August 4th, 2019

завтрак аристократа

В.О.Пелевин о современном искусстве

"-...Ты знаешь что-нибудь про искусство? Особенно современное?

– Современное – это за какой примерно период?

– Ну, скажем, за последнюю сотню-полторы лет.

– Честно говоря, нет, – ответил я. – Но могу в любой момент все выяснить.

– Я тебе лучше сама расскажу. Чтобы ты знал, как это вижу я. Присядь, это надолго… А то неловко говорить, когда перед тобой стоят.

Я спроецировал на экран свой вид за рабочим столом. Она с иронией покосилась на портрет Государя – но не сказала ничего. Умная.

– Итак, Порфирий, слушай. Современное искусство нельзя определить, его можно только описать. В зависимости от наших целей описание может быть очень разным. Я не буду уходить в теорию, а попытаюсь объяснить, что это такое для меня лично.

Я изобразил на лице крайнее напряжение мысли.

– Я вижу искусство как некое поле событий, на одном полюсе которого – веселые заговоры безбашенной молодежи с целью развести серьезный мир на хаха, охохо или немного денег, а на другом – бизнес-проекты профессиональных промывателей мозгов, пытающихся эмитировать новые инвестиционные инструменты…

Я начал водить пером по листу бумаги, как бы делая заметки. Во время допроса это помогает людям сосредоточиться.

– Первый полюс – где безбашенная молодежь – почти всегда симпатичен. Второй – где ушлый бизнес – почти всегда отвратителен. Кроме тех случаев, конечно, когда он гомерически смешон, что бывает довольно часто. Но при этом стратегия и цель собравшейся на первом полюсе молодежи обычно сводится к тому, чтобы постепенно пробиться на второй полюс и занять его, а стратегия занявших второй полюс старперов заключается в том, чтобы как можно дольше сохранять над ним контроль…

Я кивнул и нарисовал на своем листе невидимого амура с луком. Зря, значит, с утрева лук ебошили, сработал мой ассоциативный контур. В этот айфак, Порфирий Петрович, вас скорей всего не позовут.

– Занимательно то, – продолжала Мара, – что многое, случайно сбацанное на первом полюсе, со временем становится куда более серьезным инвестиционным инструментом, чем специально и старательно созданное на втором. Оно же впоследствии входит в канон. Поэтому второй полюс изо всех сил пытается мимикрировать под первый, а первый – под второй. Вот эта сложная динамика взаимного проникновения и маскировки и есть живая жизнь современного искусства, а также его суть, стержень и тайный дневник. Ты понял?

– Понял, – сказал я. – Чего тут понимать-то.

– Тогда у тебя должен возникнуть вопрос.

– У меня?

– Да, – ответила Мара. – Если ты действительно понял.

Я не стал, конечно, объяснять, что применительно ко мне выражение «понял» – чистая фигура речи и означает примерно следующее: «проанализировал лингвистический материал, выделил смысловые ядра и приступил к генерированию связных реплик, поддерживающих видимость диалога». Такое не способствует доверительности. Вместо этого я глупо моргнул пару раз и спросил:

– Какой вопрос?

– Такой, – сказала Мара. – Кто дает санкцию?

– Прокурор?

Мара засмеялась.

– В мире искусства, Порфирий, медведь не прокурор. Чтоб ты знал.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда какую санкцию?

– Сейчас я объясню на примере из моей монографии. Вот смотри. Конец прошлого века. Туннельный соцреализм, как мы сегодня классифицируем. Советский Союз при последнем издыхании. Молодой и модный питерский художник в компании друзей, обкурившись травы, подходит к помойке, вынимает из нее какую-то блестящую железяку – то ли велосипедный руль, то ли коленчатый вал – поднимает ее над головой и заявляет: «Чуваки, на спор: завтра я продам вот эту хероебину фирмé за десять тысяч долларов». Тогда ходили доллары. И продает. Вопрос заключается вот в чем: кто и когда дал санкцию считать эту хероебину объектом искусства, стоящим десять тысяч?

– Художник? – предположил я. – Нет. Вряд ли. Тогда все художниками работали бы. Наверно… тот, кто купил?

– Вот именно! – подняла Маруха палец. – Какой ты молодец – зришь в корень. Тот, кто купил. Потому что без него мы увидим вокруг этого художника только толпу голодных кураторов вроде меня. Одни будут орать, что это не искусство, а просто железка с помойки. Другие – что это искусство именно по той причине, что это просто железка с помойки. Еще будут вопить, что художник извращенец и ему платят другие богатые извращенцы. Непременно скажут, что ЦРУ во время так называемой перестройки инвестировало в нонконформистские антисоветские тренды, чтобы поднять их социальный ранг среди молодежи – а конечной целью был развал СССР, поэтому разным придуркам платили по десять штук за железку с помойки… В общем, скажут много чего, будь уверен. В каждом из этих утверждений, возможно, будет доля правды. Но до акта продажи все это было просто трепом. А после него – стало рефлексией по поводу совершившегося факта культуры. Грязный секрет современного искусства в том, что окончательное право на жизнь ему дает – или не дает – das Kapital. И только он один. Но перед этим художнику должны дать формальную санкцию те, кто выступает посредником между искусством и капиталом. Люди вроде меня. Арт-элита, решающая, считать железку с помойки искусством или нет.

– Но так было всегда, – сказал я. – В смысле с искусством и капиталом. Рембрандт там. Тициан какойнибудь. Их картины покупали. Поэтому они могли рисовать еще и еще.

– Так, но не совсем, – ответила Мара. – Когда дикарь рисовал бизона на стене пещеры, зверя узнавали охотники и делились с художником мясом. Когда Рембрандт или Тициан показывали свою картину возможным покупателям, вокруг не было кураторов. Каждый монарх или богатый купец сам был искусствоведом. Ценность объекта определялась непосредственным впечатлением, которое он производил на клиента, готового платить. Покупатель видел удивительно похожего на себя человека на портрете. Или женщину в таких же розовых целлюлитных складках, как у его жены. Это было чудо, оно удивляло и не нуждалось в комментариях, и молва расходилась именно об этом чуде. Искусство мгновенно и без усилий репрезентировало не только свой объект, но и себя в качестве медиума. Прямо в живом акте чужого восприятия. Ему не нужна была искусствоведческая путевка в жизнь. Понимаешь?

Я неуверенно кивнул.

– Современное искусство, если говорить широко, начинается там, где кончается естественность и наглядность – и появляется необходимость в нас и нашей санкции. Последние полторы сотни лет искусство главным образом занимается репрезентацией того, что не является непосредственно ощутимым. Поэтому искусство нуждается в репрезентации само. Понял?

– Смутно. Лучше я гляну в сеть, и…

– Не надо, ты там всякого говна наберешься. Слушай меня, я все объясню просто и по делу. Если к художнику, работающему в новой парадигме, приходит покупатель, он видит на холсте не свою рожу, знакомую по зеркалу, или целлюлитные складки, знакомые по жене. Он видит там…

Мара на секунду задумалась.

– Ну, навскидку – большой оранжевый кирпич, под ним красный кирпич, а ниже желтый кирпич. Только называться это будет не «светофор в тумане», как сказала бы какая-нибудь простая душа, а «Orange, red, yellow». И когда покупателю скажут, что этот светофор в тумане стоит восемьдесят миллионов, жизненно необходимо, чтобы несколько серьезных, известных и уважаемых людей, стоящих вокруг картины, кивнули головами, потому что на свои чувства и мысли покупатель в новой культурной ситуации рассчитывать не может. Арт-истеблишмент дает санкцию – и это очень серьезно, поскольку она означает, что продаваемую работу, если надо, примут назад примерно за те же деньги.

– Точно примут? – спросил я.

Мара кивнула.

– С картиной, про которую я говорю, это происходило уже много раз. Ей больше ста лет.

– Как возникает эта санкция?

Мара засмеялась.

– Это вопрос уже не на восемьдесят, а на сто миллионов. Люди тратят жизнь, чтобы эту санкцию получить – и сами до конца не понимают. Санкция возникает в результате броуновского движения вовлеченных в современное искусство умов и воль вокруг инвестиционного капитала, которому, естественно, принадлежит последнее слово. Но если тебе нужен короткий и простой ответ, можно сказать так. Сегодняшнее искусство – это заговор. Этот заговор и является источником санкции.

– Не вполне юридический термин, – ответил я. – Может, лучше сказать «предварительный сговор»?

– Сказать можно как угодно, Порфирий. Но у искусствоведческих терминов должна быть такая же санкция капитала, как у холста с тремя разноцветными кирпичами. Только тогда они начинают что-то значить – и заслуживают, чтобы мы копались в их многочисленных возможных смыслах. Про «заговор искусства» сказал Сартр – и это, кстати, одно из немногих ясных высказываний в его жизни. Сартра дорого купили. Поэтому, когда я повторяю эти слова за ним, я прячусь за выписанной на него санкцией и выгляжу серьезно. А когда Порфирий Петрович говорит про «предварительный сговор», это отдает мусарней, sorry for my French. И повторять такое за ним никто не будет.

– Ты только что повторила, – сказал я.

– Да. В учебных целях. Но в монографию я этого не вставлю, а дедушку Сартра – вполне. Потому что единственный способ заручиться санкцией на мою монографию – это склеить ее из санкций, уже выданных ранее под другие проекты. Вот так заговор искусства поддерживает сам себя. И все остальные заговоры тоже.

– Прямо ложа карбонариев, – сказал я.

– Ну если тебе так понятней, пожалуйста, – улыбнулась Мара. – Любое творческое действие настроенного на выживание современного художника – это просьба принять его в заговорщики, а все его работы – набранные разными шрифтами заявления на прием. По этой скользкой и зловонной тропинке веселая молодежь с первого полюса искусства, теряя волосы и зубы, бредет в омерзительную клоаку второго – доходит, кстати, один из тысячи, остальные спиваются и старчиваются. На первом полюсе распускаются новые цветы, год или два согревают нас своей трогательной глупостью, потом тускнеют, опадают – и отбывают в тот же путь. Так было сто лет назад, Порфирий. И так будет очень долго. Искусство давно перестало быть магией. Сегодня это, как ты вполне верно заметил, предварительный сговор.

– Кого и с кем? – спросил я.

– А вот это понятно не всегда. И участникам сговора часто приходится импровизировать. Можно сказать, что из этой неясности и рождается новизна и свежесть.

– Ага, – сказал я и подкрутил ус. – А почему кто-то один, кто разбирается в современном искусстве, но не участвует в заговоре, не выступит с разоблачением?

Мара засмеялась.

– Ты не понял самого главного, Порфирий.

– Чего?

– «Разбираться» в современном искусстве, не участвуя в его заговоре, нельзя – потому что очки заговорщика надо надеть уже для того, чтобы это искусство обнаружить. Без очков глаза увидят хаос, а сердце ощутит тоску и обман. Но если участвовать в заговоре, обман станет игрой. Ведь артист на сцене не лжет, когда говорит, что он Чичиков. Он играет – и стул, на который он опирается, становится тройкой. Во всяком случае, для критика, который в доле… Понимаешь?

– Примерно, – ответил я. – Не скажу, что глубоко, но разговор поддержать смогу.

– Теперь, Порфирий, у тебя должен возникнуть другой вопрос.

– Какой?

– Зачем я тебе все это объясняю?

– Да, – повторил я, – действительно. Зачем?

– Затем, – сказала Мара, – чтобы тебя не удивило то, что ты увидишь, когда мы начнем работать. Ты будешь иметь дело с весьма дорогими объектами. И тебе может показаться странным, что электронная копия или видеоинсталляция, которую может сделать из открытого культурного материала кто угодно, считается уникальным предметом искусства и продается за бешеные деньги. Но это, поверь, та же ситуация, что и с картиной «Orange, red, yellow». Если, глядя на нее, ты видишь перед собой светофор в тумане, ты профан – как бы убедительно твои рассуждения ни звучали для других профанов. Запомни главное: объекты искусства, с которыми ты будешь иметь дело, не нуждаются в твоей санкции. А санкция арт-сообщества у них уже есть.

– В какой именно форме была выдана эта санкция?

– Порфирий, – вздохнула Мара, – какой же ты невнимательный. В той форме, что их купили.

– А экспертизу они перед этим прошли? – спросил я подозрительно. – Акт экспертизы есть?

Мара улыбнулась.

– Экспертиза во всех случаях очень серьезная. Она проведена самой авторитетной инстанцией, какая только существует в современном мире. Этот источник, однако, не рекламирует себя – и тебе про него знать ни к чему.

– Так, – сказал я. – Картина понемногу складывается."


Из романа  "iphuck-10"  http://flibustahezeous3.onion/b/499568/read#t4

завтрак аристократа

Бургонь А. Ж.-Б. (1785-1867) Воспоминания - 17 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1256137.html и далее в архиве


Воспоминания сержанта Бургоня

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. (окончание)

Я продолжаю путь вместе с Пикаром. — Казаки. — Пикар ранен. — Обоз французских пленных. — Привал в лесу. — Польское гостеприимство. — Припадок безумия. — Император и священный батальон. — Переправа через Березину.


Мои друзья стали меня расспрашивать, как я провёл те три дня, что был в отсутствии. Они рассказали мне в свою очередь, что 11-го (23-го), когда они шли по дороге, пересекавшей лес, они увидали 9-й корпус, выстроенный в боевом порядке на дороге и кричавший: «Да здравствует император!» Они пять месяцев не видали императора. Этот армейский корпус, почти совсем не пострадавший и никогда не терпевший недостатка в продовольствии, был поражён при виде нашего жалкого положения, а мы были поражены, найдя его таким бодрым. Они не могли поверить, что это и есть московская армия, та армия, которую они видели такой молодецкой, такой многочисленной, а теперь такая она жалкая, оборванная, такая малолюдная!

2-й армейский корпус, командуемый маршалом Удино, как и 9-й, под предводительством маршала Виктора, герцога Белюнского, и поляки под начальством Домбровского так и не побывали в Москве; они стояли в Литве на квартирах, но за последние дни стали сражаться с русскими, отбросили их и забрали у них значительное количество багажа; этот багаж порядочно таки стеснял нас. Но, отступая, русские сожгли мост, единственный, существовавший через Березину, что останавливало наше движение и держало нас блокированными среди болот меж двух лесов и скученными в одной общей массе. Тут были всевозможные национальности: французы, италь-янцы, испанцы, португальцы, хорваты, немцы, поляки, румыны, неаполитанцы и даже пруссаки.

Маркитанты с жёнами и детьми в отчаянии плакали и вопили. Замечено было, что мужчины оказались менее женщин выносливы к страданиям, и нравственным и физическим. Я видал женщин, претерпевавших с изумительной стойкостью все беды и лишения. Иные даже стыдили мужчин, не умевших переносить испытания с мужеством и покорностью. Очень немногие из этих женщин погибли, разве только те, что попали в Березину во время переправы или были раздавлены в толпе.

С наступлением ночи у нас водворилось спокойствие. Каждый удалился на свой бивуак и, странное дело, никто больше не являлся, чтобы переходить через мост. Всю ночь, с 15-го (27-го) на 16-е (28-е), он был свободен. Огонь у нас был хороший и я заснул; но посреди ночи меня опять принялась трясти лихорадка, я стал бредить; вдруг грянула пушка и заставила меня очнуться. Был уже день, часов 7 утра. Я встал, взял ружьё и, никому не сказав ни слова, подошёл к мосту и переправился по нём буквально один-одинёшенек. Я не встретил ни души, кроме понтонёров, ночевавших по обоим концам, чтобы починять мост в случае какой-нибудь неисправности.

Очутившись на той стороне, я увидал направо большой досчатый сарай. Там император ночевал и оставался до сих пор. Я дрожал от лихорадки и подошёл погреться к костру, вокруг которого сидели офицеры, занятые рассматриванием карты; но меня приняли так недружелюбно, что я принуждён был убраться. Тем временем подошёл ко мне солдат нашего полка и сообщил, что полк только что переправился по мосту и расположился в боевом порядке во второй линии, позади корпуса маршала Удино, сражавшегося влево от нас. Гремели пушки, ядра долетали до того места, где я находился — тогда я решил присоединиться к полку, рассудив что лучше умереть от ядра, чем с голоду и холоду: я двинулся в лес. Дорогой я встретил капрала роты, тащившегося с трудом. Мы добрались до полка под руку, взаимно поддерживая друг друга. В нескольких шагах от роты был разведён костёр: капрал весь трясся от лихорадки, и я подвёл его к огню. Но только что успели мы расположиться, как просвистело ядро, попало моему несчастному товарищу прямо в грудь и сразило его наповал. Ядро не прошло навылет, а застряло в его теле. Увидав его мёртвым, я не мог удержаться, чтобы не сказать: «Бедный Марселей! Тебе хорошо теперь!» В ту же минуту пронёсся слух, что маршал Удино ранен.

Увидав, что убит один из солдат полка, полковник подошёл к костру и, заметил, что я совсем болен, приказал мне вернуться к тет-де-пону, подождать там всех отставших людей и, собрав их, привести в полк. Когда я подошёл к мосту, там уже царила сумятица. Люди, не захотевшие воспользоваться ночью и частью утра для переправы, теперь, услышав пушки, нахлынули толпой к берегам Березины, чтобы переправиться по мосту.

Ко мне же подошёл капрал роты, по прозвищу «толстый Жан», семью которого я знавал, и со слезами спросил меня, не видал ли я его брата? Я отвечал отрицательно. Тогда он рассказал мне, что со времени битвы под Красным он не расставался с братом, который болен лихорадкой, но что утром, перед тем, как перейти через реку, в силу какого то необъяснимого рока они разлучились.

Думая, что брат впереди, он всюду искал его на позиции, где стоит полк, но теперь намерен вернуться через мост назад — ему необходимо найти брата хотя бы ценою погибели...

Желая отвлечь его от рокового решения, я убеждал его остаться со мной у тет-де-пона, где мы вероятно увидим его брата, когда он явится. Но добрый малый сбросил с себя ружьё и ранец, говоря, что дарит его мне, так как мой утерян, а что касается ружья, то в них нет недостатка на той стороне. Потом он бросается к мосту; я стараюсь задержать его; показываю ему мёртвых и умирающих, которыми уже завален мост; мы видим, как упавшие мешают другим переправляться, ловят их за ноги, вместе с ними катятся в Березину, чтобы вынырнуть между льдин, затем исчезнуть совсем и очистить место другим. Но «толстый Жан» не слушает меня. Устремив глаза на эту картину ужасов, он воображает, что видит на мосту своего брата, пробирающегося сквозь толпу. Тогда, ничего не сознавая, кроме своего отчаяния, он бросается на груду трупов людей и лошадей, заграждавших вход на мост, и лезет дальше (13/ В конце моста было болото, очень топкое место, где вязли лошади, падали и не могли больше подняться. Много людей, увлекаемых толпой, добрались до конца моста, но падали в изнеможении, а следующие топтали их ногами.). Первые отталкивают его, видя в нём новое препятствие к переходу. Но он не унывает. «Толстый Жан» силён и крепок; его оттирают до трёх раз. Наконец он пробирается к тому несчастному, которого принимал за своего брата, но оказывается, что это не он. Я наблюдал за всеми его движениями. Тогда, заметив свою ошибку, он тем не менее горит желанием достигнуть другого берега, но его опрокидывают на спину на самом краю моста и он близок к тому, чтобы свалиться в воду. Его топчут ногами, шагают по его животу, по голове; ничего не может сокрушить его. Он находит в себе новый запас сил, поднимается, ухватившись за ногу одного кирасира, а тот в свою очередь, чтобы устоять, хватается за руку другого солдата, Но кирасир, у которого накинут на плечи плащ, запутывается в нём, спотыкается, падает и сваливается в Березину, увлекая за собой «толстого Жана» и другого солдата, уцепившегося ему за руку. Они умножают собою число трупов, скученных под мостом и по обоим концам его.

Кирасир с другим солдатом исчезли под льдинами, но «толстому Жану» посчастливилось ухватиться за козлы, подпиравшие мост; за них он цеплялся, встав на колени на лошадь, лежавшую поперёк. Он молит о помощи, но его не слушали. Наконец сапёры и понтонёры бросили ему конец верёвки, он с ловкостью подхватил её и завязал себе вокруг туловища. Наконец, переходя от одних козел к другим, пробираясь по трупам и по льдинам, он достиг другого берега и там его вытащили. Но я уже больше не видал его; на другой день я узнал, что он таки отыскал своего брата в полуверсте оттуда, он застал его умирающим, и что сам он в безнадёжном состоянии. Так погибли эти два добрых брата, а также и третий, служивший во 2-м уланском полку. По возвращении моём в Париж, я видался с их родителями, явившимися ко мне справляться о своих детях. Я оставил в них луч надежды, сказав, что они в плену, но сам был твёрдо уверен, что их уже нет в живых.

Во время этой бедственной переправы гренадёры гвардии бегали от одного бивуака к другому. Их сопровождал офицер; они просили сухого топлива, чтобы развести огонь для императора. Каждый спешил отдать всё, что у него было лучшего; даже умирающие — и те приподнимались, говоря: «Вот, берите — ведь это для императора!»

Было часов десять; второй мост, предназначен для кавалерии и артиллерии, рухнул под тяжестью пушек, в ту минуту, когда на нём находилось много людей — большая часть их погибла. Тогда беспорядок ещё усилился, все бросились к первому мосту, не было возможности проложить себе путь. Люди, лошади, повозки, маркитанты с жёнами и детьми — всё смешалось в общую кашу и давилось на пути; несмотря на крики маршала Лефевра, стоявшего у входа на мост, ему не удавалось водворить маломальский порядок, и он не мог долее оставаться на мосту. Он был унесён людским потоком со своей свитой и чтобы не быть раздавленным, принужден был перейти через мост.

