмме, опубликованной в 1930 г. под загл. «Против механистического литературоведения».)

Как видим, в конце этого пассажа красный профессор вместо Данте процитировал апостола Иоанна.



http://flibustahezeous3.onion/b/541330/read#t10
завтрак аристократа

Христофор Герман фон Манштейн ЗАПИСКИ О РОССИИ ГЕНЕРАЛА МАНШТЕЙНА - Х

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1079551.html и далее в архиве

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Глава VIII



Взятие Кинбурна. — Генерал Шпигель отряжен в поход. — Русская армия выступает из Крыма и возвращается в Украйну. — Продолжение осады Азова. — Прибытие графа Ласи под Азов. — Поход фельдмаршала Ласи в Крым — Набеги татар. — Хан крымский низложен. — Экспедиция Дон-Дук-Омбы. — Возвращение десятитысячного корпуса с Рейна. — Размышления о походе 1736 г — Порядки, которых держались русские во время похода против турок. — Перечисление их обоза. — Каким образом поддерживалось сообщение с Украйною. — Зимние квартиры русского войска. — Набеги татар. — Порядок, наблюдаемый татарами в походе. — Сигналы, устроенные по границе.


1736–1737 гг.


По прибытии армии в Перекоп, генерал-поручик Леонтьев дал знать фельдмаршалу, что он с корпусом своим подошел почти под самый Кинбурн и посылал своего адъютанта Зоммера к коменданту с требованием сдаться; комендант немедленно вступил в переговоры и сдал крепость под условием, что ему дозволят выйти с гарнизоном, состоящим из 2000 янычар, в Очаков. Таким образом взятие города Кинбурна не стоило России ни одного человека, да и в продолжение всей этой экспедиции только 2 или 4 человека были убиты в стычке. В городе содержались в неволе 250 русских, которых освободили; там же найдено 49 орудий и 3000 лошадей.

Казаки отняли у неприятеля 30 тыс. баранов и от 4 до 5 сотен рогатого скота, которые были скрыты им в лесу.

По взятии Кинбурна, генерал Леонтьев спокойно стоял с войском в лагере под крепостью. Дела у него не было, потому что ни турки, ни буджакские татары не покушались перейти за Днепр.

Фельдмаршал Миних простоял у Перекопа до 28-го августа, и в это время сделал несколько распоряжений относительно продовольствия войска и облегчения обратного пути в Россию.


Перекопский турецкий гарнизон, следовавший за армиею во время всех ее переходов, был отправлен под крепким конвоем в Украйну. Хан не выпускал русских купцов из плена, в противность условий последних договоров, поэтому и петербургский двор счел себя в праве отплатить тем же. Фельдмаршал известился, что небольшой пролив в Азовском море, примыкающий к перекопским линиям, так мелок во многих местах, что его можно переходить вброд, и что татары беспрепятственно переправляют через него большие отряды войска, с целью атаковать редуты, устроенные в степях для удобства сообщений с Украйною и для охраны идущих оттуда обозов. Миних отрядил генерал-майора Шпигеля с пятью полками драгун и 2000 казаков, с поручением препятствовать неприятелю выход из Крыма и строго наблюдать за всеми дорогами.


Несмотря на все принятые против татар предосторожности, эти разбойники успевали, однако, иногда уводить лошадей и скот русской армии, особенно со времени возвращения ее к Перекопу. По недостатку подножного корма в окрестностях лагеря, русские принуждены были выводить лошадей по ту сторону линии, в степи, за 24 версты от лагеря. Как ни остерегались эти отряды, однако татары несколько раз захватывают их врасплох, и в короткое время угнали до 1500 лошадей. Посылали за ними и в погоню, но без успеха.


Для сбережения запасов и фуража, который с каждым днем становился реже, фельдмаршал отправил запорожских и украинских казаков на их родину. Первым велено высыпать почаще небольшие отряды к стороне Очакова и Бендер, и стараться проведать о намерениях турок, как и о том, где стоит их армия.

Вследствие представления, сделанного фельдмаршалом двору о невозможности держаться долее в Крыму, он получил приказание отвести армии в Украйну. Для облегчения похода, он отрядил генерал-майора Магнуса Бирона с шестью драгунскими полками и 2000 донских казаков в конвой для больных армии.


