August 6th, 2019

завтрак аристократа

П.В.Басинский Новый Шолохов явился? 04.08.2019

Даже не знаю, как к этому относиться... Радоваться или нет? Можно ли радоваться тому, что братоубийственная война в России когда-то породила великую литературу? Шолохов, Булгаков, Алексей Толстой, Артем Веселый, Серафимович, Фадеев...

Гражданская война на Украине уже породила сильную литературу. Сперва прозвучала поэзия. Вышло несколько поэтических антологий. Одна была составлена Захаром Прилепиным и появилась в 2017: "Я - израненная земля". Еще один сборник поэтов, так или иначе связанных с войной в Донбассе, "Мы", был составлен Кареном Джангировым.

В первой антологии - 16 поэтов, но часть из них московские: Юрий Кублановский, Олеся Николаева... Светлана Кекова из Саратова... А вот во втором сборнике без малого 50 поэтов из Донецка и Луганска. Это говорит о том, что война на Украине породила, по сути, новую поэтическую школу. Не будем пока говорить, насколько она сильная с точки зрения поэтического мастерства. Мы же все понимаем, что это не тот случай. Не о мастерстве речь. Не о поэтических тонкостях. Речь о другом. Речь о главном.

Война, проклятая война рождает литературу. Поэзию. То, что убивает и калечит людей, служит источником вдохновения. Благодаря смерти возникает какая-то новая жизнь, в этом случае - в искусстве. И не говорите мне, что это - не искусство. Это искусство. Уверяю вас, это в основном своем корпусе очень хорошие стихи. Куда более сильные, чем те, что рождены обстоятельствами мирной жизни.

Но и проза не отстает. Одной из самых обсуждаемых книг последнего времени была "Некоторые не попадут в ад" Захара Прилепина. Эта книга собрала рецензий больше, чем любой роман за последние два года. Почему? Только ли громкое имя автора причиной? Или еще и тема? Тема войны?

Гражданская война на Украине породила сильную литературу. Сначала прозвучала поэзия

Вот не знаю, как к этому относиться. Честно сказать, мне хотелось бы, чтобы этого не было. Ни войны, ни литературы о ней, сколько угодно замечательной, сколь угодно талантливой и вдохновенной. На войне ведь погибают не только кадровые офицеры, у которых смерть как бы заложена в трудовом договоре. И даже не только солдаты, которые как бы обязаны в известных обстоятельствах умирать. На войне погибают люди, которые не должны погибать ни при каких обстоятельствах. Это женщины. Старики. Дети.

И вот вопрос. Если все это рождает сильную литературу - это хорошо? Это хорошая литература?

Я задумался об этом, прочитав мощный, потрясающий, без преувеличения, роман Сергея Самсонова "Держаться за землю" (М.: "Пальмира", 2018). Будьте любезны: новый Шолохов явился! На материале донецко-луганской войны писатель, которому нет и сорока лет (1980 года рождения), написал невероятно мощный роман! Читаешь, изумляешься - откуда, каким ветром это надуло в нашу насквозь искусственную литературную жизнь. Он, что ли, с Луны свалился?

"Вломились, набились в колодезный двор и, сгрудившись в углу высотки - буквы "Г", уже переговаривались срывистыми, возбужденно-смеющимися голосами:

- ...Чуть припудрило только! В лаве нас и не так присыпало! А тут не убило - вставай и беги...

- Это смерть не шахтерская, точно! Нормальная, быстрая!

- Глубже, чем на два метра, не вгонит! А мы на тысяче лежали, тысяче - почувствуйте разницу!"

Почувствуйте разницу! Между литературой и... не знаю чем. Но у меня вопрос. Это хорошая литература?

"Взорвавшимся внутри фугасом убило Виталю Хмелевского, косо срезав полчерепа, вырвав мозг, как бороздчатый чайный гриб из расколотой банки, и скатав обожженную кожу на лбу, словно стесанную бересту на березе".