Мне удалось уже собрать пять человек нашего полка, из коих трое потеряли свои ружья в сумятице. Я заставил их развести костёр. Глаза мои были постоянно устремлены на мост. Я увидал сходившего с моста человека, закутанного в белый плащ. Подталкиваемый толпой, он споткнулся и упад на околевшую лошадь по левую сторону от моста, потом поднялся с великим трудом, но скоро опять свалился у самого нашего костра. Некоторое время он оставался в этом положении; думая, что он умер, мы хотели убрать его в сторону и снять с него плащ, но он поднял голову и узнал меня. Это был оружейный мастер полка. Он начал плакаться на судьбу и рассказывать мне о своих злоключениях: «Ах, сержант! Какое со мной несчастье! Я всё потерял: лошадей, повозку, слитки золота, меха! У меня остался ещё мул, приведённый мной их Испании. Но и его я принужден был бросить, а он был нагружен золотом и мехами! Я перешёл по мосту, даже не коснувшись ногами настилки, меня перенесла толпа, зато я еле жив!» Я возразил ему, что он может считать себя счастливым и благодарить Провидение, если ему удастся вернуться во Францию хоть бедняком, да целым и невредимым.

К нашему костру нахлынула такая толпа, что мы принуждены были оставить его и развести другой в нескольких шагах позади. Беспорядок всё возрастал, но вскоре стадо ещё хуже, когда маршала Виктора атаковали русские — бомбы и ядра посыпались в толпу. К довершению беды, повадил снег с холодным ветром. Безурядица продолжалась весь день и всю ночь; всё время по Березине вместе с льдинами плыли трупы людей и коней, а повозки, нагруженные ранеными, загораживали мост и падали вниз. Сумятица ещё усилилась, когда между 8 и 9-ю часами маршал Виктор начал отступление. Перед ним очутились груды трупов, через которые он не мог протискаться по мосту с своими войсками. Арьергард 9-го корпуса оставался ещё на той стороне и должен был покинуть позицию лишь в последнюю минуту. В ночь с 16-го (28-го) на 17-е (29-е) все эти несчастные имели полную возможность перейти на другой берег, но, окоченев от стужи, они замешкались, греясь у костров, для которых послужили повозки, оставленные и зажжённые нарочно, чтобы заставить этих людей уйти оттуда.

Я ретировался назад с 17-ю людьми полка и сержантом Росьером. Его вёл один солдат полка. Он почти ослеп и его трясла лихорадка. (Впоследствии я узнал, что этому сержанту удалось вернуться во Францию. Так как у него было много денег, то какой-то жид доставил его до Кенигсберга. Но, приехав во Францию, он сошёл с ума и пустил себе пулю в лоб). Из сострадания я одолжил ему свою медвежью шкуру; ночью пошёл снег, но таял на меху вследствие сильного жара от костра и от жару же она ссыхалась. Утром, когда я хотел взять её, она оказалась до того жёсткой, что никуда не годилась. Таки пришлось бросить её. Но, желая извлечь из неё пользу до конца, я прикрыл ею одного умирающего.

Ночь провели мы прескверно. Много людей императорской гвардии погибло. Наконец, настало утро 17-го (29-го) ноября. Я отправился опять к мосту посмотреть, не найду ли ещё кого из солдат полка. Несчастные, не захотевшие воспользоваться ночью для того, чтобы спастись, когда рассвело, кинулись толпами на мост. Уже заготовлялось всё нужное, чтобы сжечь его. Многие бросались прямо в реку, надеясь, что им удастся переправиться как-нибудь вплавь по льдинам, но никому не удалось пристать к другому берегу. Я сам видел людей, погружённых по плечи в воду, с побагровевшими лицами, и все погибали самым жалким образом. На мосту я увидал одного маркитанта, несшего ребёнка на голове, Жена его шла впереди, испуская вопли отчаяния. Смотреть на всё это было свыше сил моих, я не мог выдержать более. В тот момент, когда я отходил, повозка, в которой находился раненый офицер, свалилась с моста вместе с лошадью и несколькими сопровождавшими её людьми. Так погиб Легран, брат доктора Леграна из Валансьена. Он был ранен при Красном и добрался до Березины. Когда русские стали обстреливать мост, говорят, он вторично был ранен, прежде чем упал в воду вместе с повозкой.

Наконец, я удалился. Мост зажгли; вот тут-то, говорят, разыгрались сцены, неподдающиеся описанию. Переданные мною подробности представляют лишь бледный набросок страшной картины.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Bourgogne/Bourgogne_7.htm

завтрак аристократа

П.Л.Вайль из книги "Слово в пути" - 8

II. За скобками года



Имперский пригород



Вена — из тех немногих городов мира, облик которых сразу вызывает в умственном воображении понятие «империя». Таковы Лондон, Париж, Вашингтон, Петербург, Буэнос-Айрес, Мадрид — кто там еще? Вена уверенно войдет в призовую тройку.

Не надо даже знать истории — первый взгляд все скажет. Дело и в помпезности архитектуры, и еще больше в промежутках между сооружениями. Как в японской живописи нетронутые плоскости играют столь же важную смысловую роль, как рисунок, оставляя простор фантазии, гак и величественные пустоты меж громадными зданиями неизбежно приводят к идее — не жалко. Не жалко пространства!

Будь то империи, в которых не заходило солнце (Испанская, Британская), или относительно стиснутая в размерах Австро-Венгерская — понимание масштаба одно: земли столько, сколько надо. Не хватит — захватим. Если солнце не заходит, то и городская площадь пересекается за полчаса.

На северной окраине Вены, возле Дуная, в районе Хайлигенштадт — здание, в котором отрицающий империю социализм времен «красной Вены» (1919–1934) парадоксально подтвердил имперский стиль. Это Карл-Маркс-Хоф — построенный в конце 20-х муниципальный дом для социально ущемленных. Терракотово-пастельные тона спасают от общего ужаса при виде монстра длиной в 1200 метров с 1300 квартирами. Нынче это просто многоквартирный дом, где и сейчас живут, по австрийскому термину, «пролеты» — они прекрасно зарабатывают, но пролетарство у них в мозгах, а не в карманах: иначе не выбрали бы такое жилье.

От непомерного Карл-Маркс-Хофа начинается путь в самый уютный пригород империи — Гринцинг. Туда можно приехать любым транспортом, разумеется, но стоит не пожалеть полутора часов неспешного пешего хода через приветливый лесопарк, переходящий в парк формальный. За ним — по улице Штайнфельдгассе, уставленной элегантными виллами венского извода стиля модерн, Сецессиона. В лучшей из них сейчас — посольство Саудовской Аравии: как же далеко просочилась ближневосточная нефть. Дальше — по длинной Гринцингштрассе, мимо домов, где четыре года прожил Эйнштейн и где писал Пасторальную симфонию Бетховен, — в деревенский прелестный уют.

Гринцинг оттеняет центровую Вену: здесь дома в один и два этажа с двориками, в каждом из которых — харчевня под высокими деревьями. Они называются хойриге (heurige) — дословно «этого года». Речь о вине последнего урожая, которое считается beurige до 11 ноября, дня святого Мартина. Так именуется и само вино, и ресторанчики, где оно подается. В окрестностях Вены — около двухсот хойриге, лучшие из них — в Гринцинге.

Особый мир с местными культурными героями. Конечно, большая Вена вторгалась сюда: на здешнем кладбище завещал похоронить себя Малер, он тут и лежит под лаконичным сецессионистским надгробьем; на одном доме по Химмель-штрассе — мемориальная доска в честь Шуберта, который любил проводить здесь время. Но в двадцати метрах — доска в память композитора Зеппа Фелльнера, прозванного гринцингским Шубертом. Своя иерархия, свои кумиры, свои кликухи. Понятно, кто важнее: тут процветал стиль «шраммель» — нечто игривое в исполнении скрипки, гитары и аккордеона, так славно идущее под чуть игристый рислинг или зеленый вельтлинер.

Усевшись под липой, прихлебываешь вино из маленькой кружечки на манер пивной, а тебе уже несут шницель. Правильный шницель — и более сочный свиной, и посуше и потоньше вкусом телячий — размером больше тарелки, на которой его подают. И снова обозначается имперская Вена: солидная, размашистая, основательная.

Молодец Оломоуц



Мы с компанией приятелей возвращались на поезде в Прагу из Остравы, где Вениамин Смехов ставил в местном театре спектакль «Трагедия Кармен». Постановка была отменная, да и Острава — некогда угольно-стальная столица Чехии, в северо-восточном углу страны — оказалась милым и аккуратным городом со следами былой и ныне ухоженной роскоши стиля модерн. Уголь и сталь тут рухнули, как водится во всей этой части Европы, в 90-е: промышленность ушла, архитектура проявилась.

Мы рассуждали на эти темы, как вдруг кто-то сказал: «Через двадцать минут — Оломоуц. Может, выйдем?»

Что знает приезжий, да и живущий тут, о чешских городах? Номер один, разумеется, Прага — правильно: один из прелестнейших в Европе. Номер два, опять правильно, — Карловы Вары: из людей, что-то значивших в мировой культуре, в Карлсбаде не бывали только те, у кого в порядке желудок. А кто видал гениев с нормальным пищеварением? Номер три — Чешский Крумлов, городок возле австрийской границы такого очарования, что, находись он в Италии или Франции, туда давно съезжались бы толпы. Но в силу известных исторических обстоятельств Крумлов открылся миру лишь десяток лет назад — зато уж вовсю.

Все так, однако теперь моя чешская иерархия изменилась. Сразу после Праги идет Оломоуц, стотысячный город в центре Моравии, — быть может, самый недооцененный в Европе, как Андрей Платонов во всемирной литературе.

Оломоуцу суждено туристическое будущее — в том нет сомнения. Но пока здесь спокойно и немноголюдно. Можно без помех и суеты рассмотреть готическую церковь Святого Морица и замечательно стилизованный неоготический кафедрал Святого Вацлава, шесть барочных фонтанов, «чумные» колонны на двух дивных площадях — Верхней и Нижней, ренессансную ратушу с астрономическими часами, храм Святой Анны и тот двуглавый, который носит поэтическое имя Богоматери в Снегах. Так называли церкви, построенные на местах неурочно выпавшего снега, что считалось небесным знамением.

Вот такое чудо — явление всего Оломоуца, выпавшего на чешскую землю в XV–XVI веках в том виде, который, по сути, не менялся, несмотря на исторические вихри в виде Гуситских войн, восьмилетней шведской оккупации в Тридцатилетнюю войну, религиозных пертурбаций, сделавших Оломоуц (Ольмюц) оплотом империи Габсбургов и центром архиепископства. Здесь короновался на свое 68-летнее царствование молодой Франц Иосиф, когда императорская семья бежала из Вены от революции 1848 года. А пятью с половиной веками раньше тут был убит чешский король Вацлав III, на котором пресеклась пятивековая династия Пршемыслидов.

В доме возле кафедрального собора полтора месяца приходил в себя от ветрянки одиннадцатилетний Моцарт — сочинив тут заодно Шестую симфонию. Оломоуцским оперным театром в 1883 году руководил Густав Малер. Они с городом Друг другу не понравились: вегетарианец Малер спрашивал в харчевнях шпинат, а этому надменному очкарику цинично предлагали свинину. Но здесь произошло важное: 22-летний композитор осознал свое место в музыке, сформулировав отношение к тем, кому наследует, к тому, что делает, к тем, кто слушает: «Чувство, что я страдаю ради моих великих мастеров, что смогу забросить хотя бы искру их огня в души этих бедных людей, закаляет мое мужество». Это письмо было отправлено 12 февраля, а 13-го умер малеровский кумир — Рихард Вагнер. Очевидцы вспоминали, как бродил по оломоуцским улицам рыдающий Малер, как они думали, что он плачет по скончавшемуся тогда же отцу, а он — по Вагнеру.

Дом Волка



Официально это называется Jack London State Historic Park, a в обиходе — Wolf House, Дом Волка. Так, как назвал его сам Джек Лондон. А как еще было называть дом на своем ранчо Лондону, если его писательское рождение состоялось в 1900 году с выходом сборника рассказов «Сын Волка». К этому времени двадцатичетырехлетний автор печатался уже семь лет, но то была первая книга.

Впервые в виноградную долину Сонома к северу от Сан- Франциско он попал в 1903-м, а через два года купил тут участок в 52 гектара, очарованный этими местами.

Немудрено: насколько же Северная Калифорния прекраснее более знаменитой Южной с ее Голливудом и Беверли-Хиллс. На севере — Иосемитский национальный парк, городки золотой лихорадки, горы Сьерра-Невада, зеркальное озеро Тахо, секвойные леса, один из красивейших в мире городов — просторный легкий Сан-Франциско, захватывающая Дорога № 1 по кромке океана, мимо некогда русского Форт-Росса, и вот эти изумительные долины — Сонома и Напа, где производят лучшее в Западном полушарии вино.

От города Сонома надо проехать на северо-восток километров пятнадцать до Глен-Эллена, оттуда рукой подать до Дома Волка. Сейчас ранчо раскинулось уже на 320 гектаров — прикупили наследники.

В 1916 году Джек Лондон здесь умер, и это сразу понятно, даже если не знал раньше. Зловещие обгорелые руины подскажут, что произошла трагедия, хотя сам дом погиб на три года раньше хозяина. Могила-то Джека Лондона как раз малозаметна — она на холмике, без сколько-нибудь солидного надгробия. Главный памятник ему — останки Дома Волка.

Лондон начал строить его в 1911-м с размахом: кабинет двенадцать на шесть метров, такая же библиотека, все удобства той эпохи. На участке — секвойи. Множество комнат для гостей. Дом еще обставлялся, а типовые приглашения были напечатаны: гостей просили звонить загодя, обещали встретить на станции, им предлагались верховые лошади и коляски, летом — бассейн. Хозяин по утрам работал и собирался начинать общение только в 12:30.

Никто никуда не приехал. Джек Лондон не прожил ни дня в своем заветном творении, над которым трясся больше, чем над любой книгой. Дом Волка сгорел. Через восемьдесят лет экспертная комиссия пришла к окончательному выводу, что поджога не было — случайность.

Всегда стоит взглянуть на неизменно красноречивые дома писателей: подчеркнуто аскетическое жилище Флобера, бесприютные гостиничные номера О. Генри, разухабисто помпезный замок Дюма. Джек Лондон, проживший мальчишкой-скитальцем чуть не до сорока, хотел наконец повзрослеть. Не вышло, не дано. Он и не пережил этого.

После пожара Лондон и его жена Чармиан жили в небольшом коттедже — он неподалеку, в полной сохранности. Утром 22 ноября 1916 года писателя нашли на веранде. Рядом — два пустых флакона с морфием и атропином и блокнот с вычислениями смертельной дозы яда. Официальная версия — уремия: самоотравление организма из-за почечной недостаточности. Мнения биографов делятся примерно пополам.

За свою жизнь Джек Лондон перенес несколько тяжелых болезней — от цинги до тропической лихорадки. Он пил с юности, и сильно. Только пьяница мог написать настолько проникновенную книгу о пьянстве — «Джон Ячменное Зерно» — что она всерьез повлияла на введение в Штатах «сухого закона». Когда Осип Мандельштам в 1913-м писал в рецензии о Лондоне: «Безукоризненное физическое и душевное здоровье» — тот уже был законченным алкоголиком.

Причин умереть было много, но и сделать это своевольно — тоже: достаточно взглянуть на руины Дома Волка.

В гостях у Троцкого



Первый раз в Мехико я был лет двадцать назад и тогда дом Троцкого нашел с трудом. На южной окраине мексиканской столицы — в Койоакане — все знали дом Фриды Кало, жены Диего Риверы. И когда, стараясь выказать осведомленность, я объяснял, что меня интересует дом-музей того русского, который был Фридиным любовником, таращили глаза.

Между тем они в двух с половиной кварталах друг от друга, эти дома. Жилище Троцкого на углу Рио-Чурубуско и Виена правильнее назвать городской усадьбой: господский дом, сараи, сад. Тишина стояла деревенская. В клетках копошились кролики — потомки тех, которых разводил еще бывший председатель Реввоенсовета. Девочка-билетерша и сторожа не знали толком, где работают, — обращаться к ним с вопросами было бессмысленно. Помню, я беспрепятственно и нахально уселся за письменный стол Троцкого, возле диктофона с восковым валиком, надел его очки и проглядел газетную статью, которая лежала перед хозяином дома 20 августа 1940 года, когда его ударил ледорубом по голове Рамон Меркадер.

Все теперь решительно переменилось, что объясняется не разросшимся влиянием идей троцкизма, а туристическим бумом: мало-мальски привлекательное для публики выводит себя на фонтанирующий рынок путешествий.

Дом Троцкого обзавелся солидным входом, киоском литературы и сувениров (до авторучки-ледоруба пока не додумались) и встроенными в усадьбу музейными помещениями. В этих залах стоит потратить время, чтобы рассмотреть фотографии. Троцкий, при помощи Риверы, поселился в Мексике в 1936 году и насниматься успел. Чего стоит компания, путешествовавшая по стране: Лев Троцкий, Диего Ривера, Андре Бретон. Главные революционеры начала ХХ века, каждый в своей сфере. Теоретик «перманентной революции» и практик конкретной в отдельно взятой стране. Создатель монументального комикса революции, которым расписал стены мексиканских городов. Ниспровергатель, пошедший дальше двух своих компаньонов, провозгласив «диктат мысли, свободный от всякого контроля разума». Интересно, понимал ли Троцкий, что такое мысль, свободная от разума? Так или иначе, больше всего в Мехико его заинтересовала жена Риверы — Фрида Кало. Не выходивший из дому без револьвера Диего пережил. Революционер революционеру глаз не выклюет.

В остальном Троцкий был осторожен. Установили стальные двери, возвели высокие стены, наладили круглосуточную вооруженную охрану. Тем не менее однажды ночью в мае 1940 года сюда ворвалась группа под руководством риверовского коллеги, художника-монументалиста Давида Альфаро Сикейроса. Они выпустили более двухсот пуль — и следы от них до сих пор видны на стенах. Ни одна не попала в успевших залезть под кровати Льва Троцкого и его жену Наталью Седову. Нападавшие лучше обращались с кистью, чем с автоматом, к тому же сильно выпили для смелости.

Меркадеру, помня о заветах Суворова («пуля дура, ледоруб молодец»), в НКВД настоятельно рекомендовали не полагаться на темноту и огнестрельное оружие.

Троцкий похоронен во дворе собственного дома. Лаконичное надгробие с серпом и молотом создал Хуан О'Горман. Три выдающихся мастера фресок, гордость Мексики, которых выстроило в один ряд время — Ривера, Сикейрос, О'Горман, — отметились в судьбе Льва Троцкого.

Во дворике на углу Рио-Чурубуско и Виена каждый август собираются троцкисты помянуть своего вождя. С годами их не становится меньше. Многие молодые не очень хорошо или совсем ничего не знают о Троцком и его идеях. Но бум туризма, знаете ли, индустрии развлечений.

Дон Жуан в Севилье



Отдельная тема — Севилья в апреле: во время ферии, самого захватывающего праздника, который мне приходилось видеть. Но об этом как-нибудь потом, к весне поближе. В Севилью можно приезжать когда угодно: здесь и в январе доходит до 22 по Цельсию.

Всегда стоит выбрать в странствиях подходящего гида — чтобы увидеть город под его углом. В Севилье вроде бы резонно пристроиться к Кармен в компании с Мериме и Визе, даром что композитор тут никогда не бывал — как и никто из авторов пяти великих опер, помещенных в Севилью («Севильский цирюльник», «Свадьба Фигаро», «Дон Жуан», «Фиделио», «Кармен»). Но все они точно знали, что любовные приключения, соблазнения, измены нужно располагать здесь.

Сочетание неистовой святости с неистовым же разгулом — вот что создало миф о Севилье. Монастырей тут было больше, чем где-либо. Первый трибунал инквизиции прошел в Севилье: в 1480 году под председательством Торквемады. Здесь чаще всего устраивались аутодафе — сожжения еретиков, и они были самыми зрелищными: севильцы и такую жуть превращали в праздник. В этом городе было больше всего проституток, а также артистов, музыкантов, матадоров. Тугой замес страстей любого рода таков, что существует специальный термин — севильянизм.

Сказав это, выберем в гиды не Кармен, как ни жалко с нею расстаться, а Дон Жуана. Он был идальго — дворянин, не входящий в верхушку грандов. Это означает лишь честь, полученную в наследство, и больше ничего. Происхождение давало привилегии: их не сажали в долговую тюрьму и казнили не на виселице, а почетно душили удавкой. Идальго — это порывистая религиозность, болезненное чувство достоинства, презрение к любому труду; достойное занятие — только война: сражаясь за короля, сражаешься за Господа. Если войны под рукой нет — тогда разгул и покаяние, по интенсивности не уступающие военным действиям.

Обо всем этом рассказывает Hospital de la Caridad, Больница милосердия, в квартале от идущего над Гвадалквивиром бульвара Пасео-де-Кристобаль-Колон, в пяти минутах от Маэстрансы, главной арены боя быков. Больницу основал Хуан де Маньяра — идальго, из которого вырос образ Дон Жуана. Распутник, славный размахом разврата среди распутников, однажды оказавшись на грани смерти, он обратился и посвятил остаток жизни добрым делам. В назидание таким, как он, в больничной церкви — две страшные картины Вальдеса де Леаля: «Триумф смерти» и «Так проходит мирская слава». Сам бронзовый Хуан, с бронзовым же ребенком на руках, умильно глядит на свою больницу из сквера через улицу.