25-го числа (июля) 3000 человек были откомандированы на линии для срытия их в нескольких местах и разрушения башен, в то же время стали подводить подкопы под стены города. 27-го числа вся артиллерия и гарнизон выведены из крепости, а 28-го, утром, русская армия вышла из Крыма двумя колоннами. Час спустя, мины были взорваны и разрушена часть стен и несколько домов города Перекопа.


Армия подвигалась беспрепятственно. Со дня выступления из Крыма по 27-е сентября, когда армия подошла к реке Самаре, неприятель ни разу не осмелился ее атаковать. Татары слишком были рады избавиться от непрошеных гостей, и к тому же у самих у них было много дела по устройству у себя порядка, так что им было уж не до преследования русских во время их отступления.


2-го сентября генерал-поручик Леонтьев с корпусом своим присоединился к армии, ведя за собою 20 тыс. баранов из тех 30 тыс., которые были уведены казаками; их роздали солдатам.


Господин Шпигель, которого первоначально отрядили с поручением препятствовать татарам переходить вброд Гнилое Море, получил приказание идти прямо на Бахмут и исследовать местность на пути туда, чтобы удостовериться, не легче ли идти в Крым этою дорогою, нежели вдоль Днепра. Оказалось, что преимущество на стороне бахмутской дороги: во-первых, путь был короче, во-вторых, удобнее было на походе достать лесу и воды. Вот почему в два другие похода, следовавшие за крымскою экспедициею, генерал Ласи всегда избирал эту дорогу. Корпус Шпигеля на пути своем только раз был атакован; неприятель, отраженный с большою потерею, уже не возобновлял нападения.


По приходе армии к реке Самаре, фельдмаршал сделал смотр всем полкам. Те из них, которые участвовали в крымском походе, представляли большую перемену; в начале похода они находились в полном комплекте[14], по окончании же похода, ни один полк не мог поставить в знаменной линии 600 человек. Таким образом, половина армии погибла в одном только походе, и замечательно то, что в бою пало или взято в плен неприятелем менее 2000 человек, включая сюда и казаков.

Один только корпус генерал-поручика Леонтьева сохранился в целости, так как он спокойно простоял под Кинбурном по взятии этой крепости.


Полки отпущены на зимние квартиры в Украйну, но при этом старались разместить их так, чтобы они, по первому приказанию, могли немедленно соединиться, в случае, что татары вздумали бы вторгнуться в Россию зимою.

Покуда фельдмаршал Миних был занят в Крыму, фельдмаршал Ласи производил осаду Азова. Изложу наиболее замечательные события этой осады.

Когда фельдмаршал Миних оставил корпус армии, назначенный для осады, то временный командир этого корпуса, генерал Левашев, в ожидании прибытия Ласи, распорядился еще теснее обложить город и занялся укреплением своего лагеря для защиты от всяких нападений со стороны осажденных, потому что гарнизон города едва ли не превосходил числом осаждавшее его регулярное войско.


14-го апреля, 300 человек кавалерии и столько же пехоты сделали вылазку, целя напасть на обоз в полтораста телег с припасами, конвоируемый одним поручиком с сотнею людей. Этот офицер, увидав издали приближающихся турок, окружил себя обозом в виде ретраншемента, и так удачно защищался в течение двух часов сряду, что дал время казакам прийти к нему на помощь, и неприятель был отброшен назад в город.

Эта неудача не лишила осажденных мужества. Два дня спустя, они произвели вторую вылазку с 1000 янычар и 500 конных, и ударили на редуты, устроенные для стеснения крепости. Конница атаковала донских казаков, расставленных между редутами, меж тем как янычары с удивительным мужеством бросились на один из редутов; однако их несколько раз отражали, и, наконец, обратили в бегство и преследовали до города. В этом деле неприятель лишился более 100 человек и офицера, командовавшего вылазкою; русские же потеряли всего семнадцать человек убитыми и ранеными.


6-го мая почти весь гарнизон вышел из города, с целию атаковать русскую армию. Извещенный о том, генерал приказал донским казакам скрыться в засаде. Прождав тут, покуда не вышла большая часть неприятеля, казаки внезапно выскочили из засады и ударили в тыл и во фланг турок; опрокинули все, что встретили на пути, и принудили их скрыться за своими стенами, после значительной потери. После этой схватки осажденные некоторое время не трогались с места.