Процитирую еще:

"Ядро батальона составляли отборные, крепкие хлопцы, прошедшие и армию, и тренировочные лагеря под знаменами "Правого Сектора". Половина - ну очень такие... простые. Может, и не селяне, но, в сущности, никакой другой участи, кроме как стать такими же, что и здесь, на Донбассе, шахтерами, слесарями, монтерами да охранниками в супермаркетах, для них предусмотрено не было, и не взбунтовались против этой предопределенности, не желая служить на парковке чужих "Мерседесов" с холеными девками, не желая горбатиться до перелома хребта за гроши. Возможность взять оружие и самим отжать то, что горбом никогда не нацедишь, открылась им как самая желанная и никогда не чаянная перспектива, перевернула их целинные мозги. Им сказали: нужна ваша сила, и больше ничего уметь не надо, надо только cплотиться, и получите все, что хотите".

Неужели большую литературу может порождать только война, то есть коллективное убийство

Но если вы думаете, что Самсонов так пишет только об "укропах", вы ошибаетесь. Вот разговор командира ополченцев с фамилией Лютов:

"- Я ж не поэтому сюда пришел, а потому что потому. Просто нравится мне воевать. Я в мирной жизни плохо себя чувствую, то есть вообще как будто и не чувствую. И тебе просто нравится это. Людей убивать.

- Вопросы без ответов, друг. Ты думаешь, враг там? Тут каждый сам с собой внутри воюет".

Сергей Самсонов написал потрясающе сильный роман. Пересказать его невозможно - нужно читать. Это - эпос. Это книга, которая бывает раз в сто лет. Но у меня опять возникает вопрос: это хорошо? Это то, чему нужно радоваться?

Неужели действительно ничего не меняется под луной, и большую литературу может порождать только война, коллективное убийство? Трупы, искалеченные люди, дети, которым не дали пожить в этой жизни, убитые женщины, старики? Неужели для того, чтобы написать мощный роман, нужна бойня? Неужели мы не в XXI веке живем, а все еще в Средневековье?



https://rg.ru/2019/08/04/basinskij-grazhdanskaia-vojna-na-ukraine-porodila-silnuiu-literaturu.html

завтрак аристократа

Орда златоглавая Что это было: иго или передовая цивилизация?

Взаимоотношения Древней Руси и Золотой Орды безоблачными не назовешь

750 лет Золотой Орде — юбилей, вокруг которого уже успели развернуться бурные дискуссии. Центром мероприятий, приуроченных к дате, стал Татарстан, там у «ордынской теории» свои приверженцы. «Огонек» попытался разобраться, почему история завоевателей-кочевников до сих пор будоражит умы соотечественников.

Кирилл Журенков

Сначала информационный повод: в Казани состоялся международный форум, приуроченный к 750-летию возникновения Золотой Орды. Это самое крупное мероприятие среди многих других, посвященных юбилейной дате, которую в республике отмечают весь год. Бейджики для участников и гостей форума были оформлены в виде ханской верительной грамоты — пайцзы.

Еще с советских времен мы привыкли считать: Золотая Орда — темная и дикая сила, а татаро-монгольское иго принесло покоренным народам только бедствия и разруху. Но оказалось, что есть и другая точка зрения: не все так однозначно. Сторонники нового взгляда на Золотую Орду сегодня активно выступают в СМИ, и их аргументацию трудно не заметить. Ну, например, глава Института истории имени Марджани АН РТ Рафаэль Хакимов утверждает (его цитирует «Реальное время»): «В тот период Золотая Орда была самой развитой цивилизацией, нравится это кому-то или нет. Что касается русских княжеств, то они просто уничтожали друг друга, а Золотая Орда помогла им прекратить эти междоусобицы и наконец объединиться». А ведущий научный сотрудник отдела востока Эрмитажа Марк Крамаровский, оценивая наследие Золотой Орды, и вовсе уверен: как, мол, ни парадоксально, но результатом одного из самых трагических периодов в истории Средневековья является… первая в масштабах Евразии глобализация. И уточняет: если бы не эта глобализация, то европейцы до сих пор ходили бы без штанов, в юбках, ведь штаны пришли в Европу с Востока. Или вот интервью Ильнура Миргалиева (он возглавляет Центр изучения Золотой Орды и татарских ханств). Эксперт считает, что русское государство того периода «формировалось под влиянием трех факторов»: собственной государственной системы, Византии и… Золотой Орды. А заодно напоминает, что из учебников истории даже убрали термин «татаро-монгольское иго». Правда, вместе с «игом» исчезла и история самих татар.