Как преуспел на двух поприщах человек! Hospital de la Caridad существует уже три с половиной века и чуть больше — Дон Жуан: надежнее любого камня и бронзы укрепленный гениями Мольера, Байрона, Гофмана, Пушкина, Цветаевой. И прочнее всего — Моцартом в Севилье.

Дон Жуан и Кармен — два самых звонких севильских голоса во славу вольной любви. Дон Жуан: «Да здравствует свобода!» Кармен: «Свобода — величайшее счастье». Но Кармен — вдохновенный дилетант, а Дон Жуан — профессионал любви. Он работает, и бухгалтерия у него в порядке: 640 итальянок, 231 немка, 100 француженок, 91 турчанка и испанок «милле тре» — 1003. Итого: 2065. Завистливо усомнимся.

Дон Жуан обратиться не успел: как мы помним, его безвременно утащили в преисподнюю. Но не зря же севильцы установили в квартале от больницы Хуана де Маньяры памятник Моцарту, никогда не бывавшему в их городе: главное Дон Жуан с Моцартом успели — прославить Севилью.


http://flibustahezeous3.onion/b/253672/read#t13

завтрак аристократа

А.Генис Пишется, как слышится 12 марта 2010 г.

Когда Сэлинджер умер, я вспомнил, что он первым научил меня читать книгу так, как будто ее не было.

Я не помню, сколько мне было, но никогда не забуду открытия: литература началась сначала. Все, кого я читал до того, только притворялись. Они делали вид, что пишут так, как люди говорят. Не зная другого, я верил книгам. Например, главе «Мальчики» из «Карамазовых», которая была про меня. И Оскару Уайльду, который писал про тех, кто мне нравился. И даже «Человеку-амфибии», потому что он жил под водой, дышал жабрами и не говорил вовсе. Мне казалось естественным, что литературный язык не имеет ничего общего с человеческим.

Так оно, в сущности, и есть. Кому нужно, чтобы авторы писали так же, как говорят их читатели? Зачем нужны книги, если они не отличаются от жизни? Словесность для того и существует, чтобы сгущать речь в поэзию. Вся литература — стихи, включая прозу. Чтобы мы этого не замечали, она норовит самоустраниться и выдать себя за невинную. Отсюда — пушкинский Белкин и лермонтовский Максим Максимович, помогавшие авторам симулировать безыскусность.

Этого приема хватает на одно поколение читателей, а потом литературе надо начинать все сначала. Для нас такие книги написали шестидесятники. Больше всего в них ценили сходство с натурой, неприкрашенное жизнеподобие, за которое расстреливали их предшественников. С годами оно, однако, сносилось. В книгах, как в театре, первой стареет интонация: искренность кажется натужной, простота — выспренностью. Поэтому лучшие фильмы той эпохи, вроде «Июльского дождя», я смотрю с выключенным звуком: кино честное, но текст звучит непрошеной исповедью.

Сэлинджер, однако, остался там, где был: за оградой словесности. Читая его, по-прежнему забываешь, что у книги есть автор. Каждый рассказ кажется подслушанным, и не писателем, а тобой. И еще — в Сэлинджере угадывалась непримиримая фронда. Причем бунтом была форма, а содержания не было вовсе. От его прозы оставался вкус во рту: как будто ты только сейчас понял, что тебе всегда врали.

Именно эта беспрецедентная искренность сразила легендарный «Ньюйоркер», который заключил с Сэлинджером эксклюзивный контракт сразу же после дебюта — рассказа «Хорошо ловится рыбка-бананка», который мы знаем в знаменитом переводе Райт-Ковалевой.

Десяток страниц, и на каждой пустоты больше, чем строчек, ибо текст — сплошной диалог. Сперва говорит она, потом он, но не друг с другом. Беседа Мюриэль с матерью по телефону — экспозиция, которая бегло и неполно вводит нас в курс дела. Разговор Симора с шестилетней Сибиллой подготавливает развязку, делая ее неизбежной. Из первого диалога мы узнаем, что Симор — ненормальный, из второго мы видим его безумие в действии, и оно нам нравится. Избегая малейшего давления на читателя, автор сваливает вину за происшедшее на жену — просто потому, что она ничем не отличается от нас. Зато Симор — наш герой. Он живет в живописном вымысле, поверить в который способны только дети — и мы, раз этого требует рассказ.

60 лет спустя критики все еще спорят, почему Симор застрелился. Простодушные пользуются «Лолитой»: герой наказывает себя за вожделение к маленьким девочкам. Других соблазняет психология: Симор обманулся в своей любви к жене, приняв за невинность ее внутреннюю пустоту. Но, по-моему, в рассказе все так ясно, что и конец лишний. Самоубийство уже произошло в конфликте двух диалогов, и дымящийся пистолет — уступка для полиции. Два выведенных в тексте человека принципиально несовместимы — как разные породы. Лишенные общего языка, но запертые в одной клетке, они взаимно исключают друг друга. В этой паре один должен умереть, и понятно — кто, потому что Сибилла — не выход. Она вырастет, превратится в Мюриэль и станет, как все.

Чтобы понять, до чего это страшно — быть, как все, — Сэлинджер заставляет нас вслушаться в разговор матери с дочкой по телефону. Читатель, собственно, и есть этот самый телефон, поскольку мы слышим обеих женщин. Обмен скучными, ничего не значащими, повторяющимися репликами усыпляет нашу бдительность, а потом — поздно, потому что мы уже ненавидим Мюриэль не меньше, чем Симор. Виртуозность рассказа — в безошибочном диалоге: чистая эквилибристика, балет на ребре бокала. С тех пор Сэлинджер стал для меня мерой, камертоном достоверности. У него я научился читать Чехова.

Спектакль дает литературе то, что у нее отнимает бумага, — третье измерение. Зато театр отбирает у автора свободу слова. Закрепощенное в теле, оно обречено носить его, пока не опустится занавес — даже если тело слову не к лицу.

Это не значит, что Чехову не нужен театр, но обоим от этого не легче. Шекспир на сцене понятнее, чем в книге. Чехов — наоборот. И больше, чем смотреть, я люблю читать его пьесы — по частям, восхищаясь даже не столько репликами, сколько скупыми ремарками, дирижирующими диалогом. Главная из них — пауза. Когда молчание заменяет реакцию, пауза служит немым восклицательным знаком, идет за монологом и означает «сморозил». Так в «Трех сестрах» каждый раз, когда Вершинин рассуждает о том, какой прекрасной будет жизнь через двести лет, остальные смущенно молчат. В «Вишневом саде» никто не отвечает ни Пете Трофимову, ни Гаеву. И вовсе не потому, что те городят глупости. Напротив, они говорят то, во что верит автор, — и про светлое будущее, и про «многоуважаемый шкаф», и про «прекрасную и равнодушную природу». Но сокровенное становится смешным, как только мы его выскажем.

Чтобы убедиться, попробуйте сами и выйдет, как Чехов показал. При этом он профанировал только свои любимые мысли — другие того не стоят. О труде у него говорят бездельники, о знаниях — невежды, о будущем — неудачники, и только чеховские врачи, разочаровавшиеся в попытке понять человеческое устройство, никогда не рассуждают и понимают все буквально:

Чебутыкин: Нашу жизнь назовут высокой, но люди всё же низенькие. Глядите, какой я низенький.

Так же — нелепо — Чехов знакомит нас со своими персонажами. Они появляются на сцене врасплох, мелют чушь и не слушают друг друга:

Соленый: Одной рукой я поднимаю только полтора пуда, а двумя пять…


Чебутыкин: При выпадении волос два золотника нафталина…

Не удивительно, что в трагическом чеховском театре столько смеются. Вся пьеса — диалог из плохо пригнанных частей. Комический эффект — признак смущения от несовпадения нас с нашей речью. Это неизбежно, ибо в театре все врут. Но в жизни — тем более, только от безвыходности. Мы ведь всегда говорим не то, что думаем, не то, что чувствуем, а то, что можем, а этого отнюдь недостаточно, но делать нечего, и в пьесах Чехова царит сплошное «вместо». Чтобы не сказать важного или страшного, говорят пустое или бессмысленное, как в домино: «пусто-пусто».

Примирившись с несовершенством языка, Чехов презирал самонадеянность речи, видел тщету афоризма и беспощадно истреблял их. Он показал, что сила слов в их слабости. Те, кого Чехов любит, не терпят разговоров:

Маша: Так вот целый день говорят, говорят… Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры.

Дело не в том, что разговор к добру не приводит, он вообще ни к чему не приводит, потому что чеховский конфликт в принципе неразрешим. Но сколько можно молчать на сцене? «А должно быть, в этой самой Африке теперь жарища» из «Дяди Вани» или «У Лукоморья дуб зеленый» в «Трех сестрах». Реплика без содержания — мантра, которая должна остановить поток дурных мыслей, мучающих героя. Чем чернее эпизод, тем менее осмысленно его словесное оформление: несказанное горе — невысказанное. Всякий раз, когда в пьесе появляются ничего не значащие слова, мы задеваем голый нерв драмы. Так, вычеркнув все остальное, писал Беккет. Краткость, впрочем, тоже опасна — она чревата претенциозностью. Вычеркни слишком много, и получится верлибр. Чехов себе такого не позволял, а Беккет мог, но только по-французски: на чужом языке не стыдно.

Искусство прозрачного письма труднее всего оценить, не говоря уже — освоить, как раз потому, что оно прозрачно. Растворенная в тексте литература приносит себя в жертву — самоуничтожается, и наивный читатель хвалит автора: как слышит, так и пишет. Но нет для писателя ничего труднее, чем воссоздать на бумаге речь человека, а не персонажа. Люди ведь не говорят предложениями, люди и словами-то не говорят, чаще они не мычат, не телятся, но мы все-таки понимаем друг друга, иногда — лучше, чем хотелось бы. Поэтому и в диалоге, чем меньше сказано, тем яснее. Многословие передает идею, а человек — это всё, кроме нее, этим он и интересен.

Самая человеческая часть текста — диалог — захватывает больше всего. Его читатель не бросит, не дочитав. Портрет пропустит, рассуждения тем более, пейзаж — чуть не всегда, но обмен репликами завораживает нас почти механически, как теннис. Зато и уровень автора диалог показывает так наглядно, что по нему легко судить незнакомую книгу. Нигде фальшь так не пагубна, как в диалоге. Строить его надо, как карточный домик, причем — из одних шестерок. Слова — неброские, стертые, рядовые, а сооружение — воздушное, элегантное, зыбкое и запоминающееся. Такой диалог нужно читать так же искусно, как писать.

Как? Во-первых, вслух. Во-вторых, повторяя движения говорящего, о чем я догадался в музее, стоя у произведений Джакометти. Он лепил худых, как гвозди, людей, идущих наперекор непреодолимому ветру. Приняв позу статуи, я сразу понял, что хотел сказать автор. Более того, я даже догадался, что эти скульптуры не мог не любить тот же Беккет, который списывал с них своих безнадежных героев.

С литературой — то же самое. Если хотите понять писателя, подражайте его персонажу — мимике, жесту, дыханию. Диалог — невольный свидетель. Письмо — головное, голос — физиологичен. Он выходит из тела, даже когда мы говорим от всей души, и выдает правду, о которой мы вовсе не обязательно догадываемся.

Собственно, это — опять театр, но для себя и из себя. Читать диалог нужно так, чтобы ощутить другого, не переставая быть собой. Войдя в роль, мы почувствуем то, для чего автору не хватило слов, и поймем написанное между строк. Если теперь вернуться к рыбке-бананке, то окажется, что у Сэлинджера все ясно с первого слова:

— Алло, — сказала она, держа поодаль растопыренные пальчики левой руки и стараясь не касаться ими белого шелкового халатика, — на ней больше ничего, кроме туфель, не было — кольца лежали в ванной.

Уже с этого «алло» мы догадываемся, что маникюр у Мюриэль на душе, а не на ногтях. Но к этому выводу мы должны прийти сами. Стоит пережать, как иллюзия достоверности исчезнет, ширма рухнет, стекло разобьется, и мы сразу обнаружим автора. Одной промашки достаточно, чтобы герои превратились в марионеток, автор — в чревовещателя. Но Сэлинджер не допускал промахов, а когда в самых последних рассказах все-таки допустил, то перестал печататься вовсе.



http://flibustahezeous3.onion/b/323784/read

завтрак аристократа

Асар Эппель из книги "IN TELEGA" - 4

ОДНОКОРЕННЫЕ ПОНЯТИЯ

Если вам приходилось в изумлении останавливаться перед необозримым фасадом готического собора, наверняка взгляд ваш сперва воспринимал его объектом общего плана.

Лишь намеренным усилием зрение переключалось на план средний, дабы из хаоса красоты, громадной скалой уходящего в небеса, возникли статуи и ниши, пинакли и аркбутаны, а вы подивились бы бессчетности пластических замыслов и вымыслов.

Крупный план тут оказывался доступен лишь в монументальных окрестностях портала, но и здесь уже избыток фигур и сюжетов возможности восприятия исчерпывал, тем более что в собор пора было входить, а там распахивался целый космос – с дымкой, с туманами, с калейдоскопами витражей, и – у высот соборного поднебесья – опять же с несметным числом статуй.

Так что отдыха зрению не получалось, и не только нашему, работу неведомых мастеров было недоступно обозреть никогда и никому, – разве что запоминался какой-то барельеф, но смысл его символов и знаков из-за тысячелетней тайны бывал непостижим, хотя современники толковали их с жаром.

Современники, однако, понятие относительное. Соборы воздвигались веками, и уже во второе столетие строительства спорщики-толкователи не могли сойтись насчет того, что имелось в виду сто лет назад.

А пока они ломали головы над вековыми загадками, собор на стометровой высоте ожидал очередную из статуй, скажем, святую Агнессу в плаще собственных волос и с ягненком (мы знаем это, ибо видим, как почти в обнимку с изваянием на особых мостках поднимается к одной из ниш, заготовленных еще в одиннадцатом веке, мастер-камнерез века двенадцатого).

Статую свою он показывал только старостам цеха, выразившим удовлетворение похвальным тщанием, но сказавшим и замечания – так что целых два месяца пришлось доделывать пуговицу, какою застегивался каменный плащ, сброшенный Святою.

Сотни подмастерьев с помощью хитрых приспособлений поднимали статую и ее творца, давшего обет пробыть в нише на стене до праздника Всех Святых, дабы при разной погоде и положениях солнца убедиться в нужном качестве отделки камня.

У камнереза с собой были хлеб, вода и сыр, а на фартуке – карманы, где, согласно порядку шлифовки, в одном был речной песок с толикой алмазной пыли, в другом – жесткая рыбья кожа, привозимая невесть откуда, в третьем – хвощ, в четвертом – медные лощила, а в пятом – немецкое сукно, пролежавшее с прошлого поста в собачьем сале, перетопленном с воском.

Он вознамерился добиться, чтобы под закатным лучом щеки Святой делались бархатными, как у некой пастушки, и когда в урочный час луч этот появлялся из-за пинакля, мастер согласно секретам камнерезов медленно шлифовал камень и преуспел в тщании, и еще многого добился, ибо в момент довершения работы подлетела горлица (единственное постороннее существо, которому суждено было поглядеть в очи святому изображению), до того ворковавшая на старом буке, помнившем еще Теодориха.

И больше никто никогда не сможет статуе надивиться – стена собора отвесна, французским акробатам и то не залезть – и даже главе цеха не увидеть, как другой луч обнаружит чудесную гладкость запястья святой страдалицы, ибо только такая рука может протягивать Господу лилию непорочности.

Но какова цель столь бесплодного тщания и анонимной работы? Толкований много. Вот как станут объяснять это спустя века четыре, в эпоху, когда люди заинтересуются сами собой и своей творческой силой, а тщание безымянных мастеров сменится тщанием почитаемых всеми гениев:

«...И со статуей этой не может сравниться ни одна из современных работ, – напишет Вазари о Моисее, изваянном Микеланджело, – ...рукой он держит ниспадающую прядями длинную бороду, выполненную из мрамора так, что волоски, представляющие собой трудность в скульптуре, тончайшим образом изображены пушистыми, мягкими и расчесанными, будто свершилось невозможное и резец стал кистью... не говоря уже о том, как прорезана и отделана одежда... и до какой красоты и до какого совершенства доведены руки с мышцами и кисти рук с их костями и жилами и точно так же ноги... да и настолько закончено его творение, что Моисея еще больше, чем раньше, можно назвать другом Господа, пожелавшего руками Микеланджело... воссоздать его тело и приготовить к воскресению из мертвых. И пусть евреи, мужчины и женщины... отправляются к нему, чтобы увидеть его и поклониться, ибо поклоняются они творению не человеческому, но божественному».

То есть: забудем «не сотвори себе кумира» и «кумиру» поклонимся, ибо к его изготовлению приложил руку Господь. Высочайшая духовность доказуется величайшим тщанием в обработке мрамора.

Увы, история человечества – еще и цепь великих разрушений, и если подумать, каким образом до изобретения пороха рушили разные несокрушимые стены, наше изумление работой художника уступит место недоумению и непостижимости того, какая для черного дела требовалась настойчивость и как такое производилось. Но об этом в другой раз, иначе в предлагаемых заметках изумившее нас тщание обратится в тщетность, а ужаснувшая тщательность – в тщету.

Это – однокоренные слова.

А камнерез и предположить не мог, что в одну из бомбардировок уже нашего с вами средневековья статуя рухнет и голова ее отколется и не только горлицы, но и прохожие люди смогут заглядывать в святые глаза, правда, так и не узнав, что камень умел преображаться в нежную кожу пастушки, ибо для такого знания необходим закатный луч, в урочный час упавший из-за пинакля.

КУСАЧКИ МИХАИЛ БОРИСЫЧА

На лондонской барахолке Портобелло-роуд было чему удивиться, однако штучный столярный инструмент с колодками, сработанными из темно-коричневого ореха, с кольцами из желтой латуни на стамесках и долотах, с синеватыми стальными железками, которым даже еловый сучок нипочем, оказался выше всяких восхищений. И стоили все двести сорок три предмета не так чтобы очень, но, конечно, не по моим деньгам, почему и остались в безутешном воспоминании.

Инструмент – продолжение наших мышц. Он – пособник в достижении цели и непременно должен быть хорош (лучше, если превосходен). Его следует беречь и никому не давать. В чужих руках он деградирует. Мой штангенциркуль после человека, говорившего штангель, вмиг съела ржа. Точить инструмент – морока, достойная только избранных. Посему обратим внимание на сходство глаголов «точить» и «оттачивать».

Инструмент точат, мастерство оттачивают. Если умеешь, лучше делать инструмент собственноручно.

«У меня была гладкая пищаль собственной работы... Сам я изготовлял и тончайший порох, каковому нашел наилучшие секреты, так что пуля у меня на двести шагов попадала в белую точку», – хвастает искусный Бенвенуто Челлини, а часовщик Михаил Борисович, мой сосед, от него не отстает: «Я имел кусачки, так они на щелчок мокрую папиросную бумагу перекусывали!»

В разных культурах однотипные орудия – даже серпы и молоты – выглядят по-разному. Сербский косарь орудует косой, мало похожей на ту, какою машет тамбовский селянин, когда у него раззудится плечо и размахнется рука. У японцев ножовка к концу шире, и рукоять у нее не проушина, а короткая палка. И рубанки у них низкие и широкие, как разношенный ботинок, причем строгать следует не от, а на себя. Работать японским инструментом упоительно.

При постройке американского посольства, созерцаемой мною из окна, удивлял способом возведения некий стеклянный полушатер, ибо ставился в одиночку парнем с перехваченными банданой волосами, каковой ходил пританцовывая, а на леса взлетал, имея на каждую гайку особый инструмент. За удальцом неотвязно плелся наш земеля – вахлак с фанерным ящиком, откуда торчали обмотанная изоляцией стамеска, ножовка и желтый складной метр с расщепленными первыми двумя сантиметрами, ибо вахлак то и дело пытался им как рычагом перевернуть мир. Америкашка, однако, сперва собрав полушатер начерно, а потом набело, до этого не допускал...

Инструментом бывает навык. Скажем, отчетливая сценическая речь, каковую упорно игнорируют наши актеры. Когда-то Виктор Славкин позвал меня на «Взрослую дочь» и, полагая, что я как друг ему все прощу, усадил на далекий ряд (а я этого ему никогда не прощу), хотя актерская каша туда все же доносилась. Когда героиня, задирая юношу-провинциала, заперла дверь на ключ и плохо обозначенным движением выбросила ключ в окошко (важно для сюжета!), я, знавший пьесу, спросил соседку, что сказала актриса. «Сказала?» – удивилась та и была права.

Актерская невнятица – признак беспомощности. Недовыучка тут ни при чем, ибо мы договорились, что сотворять для себя инструмент – факт мастерства, и знаем тому примеры:

На старые еврейские кладбища Украины заглядывает разве что лихой человек (дробить могильные камни на щебенку). В Хотине святое место заросло чащобой, надгробия же повалены румынским землетрясением. Они полихромные, и на некоторых заметны следы нежной подцветки. По красоте и неповторимости каждое достойно Британского музея. При кладбище живет пузатый человек. Он натурфилософ и считает, что бросить юдоль упокоения бессовестно по отношению к космическим силам и памяти отца, который при евреях был тут сторожем. Не успевая рубить обнаглевший лес, он вместо топора применяет скотину, пуская на могилы коров, чтобы те поедали подлесок…

Малороссийский чудак прав – таково изощряет свои орудия разумная жизнь.