15-го мая наконец-то прибыл в лагерь под Азов граф Ласи, едва не попав в плен к татарам. Этот генерал, возведенный императрицею в звание фельдмаршала в феврале месяце, командовал вспомогательными войсками, посланными ею к римскому императору; ему велено их оставить и отправиться к Азову для командования осадою этого города. Торопясь прибыть в армию, граф отправился почти налегке, взяв с собою небольшой казацкий конвой, который шел в недальнем расстоянии от его почтовой кареты. От украинских линий до Изюма дорога идет по степи около трех лье; тут на конвой напала партия татар, бродившая по окрестности; все казаки были рассеяны или взяты в плен. Фельдмаршал едва успел ускакать верхом, и спасла его жадность татар, потому что они бросились грабить его карету; иначе графу не избежать бы плена.

В самый день прибытия графа под Азов открыли траншею, которую живо продолжали копать. Под начальством фельдмаршала Ласи находились: генерал-аншеф Левашев, генерал-поручик граф Дуглас, генерал-майоры: Бриньи-старший, Брильи, Спарейтер и Бриньи-младший.


19-го числа контр-адмирал Бредаль прибыл под Азов, по течению Дона, с пятнадцатью галерами, двумя однопалубными судами и множеством других судов, везя с собою тяжелую артиллерию, которую тотчас же начали выгружать. В тот же день в лагерь прибыли 4 пехотных и 2 драгунских полка.


20-го числа генерал-майор Бриньи был отряжен с 400 человек пехоты и 150 казаками для овладения постом, расположенным близ города. Это дело удалось, и генерал занял пост. Вслед за тем неприятель сделал вылазку с 300 конными и 500 янычарами, с целью отбить пост. Стремительно ударил он на русских и заставил их отступить с большою потерею. К счастью, что генерала Бриньи вовремя поддержали; неприятеля отбросили в город, причем он понес значительную потерю. Когда артиллерия была выгружена, фельдмаршал приказал Бредалю встать с флотом таким образом, чтобы он мог бомбардировать город с моря, отрезать ему всякое сообщение и не допускать с этой стороны помощи. Это приказание было как нельзя лучше исполнено. Четыре бомбардирских судна не переставали денно и нощно забрасывать крепость бомбами.

На помощь Азову пришел с моря турецкий флот под начальством капитана-паши Джианум-Кодиа, но он ничего не мог предпринять, так как устье Дона совершенно заперто песком и отмелями, так что вода в наименее мелких местах была не глубже трех или четырех футов; позиция же русского флота была такова, что капитан-паша не в состоянии был послать помощь в Азов в шлюпках или других плоскодонных судах, и поэтому вынужден был отойти, не сделав ничего. Это же обмеление Донского устья помешало русскому флоту действовать сильнее на Азовском море; сюда можно было впустить только большие лодки и другие мелкие плоскодонные суда, которые и служили Бредалю в оба следующие похода, как сказано будет ниже.

Ласи, щадя своих людей, ограничивал работы их проведением сапы, что и продолжалось до 13-го июня. В промежутке этого времени, осажденные делали несколько вылазок, но без всякого результата.


14-го осаждающие подвинулись на расстояние 40 шагов от прикрытого пути, как турки произвели сильную на них вылазку, вытеснили их из траншей и часть их работ засыпали, фельдмаршал Ласи и генерал Дуглас подоспели с свежими войсками, которые напали на неприятеля и отбросили его. Турков сбили даже с поста, занятого ими в 20 шагах от палисада. Русские тотчас же его заняли, и в то же время принялись устроивать тут три батареи. В этой схватке русские потеряли значительное число людей. Сам фельдмаршал был ранен пулею в ляжку, и, выступив слишком далеко вперед для ободрения войска, едва не попал в плен к окружившим его туркам.

Но осажденные не хотели оставлять своего неприятеля в покое на захваченном им посту, и оттого делали беспрестанные вылазки; но так как последнее предвидели, то стража была удвоена; турок всякий раз отбивали, а батареи и ложементы были, наконец, окончательно устроены.


18-го в один из значительнейших складов пороху в крепости попала бомба. От взрыва разрушено пять мечетей и более 100 домов, и погибло 300 человек.

Сапу продолжали до 28 числа, когда осаждающие подошли к гласису. Однако неприятель оспаривал у них каждую пядь земли; эта медленная осада надоедала фельдмаршалу. Полковнику Ломану с 800 гренадерами, 700 фузелерами и 600 землекопами велено взять с бою прикрытый путь. Атака началась в полночь. Осажденные упорно отбивались и взорвали две мины, которые не причинили вреда. Наконец, принуждены были они отступить и бросили несколько орудий. Их преследовали до ворот города, а осаждающие засели в прикрытом пути. Русские лишились 20 человек убитыми и 60 ранеными.