Инструментарий же смут куда примитивней: приравненное к штыку перо, оружие пролетариата – булыжник, хреновина с морковиной…

Но нам-то что! Нам бы с фанерным ящиком на подхвате не перетрудиться.

НЕ МЕЧИ БИСЕРА ВООБЩЕ!

«Милостивый государь! – пишет Гоголь в письме к цензору “Москвитянина” В. Н. Лешкову. – Узнавши, что в цензуре есть новые запрещения, вследствие которых не только все новые сочинения, но и старые, прежде отпечатанные, подвергаются сызнова новому пересмотру, я прибегаю к вам с просьбой спасти доселе отпечатанные мои сочинения от уничтожений, от изменений, переправок и пробелов и дать возможность издания их в том виде, как изданы они до сих пор».

И становится тяжко на сердце, оттого что не воззвать к встревоженному и огорченному классику: «Плюньте вы на этого дармоеда, Николай Васильевич! Не мечите бисера. Он же – козел, или, по-вашему, гусак. Мы, потомки, разберемся, если, конечно, вы не спалите рукописи. У нас же никакой цензуры нет!»

Всё! Нету ее, цензуры, больше. Пишем что и как хочем. В необходимых случаях прибегаем к соответствующему благоречию – эвфемизмам. Например, вместо отсутствующего в языке пристойного глагола для действий, сопровождающих телесную близость, оперируем ублюдочным заимствованием «заниматься любовью». То есть именование величайшего чувства, сделавшего человека человеком, а Петрарку – бронзовым, переуступаем механическому кувырканию в постели – иначе говоря, разновидности возвратно-поступательного движения и вскорости, наверно, станем заниматься еще и первой любовью, и любовью до гроба, а нет, покуда патриоты наладятся заниматься любовью к родине – займемся любовью к ближнему.

Эвфемизм, если он не является инструментом речевой культуры, оборачивается признаком речевой цензуры, как правило, жеманной, надуманной, навязываемой и обслуживающей самую неинтересную часть человечества – людей не на своем месте.

И тут, при исконной нецензурности нашего устного оформления мыслей, следует удивиться высочайшей квалификации старосветских цензоров. Вот, скажем, в торжественном заседании после открытия памятника Пушкину на обеде Общества любителей российской словесности Тургенев говорит речь (на мой взгляд, более примечательную, чем речь Достоевского), и в тот же день у кого надо появляется отчет агента, который излагает ее почти дословно. Как он это сделал, непонятно. Запомнил? Записал стенографически? Воспользовался древними «тиронскими значками»? Сие нам уже не узнать. Единственное, что вполне ясно, так это то, что агент не только передает текст, но и раскрывает все подтексты и подсмыслы, угадывает чувства гостей, толкует аплодисменты и оживление, то есть соответствует полету тургеневской мысли и уровню Собрания Лучших Умов России.

В те высококачественные времена изумляет и служащая благоречию языка его лингвистическая саморегуляция. Вот, скажем, поэма Адама Мицкевича «Пан Тадеуш». Согласно тогдашней переводческой методе, польское имя Тадеуш следовало передавать как Фаддей. Увы, имя Фаддей, да еще пан Фаддей, наверняка бы сразу навело на мысль о Булгарине (он к тому же был польского происхождения – помните пушкинское «Не в том беда, что ты поляк…»), и, дабы не поругать таким образом великое творение Мицкевича, живая речь приняла чужое, то есть на «пана Тадеуша» согласилась.

Куда нынешним. И особенно вчерашним нынешним. Скажем, редакторам. Вы просто представить не можете, какие бестактные, неумелые и неосторожные руки осторожничали в текстах. Особенно тех, кто пообщались с опальными великими, вынужденными подрабатывать в издательствах на вторых ролях. Преисполнившись сознания собственной страдательной причастности к трагедии нашей литературы, редакторы (редакторши) лезли в твою работу во всеоружии всей своей культурной непрезентабельности, и делали кислые мины, и ничего не понимали в пластическом веществе текста, и бесцеремонно начинали на него посягать. Никогда не забуду, как одна такая доставала меня по поводу простейшего слова «округа», почему-то ей неизвестного. Да вот же оно в словарях! Вот же его Толстой употребляет! – отбивался я. «Ну, знаете, одно дело Толстой…» Безликость и безличностность совместны сервилизму, так что, слывя первейшими в либерализме, они отлично понимали, что именно не понравится начальству.

Я не люблю с ними встречаться. Они со мной – тоже.

Цензуры у нас, Николай Васильевич, нет, но опаска и дрожь в поджилках никуда не делись, чему пример, скажем, старинный московский особняк в переулке Вахтангова – теперь снова Большом Николопесковском.

Речь идет о доме 15 по этому самому Большому Николопесковскому, где в надоконных картушах первого этажа в лепных лавровых венках обретались лепные же шестиконечные звездочки. Нет-нет! Особняк был построен в 1822 году князьями Щербатовыми. В 1840–1860-х годах в нем жил Д. Н. Свербеев, известный в Москве своим литературным салоном, который посещали многие представители московской интеллигенции – в частности, Л. Н. Толстой. Дом был и последним московским адресом поэта Бальмонта, а кроме этого в 1910–1913 годах здесь жила старшая дочь А. С. Пушкина Мария Александровна Гартунг, в 1930-х годах – писатель В. Н. Билль-Белоцерковский, и с 1918 по 1925 год в особняке находился театр-студия Ф. И. Шаляпина. (Все это я списал с мраморной памятной доски, красиво расположенной над парадной лестницей.) В последние же годы в нем сперва располагалось представительство японской фирмы «Тошиба», а теперь вместо нее находится ресторан «Семирамис», что по-русски значит всего-навсего Семирамида, но Семирамис будет пошикарнее.

Особняк отремонтировали и отреставрировали под режиссерский факультет Вахтанговского училища. Почему там были шестиконечные звездочки – не знаю, так же как не знаю, почему, скажем, снежинки шестиконечные или почему путем кройц-эффекта любой источник света в телевизионном показе преломляется или в крест или в шестиконечную звезду. И что же? И то же. Нету их теперь в надоконных картушах. Венки с лентами вот они – в их центре даже насечка виднеется, чтобы звездочки посадить, а звездочек нет. Что это – блажь японской «Тошибы», коей сдали крыло особняка? Вряд ли. Посему остается разве что спросить у директора Щукинского училища Владимира Абрамовича Этуша – вдруг знает.

Со звездочками этими всегда боролись народный глаз и государственный призор. В свое время журнал «Юность» попользовался наборными звездочками для разделения прозаических глав. Поднявшийся народный гнев вынудил Полевого навсегда от звездочек отказаться. А вот польский поэт Юлиан Тувим, издавший образцовые переводы стихов Пушкина в книжке «Лютня Пушкина», в отличие от Полевого не сплоховал, хотя был облаян и обвинен из-за Пушкина в русофильстве, а за пятиконечные звездочки, разделявшие стихи, – в просоветских пристрастиях. Но Тувима голыми руками было не взять. Он родимых звездочетов размазал, напомнив им, что в типографской виньетке изданных при Пушкине «Цыган» – кинжале, яде и змее – Бенкендорфу померещилась масонская эмблема, протащенная коварным Пушкиным в интересах французской революции.

Увы, тотальным бдению и служению порой случается основательно обмишулиться. Всем, скажем, известно, что фюрер не выносил Чаплина, и чаплинского духу на немецких экранах не было. Известно также, что тот же Гитлер обожал актрису Марику Рёкк, и та на немецких экранах царила. Так вот в фильме «Девушка моей мечты» героиня (Марика Рёкк) не приходит на свидание к герою, который главный инженер. При обоюдном черчении дружок этого инженера накалывает то ли на рейсфедеры то ли на циркули ластики, и с намеком изображает цитату из «Новых времен» – танец булочек, который машинально исполнял наколотыми на вилки булочками одинокий огорченный Чаплин, когда к нему на старательно приготовленный ужин не пришла обожаемая девушка.

Что это? Цензура проворонила? Допустим. Но режиссер-то знал, на что идет! Группа же съемочная знала, откуда цитата! Никто же не стукнул!

Что затем и позволило героям «Девушки моей мечты» заниматься любовью, а нам балдеть на трофейном фрицевском шедевре.



http://levin.rinet.ru/FRIENDS/Eppel/InTelega2.html
    завтрак аристократа

    Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Князь Курбский Андрей Михайлович 14-09-05

    Иван Толстой: Русские европейцы. Сегодня - князь Курбский. Его портрет в исполнении Бориса Парамонова.

    Борис Парамонов: В русской истории имя князя Андрея Михайловича Курбского (1528 - 1583) окружено некоторой двусмысленностью. Верный сподвижник Грозного царя - Ивана Васильевича Четвертого, один из ближайших и умнейших советников молодого царя, прославленный как воинскими подвигами, так и государственным смыслом, - князь Андрей в русских летописях снискал себе дурную славу: он, по нынешнему говоря, изменил царю, сбежал к его тогдашним врагам - полякам. Два обстоятельства нужно учитывать при всяком суждении об этом историческом происшествии: первое: в эпоху, получившую название феодального разброда (а в России это был XVI век), верность суверену не столь жестко связывалась с верностью родине, как позже; и, во-вторых, надо не забывать, какого рода государь был Иван Васильевич Грозный - один из страшнейших тиранов всей мировой истории. При такой коррекции деяние Курбского вполне может показаться актом гражданского мужества и неповиновения злодею. В любом случае мы можем считать князя Андрея Михайловича Курбского первым в России западником, недовольство которого домашними порядками переросли в прямой акт политического неповиновения. Это крупная, этапная фигура - его можно поставить в ряд будущих декабристов.

    Значение Курбского усиливается тем обстоятельством, что он был умелым писателем-публицистом и историком. Ему принадлежит "История великого Князя Московского" - один из важнейших документов эпохи и, кроме того, он соавтор знаменитой переписки царя Ивана с его беглым рабом (значение Курбского тем еще определяется, что он-то не захотел быть рабом). Конечно, Курбский - один из первых в русской истории носитель свободы как индивидуального достоинства - черта, исторически бывшая характеристикой феодальной психологии, при всей неясности и запутанности вопроса о существовании русского феодализма.

    В новейшей, уже 20 века русской культуре есть интереснейшая трактовка конфликта Грозного царя с Курбским, данная не в историческом исследовании, а в художественном произведении: это фильм С.М.Эйзенштейна "Иван Грозный", две его серии. Первая серия прошла в СССР на ура, автор был награжден Сталинской премией первой степени, а вторая серия испытала более сложную судьбу; главное, что она осталась цела, и со временем мы ее посмотрели.

    Эйзенштейн решает конфликт Ивана с Курбским как психологическую, точнее сказать - психоаналитическую проблему. Эйзенштейн увидел этот конфликт как гомосексуальную любовь, и измена Курбского царю получилась у него не государственным предательством, а изменой любовника. Эйзенштейн был гениальный художник, и его персональные идеосинкразии имеют право быть выраженными на языке его гениального творчества. Но и самый материал этого исторического сюжета позволяет подобную трактовку: современное чтение документов Иванова царствования не оставляет сомнений в его гомосексуальной ориентации, воспринимавшейся тогда, в 16 веке, как великий "содомский" грех. Царь Иван с раннего детства был существом мало приятным, черты садизма и всяческой первертности были ему присущи. Но в жизни его имел место благой перелом: женитьба в возрасте семнадцати лет на Анастасии Захарьиной-Юрьевой, совпавшая с великим московским пожаром 1547 года. Случившийся проповедник (знаменитый поп Сильвестр) сумел увязать это событие с грехами молодого царя, и под впечатлением этой сильнейшей травмы (в библейской традиции - гибель Содома) в психике царя наступил временный перелом, которому, похоже, содействовала действительная его любовь к молодой жене. Наступил так называемый светлый период царствования Ивана.

    Что произошло потом? Смерть царицы, которую Иван приписал боярскому заговору. Ближние бояре действительно не ладили с многочисленной шумливой родней Анастасии. Но в фильме Эйзенштейна этот эпизод решен куда интереснее. Он сделал Ивана и Курбского соперниками за любовь Анастасии; а кому из психоаналитиков неизвестно, что соперничество из-за женщины очень часто выступает маскировкой бессознательного влечения мужских персонажей треугольника друг к другу.

    В письмах Ивана к князю Курбскому постоянно звучит один мотив: зачем вы юницу мою погубили? Смерть Анастасии - этого спасительного для Ивана якоря - окончательно бросила его в омуты содомского греха. Пресловутая опричнина - из которой Эйзенштейн сделал такой пластически выразительный образ геенны огненной, - это был на психологической глубине отказ Ивана от нормальной жизни, от женщин, выпадение в содомский грех. Многочисленные казни Ивана - это убийства не столько политических соперников или предателей, сколько мужчин - носителей, воплощений греха. Женщина для Ивана - не грех, а спасение от греха. Опричников он тоже убивал - и самого главного из них, своего любовника Федьку Басманова. Опричнина - это была не политическая организация, вроде ге-бе, а уродливо-карикатурный мужской монастырь, справлявший черные гомосексуальные мессы.

    Наивный историк Карамзин, описывая последние минуты Ивана, когда он приблизившуюся к нему для утешения невестку оскорбил призраком похоти, не понимает, что для Ивана это была попытка искупления - возвращения к женщине.

    Безусловно, трактовка такого известного эпизода русской истории, как конфликт Ивана Грозного с князем Курбским, может быть дана другими, более привычными средствами исторического анализа. Но мне показалось, что коли мы говорим о русских европейцах (каковым, несомненно, был Курбский), то лишний раз поставить эту историю в контекст европейского знания делу не помешает.



    https://archive.svoboda.org/programs/otbe/2005/otbe.091405.asp

    завтрак аристократа

    В.А.Пьецух СЛАВЯНЕ

    Прежде всего нужно оговориться, что этот рассказ, собственно, не рассказ, то есть не рассказ в литературном смысле этого слова. Видите ли, писательство – занятие щекотливое и даже двусмысленное. С одной стороны, писатель вроде бы отображает реальность, во всяком случае, сочиняя, он ориентируется на правду, а с другой – занимается совершенными выдумками, да еще жульнически снабжает их символами действительности, норовя, как говорится, продать воробья за певчего соловья. Например, он пишет, соображаясь со здравым смыслом, присовокупляет необязательные, но усиливающие впечатление вероятности описания и картины природы, придумывает персонажам характерные имена, а также вкладывает им в уста балабольные речи, весьма напоминающие те, какие в ходу у живых людей. Так вот, в этом смысле мой рассказ – не рассказ, поскольку в нем отсутствует выдумка, и все то, что последует ниже, имело место в Москве в один из ноябрьских дней 1983 года.

    В этот день я писал все утро. Потом я навестил одного своего приятеля, захворавшего какой-то детской болезнью, забежал в издательство «Московский рабочий» и, перед тем как воротиться домой, сделал визит в маленькую закусочную, известную под названием «рассыпная». Я взял портвейну, две карамельки и устроился у окна. Только я устроился у окна, как ко мне подсаживается человек и, я чувствую, сейчас замучает меня разговором. Действительно: он некоторое время заглядывал мне в глаза, а потом его, что называется, прорвало.

    Честно говоря, сначала я пропускал его слова мимо ушей и только старался смотреть на него таким образом, чтобы ему было стыдно. Но затем я стал невольно прислушиваться – с этого все, собственно, началось.

    – …Куда ни пойдешь, везде наткнешься на какой-нибудь очаровательный закоулок, – говорил сосед, – просто удивительный город Москва! И знаете, есть один закоулок, который дороже мне всей Европы. Тут недалеко, рядом с Арбатом, в самом начале Малого Афанасьевского переулка, есть что-то вроде крошечной площади, чрезвычайно уютной и симпатичной. Если станешь спиной к Арбату, то направо будет остановка 39-го троллейбуса, а налево – палисадник с тремя кленами и туркменское представительство. Кругом старинные московские дома, окошки смотрят по-человечески и, вы знаете, не городская, какая-то буколическая тишина. С Калининского проспекта – шум, гам, а здесь тишина, только троллейбус изредка прошелестит…

    Я на этом месте всю свою молодость простоял. Раньше была такая мода: встанешь, как дурак, и стоишь. Стоянка у меня была возле шестого дома, прямо против Филипповского переулка, там еще было одно окошко по правую руку: на фигурно вырезанной бумажной подстилке горшки с цветами, с иваном мокрым, кажется, белые занавески, накрахмаленные до сахарного состояния, а между горшками сидела куколка, изображающая младенца, раньше назывались они – «голыш». Стоишь себе, вдруг: тень-тень… колокола звонят, там рядом церковь апостола Филиппа. Старушки пошли. Потом, уже ближе к обеду, идут старшеклассницы в белых фартуках, и сразу в переулке запахнет отечественными духами…

    А на четвертом курсе я женился и уехал на Запад. Дело в том, что моя жена была подданной Соединенного Королевства. Мы с ней так договаривались: здесь поживем, там поживем, здесь поживем, там поживем… Там мы с ней жили в Люксембурге. Немного в Париже, немного в Брюсселе, но главным образом в Люксембурге.

    И знаете, что удивительно, люди везде живут одинаково, то есть обыкновенно. Первое время бросаются в глаза всякие мелочи, и поэтому кажется, что жизнь в Брюсселе не похожа на жизнь в Москве. Потом все становится по местам, но первое время даже сердишься, до того непривычно. Жизнь там, знаете ли, чистенькая, аккуратная, и с непривычки зло на нее берет. Во-первых, все страшно расчетливы, особенно насчет денег, и от этого складывается впечатление, что люди бедно живут. На самом деле просто у них во всем точность и экономия. Во-вторых, им не о чем разговаривать. У меня первое время от их разговоров прямо мозги чесались: ля-ля-ля, ля-ля-ля… и все это, знаете ли, с таким умным видом с таким достоинством, а о чем ля-ля-ля?.. Ни о чем: в огороде бузина, а в Киеве дядька. Кроме того, вообще по-ихнему говорить – это целая мука. Видите ли, мы иначе говорим, не в том смысле, что на другом языке, а иначе. У русского, в сущности, у каждого свой язык, а, положим, англичане все говорят формулами, заготовками, это очень нудно так разговаривать. Потом, трудно обходиться без наших вроде бы ничего не значащих выражений, которые на самом деле многое значат. Например, на тебя напало такое чувство, что нужно сказать: «Ну, ты даешь!» – а ведь ни за что так не скажешь. Можно сказать «ты странно поступаешь», но «ты даешь» – хоть на уши становись, все равно не скажешь. Одним словом, мука…

    И вот в один прекрасный день все это довело меня, как говорится, до точки кипения. Дело было в Париже. Значит, выпил я, выпил немного – там быть пьяницей может себе позволить только очень состоятельный человек, – выпил и стал безобразничать, как будто я в стельку пьян. Ну там, песню спел, пристал к одному прохожему, а под конец, хотите верьте, хотите нет, в знак протеста немного помочился на площади Этуаль.

    Полтора месяца в тюрьме отсидел! Когда я на суде все рассказал, что к чему, судьи головы сломали, не знали, как квалифицировать мой поступок. Отсидел, как говорится, от звонка до звонка.

    И вот как-то утром, уже на свободе, просыпаюсь я и – странное чувство… Такое чувство бывает по утрам у людей, которым рано идти на работу: так гадко, что жить не хочется. Что такое? Встаю, подхожу к окну: серенький индустриальный пейзаж, только нижние этажи праздничные, похоже на бедно одетого человека в новых ботинках. Машины мчатся, людей нет, пусто. И вдруг мне припоминается то самое окошко в Малом Афанасьевском переулке. Припоминается так живо, что меня прямо током ударило. Увиделись белые занавески, горшки с цветами, куколка, наши богомольные старушки, а на душе уже и колокола тенькают, и троллейбус шуршит, и какая-то мелодия играет – прямо скажу: тяжело! Так тяжело, что я, грешным делом, всплакнул. Стою у окна, реву, а за спиной жена ворочается в постели и вздыхает, по-английски, знаете ли, вздыхает, наши так не вздыхают.

    Это называется – тоска по родине. Уж не знаю, естественно это или противоестественно, но прежде я ни о какой родине вообще понятия не имел. Ну что это за овощ такой, в самом деле: родился в Северодвинске, жил в Термезе, умер в Улан-Удэ…

    Прямо скажу, не ожидал, что это так серьезно, не ожидал! Поразительное и, вы знаете, страшное чувство! Это неудобопонятно, но за простой тоской здесь проглядывает именно страх, именно он и есть, так сказать, лейтмотив всего этого дела. Страшно вдруг умереть, страшно, что все чужое, страшно, что на тысячи километров вокруг некому сказать «Ну, ты даешь», просто страшно. Это очень похоже на то чувство ужаса, которое испытывают маленькие дети, когда они теряются; я в детстве часто терялся.

    Как только проснулась жена, я ей говорю: сегодня же едем в Союз. Говорю, что если я хоть раз не постою на своем месте в Малом Афанасьевском переулке, то не знаю, что я с собой сделаю. Она ни в какую. Капризничает, ругается и язвит насчет загадочной славянской души. Признаюсь, тут я не выдержал: дал ей по морде, потом надел свою московскую кепку и был таков. Теперь представьте мое положение: ни одного товарища на несколько окрестных государств, денег нет, есть нечего, о настроении я уже не говорю. Первая мысль – видимо, подохну где-нибудь под забором. Но, вы знаете, выкрутился. Дошел пешком до Гамбурга, там залез в трюм сухогруза, доплыл до Норвегии и здесь перешел границу. Бог меня вынес, границу я перешел, как шпион какой-нибудь, без сучка без задоринки. И вот он я!..

    На этом мой сосед замолчал и стал томно озираться по сторонам.

    – Послушайте, – сказал я, – а вы, случаем, не врете?

    – Вру, – ответил сосед. – Я начинающий писатель, фамилию опустим. Зная, что вы член редколлегии журнала «Простор», я вам нарочно пересказал сюжет моего последнего рассказа, с той задумкой, чтобы его продать.

    – Балаболка ты, – говорю я, обидевшись, – балаболка и дурак.

    – Пускай я буду дурак, – говорит он, – только тебе, и диоту, такого рассказа сроду не написать.

    – Я не идиот, – говорю я, – а советский писатель, и если ты сейчас же не извинишься, то я тебя убью не отходя от кассы.

    – Ну, это, положим, одна фантазия, – говорит сосед, и вслед за этим у нас с ним выходит драка.

    Дело кончилось плохо, нас обоих забрали в милицию.

    – Что-то много у нас писателей развелось, – сказал милиционер, который разбирал нашу склоку, – то ни одного не видел, а то сразу двоих привели! Давайте-ка документы…

    Я предъявил паспорт, а мой неприятель долго лазил по карманам и наконец вытащил водительские права, выданные дорожной полицией Люксембурга.



    Из сборника "Левая сторона"  - 


    http://flibustahezeous3.onion/b/343873/read#t8
    завтрак аристократа

    С.Г.Боровиков В русском жанре -29 - II

    Среди множества бойких композиторов начала ХХ века если не мелодиями (насколько я понимаю, посредственными), то названьями выделяется “действительный член Общества европейских композиторов” В. Х. Давингоф (сам нотный издатель не из последних). Прошу:


    “Мечты и шалости гимназистки”, вальс;


    “Бегство слона”, марш;


    “Одесские ласки”, вальс;


    “Вальс юристов”;


    “Последний вздох на поле брани”, пьеса для фисгармонии и фортепиано со скрипкой;


    “7000 бомб и гранат”, галоп;


    “Не щекочи”, романс-шансонетка;


    “Пощекочи”, романс;


    “Письмо А. С. Суворину” и не превзойденный, вероятно, никем вальс “Рентгеновские лучи”.


    Хорош и репертуар времен нэпа, окрашенный под требуемую идеологию.


    Итак.


    Соавторы знаменитых “Кирпичиков” композитор Павел Герман и автор слов Валентин Кручинин написали пропасть совширпотреба. Впрочем, у “Кирпичиков” прелестная мелодия, из которой известны два-три куплета, тогда как слушателям предлагался целый производственный роман о героине и ее любимом Сеньке, которые пронесли свое высокое чувство и через империалистическую войну, и пролетарскую разруху, и восстановление народного хозяйства: “На ремонт поистративши год, / По советскому, по кирпичику / Возродили мы с Сенькой завод”, за что Сенька “стал директором, управляющим / На заводе” — “товарищ Семен”…

    Итак, названьица.


    “Антон-наборщик”,


    “Паровоз 515-Щ”,


    “Шестереночка” — здесь слова не Германа, а автора знаменитой “Дорогой длинною” К. Подревского.


    А как вам репертуар Е. Белогорской, слова все того же В. Кручинина: “Два аршина ситца”, “Шахта № 3”. А между прочим, в 30-е эта самая Белогорская написала с Вадимом Козиным бессмертную “Осень”.


    А вот два Бориса — Прозоровский (музыка) и Тимофеев (слова), гонят актуальные “Станочек” и “Алименты”, одновременно сочиняя “Мы только знакомы”, а тот же Герман пишет марш сталинской авиации (“Все выше…”) и “Только раз бывает в жизни встреча”.


    Действительность заставляла двоедушничать талантливых, сформировавшихся до “Совдепии” людей. Легче, вероятно, было тем, кто подобно Алексею Толстому, по убеждению Бунина, “помирал со смеху”, сочиняя революционные тексты. А еще им помогало знание кафешантанной культуры предвоенных лет. В результате рождались чудовищные сочетания кабацких мелодий с “идейными” текстами.


    Тот же Подревский написал слова на мотив популярного фокстрота “Джон Грей”, автором которого официально был Матвей Блантер, но поговаривали, что он спер мелодию на Западе. Текст “Джона Грея” вовсе не тот, что звучал у Андрея Миронова, исполнявшего его в 70-е годы. За огромностью приведу для наглядности несколько строк:



    Джон Грей — рабочий с дока,
    Работы в доке много…

    И тут в док приезжает буржуазный премьер-министр, агитировать, и рабочий Грей в споре побеждает:


    Персон всех вон:
    Пусть бросят свой фасон.

    Народ возьмет всю власть на свой манер,
    Как это, например,
    У нас в СССР.

    Ноты выходили, по старой традиции, чаще в серийном издании репертуара известного певца, в частных издательствах.


    Но существовал еще и музсектор ГИЗа. Прошу внимания:


    “Пролетарская колыбельная песня”. Для среднего голоса.


    “Баллада об убитом красноармейце”.


    “Ленин — РККА”. Для низкого голоса.


    “Песня швейных машинок”. Для высокого голоса.


    “Комсомольская чехарда”. Для высокого голоса.


    А вот и среднему дело нашлось:


    “Рубанок”.


    “Песня деда Софрона”.


    “Сын красноармейца”.


    И уж вовсе загадочное “Христос воскрес” для двух теноров и баса. Видимо, Бог Отец — бас, а Сын и Дух Святой — тенора. Заметьте, задолго до “Superstar”.


    Грузинский мятежник Акакий Элиава — бывший драматический артист. Гамсахурдиа — поэт и переводчик, Яндарбиев — стихотворец, Сталин тоже, Менжинский и Чичерин — литераторы, плюс Рейснер с Раскольниковым… список долгий. А как путались с палачами-чекистами поэты и актеры… Неужто России предстоит повторить в том числе и союз пера и нагана?


    “…которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому…” (“Сорочинская ярмарка”).


    “Нормальная деятельность областной организации с многосотенным литературным активом и молодежной студией, где на постоянной основе в двух возрастных группах занимается более 50 человек” (Юрий Орлов, ответственный секретарь Ивановской писательской организации, “Литературная газета”, 2003, № 42).


    “В жизни все причинно, последовательно и условно. Сюрпризами только гадость делается” (Лесков).


    Князь Лев Голицын — “Новый свет”! — хвастал тем, что “не посрамлен никакими чинами и орденами” (Гиляровский).


    В роковой день, буйствуя в обществе Л. Д., “Рубцов ударил об пол свою любимую пластинку Вертинского” (Н. Коняев, “Николай Рубцов”, “ЖЗЛ”, 2001).


    Флора Литвинова. “Вспоминая Шостаковича” (“Знамя”, 1996, № 12).

    Она была поражена и чуть ли не оскорблена, когда, попав на вечеринку к Шостаковичу, увидела и услышала, как кумир вместе с Львом Обориным пил водку, играл и пел “Пупсика”, “Отцвели уж давно”, “Пара гнедых”.


    Его же (мне очень понятное) о Чайковском. “Конечно, его бесспорный шедевр — "Пиковая дама”, равной ей нет во всей мировой оперной музыке. Но теперь слушать Шестую симфонию или фортепьянный концерт — для меня убийственно”.


    Смешно, что я, музыкальный невежда без слуха, туда же, но с некоторых пор Первый концерт мне слушать невыносимо, почти стыдно, и та же участь постигла и самый любимый мой Второй концерт Рахманинова.



    Журнал "Новый мир" 2005 г. № 9

    завтрак аристократа

    ОБОРОНА ПЕТРОПАВЛОВСКОГО ПОРТА В АВГУСТЕ 1854 ГОДА

    В 2019 году исполняется 165 лет со дня обороны Петропавловского порта от нападения англо-французской эскадры в 1854 году. На эту тему написано немало исторических монографий. Маститые историки, местные энтузиасты-краеведы с большой охотой изучали и обсуждали тему о бесспорном мужестве защитников Петропавловского порта.

    До сих пор остается немало белых пятен на карте тех славных времен. Эти пятна существуют не оттого, что нам доподлинно неизвестно, как протекали героические события, а благодаря небрежности в обращении с ними наших современников. Возьмем для примера памятник на юго-западном склоне Никольской сопки – «Мемориальный комплекс братская могила защитников г. Петропавловска-Камчатского и памятник-часовня, сооруженный в честь героической обороны города от нападения англо-французской эскадры в 1854 году».

    Если верить официальному паспорту на данный памятник, составленному младшим научным сотрудником Камчатского областного краеведческого музея Деркачевой В. Е. 21 июля 1984 года, то в братской могиле захоронены около 100 русских воинов, англичан и французов – 450 человек, что является грубой ошибкой. Потом эти цифры перекочевали в учетную карточку воинского захоронения, подписанную начальником отдела военного комиссариата Камчатского края по г. Петропавловску-Камчатскому С. Глазовым 20 июня 2014 года, где в разделе «Количество захороненных (всего)» значится цифра 550.

    На самом деле в братской могиле под Никольской сопкой захоронены 37 русских воинов и 38 англичан и французов (если верить рапорту В. С. Завойко).

    Ошибочные данные о количестве захороненных с той и другой стороны управление Министерства обороны Российской Федерации по увековечению памяти погибших при защите Отечества разместило на общедоступном электронном ресурсе обобщенного электронного банка данных «Мемориал». Учетная карточка в свою очередь была составлена с нарушением Закона РФ от 14.01.1993 № 4292-1 «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества»: карточка не была подписана главой ПКГО и содержит сведения о захоронении военнослужащих противника (закон требует учитывать лишь защитников Отечества).

    Нагромождение ошибок выставляет на посмешище как краевой военкомат, так и органы местного самоуправления вкупе с камчатскими так называемыми историками-краеведами.

    Подобных ляпов в истории Петропавловска-Камчатского немало.

    Ошибку легче совершить, чем ее исправить.

    Наша газета начинает публиковать документальные материалы, связанные с героической обороной Петропавловска-Камчатского от нападения англо-французской эскадры в 1854 году. Публикация начинается с рапорта камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта генерал-майора В. С. Завойко генерал-адмиралу русского флота великому князю Константину Николаевичу о нападении англо-французской эскадры на Петропавловск-Камчатский и разгроме неприятельского десанта.

    Все материалы взяты из книги «Защитники Отечества. Героическая оборона Петропавловска-Камчатского в 1854 году. Сборник официальных документов, воспоминаний, статей и писем» (Дальневосточное книжное издательство, камчатское отделение, 1989 год, составитель сборника доктор исторических наук Б. П. Полевой).

    Вячеслав СКАЛАЦКИЙ

    «Рапорт

    18 августа сего года военная эскадра из 6 французских и английских судов: трех фрегатов большого размера, трехмачтового парохода, одного фрегата малого ранга и брига стала на якорь на рейде Авачинской губы: с сего числа по 25-е эскадра бомбардировала Петропавловский порт и делала два решительных нападения с целью овладеть городом и военными судами: фрегатом «Аврора» и транспортом «Двина», находившимися в Малой губе, но нападения неприятеля отражены во всех пунктах, город и суда сохранены. Эскадра, потерпев значительные повреждения, потеряв несколько офицеров и до 350 человек команды, оставив в Петропавловском порте английское знамя десантного войска, 27 числа того же месяца снялась с якоря и скрылась из вида.

    Имея честь донести вашему имп. выс. о столь счастливом событии, долгом считаю объяснить:

    … К 17 августа, когда усмотрена неприятельская эскадра, средства к защите Петропавловского порта, в распоряжении моем находившиеся, были следующие:

    Батареи: № 1 на Сигнальном мысе из 3 орудий 3б-ф[унтового] калибра и 2 бомбических 2-пуд[ового], командир батареи лейтенант Гаврилов, у него под командой об[ер|-офицер 1, нижних чинов 63.

    № 2 на Кошке, из 10 орудий 36-ф[унтового] калибра и 1 24-фунтового, командир лейтенант князь Максутов 3-й, у него под командою гардемарин 1, нижних чинов 127.

    № 3 на перешейке, из 5 орудий 24-ф[унтового] калибра; командир лейтенант князь Максутов 2-й, у него под командою нижних чинов 51.

    № 4 на Красном яре, из 3 орудий 24-ф[унтового] калибра; командир мичман Попов, у него под командой гардемарин 1 и нижних чинов 28.

    № 6 на озере, из 4-х 18-ф[унтовых} и 6-ти 6-ф[унтовых] орудий; командир поручик Гезехуз; у него под командой нижних чинов 31.

    № 7 у рыбного сарая из 5 орудий 24-ф[унтового] калибра; командир капитан-лейтенант Кораллов; у него под командой нижних чинов 49.

    Одно полевое 3-ф[унтовое] орудие, при нем командир титулярный советник Зарудный, нижних чинов 19.

    На батареях по 37 выстрелов на пушку.

    Для отражения десанта в 1 стрелковом отряде под начальством мичмана Михайлова нижних чинов 49.

    Во 2 стрелковом отряде под начальством подпоручика ластовых экипажей Губарева нижних чинов 50.

    В отряде волонтеров за раскомандировками 18.

    В отряде для потушения пожара под начальством поручика Кошелева нижних чинов 69.

    Итого                                                567

    На фрегате «Аврора»                  284

    На транспорте «Двина»              65

    При мне состояли правитель канцелярии коллежский асессор Лохвицкий, инженер-поручик Мровинский, гардемарин Колокольцов, юнкер Литке и нижних чинов 6.

    Всего:

    Штаб-офицеров                             24

    Обер-офицеров                             37

    Волонтеров и нижних чинов     879

    От Кошки к берегу проведен бон.

    Места батарей и расположение судов показаны на плане, при сем представляемом.

    17 августа в 10 часов пополуночи подан был сигнал: «Вижу военную эскадру из 6 судов»; в час пополудни пробита тревога. Команды стали по батареям; 1 стрелковый отряд между батареями № 2 и № 4, в кустах в закрытом месте; 2-й отряд на гребне Сигнальной горы; 3-й с пожарными инструментами около гауптвахты, квартира моя назначена у подножия Сигнальной горы около батарей; волонтеры у батареи № 7. В половине 5 часа увидели входящий в Авачинскую губу трехмачтовый пароход под американским флагом, людей на пароходе было мало; пароход остановился, не доходя мили три до Сигнального мыса; навстречу ему выслан был на вельботе штурманский офицер прапорщик Самохвалов для осмотра судна, но пароход, завидя шлюпку, тотчас поворотил назад; в это время показалось на нем много народа. Было очевидно, что эскадра, крейсирующая у входа, есть неприятельская. Американцы, проживающие в Петропавловском порте, изъявили сильное негодование за то, что пароход воспользовался флагом их нации.

    18 августа поданы сигналы: «Эскадра из 6 судов под английским флагом идет во вход губы»; в начале 5 часа пополудни, при юго-восточном ветре, эскадра вошла в следующем порядке: 3-мачтовый английский пароход «Вираго»; бриг французский «Облигадо» 18-пушечный; фрегаты: «Президент», английский адмиральский 52-пушечный, «Пик», английский 44-пушечный, «Форт», французский адмиральский 60-пушечный, и фрегат малого ранга с закрытой батареей «Евридис»; французский 32-пушечный. «Форт» и «Президент» под контр-адмиральскими флагами, прочие под ординарными вымпелами. В это время, отдав приказание стрелять по неприятелю, ежели он не остановится и будет проходить батареи, я находился на батарее № 1. Эскадра шла на NNW и поравнялась с Сигнальным мысом на расстоянии дальнего пушечного выстрела, проходя к перешейку. Тогда с батареи № 3 пущено первое ядро. Неприятель отвечал несколькими выстрелами, после чего батареи № 1, 2 и 4 открыли огонь, но с одной только батареи № 1 ядра и бомбы попадали в неприятельские суда. Эскадра тотчас поворотилась на запад и вышла из-под выстрелов; я приказал прекратить стрельбу. Неприятель бросил еще несколько ядер и бомб, стал на якорь. Сражение кончилось в половине шестого часа. С нашей стороны убитых и раненых не было; повреждений в судах, в городе и на батареях никаких не сделано. Замечено, что фрегаты и пароход имеют бомбические орудия более нежели 2-пудового калибра; ядро весило 86 английских фунтов. По наступлении ночи 1 стрелковый отряд переведен на Кошку, с которой протянут был на берег леер для сообщения на барказе; второй отряд расположен у перешейка; волонтеры поставлены у озерной батареи. Батарея на Красном яре, устроенная далеко от города, заставляла опасаться, что неприятель сделает ночью на нее нападение; между тем малочисленность гарнизона не позволяла отделить особую партию для защиты батареи, ибо в случае нападения на другой пункт партия эта в ночное время не могла подоспеть на помощь; необходимо было все отряды для отражения десанта иметь сосредоточенными на Красном яре. Командиру батареи на Красном яре приказано было удерживать сколь возможно долее неприятеля; в крайности заклепать орудия и отступать на батарею № 2. 2-му отряду соединиться с 1-м на Кошке и беглым шагом идти на место сражения. Ночь прошла спокойно.

    19 августа эскадра стояла в том же положении. В 6 часов утра неприятель послал 3 гребных судна к Раковому мысу, которые делали промер и, осмотрев город, не приставая к берегу, воротились к эскадре. Вскоре пароход снялся с якоря, отправился к выходу в море для рекогносцировки и скрылся за Раковым мысом; через несколько минут слышны были 7 выстрелов; через полчаса пароход показался на рейде, стал на северном конце эскадры и начал бросать из мортир бомбы через перешеек, Сигнальную и Никольскую горы; фрегаты также бросили несколько бомб и ядер через батарею № 1; наши батареи молчали, потому что неприятель находился вне выстрелов наших пушек; но вскоре он убедился, что по дальности расстояния не может сделать никакого вреда, и прекратил канонаду.

    В два часа показался из Тарьинской губы плашкоут под парусами, нагруженный кирпичом, имея на буксире шестерку. Он послан был в Тарью за два дня до появления неприятеля; плашкоут прямо держал на эскадру. Неприятель, дозволив ему приблизиться на одну милю, выслал семь гребных судов; заметив их, плашкоут стал держать на северо-запад и удаляться от эскадры. К несчастью, ветер стих, и гребные суда завладели плашкоутом.



    В ночь с 19-го на 20-е диспозиция отрядов назначена по-прежнему. Получено донесение от унтер-офицера Яблокова с дальнего маяка, что в пароход сделаны им три выстрела из орудия 36-ф[унтового] калибра, на что пароход отвечал четырьмя выстрелами из мортир и поворотил назад в губу. 20 августа на рассвете замечено, что десантные боты и несколько шлюпок нагружались десантом и приставали к пароходу. Общее движение на эскадре, частые сигналы, приготовления к снятию с якоря показывали, что неприятель намерен сделать решительное нападение. Ожидая нападения десанта на батарею № 4, я поставил 1-й отряд стрелков и отряд волонтеров из 18 человек между батареями №№ 2 и 4, на высоте в кустах, чтобы скрыть от неприятеля; 2-й отряд расположен был у Сигнальной горы; 3-й – для потушения пожаров в городе. По отрядам приказано не тратить времени на стрельбу, а прогонять неприятеля штыками и драться до последней капли крови; командирам фрегата «Аврора» и транспорта «Двина» защищаться до последней крайности; но если уже нельзя будет действовать орудиями, то суда зажечь, свести команду на берег и присоединиться к отрядам.

    В половине 6 часа я пригласил на батарею № 1 священника Георгия Логинова отслужить молебен о даровании всемогущим богом победы… Неприятель во время чтения св. евангелия начал стрелять в батарею бомбами и ядрами, которые, пролетая над головами бывших на батарее, падали вблизи берега в Малую губу, не причиняя никому вреда…

    Между тем пароход взял на буксир фрегат, с левого борта «Президент», с правого «Форт», с кормы «Пик» и повел к Сигнальному мысу. Я вновь сошел на батарею и, показав команде на неприятеля, сказал: «Многие из нас умрут славною смертью, последняя молитва наша должна быть за царя». Команда пропела «Боже, царя храни», и затем загремело «Ура!» по всем батареям, отрядам и на судах.