29-го паша, комендант крепости, послал с офицером письмо к фельдмаршалу с предложением капитуляции. 1-го июля, от имени коменданта прибыли в русский лагерь четыре турецкие офицера для составления капитуляции. Ласи долго настаивал на том, чтобы гарнизон сдался военнопленным, но как комендант постоянно отвечал, что он предпочитает схоронить себя с гарнизоном под развалинами города, то ему дозволили выйти с гарнизоном из крепости без военных почестей и под русским конвоем идти в Абскук, город, принадлежащий султану, с условием в продолжение года не служить против России. Как скоро капитуляция была подписана, паша отдал в распоряжение русских одни ворота и 4-го июля вышел из Азова во главе гарнизона, состоявшего из 3463 мужчин и 2233 женщин и детей. В городе нашлись 221 человек христиан, содержавшихся в неволе; их освободили. В городе остались также 63 купца из армян и греков. Стены укрепления были снабжены 137 медными пушками и 11 такими же мортирами, да чугунными 26 пушками и 4 мортирами. В городе нашлось также большое количество амуниции и боевых снарядов; но зато мало продовольственных припасов, потому что магазины были разрушены бомбами, которые и попортили много провизии. Это-то обстоятельство заставило коменданта сдаться раньше, нежели он решился бы на это без таких случайностей. Хотя русские и овладели прикрытым путем, однако наружные укрепления еще не были в их руках, и они не сделали ни одного пролома в стенах крепости. Зато внутренность города представляла одни груды камня, вследствие сильного бомбардирования.


По сдаче крепости, фельдмаршал Ласи приказал привести ее в порядок, а между тем стоял с армиею поблизости ее до начала августа. Генерал Левашев назначен губернатором, а генерал Бриньи старший комендантом Азова. Для гарнизона оставили 4000 человек, а город был снабжен всем нужным.

После всех этих распоряжений, фельдмаршал Ласи получил от двора приказание идти с своими войсками в Крым для соединения с Минихом. Ласи мог вести с собою только 7000 человек и отправился с ними в поход. Подошед к реке Калмиусу, авангард встретил трех казаков, объяснивших, что они принадлежат к корпусу генерала Шпигеля, который шел на Бахмут, но сбились с пути и теперь ищут, как бы соединиться с ним. Фельдмаршал не поверил казакам, велел их задержать и продолжал идти. На другой день привели других казаков, которые повторили сказанное первыми, и прибавили, что фельдмаршал Миних с корпусом своим выступил из Крыма и направился в Украйну. Это известие заставило Ласи поворотить назад. Но без этой счастливой встречи он, пожалуй, дошел бы до Крыма, где ему грозила бы величайшая опасность при том малом числе войска, которое с ним было. В начале октября фельдмаршал Ласи прибыл в Изюм. Полки, составлявшие его армию, были размещены по зимним квартирам на восточном конце украинских линий, невдалеке от Донца. Квартиры эти были расположены таким образом, что войска легко могли сойтись и оказывать помощь друг другу по первому известию о приближении татар. Сам Ласи расположил квартиру свою в Харькове.

Едва отпустил он часть своих войск, как пришло известие, что татары ворвались в русские пределы, увели множество людей, скота, и разорили несколько сел. Фельдмаршал отрядил в погоню за ними полковника Краснощеку, из донских казаков, с 2000 казаков и калмыков. Краснощека шел почти без отдыха двое суток, и на рассвете третьего дня, 27-го октября, настиг партию в 200 татар между речками Конские и Молочные воды, в местности, называемой Волчий буерак. Он ударил на них, побил 170 человек, а 30 остальных взял в плен. Узнав от них, что более многочисленная партия, с братом хана во главе, ушла уже вперед, Краснощека тотчас же погнался за нею и настиг ее в тот же день в полдень. Этот отряд состоял из 800 человек турок и татар; он ударил на них, разбил, положил на месте 300 человек, и в плен взял 47 татар и 3 турок. Все русские подданные, попавшие в плен, числом до 3000 человек, были освобождены, а казаки захватили 400 лошадей.

Порта, недовольная поведением хана в Крыму во время этого похода, низложила его, и на место его поставила Калгу-султана.


http://flibustahezeous3.onion/b/547612/read#t9