    завтрак аристократа

    ОБОРОНА ПЕТРОПАВЛОВСКОГО ПОРТА В АВГУСТЕ 1854 ГОДА - 2

    Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1310300.html



    Неприятель медленно приближался. Отдав приказание стрелять, когда суда будут на пушечный выстрел, я поднялся на Сигнальную гору над батареей. Командиры батарей, горевшие желанием начать бой, открыли огонь рано, почему я немедленно приказал ударить отбой. Вскоре, однако ж, ровно в 9 часов, началось сражение. Фрегат «Пик» первый стал на якорь со шпрингом, вправо от Сигнального мыса и открыл продольный огонь по батарее № 1 и на гребень Сигнальной горы. За «Пиком», на расстоянии 1 1/2 кабельтова, остановился «Президент», далее «Форт»; пароход держался южнее последнего фрегата и бросал в батареи бомбы. Неприятель расположил фрегаты таким образом, что фрегат наш «Аврора» и транспорт «Двина», равно как и батарея № 3, не могли действовать на них; ядра с батареи № 2 едва долетали, почему велено прекратить огонь и стрелять только тогда, когда фрегаты будут приближаться; позиция эскадры во время сражения означена на плане. Каждый неприятельский фрегат имел с кормы верп. Две батареи наши № 1 и 4 были совершенно открытые, имели только 8 орудий и дрались против 80 орудий 3 фрегатов и парохода, на котором были бомбические орудия и мортиры. Сначала неприятель действовал наиболее против батареи № 1, которая, находясь ближе прочих к фрегатам и имея два бомбических орудия, вредила фрегатам более других батарей. В 3/4 десятого дали знать, что командир батареи лейтенант Гаврилов ранен, я послал в помощь ему подпоручика Губарева; в исходе десятого дано знать, что из команды, кроме убитых, много раненных каменьями, у орудий повреждены брюки и станки и что на платформу навалило ядрами каменья и землю так, что действовать орудиями невозможно. Удостоверясь лично в справедливости донесения, я приказал заклепать орудия, взять остальные картузы и отправить на батарею № 2; офицерам с командою вместе с первой партией стрелков идти к батарее № 4, ибо в это время от фрегатов отвалили 13 гребных судов и два десантные бота с десантом не менее 600 человек и направились к мысу южнее сей батареи. С фрегата «Аврора» сделали по ним несколько выстрелов, но ядра не достигали. В то же время отдано приказание поднять крепостной гюйс на батарее № 2 и, когда он будет поднят, то крепостной флаг с Сигнального мыса перенести в город, что и было исполнено в точности. Мера сия была необходима, ибо когда батарея замолчала и команда с нее была свезена, то флаг оставался без защиты. Вместе с тем сделано распоряжение, чтобы батарейные командиры батарей № 3, 6 и 7, не участвовавшие в то время в деле, оставив у пушек по два человека, шли с своей командой для отражения неприятеля, если он устремится с Красного яра на батарею № 2 или в город; сам я отправился к 3[-му] стрелковому отряду и повел его к батарее № 2, где присоединился ко мне командированный по приказанию моему командиром фрегата «Аврора» отряд из 32 человек нижних чинов под начальством мичмана Фесуна.

    Командир батареи № 4 мичман Попов действовал все время по неприятельским судам с отличным успехом и по необыкновенному счастью, несмотря на град ядер, сыпавшихся на батарею, не потерял ни одного человека из своей команды. Когда он усмотрел приближение неприятеля, быстро подвигавшегося от мыса южнее Красного яра, то спрятал в приготовленное заранее место оставшийся у него порох, сделал еще по выстрелу из каждого орудия, потом в виду десанта заклепал орудия и начал отступать, отстреливаясь, к 1 отряду стрелков, спешивших к нему с волонтерами на помощь. Неприятель, завладев батареей, поднял французский флаг, но в это время фрегат «Аврора» и транспорт «Двина» начали стрелять в десант; с английского парохода, по ошибке, пущена бомба, которая лопнула в неприятельской толпе на самой батарее; неприятель, не дожидаясь нападения наших отрядов, побежал к шлюпкам и отвалил немедленно от берега. Отрядам приказано возвратиться, ибо с фрегатов стреляли по них ядрами.

    Пароход на расстоянии дальнего пушечного выстрела два раза становился против фрегата «Аврора» и начинал бросать бомбы в суда и в город; но тотчас же был прогоняем меткими выстрелами с фрегата; ядра с транспорта «Двина» не долетали до парохода.

    Неприятель, принудив умолкнуть батареи № 1 и 4, направил все орудия трех фрегатов и парохода на батарею № 2, которая служила теперь единственным препятствием к нападению на наш фрегат и транспорт; командир батареи князь Максутов хладнокровием и геройским мужеством оказал в этот день неоценимую услугу. Сберегая людей за бруствером в то время, когда батарею осыпало ядрами, бомбами и гранатами, он сам подавал пример неустрашимости, ходил по батарее и ободрял команду, выжидая времени, когда фрегат «Президент», бывший к батарее ближе других фрегатов, травил кормовой кабельтов и приближался к батарее. Князь Максутов посылал меткие выстрелы, распоряжаясь, как на ученье; батарея стреляла с расстановками, но метко, не тратя даром пороха, которого было очень мало; все усилия трех фрегатов и парохода заставить замолчать батарею остались тщетными; таким образом дело продолжалось до 6 часов. Во время самого дела командир фрегата «Аврора», зная, что на батарее № 2 ограниченное число картузов, отправил на батарею с фрегата порох, который под неприятельским огнем доставлен благополучно на катере мичманом Фесуном.

    В продолжении битвы фрегатов с батареей № 2 фрегат малого ранга «Евридис» и бриг подходили два раза, имея десант в шлюпках, под выстрелы батареи № 3 и были прогоняемы ядрами; одна шлюпка с десантом потоплена; в то время на батарее распоряжались лейтенант Анкудинов и корпуса морской артиллерии прапорщик Можайский за отсутствием командира князя Максутова 2, посланного против десанта.

    В половине 7-го фрегаты отступили и заняли позицию, как показано на плане.

    В сражении 20 августа с нашей стороны убитых нижних чинов 6, раненых обер-офицер 1, нижних чинов 12.

    Повреждения на батареях:

    № 1 – у одной бомбической пушки сколоты поворотный брус и деревянные станочные подушки, сломан болт у подъемной коробки; у 36-фунтовых пушек сломаны: передние и задние оси и три колеса и лопнули брюки; у других орудий лопнули трое талей и четыре стропки для закладывания их; сломаны четыре банника и два прибойника, платформа в некоторых местах поломана; бруствер в двух местах поврежден ядрами.

    № 2 – у 2-го орудия перебит брюк; у 4-го орудия окончание дула повреждено немного и перебит брюк; у 8-го орудия – левая станина и перебит брюк; у 10-го орудия окончание дула немного повреждено и у станка – правый горбыль; у 11-го орудия подбит станок, а именно: левая станина, передняя связная подушка, передний связной болт, заднее колесо и брюк; сломаны: прибойник, две чеки в осях, три в станинах и четыре ганшпуга.

    № 4 – у станков перерублены: оси, три брюка, трое талей; изломаны прицелы у всех орудий и ударные молотки; расколота одна станина; разорвано два пороховых ящика; не оказалось трех кокоров, одной лядунки, четырех колес, цапфенных горбылей трех и двух медных протравок.

    Потеря неприятеля неизвестна; убитые и раненые на батарее Красного яра, в том числе один офицер, увезены на шлюпках; повреждения в судах были немаловажны; наши ядра долетали большей частью рикошетами и били в корпус судна; в зрительную трубу можно было различить во многих местах пробоины; неприятель, отойдя на позицию, тотчас же приступил к исправлениям; ночью слышны были плотничные работы.

    21 числа неприятель продолжал исправлять повреждения и кренил пароход.

    В час пополудни от адмиральского французского фрегата отвалила шлюпка по направлению к Сигнальному мысу. Это была наша шестерка, взятая неприятелем вместе с плашхоутом; на ней пристали к берегу квартирмейстер Усов, жена его с двумя малолетними детьми и матрос Киселев. Первый передал мне от французского адмирала письмо следующего содержания:

    «Его превосходительству господину губернатору Завойко.

    Господин губернатор.

    Благодаря военной случайности в мои руки попала русская семья. Имею честь вернуть ее Вам. Примите, г. губернатор, уверение в моем высоком почтении. Командующий адмирал и шеф К. Депуант». (В подлинном рапорте записка по-французски. Перевод наш. – Б. П.).

    Поименованные люди рассказали, что они утром 19-го числа отправились из Тарьинской губы в Петропавловский порт на плашкоуте с 4 тысячами кирпича, имея на буксире шестерку. Усов взял с собою жену, которая пришла к нему из деревни Озерной с двумя малолетними детьми. Неприятельскую эскадру они приняли за эскадру адмирала Путятина, и хотя, подойдя ближе, узнали неприятельские флаги и отворотили от эскадры, но гребные суда отрезали им отступление; выстрелы, слышанные ими накануне и утром 19-го числа, приняты ими были за салюты и за пальбу в цель; оружия они не имели. Квартирмейстер Усов передал, что на фрегате «Форт» убито 7 человек и что французы приглашали пленных вступить к ним в службу, но они отказались; что офицеры, отпуская его, обещали остальным пленным освобождение, когда Петропавловский порт будет взят.

    22-го и 23-го числа неприятель продолжал исправлять свои суда; фрегат «Форт» исправлял корпус, пароход «Вираго» починивался, накренившись на правую сторону. В это время исправляли батареи наши № 1 и 4, которые и приведены были в состояние действовать, № 1 двумя бомбическими и одним 36-ф[унтового] калибра орудиями; № 4 орудиями двумя 24-ф[унтового] калибра; таким образом, неприятель мог ожидать со стороны Малой губы такого же почти отпора, как и 20-го числа. Этим обязан я деятельности, усердию и знанию дела корпуса морской артиллерии прапорщику Можайскому, весьма достойному и скромному офицеру.

    24-го числа в 4 часа пополуночи замечено движение на пароходе; неприятель приготовлял десантные боты, барказы и шлюпки для своза десанта. Пробита тревога. Мы приготовились к бою. В этот раз следовало ожидать самого решительного нападения: по позднему времени эскадра не могла долго оставаться в этом крае; я обошел батареи, отряды и суда, призывая команду драться храбро, как следует Русским воинам, на что было общим ответом: «Умрем, а не сдадимся». Фрегат «Пик» стоял особо от эскадры, ближе к Тарьинской губе.

    В 1/2 6-го часа пароход взял на буксир два фрегата, с левого борта «Президент», с правого «Форт» и повел по направлению к перешейку. Неприятель намеревался испытать счастье с другой стороны Петропавловского порта. Действительно, пароход отдал буксир французского адмиральского фрегата, который и стал на якорь со шпрингом против батареи № 3; потом пароход подвел английский адмиральский корабль к батарее № 7, ставший на якорь в 2-х от нее кабельтовых; пароход прошел немного далее. В этот день неприятель имел еще более преимуществ на своей стороне. 30 орудий фрегата «Форт» действовали против 5-ти орудий батареи № 3, совершенно открытой и не имевшей даже выгоды находиться на возвышенности; у озера 26 орудий «Президента» и бомбические орудия парохода громили крытую батарею, которая по расположению своих орудий могла действовать только тремя 24-фунтового калибра полупушками.


    http://kamvesti.com/oborona-petropavlovskogo-porta-v-avguste-1854-goda/

    завтрак аристократа

    ОБОРОНА ПЕТРОПАВЛОВСКОГО ПОРТА В АВГУСТЕ 1854 ГОДА - 3

    Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1310300.html и далее в архиве

    Когда еще не было известно, какое направление возьмет пароход, то 1 стрелковая партия послана была на позицию между батареями № 2 и 4, но когда пароход поворотил к перешейку, то приказано было отряду возвратиться и стать около порохового погреба, где расположены были 2 и 3 отряды и 15 человек волонтеров. Ожидая высадки десанта к озеру, я потребовал от командира фрегата прислать в подкрепление гарнизона отряд, во исполнение чего капитан-лейтенантом Изыльметьевым прислана партия из 33 нижних чинов с гардемарином Кайсаровым под командою лейтенанта Анкудинова.

    Первый огонь открыла батарея на перешейке; «Президент», будучи еще на буксире, отвечал батальным огнем: батарея продолжала действовать скоро и успешно; первыми ядрами сбит на фрегате «Президент» гафель, и английский флаг упал; англичане поторопились поднять; так как на этот раз фрегат стал на якорь близко от батареи, надеясь, вероятно, уничтожить ее немедленно, то наши выстрелы попадали без промаха, однако ж команда, осыпанная ядрами и лишившаяся уже многих убитыми и ранеными, дрогнула; она состояла наполовину из молодых солдат, присланных в Камчатку из Иркутска и едва еще привыкших управляться с орудиями; командир батареи князь Максутов 2-й бросился к орудию и начал сам заряжать его; это подействовало на команду; батарея, поддержанная геройским мужеством командира, продолжала гибельный для неприятельского судна огонь и утопила одну шлюпку с десантом; князь Максутов сам наводил орудия до тех пор, пока не пал с оторванной рукой. На фрегате «Форт» раздалось «ура» – так дорого ценил неприятель нашу потерю. Батарея, лишась командира, замолчала. С фрегата послан был мичман Фесун, но пока он съезжал на берег, неприятель продолжал бить в батарею со всех своих орудий и привел ее в невозможность действовать.

    Батарея № 7, защищенная земляным валом, держалась несколько долее и вредила сколько могла фрегату и пароходу. Командир капитан-лейтенант Кораллов оставался на батарее даже после того, когда орудия были сбиты и завалены землею и фашинником, пока не был уведен с батареи, ушибленный дресвою в голову. Получив донесение, что батарея не может действовать, я велел команде присоединиться к отрядам.

    Сбив батареи, неприятель отправил десант с двух десантных ботов и 23 гребных судов по направлению к батарее № 7, под защитой орудий фрегата «Президент» и парохода, обстреливавших Никольскую гору. За десантом следовал на шлюпке французский контр-адмирал с обнаженной саблей, отдавая приказания.

    В начале сражения я послал 2-й отряд стрелков и 15 человек волонтеров занять вершину спуска Никольской горы к озеру, по которой неприятель легко мог взойти на гору; этого достаточно было, чтобы удержать первый натиск неприятеля; остальные отряды находились у порохового погреба и по мере надобности могли быть двинуты немедленно; между тем казалось вероятным, что неприятель употребит усилия, чтобы овладеть батареей № 6 на озере, потому что взятие ее могло бы решить участь города; по этой-то причине я держал остальные отряды сосредоточенными вблизи батареи… и, несмотря на выгоду занять вершину Никольской горы, с которой можно было действовать ружейным огнем по десанту, решился послать туда только до 15 человек лучших стрелков. Судя по числу гребных судов, я заключил, что десанту послано на озеро до 700 человек; для отражения их я имел только 204 человека.

    Действительно, часть неприятельского авангарда выстроилась на Кошке, обошла Никольскую гору и показалась против озерной батареи, но неприятель, встреченный картечью с батарейных орудий и с полевого орудия, отступил, унося убитых и раненых; вторая попытка неприятеля броситься на батарею имела те же последствия. Командир 2-й стрелковой партии, которому приказано было стягивать цепь к тому месту, на которое устремятся большие силы неприятеля, следя за движением его к батарее, спустился ниже и открыл беглый огонь; в это время десантные войска быстро и беспрепятственно взошли на гору; значительная часть собралась на северной оконечности и начала спускаться вниз, остальная часть пошла по гребню и соединилась с десантом, высаженным в подкрепление к первому в 5 гребных судах, отваливших от фрегата малого ранга «Эвридика» и брига «Облигадо» к перешейку. С этой стороны неприятель открыл уже ружейный огонь по командам наших фрегата и транспорта.

    Фрегат «Евридис», державшийся в начале сражения под парусами, подошел потом к батарее Красного яра на выстрел, но встреченный меткими выстрелами с сей батареи, которою командовал по недостатку офицеров корпуса морской артиллерии кондуктор Дементьев, и с батареи № 1, состоявшей под командой мичмана Попова, отошел и стал западнее фрегата «Форт»; бриг стал около самого «Форта» и бросал ядра через перешеек в фрегат.

    Прежде, нежели десант показался на гребне, я, удостоверившись, что неприятель оставил намерение напасть на батарею с озера и поднимается в гору, послал отряды лейтенанта Анкудинова и мичмана Михайлова занять северную оконечность Никольской горы и прогнать оттуда неприятеля штыками, если успеет взойти; последний отряд пошел на левом фланге 1-го, а левее его еще 30 человек из 3-го стрелкового отряда под командой поручика Кошелева.

    Узнав тогда же, что другой десант свезен к перешейку, я дал знать об этом командиру фрегата «Аврора», приказав ему отрядить сколько возможно более команды на Никольскую гору; в подкрепление же им послан мною немедленно фельдфебель Спылихин с 17-ю нижними чинами из 3 стрелкового отряда; остальные из сего отряда оставались в резерве вместе с присоединившейся командой с батареи № 7 и 15-ю отозванными волонтерами. Командир фрегата по получении приказания моего послал следующие отряды: 22 человека с батареи № 3 под командой прапорщика Жилкина левее гребня; 33 человека под командой лейтенанта Пилкина прямо по гребню; 31 человек под командой мичмана Фесуна правее гребня. С батареи № 2 посланы были 22 человека под начальством гардемарина Давыдова, который повел их на гору между двумя отделениями 3 стрелкового отряда.

    Едва отряды наши стали входить на гору, как неприятель был уже на гребне и занял высоты до самого почти перешейка. Самое большое скопление десанта было на северной оконечности Никольской горы, откуда, как я упомянул выше, неприятель начал спускаться вниз, открыв жестокий ружейный огонь по 2-й стрелковой партии, по команде озерной батареи и резерву; но стрелки скрыты были кустами, батарейная команда отстреливалась из рвов и из-за орудий, резерв, сделав по неприятелю залп, стал под защиту порохового погреба, полевое орудие встретило неприятеля картечью; так как отряды лейтенанта Анкудинова и мичмана Михайлова стали приближаться к неприятелю, то стрельба снизу была прекращена. В это время из находившегося при мне резерва я отрядил человек 30 под командой капитана 1 ранга Арбузова и послал в подкрепление отрядов; ранее сего такое же подкрепление послано было командиром фрегата под командой лейтенанта Скандракова. Но мера, принятая мною, оказалась излишней; малочисленные отряды наши, воодушевленные храбрыми командирами, дружно и безостановочно шли вперед, стреляя в неприятеля, и потом с криком «ура» почти в одно время ударили в штыки. Неприятель держался недолго и, несмотря на свою многочисленность и на храбрость офицеров, которые умирали, но не отступали, побежал в беспорядке, стараясь добраться до гребня; здесь их ожидала верная гибель: одни были сброшены с утеса штыками, другие сами бросались вниз, надеясь спуститься к берегу. Утесы Никольской горы крутые сверху, далее спускаются почти перпендикулярно, и потому на берег падали только обезображенные трупы. Отступление неприятеля с северной оконечности горы и около перешейка совершалось в беспорядке, но не с таким уроном, ибо покатость горы в этих местах давала возможность скоро добраться до берега. Спустившись вниз, неприятель с обеих сторон бежал к шлюпкам, унося трупы товарищей. Отступление на гребных судах было еще бедственнее для врага; отряды, заняв высоты, стреляли по сплоченной массе людей; убитые и раненые падали в воду или в шлюпки, откуда раздавались стоны; один фрегатский барказ ушел только под 8 веслами, на другом люди подымали вверх руки, как бы прося пощады; несколько человек брели по горло в воде, стараясь догнать удаляющиеся гребные суда, пускались вплавь; не многие находили спасение.

    С фрегатов и парохода били вверх ядрами и бомбами, но отряды, избравшие хорошие позиции, не потерпели от них нисколько; по приближении шлюпок к пароходу он взял большую их часть на буксир и повел по направлению к Тарье; остальные шлюпки пошли на гребле; фрегаты снялись с якоря и спустились по тому же направлению.

    Сражение кончилось в половине 12 часа. Отряды, убрав раненых, построены были в каре… Вновь загремело «ура».

    В сражении 24 числа

    убито нижних чинов         31

    ранено:

    обер-офицеров      2

    нижних чинов         63

    Повреждения на батареях:

    на батарее № 3, у 1-го орудия отбита дульная часть, у 2-го расколот торельный пояс, разбито 2 станка, перебиты пара талей, сломан 1 банник, перебит один брюк, сломано 5 ганшпугов и не оказалось одной лядунки. На батарее № 7 у 1-го, 3, 4 и 5 орудия повреждены станины, у 2, 4 и 5 повреждены рымы, у 1-го орудия оторвало часть дула, у всех орудий сломаны замки, у всех орудий перерублены брюки и тали, у 4-го и 5-го орудия повреждены подушки, у 2-го расколот клин и нет одного сезня, пороховой котел пробит, бурава все сломаны, разбиты 3 кокора.

    Повреждения на судах:

    На фрегате «Аврора»:

    1) Грот-мачта прострелена ядром навылет между 1/3 и 1/2 высоты от палубы.

    2) Четыре пары грот-вант, огон-лось-штага и шхентель гротстень-вынтрепа перебиты бомбою.

    3) Грот и крюйс брам-стеньги с громоотводами и правые шкафутные сетки – ядром.

    4) Фор-марсовая железная путень ванта и стень-фордун с правой – ядром.

    5) Поврежден во многих местах брам такелаж ядрами и бомбами.

    На транспорте «Двина»:

    1) На форштевне с левой стороны по грузовой ватерлинии пробито ядром место в половину ядра.

    2) На той же стороне у фоковых вант пониже белой полосы, повыше медной обшивки пробито осколком бомбы.

    3) Бывший для швартова с левой стороны перлень перешибло ядром на 30 саженях.

    Повреждения в городе:

    Сгорел рыбный сарай близ батареи № 7; повреждено ядрами 11 домов и 5 других зданий; все легко могут быть исправлены, не разрушено и не сожжено ни одного.

    В Петропавловском порте найдено 38 неприятельских трупов, в том числе четыре офицера; в плен взято 4, из них трое тяжело раненных; принимая же в расчет, что утоплен неприятельский катер, в котором было от 40 до 50 человек, и что один барказ, наполненный мертвыми и ранеными, шел только на 8 веслах и потерял не менее как человек 80, что с других гребных судов многие убиты и ранены и что, наконец, на неприятельских судах также не обошлось без потери в людях, можно заключить без преувеличения, что потеря неприятеля в сражении 24 числа не менее 300 человек, а всего во время нападения на Петропавловский порт до 350 человек. Взято английское знамя, 7 офицерских сабель и 56 ружей.

    Повреждения на судах замечены: на обоих фрегатах во многих местах пробоины в корпусе и перебиты ванты; на английском фрегате «Президент» сбит гафель и перебита крюйс-стеньга; на фрегате «Форт» перебита фока-рея; на берегу найдены обломки кормовых украшений; на пароходе поврежден кожух.

    Пленные показали, что 18 числа, т. е. в самый день входа эскадры в Авачинскую губу, умер английский контр-адмирал Прайс, что будто бы он застрелился по неосторожности на верхней палубе в то время, когда наши батареи открыли огонь. Английский контр-адмиральский флаг не был спущен во все время пребывания эскадры на рейде.

    25 августа пароход «Вираго» отправился в Тарьинскую губу, имея на буксире три барказа; прочие суда чинились. Батареи наши № 3 и 7 исправлены в ночь с 24 на 25 число капитан-лейтенантом Тиролем, лейтенантом Гавриловым и капитан-лейтенантом Коралловым, из коих первая укреплена земляным бруствером, а разрушенные укрепления последней исправлены.

    26-го пароход возвратился ночью; неприятель поднял большие гребные суда в ростры; в 8 часов пополуночи плашкоут наш изрублен и отпущен по ветру; на французском контр-адмиральском фрегате поднята фока-рея, на английском контр-адмиральском поднята крюйс-стеньга. В 5 часов пополудни показался во входе в губу бот наш № 1, под командой боцмана Новограбленнова, и был уже в виду эскадры, но, предупрежденный людьми с Дальнего маяка, ушел в море и передал известие о неприятельской эскадре встретившейся с ним около Старичкова острова шхуне «Восток», шедшей в Петропавловский порт с депешами от г. генерал-губернатора Восточной Сибири и с почтою.

    27-го числа в половине 8-го часа пополуночи эскадра снялась с якоря и вышла в море и скрылась из виду сего же числа. Бот прибыл в Петропавловский порт 1 сентября, а 2-го – корвет «Оливуца».

    Из найденной записки у убитого неприятельского офицера, как полагать можно, у командовавшего десантом, видно, что у северной оконечности Никольской горы высажено десанта 676 человек, да, кроме того, у перешейка в 5 гребных судах до 200 человек, всего же около 900 человек; десант этот был отражен и сброшен с горы малыми отдельными отрядами, в которых считалось 290 нижних чинов; что самое может свидетельствовать о храбрости отрядных командиров и их команды; вообще считаю обязанностью донести, что гг. штаб- и обер-офицеры и нижние чины исполняли свой долг с отличным мужеством и храбростью.

    В заключение долгом считаю донести вашему имп. выс., что неожиданное прибытие фрегата «Аврора» в Петропавловск способствовало к увеличению средств обороны порта как орудиями, снятыми с фрегата для устройства батарей, так и тем, что из находящегося на нем большого комплекта офицеров можно было назначить в командование этих батарей и стрелковых партий офицеров испытанных, которые, умев воодушевить людей, способствовали победе. По первому удару тревоги вся команда была на фрегате, больные оставили госпиталь, и дух людей был вообще таков, что на ободрение мое, сказанное перед сражением 24 августа, я получил единодушный ответ: «Умрем, а не сдадимся!»

    7 сентября 1854 г Петропавловский порт.

    Генерал-майор ЗАВОЙКО».

    http://kamvesti.com/oborona-petropavlovskogo-porta-v-avguste-1854-goda/

    завтрак аристократа

    Семен Экштут Заложник века-волкодава 2017 г.

    Художник Юрий Арцыбушев оставил нам честные свидетельства о времени и о себе

    С 13 июля по 20 августа 2017 года в Выставочном зале федеральных архивов проходила историко-документальная выставка "1917 год. Рисунки художника Ю.К. Арцыбушева" ("Родина" анонсировала ее в N 8). К открытию выставки был выпущен альбом-каталог. С любезного разрешения Государственного архива РФ и издательства "Кучково поле" впервые представляем нашим читателям работы мастера.

    Юрий Арцыбушев. Выступление Л.Д. Троцкого. Петроград. 1917год.  Фото: ГАРФ
    Юрий Арцыбушев. Выступление Л.Д. Троцкого. Петроград. 1917год. Фото: ГАРФ

    Безмятежный дворянин

    Юрий Константинович Арцыбушев (1877 - 1952), столбовой дворянин, родился в родовом курском имении своих родителей в год начала Русско-турецкой войны, а скончался в Южном Казахстане пораженным в правах ссыльным спецпоселенцем - за несколько месяцев до смерти Сталина и начала "оттепели".

    Век мой, зверь мой, кто сумеет
    Заглянуть в твои зрачки
    И своею кровью склеит
    Двух столетий позвонки?

    Это и о нем строки Осипа Мандельштама.

    Его отец Константин Дмитриевич, владевший двумя имениями в Курской губернии, получил прекрасное образование, стал инженером-путейцем. А впоследствии одним из директоров правления "Общества Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги". В век бурного строительства российской "чугунки" это был верный путь к быстрому обогащению. Через руки Константина Дмитриевича проходили воистину "бешеные деньги". Вместе со своим близким родственником, другом и компаньоном Саввой Ивановичем Мамонтовым он стал одним из соучредителей Общества восточносибирских чугуноплавильных, железоделательных и механических заводов (с капиталом 4,5 млн рублей). Компаньоны деятельно участвовали в модернизации страны - именно они в 1897 году основали в Подмосковье благополучно доживший до наших дней Мытищинский машиностроительный завод - ныне Метровагонмаш.

    Деньги шли к деньгам.


    А еще Арцыбушев-старший пристрастился к коллекционированию живописи: в его коллекции были полотна Врубеля, Константина Коровина, Валентина Серова. Портреты инженера-путейца и его супруги Марии Ивановны написал сам Михаил Александрович Врубель!

    Надо ли объяснять, какое безоблачное будущее ждало отпрыска, как сказали бы сейчас, олигарха. Состоятельная дворянская семья, знакомство со знаковыми фигурами русской культуры - Михаилом Врубелем и Саввой Мамонтовым; в доме последнего будущий художник брал первые уроки живописи...

    Всё рухнуло в момент. Осенью 1899 года Мамонтов и Арцыбушев были арестованы по обвинению в крупной растрате и несколько месяцев провели в тюрьме. Уголовное преследование стало плодом бюрократической интриги в высших эшелонах власти, в наши дни это назвали бы рейдерским захватом. В 1900 году суд присяжных оправдал компаньонов, однако их деловая репутация была изрядно подмочена, а имущество за бесценок пошло с молотка.

    Из состоятельных людей Мамонтов и Арцыбушев превратились в банкротов. Не пережив треволнений, отец будущего художника скоропостижно скончался в 1901 году. Так Юрий Константинович в одночасье стал нищим пролетарием умственного труда и очутился на дне жизни.


    Публицист, сатирик, арестант

    Проучившись лишь два года на архитектурном отделении Высшего художественного училища при Императорской академии художеств в Санкт-Петербурге, Арцыбушев смело пустился в плавание по бурному житейскому морю, непрестанно, хоть и безуспешно пытаясь добиться гармоничного единения свободного творчества и прибыльной коммерции.

    Чем он только ни занимался! Жадно стремился нагуляться, надышаться, напробоваться нового и неизведанного, словно предвидел безрадостное грядущее. Его разнообразные творческие эксперименты можно было бы растянуть на десятилетия. Но у Арцыбушева, чей талант искрился и бурлил, как шампанское, не было в запасе десятилетий. Зато на пороге стоял блистательный и такой короткий Серебряный век.

    Не испытывая ни страха, ни пиетета перед государственной властью, Арцыбушев в 1903 году ходатайствовал об издании в Москве иллюстрированного сатирического журнала "Ветроград многоцветный". Тщетно. Но добился своего в Петербурге, став в революционном 1905 году главным редактором еженедельного журнала "Зритель", первого органа политической сатиры в Российской империи, по словам дореволюционного Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, "открывшего сатирический поход против бюрократии и темных сил, поддерживающих ее господство".

    Обстоятельства времени и места ограничивали свободу творчества, но многие материалы носили далеко не безобидно-юмористический характер. На одной из карикатур, например, была изображена бумажная пирамида с подписью: "Наша конституция - просят не дуть..." Нет ничего удивительного в том, что власти неоднократно останавливали выпуск "Зрителя", а отдельные номера (всего их вышло 39) подвергались аресту. В декабре 1905го Арцыбушев был заключен под арест и приговорен к двум с половиной годам заключения в крепости.


    Обжалование приговора спасло его от тюрьмы, но оправдан он был только в 1907 году.

    Арцыбушев не угомонился, не взялся за ум. Перебравшись из Петербурга в Москву, стал работать для театра и сотрудничать с оппозиционной периодикой. Вместе с женой, актрисой Марией Александровной Арцыбушевой, он стоял у истоков Мамоновского театра миниатюр; именно его супруга, кстати, открыла талант Александра Вертинского. История сохранила назидательный рассказ об этом самого певца. Когда он, скопив 25 рублей, отправился в Москву, на бродившего по Мамоновскому переулку юношу обратила внимание хозяйка театра и вскользь заметила:

    "- Что вы шляетесь без дела, молодой человек? Шли бы лучше в актеры ко мне в театр.

    - Да, но я же не актер, - возразил я. - Я ничего, собственно, не умею.

    - Не умеете, так научитесь.

    Я призадумался.

    - А сколько я буду получать за это? - деловито спросил я.

    Она расхохоталась.

    - Получать? Вы что, в своем уме? Спросите лучше, сколько я с вас буду брать за то, что сделаю вас человеком!

    Я моментально скис.

    Заметив это, Марья Александровна чуть подобрела.

    - Ни о каком жалованье не может быть и речи, но... в три часа дня мы садимся обедать. Борщ и котлеты у нас всегда найдутся. Вы можете обедать с нами"1.

    Госпожа Арцыбушева, впоследствии сосланная вместе с мужем в Южный Казахстан, "обладала кроме властности и энергичного характера (о чем вспоминал Вертинский) несомненным художественным вкусом, чутьем к новым веяниям и даром притягивать молодых"2. На сцене руководимого ей Театра миниатюр Тамара Карсавина и Вацлав Нижинский исполняли танго, наглядно демонстрирую зрителям, что и модный танец может быть сопричислен к большому стилю и высокому искусству.



    ЛЕТОПИСЕЦ СМУТЫ

    Театр миниатюр продержался четыре сезона - достойный результат.

    Семейная чета Арцыбушевых могла по праву занять свое скромное место персонажей второго плана в истории русской журналистики и театрального искусства. Но у Юрия Константиновича была слишком высокая жизненная активность, которую в наши дни принято называть витальностью, не позволившая смириться с подобной участью. В своем творчестве он сумел органически соединить Серебряный век и начало Русской Смуты, став непревзойденным, ни на кого не похожим летописцем русской общественной жизни периода февраля и октября 1917 года, Гражданской войны, первой волны эмиграции. Это было очень непросто и зачастую небезопасно: "Часто смерть угрожает художнику - смена режимов не очень поощряет закрепление своих черт графическим путем. Особенно не нравится, что их зарисовывают, чекистам и членам ревтрибуналов. Обстановка для работы - чрезвычайно тяжелая"3.


    В виртуозных рисунках Арцыбушева "река времен" несет на своих волнах еще не успевшего стать "красным графом" писателя Алексея Толстого, "короля поэтов" Игоря Северянина, Андрея Белого, Александра Блока, Ивана Бунина, Федора Шаляпина, академика Ивана Павлова... и рядом с ними "старца" Григория Распутина, "батьку" Нестора Махно и крестьянина Романа Сташкова, большевистского представителя от крестьянства при заключении Брестского мира...

    Беглые карандашные и акварельные рисунки сохранили для истории образы главных действующих лиц и рядовых участников Великой русской революции. Только во время работы Государственного совещания в Москве в августе 1917 года мастер репортажного рисунка выполнил около 150 портретов участников политических баталий. Переехав в Петроград, художник присутствовал на заседаниях Петроградского Совета, Учредительного собрания, где сделал живые зарисовки Ленина, Троцкого, Крыленко, Зиновьева, Железнякова ("матроса Железняка") и их политических оппонентов Чернова, Спиридоновой, Церетели, Мартова, Суханова, Маклакова, Милюкова.

    Все персонажи лишены "хрестоматийного глянца", никто из них еще не успел "забронзоветь" и принять перед художником эффектную театральную позу. Вот почему рисунки Арцыбушева иногда кажутся нам карикатурами на известных политических деятелей. Например, на Владимира Ильича Ленина, который тихо заснул во время заседания Учредительного собрания, смиренно ожидая, когда ему предоставят слово для выступления...


    Патриот

    Творческое наследие художника Арцыбушева визуально воплощает яркую метафору писателя Юрия Трифонова, уподобившего Историю многожильному проводу:

    "Господи, как все это жестоко переплелось! Понимаете ли, история страны - это многожильный провод, и когда мы вырываем одну жилу... Нет, так не годится! Правда во времени - это слитность, всё вместе... Ах, если бы изобразить на сцене это течение времени, несущее всех, всё!"4


    Замечательные рисунки мастера, сделанные с натуры и запечатлевшие былое в его незавершенности (именно в этом заключается их непреходящая историческая и культурная ценность), прекрасно корреспондируются с периодической печатью столетней давности. Читатели рубрики "Печать эпохи" могут убедиться в этом. Еще ничего не решено, то, что происходит сегодня, еще не стало Историей. Еще не определилось, кто из лидеров будет фигурой первого плана, кто отойдет на второй, кто канет в безвестность. Все происходит здесь и сейчас, и мы ощущаем себя участниками Великой русской революции.

    "Герои его работ - представители самых разных политических взглядов, между которыми велась непримиримая идеологическая борьба, поскольку будущее страны они представляли по-разному. ...Ю.К. Арцыбушев не ставил перед собой задачу создания законченных портретов. Он преследовал другую цель - запечатлеть динамизм общественной жизни, дух и атмосферу времени"5.


    P.S. Склеить "двух столетий позвонки" можно лишь собственной кровью. Еще Некрасов сказал:

    Иди, и гибни безупрёчно.
    Умрешь не даром, дело прочно,
    Когда под ним струится кровь...

    Подозреваю, что это слишком высокая цена для многих. Арцыбушева она не отпугнула.



    1. Вертинский А.Н. Дорогой длинною... Стихи и песни. Рассказы, зарисовки, размышления. Письма. / Сост. и подг. текста Ю. Томашевского, послесл. К. Рудницкого. М.: Правда, 1990. С. 76.
    2. Тихвинская Л.И. Повседневная жизнь театральной богемы серебряного века: Кабаре и театр миниатюр в России: 1908 - 1917. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 403 (Живая история: Повседневная жизнь человечества).
    3. Цит. по: Петрушева Л.И. Рисунки художника Юрия Арцыбушева в Государственном архиве Российской Федерации // Портреты эпохи русской революции. Рисунки Юрия Арцыбушева. Из коллекции Государственного архива Российской Федерации. М.: Кучково поле, 2017. С. 33.
    4. Трифонов Ю.В. Долгое прощание // Трифонов Ю.В. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1986. С. 195-196; Экштут С.А. Юрий Трифонов: Великая сила недосказанного. М.: Молодая гвардия, 2014. С. 170-171 (Жизнь замечательных людей).
    5. Петрушева Л.И. Рисунки художника Юрия Арцыбушева в Государственном архиве Российской Федерации // Портреты эпохи русской революции. Рисунки Юрия Арцыбушева. Из коллекции Государственного архива Российской Федерации. М.: Кучково поле, 2017. С. 25. В этом прекрасно изданном и тщательно фундированном альбоме-каталоге опубликованы рисунки, созданные художником в 1916-1925 годах. Всего опубликовано 239 из 241 рисунка (в книгу не включены два рисунка с портретами участников проходившего в 1909 году судебного процесса по делу об убийстве депутата Государственной думы М.Я. Герценштейна). 25 рисунков акварельные, остальные выполнены карандашом, тушью или пастелью.

    https://rg.ru/2017/11/13/rodina-hudozhnik-arcybushev.html

    завтрак аристократа

    Дурылин С. Н.: "Дело" об имуществе Гоголя

    1

    В восемь часов утра, в четверг 21 (ст. ст.) февраля 1852 г., Николай Васильевич Гоголь скончался в Москве, на Никитском бульваре, в доме Талызиной, в помещении, занимаемом графом А. П. Толстым, у которого провел последние месяцы своей жизни (октябрь 1851 — февраль 1852). В тот же день из дома Талызиной о смерти Гоголя пошло „объявление“ в полицейскую часть:

    Ведомства Московской управы благочиния в Арбатскую часть.

    Управляющего генерал-майора графа Александра Петровича Толстого дворового его человека Александра Иванова Рудакова.

    Объявление

    Живший в нанимаемом господином моим доме Г-на Талызина состоящем сей части 3 квартала, отставной коллежский ассесор Николай Васильевич Гоголь сего числа от одержимой его болезни скончался, после его здесь в Москве наличных денег, сохранной казны билетов, долговых документов, золотых, серебряных, бриллиантовых и прочих драгоценных вещей кроме незначительного носильного платья ничего не осталось, а есть общее его с родною матерью недвижимое имение Полтавской губернии Миргородского уезда в селе Васильевке душ около 450-ти но удостоверительно сколько сказать не могу, состоит ли покойный кому-либо должным я не знаю, наследниками после его родная мать коллежская ассесорша Марья Иванова, сестры Анна, Елизавета и Ольга Васильевны Гоголь живущие в означенном селе Васильевском более ж их у него наследников нет, при нем находился в услужении дворовой человек матери его Семен Григорьев, объявляя сие Арбатской части покорнейше прошу для погребения тела покойного на кладбище Даниловамонастыря снабдить похоронным билетом. Февраля 21 дня 1852 года.

    Управляющий Графа Толстого Александр Иванов

    Рудаков

    Подпись руки удостоверяю квартальный надзиратель Протопопов“.

    Сведения, сообщенные полиции дворецким графа Толстого, об именьи, наследниках и слуге Гоголя, совершенно точны. Сведения о личном имуществе умершего Гоголя поражают своей лаконичной скудостью: после Гоголя не осталось ничего, кроме „незначительного носильного платья“. 1

    В ответ на „объявление“ дворецкого из полиции, для осмотра имущества Гоголя, были посланы квартальный надзиратель Протопопов и „добросовестный свидетель“ Страхов.

    В своем протоколе осмотра вещей Гоголя они, повторив текст „объявления“ дворецкого Рудакова, писали:

    По осмотру нашему в занимаемой умершим квартире действительно кроме незначительного носильного платья и разных книг ничего не оказалось, почему мы книги и носильное платье сложили в красного дерева принадлежащие графу Толстому одну шефоньерку и один шкаф и запечатали казенною частною и добросовестного свидетеля печатьми, а одну шубу старую енотовую крытую сукном и суконную шинель по неудобности помещения в шкаф отдали в <1 слово неразобрано> под сохранение с распискою под сим постановлением управляющему графа Толстого означенному Рудакову, в чем на месте и учинили сие постановление, на спрос же наш находящийся при нем дворовый человек Семен Григорьев и управляющий Рудаков объявили, что у него здесь в Москве ни у кого денег и имения нет.

    Квартальный надзиратель Протопопов

    При сем был добросовестный свидетель Страхов, а по безграмотству приложил печать.

    При сем находился и опечатанное имущество и неопечатанную шубу и шинель под сохранение принял управляющий графа Толстого Александр Иванов Рудаков.

    При сем находился Семен Григорьев“.

    Протокол обнаружил еще один вид имущества Гоголя, опущенный дворецким: книги — и, волей-неволей, отметил любопытное обстоятельство: слуга Гоголя, подросток Семен Григорьев, как видно из его подписи, был грамотный, а полицейский „добросовестный свидетель“, призванный свидетельствовать имущество писателя, оказался неграмотным. Квартальный надзиратель в рапорте приставу Арбатской части переписал текст протокола, с существенным добавлением:

    Указа об отставке между имеющихся у него бумаг не найдено и по случаю временного его пребывания здесь в Москве письменный вид его в вверенном мне квартале явлен не был, а также и духовного завещания не осталось“.

    Рапорт впервые заговорил о „бумагах“ Гоголя, не упоминавшихся в „объяснении“ и протоколе, и об отсутствии „завещания“.

    Указ об отставке“, которого квартальный не нашел в бумагах Гоголя, для всех дворян, вплоть до революции 1917 г., имел силу паспорта. Гоголь — вечный скиталец по России и Европе — оказался, к смущению квартального, беспаспортным! В доме у гр. Толстого Гоголь жил непрописанным. „Временное пребывание“, которым квартальный хочет смягчить эту вину, длилось, на деле, целые полгода.

    9 марта пристав Арбатской части рапортовал во 2-й департамент надворного суда (за № 994): „Квартальный надзиратель Протопопов донес, что живший вверенной мне части в доме г. Талызина литератор отставной коллежский ассесор Николай Васильевич Гоголь 43 лет от роду 21 февраля сего года волею божиею умер; после которого духовного завещания, наличного капитала, билетов сохранной казны, долговых документов и других драгоценных вещей, а равно и указа об отставке покойного по учиненному им с добросовестным свидетелем осмотру, не оказалось“.

    Далее приводятся дословно все данные осмотра и рапорта квартального.

    Любопытно, что пристав наградил Гоголя новым титулом: к ранее мелькавшему в бумагах „коллежскому ассесору“ он на самом документе вставил: „литератор“. Вероятно, молва о торжественных похоронах Гоголя достигла до полицейского участка.

    Надворный суд получил бумагу пристава, вместе с протоколом и рапортом квартального, 12 марта. Через два дня в суде было вынесено постановление:

    1852 года 14 марта приказали: Дело внесть в настольный реестр, в часть сообщить об <смазано чернилами одно слово> оценке имущества при посторонних свидетелях; а в Миргородский земский суд сообщить об объявлении наследникам об оставшемся имуществе с тем, чтобы они об утверждении их в правах наследства просили по состоянию недвижимого имения, и уведомили бы суд желают ли они продать движимое имущество, или переслать в натуре в Миргородский земский суд для передачи им на хранение то, чтобы и прислали деньги на пересылку по почте. Дело сие почислить решенным. Апреля 17 дня“.

    Итак, полицейский осмотр вещей Гоголя, принятый надворным судом, упоминает только о его бумагах, книгах и носильном платье.

    Ранее полиции — не позднее, чем через полтора часа после кончины Гоголя, — побывал в комнатах умершего писателя доктор А. Т. Тарасенков. „Когда я пришел, — вспоминал он, — уже успели осмотреть его шкафы, где не нашли ни им писанных тетрадей, ни денег“.

    Куда девались деньги Гоголя, рассказал тот же Тарасенков: после 12-го февраля, Гоголь „рассылал последние карманные деньги бедным и на свечки, так что по смерти у него не осталось ни копейки. У Шевырева осталось около 2000 р. от вырученных за сочинения денег“.1 Действительно, 7 мая 1852 г. С. П. Шевырев писал в „Записке о печатании сочинений покойного Н. В. Гоголя и о сумме денег, им на то оставленной“: „После Н. В. Гоголя осталось в моих руках от его благотворительной суммы, которую он употреблял на вспоможение бедным молодым людям, занимающимся наукою и искусством — 2533 руб. 87 коп. Его карманных денег — остаток от вырученных за 2-е издание „Мертвых душ“ — 170 р. 10 к. Итого 2,703 р. 97 к.“.2

    В то же время — после 12 февраля — Гоголь, по характерному выражению Тарасенкова, „делал некоторые неважные завещания насчет своего крепостного человека“. Это были известные — и очень важные — предсмертные обращения Гоголя к „Друзьям моим“ („Благодарю вас много, друзья мои,“ и т. д.) и завещательное распоряжение семье. Последнее было писано со стараньем соблюсти форму обычного завещания: „Во имя отца и сына и святого духа. Отдаю всё имущество, какое есть, матери и сестрам. Советую им жить в любви совокупно в деревне“ и т. д. Непосредственно к крепостным слугам относятся следующие распоряжения Гоголя (в том же завещании), сделанные им ниже: „Служивших мне людей наградить. Якима отпустить на волю. Семена также, если он прослужит лет десять графу“ и т. д.).3

    20 июня 1852 г. Шевырев писал матери Гоголя: „Если бы что-нибудь замедлило предположенную мною поездку, то завещания я вышлю по почте, но страховым письмом. Завещания эти не имеют формы акта, а могут иметь только семейную силу“.

    О самой драгоценной части Гоголева имущества его мать писала О. С. Аксаковой 24 апреля 1855 г.: „Тяжело мне было читать продолжение „Мертвых душ“ из найденных вчерне в его шкапу“;4 эти пять глав из второго тома „Мертвых душ“, изданные в 1855 г. племянником Гоголя Н. П. Трушковским (Москва, Университетская типография), и были в тех „писанных тетрадях“, о которых помянул Тарасенков, как о ненайденных.

    Таким образом, в комнате Гоголя, даже в том самом „шкапу“, который упомянут в полицейском протоколе, хранились те самые бумаги — „завещание“ и „писанные тетради“, — которых не оказалось на месте уже через какие-нибудь полтора часа после смерти Гоголя, ни при докторе Тарасенкове, ни при „добросовестном свидетеле“.

    Очевидно, чья-то дружеская рука, заранее, тотчас после кончины Гоголя, изъяла их из его комнаты для того, чтобы вернее сохранить для его семьи и для потомства.

    2

    В Миргородский земский суд — тот самый, что описан в „Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем“ — поехало „на долгих“ „объявление“ наследникам об оставшемся после Гоголя имуществе, а в Москве полицейские власти, по решению надворного суда, принялись хлопотать об оценке имущества Гоголя при „посторонних свидетелях“.

    Такими „посторонними свидетелями“ явились: 1) хозяин гоголевской квартиры — граф Александр Петрович Толстой, 2) старый знакомый семьи Гоголей еще по Полтаве Иван Васильевич Капнист, занимавший в данное время (до 1855 г.) пост московского губернатора, и 3) Степан Петрович Шевырев. Этими лицами и был подписан следующий акт:

    1852 года апреля тринадцатого дня нижеподписавшиеся вследствие отношения Московского надворного суда 2-го департамента от 17-го сего апреля за № 2344-м прибыв Арбатской части 3 квартала в дом г. Талызина в комнаты, которые занимал умерший коллежский ассесор Николай Васильевич Гоголь у квартирующего в оном генерал-майора графа Александра Петровича Толстого, где при посторонних лицах осмотрев наложенные на шкафе и шифоньерке как казенную частную, так и добросовестного свидетеля печати, нашли в целости, по распечатании коих находящееся в оных имущество оставшееся после покойного г. Гоголь заключающееся в носильном платье и печатных книгах провели через опись в известность, но бумаг и документов, которые составляли бы в себе важность, кроме одной домашней переписки относящейся покойному г. Гоголь ничего не оказалось; каковое имущество и отдали под сохранение впредь до распоряжения судебным местом с распискою под описью тайному советнику и кавалеру Ивану Васильевичу Капнисту, отставному генерал-майору графу Александру Петровичу Толстому и статскому советнику и кавалеру Степану Петровичу Шевыреву, о чем учинено сие на месте постановление.

    Квартальный надзиратель Протопопов.

    При сем находился добросовестный свидетель а по безграмотству приложил именную печать.

    Тайный советник И. Капнист.

    Отставной генерал-майор граф Толстой.

    Статский советник С. Шевырев.

    Описывал квартальный надзиратель Протопопов. При сем был добросовестный свидетель Страхов, а по безграмотству своему приложил именную печать свою.

    При сем находились, и все вышепрописанные вещи под свое сохранение впредь до распоряжения судебным местом приняли

    Тайный советник И. Капнист.

    Отставной генерал-майор граф Толстой.

    Статский советник С. Шевырев.

    Опись5 открывается большою неожиданностью сравнительно с тем „протоколом“, который был составлен в день смерти Гоголя. Первым номером в ней идут золотые карманные часы. Это — единственно ценная вещь в скудном вещевом достоянии, оставшемся после Гоголя. Историю этих золотых часов рассказывает П. А. Кулиш:

    „Однажды во Франкфурте в кабинет к Жуковскому зашел Гоголь; там, кроме Жуковского, находился также гр. А. Толстой. Разговаривая, Гоголь обратил внимание на карманные золотые часы с цепочкой, висевшие на стене. — Чьи это часы? спросил он. — Мои, ответил Жуковский. — Ах, часы Жуковского! в таком случае я никогда с ними не расстанусь, — и с этими словами Гоголь надел цепочку на шею, положил часы в карман, и Жуковский должен был отказаться от своей собственности“. Часы же достались Жуковскому как память об умершем Пушкине: они были остановлены на 2 часах и ¾ пополудни — времени кончины Пушкина.6

    Как пушкинскую реликвию, Гоголь берег эти часы и заповедал своей младшей сестре, О. В. Гоголь: „Спрячь, это память Пушкина. На таком часе и минуте остановились, когда его не стало“.7 В 1901 г. часы эти еще хранились в семье Гоголей, принадлежа его племяннику, Н. В. Быкову. О. В. Гоголь рассказывала в этом же году В. А. Чаговцу их историю со слов брата.8 В настоящее время — находятся в Полтавском музее.9

    ОПИСЬ

    Арбатской части 3-го квартала учиненная имуществу оставшемуся после умершего коллежского ассесора Николая Васильевича Гоголя.

    Апреля дня 1852 года.



    ЧТО ИМЕННО

    Серебром

    Оценка

    1820

    рубли

    коп.

    1

    Золотые карманные часы на десяти камнях, о двух золотых досках под № мастера 8291

    10

    Означенного в сей описи имения в описанном их виде 6 мая 1852 года оценили сорок три рубли восемьдесят восемь копеек серебром. Присяжные оценовщики при управе благочиния Иван Соколов, Трофим Кабанов.

    2

    Шуба энотовая крытая черным сукном старая довольно ношенная

    15

    3

    Шинель черного сукна с бархатным воротником на люстрине теплая

    5

    4

    Два старых суконных сюртука черного сукна один из них фасоном пальта

    2

    5

    Суконный синего цвета фрак с бархатным воротником на шелковой подкладке с бронзовыми пуговицами

    1

    6

    Летнее шелковое пальто фуляровое бланжевого цвета

    50

    7

    Черное люстриновое пальто старое

    50

    8

    Пикеневое старое пальто белого цвета

    50

    9

    Одно парусинное пальто старое

    50

    10

    Одни панталоны трековые мраморного цвета

    20

    11

    Трое старых парусинных панталон

    20

    12

    Пять старых бархатных жилета разных цветов

    50

    13

    Летних старых пять жилетов разных цветов

    50

    14

    Семь полотняных старых белых рубашек

    35

    15

    Салфеточного белого полотна двенадцать аршин

    1

    16

    Одна старая полотняная простыня

    50

    17

    Одно тканьевое белое покрывало

    50

    18

    Три старых холстинных простыни

    30

    19

    Семь шерстяных старых фуфаек

    70

    20

    Четыре галстука старых два тафтяных и два шелковых

    4

    21

    Двое канифасовых подштанников

    10

    22

    Девять холстинных старых подштанников

    45

    23

    Три пары нитенных и три шерстяных старых носков

    10

    24

    Три полотняных носовых старых платков

    10

    25

    Четыре белых холстинных наволочки

    20

    26

    Пять белых старых салфеток

    20

    27

    Две пары сапог старых и три пары ботинок матеревых старых

    20

    28

    Два старых фуляровых платка

    20

    29

    Русских книг в переплетах восемьдесят семь

    87

    30

    и таковых же без переплетов шестьдесят три

    63

    31

    Иностранных книг в переплетах пятьдесят семь

    57

    32

    и таковых же без переплетов двадцать семь

    27

    Итого

    43

    88


    Другая ценная вещь „описи“, идущая под № 2, „старая, довольно ношенная енотовая шуба“, упоминается в последнем письме Гоголя к Матвею Константиновскому от 6 февраля 1852 г. „Мне стало только жаль, что я не поменялся с вами шубой. Ваша лучше бы меня грела“.10

    Это определение: „старый, старая, старое“ почти неразлучно в описи с любым предметом из гардероба Гоголя: „старое пальто“, „старые панталоны“, „старые жилеты“ и т. д. — всё старое и ношеное, оцениваемое в копейки. Нового во всей описи только одна вещь: „салфеточного белого полотна двенадцать аршин“. Платье и белье Гоголя поражает своей ветхостью и малоценностью. Многое донашивалось из некупленного домашнего скарба: „старые холстинные простыни“, „холстинныестарые подштанники“, „белые холстинные наволочки“, — все это домотканые дары крепостной Васильевки. Холостяцкая беспризорность Гоголя сказывается и в крайней скудости некоторых статей: у него было всего три пары нитяных, да три пары шерстяных носков („старых“) и всего три, да еще старых, носовых платка.

    Оценка предметов, сделанная специалистами — „оценовщиками при управе благочиния Иваном Соколовым и Трофимом Кабановым“, поражает своей ничтожностью: так „две пары сапог“ и „три пары ботинок матеревых“ оценены всего в двугривенный серебром. Сколько ни отнести из этой низкой оценки на долю произвольности, всё равно, тут должна иметь вес сильнейшая изношенность всего гоголевского скарба.

    Примечания

    1 Очевидно, тогда же дворецкий озаботился и получением метрической выписи о смерти Гоголя. Приводим текст ее по материалам Полтавского Музея (№ по описи — 142):

    „В копии метрической книги московской, Пречистенского сорока, Симеоновской, на Поварской, церкви за тысяча восемьсот пятьдесят второй (1852) год, в третьей части — о умерших, в статье под № 2-м мужеского пола записано так: месяца февраля двадцать первого числа помер — живший в доме тайного советника, Александра Степановича Талызина, коллежский ассесор Николай Васильевич Гоголь, 43 лет, от простуды; погребен двадцать четвертого числа того же месяца в Даниловом монастыре. Погребение совершал приходский священник Алексей Иоаннов Соколов, с диаконом Иоанном Михайловым Пушкиным, дьячком Георгием Александровичем Линьковым и пономарем Петром Кирилловым Марковым“.

    2 А. Т. Тарасенков. Последние дни жизни Н. В. Гоголя, П., 1857, с. 13, 21.

    3 Из переписки С. Шевырева с О. В. и М. И. Гоголь, „Памяти Гоголя“, Киев, 1902, с. 61.

    4 Русская Мысль, 1896, № 5, с. 178.

    5 С. Дурылин. Из семейной хроники Гоголя, М., 1928, с. 90.

    6 Опись см. на следующей странице.

    7 Записки о жизни Н. В. Гоголя, т. I, с. 231.

    8 Из семейной хроники Гоголей. Мемуары О. В. Гоголь-Головни, Киев, 1909, стр. 48. (Там же фотографический снимок с часов.)

    9 В. А. Чаговец. На родине Гоголя, „Памяти Гоголя“, Киев, 1902, с. 34—35.

    10 См. „Наша Газета“, М., 1927, 5 марта, № 5, с. 2.

    завтрак аристократа

    Дурылин С. Н.: "Дело" об имуществе Гоголя (окончание)

    Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1311578.html

    От прежнего щеголя нежинских и ранних петербургских времен, любившего щегольнуть модным жилетом и хитроскроенным фраком, не осталось и следа. То, что попало в опись, это — скарб человека, донашивающего старые свои обноски, совершенно равнодушного не только к моде, но и к простейшим удобствам туалета. Этому впечатлению сознательной бедности, в которой доживал Гоголь последние месяцы своей жизни, только содействует то обстоятельство, что на руках у Шевырева в это же время находилась сумма в две слишком тысячи рублей, принадлежавшая Гоголю: сумма эта, по прямому удостоверению самого Шевырева наследникам Гоголя, была „благотворительная сумма, которую он употреблял на вспоможение бедным молодым людям, занимающимся наукою и искусством“.11 Эту сумму Гоголь не считал своей и оттого не держал ее у себя, вверив распоряжение ею Шевыреву.

    Лишь один вид имущества Гоголя представлен в описи сравнительно обильно: скарб писателя, книги. Их у него, в час смерти, оказалось 150 на русском языке (из них 87 в переплетах) и 84 на иностранных языках (из них 57 в переплетах). Этот вид имущества был столь ничтожен в глазах официальных оценщиков, что каждая книга гуртом пошла по копейке за штуку.

    С глубокой горестью нужно отметить, что даже профессор московского университета С. П. Шевырев, подписавший опись, не проявил настолько интереса к предсмертной библиотеке Гоголя, чтобы составить книгам Гоголя такой же список, какого удостоились его носки и подштанники. Какие книги держал Гоголь при себе в последние месяцы жизни, что̀ он читал, — мы никогда не узнаем: мы знаем только, что при нем была библиотека в 234 тома.

    3

    „Посторонними свидетелями“ при описи имущества Гоголя были два лица, прямо связанные с делом: хозяин дома — гр. А. П. Толстой и С. П. Шевырев, в последние годы жизни Гоголя заведывавший его денежными и книжными делами. Третьим лицом был старый земляк и сосед Гоголей И. В. Капнист: беззаботный на счет литературы, он лично был расположен к Гоголю. Он присутствовал 20 февраля на последнем консилиуме врачей, лечивших Гоголя.12 Его присутствие при описи имущества Гоголя было особенно важно тем, что, как московский гражданский губернатор, Капнист мог избавить дело от всякой волокиты.

    Но оказалось, что и московский губернатор не мог пресечь той административной волокиты, которая была законом для всех учреждений николаевской России. Волокита с жалким имуществом Гоголя представила лишнее подтверждение тому, как верно изобразил Гоголь подобную волокиту в своей „Повести“ о ссоре двух своих земляков.

    В самый день совершения описи имущества Гоголя Капнист, А. П. Толстой и Шевырев подали „объявление“ „московской полиции в Арбатскую часть“, в котором, известив, что опись совершена, просили, как лица, взявшие на себя охрану описанного имущества:

    „А как нам известно, что покойный г. Гоголь никому и ничего должным не состоял и в настоящее время не состоит, почему покорнейше просим дозволить нам находящееся у нас под сохранением имущество покойного г. Гоголь заключающееся в незначительном носильном платье и печатных книгах, отправить к матери покойного майорше Марье Ивановне Гоголь живущей ныне Полтавской губернии в Миргородском уезде в селе Васильевском“.

    Только ровно через месяц — 13 мая 1852 г. — пристав Арбатской части удосужился сообщить об описи имущества Гоголя, об отдаче его на сохранение и о просительном „объявлении“, подписанным московским губернатором, двум инстанциям: надворному суду и управе благочиния, посылавшей своих оценовщиков.

    Надворный суд через неделю — 21 мая — наложил резолюцию на „отношении“ пристава:

    „1852 года мая 21 по слушании оного отношения приказали: приобщить к делу, а Арбатскую часть уведомить к пересылке вещей покойного отданных под сохранение тайному советнику Ивану Васильевичу Капнисту, графу Толстому и г. Шевыреву к матери умершего суд с своей стороны препятствия не находит, о чем объявить наследникам Гоголя через Миргородский земский суд“.

    Управа же благочиния только 5 июня, после того, как уже состоялось это решение надворного суда, препроводила ему донесение пристава точно такого же содержания, какое уже было в руках суда.

    Теперь пошли канцелярские поиски тех лиц, кому надо было объявить решение суда, — т. е. поиски всем известных графа А. Толстого, Шевырева и... московского губернатора. На это ушли июнь, июль и август!

    В июне (число не проставлено) арбатский квартальный надзиратель рапортовал своему приставу о важном результате своих расследований: Толстой „выбыл в имение свое, состоящее в Звенигородском уезде сельцо Грязи“, Шевырев живет „Лефортовской части I квартала в Сокольниках в собственном доме“, а тайный советник Капнист жительствует в Сретенской части. 17 июня арбатский пристав донес надворному суду, что его разрешение на пересылку вещей Гоголя к его матери он отослал в Сретенскую часть „для объявления“ Капнисту.

    На то, чтоб „объявление“ это дошло до московского губернатора понадобился еще месяц без малого: только 11 июля от Капниста взяли, наконец, подписку, что решение надворного суда ему объявлено.

    Найти Шевырева было еще труднее. На это понадобился еще один месяц (без 6 дней) немалой канцелярской переписки, в которой приняли участие три части — Арбатская, Сретенская и Лефортовская. Полицейские усилия увенчались отобранием такого документа:

    „1852 года августа пятого дня я нижеподписавшийся дал сию подписку в Лефортовскую часть в том, что пересланное при сообщении Сретенской части от 16 сего июля за № 5477 отношение московского надворного суда 2 отделения департамента от 30 маия за № 3591 о том, что к пересылке вещей покойного коллежского ассесора Николая Васильевича Гоголя к матери его суд с своей стороны препятствий не имеет, от сей части объявлено.

    Статский советник Степан Шевырев“.

    Этой подпиской Шевырева кончилось дело об имуществе, оставшемся после коллежского ассесора Н. В. Гоголя.

    Еще 20 июня Шевырев оповещал Марию Ивановну Гоголь: „На днях дворецкий графа Толстого отправляет к Вам с транспортом харьковского комиссионерства все вещи и книги Николая Васильевича, и при них отправится Семен. Я же привезу к Вам все оставшиеся бумаги“.13

    Осенью 1852 г. Шевырев посетил осиротевшую Васильевку, исполняя собственное желание повидать семью Гоголя и выполняя поручение Академии Наук — собрать материалы для биографии умершего писателя. Шевырев привез в Васильевку бумаги Гоголя и там же получил от наследников Гоголя поручение — хлопотать об издании истинного наследства Гоголя — его сочинений.

    Все приводимые в настоящей статье документы извлечены из дела, носящего заглавие: „1989. М<инистерство> Ю<стиции>. Московского Надворного суда 2 департамента. Дело по отношению Арбатской части об имуществе умершего коллежского ассесора Николая Васильевича Гоголя. 2 экспедиции 3 стола. Началось 12 марта 1852 года. Решено 14 марта 1852 года. На 27 листах“. (Архив Государственного Исторического музея в Москве, № 47926/1912 г., А 23/14.) В дело вошли также и документы более позднего происхождения, чем февраль — март 1852 года.

    Приношу искреннюю благодарность О. И. Поповой за любезное содействие в моей работе.

    Примечания

    11 Письма, IV, с. 423. Ответ М. Константиновского от 12 февраля 1852 г., с примечанием С. Дурылина, см. „Весы“, 1909, № 4, с. 65. Письмо это хранилось в семье того самого А. Рудакова, который был дворецким А. П. Толстого; бумаги, оставшиеся после Гоголя, очевидно, в какой-то части попали в его руки.

    12 „Памяти Гоголя“, Киев, 1902, отд. III, с. 61.

    13 Тарасенков, назв. соч., с. 18.

    14 „Памяти Гоголя“, Киев, 1902, отд. III, с. 60.