Звучит убедительно, хотя и спорно (особенно по части ордынского влияния на ношение штанов). Как же спустя 750 лет подвести баланс «плюсов и минусов»? Попробуем разобраться.

Геополитическая катастрофа XIII века

— Юбилей Золотой Орды, как и все подобные даты, явление условное. Что-то вроде тысячелетия Руси,— считает историк Денис Хрусталев, автор исследований по древней монгольской и русской истории.— Начнем с того, что само понятие «Золотая Орда» появилось сто лет спустя после ее исчезновения. Современники называли это государственное образование Улус Джучи, то есть надел старшего сына Чингисхана. В русской истории, кстати, тоже было нечто подобное, например наделы Ярославичей.

От какой даты отсчитывать историю Золотой Орды? Историки, с которыми поговорил «Огонек», отмечают: сам улус Джучи возник раньше, и считать можно с этого времени. А можно, напротив, вспомнить западный поход Батыя, после которого территория улуса была значительно расширена,— почему бы не считать от него? Но и 1269 год действительно дата заметная. Именно тогда в Таласской долине собрался курултай, зафиксировавший разделение Монгольской империи. Здесь даже можно увидеть аналогию с Беловежскими соглашениями. Чем не результат крупнейшей геополитической катастрофы, только XIII века?

Денис Хрусталев пожимает плечами: в сознании современников Монгольская империя существовала еще очень долго, как часто бывает в случае распада крупного политического формирования. Так, напоминает он, было в случае с СССР или, допустим, со Священной Римской империей, которую формально упразднил Наполеон только в 1806 году. И действительно, вряд ли покоренным народам были важны нюансы: кому они теперь подчиняются — Монгольской империи или Золотой Орде?

Глобальная империя

Что представляла собой Золотая Орда? Историки отмечают: она была многоукладным государством, и эти уклады сильно различались. С одной стороны, значительная часть ее населения занималась архаичным кочевым скотоводством. С другой — на территории Золотой Орды были проложены торговые пути, возникали города. А на территориях, где ранее не знали государственного устройства, Орда установила государственную власть.

Или вот неожиданная аналогия: Монгольская империя, осколком которой была Золотая Орда, в некотором роде напоминала современные США, прежде всего размерами и военной мощью. Разве что ее идеология строилась не на всесилии демократии, а на власти Вечного Неба.

Денис Хрусталев отмечает: она была несокрушима в военном, а потому и в экономическом смысле, и покорность ей считалась чем-то естественным. Хотя, разумеется, трудно применять современные подходы к тем далеким временам.

— Возьмем, к примеру, татаро-монгольское иго. Византийцы тоже платили дань дикарям у своих границ, а те, полагаю, думали, что они покорили римлян,— иронизирует Хрусталев. И предлагает задаться вопросом, что это было на самом деле. Прагматичным соглашательством? Игрой на самомнении варваров? Раболепной данью сломленных и покоренных?

Общая история

О том, насколько Золотая Орда повлияла на Древнюю Русь и русскую историю, спорят до сих пор. Говорят, к примеру, что политическая система московской Руси была заимствована у ордынцев, но серьезных аргументов, по мнению экспертов, в пользу этой версии нет. А вот транспортная система с почтовыми станциями — действительно ордынское «наследство». Можно ли назвать это серьезным влиянием?

— В нашей общей истории было все: и грабеж, и торговля, и союзы, и войны, и браки, и любовь, и ссоры, и взаимопонимание, и ненависть,— подытоживает Денис Хрусталев.— Если говорить, например, про эпоху Менгу-Тимура, то в русской летописи о нем сохранились благожелательные отзывы. Хану были нужны русские воины, а русские князья пугали западных соседей ордынской угрозой. Торговые связи при нем также крепли. А потом были и нашествия, и грабежи. Надо понимать, что гуманитарные ценности и международное право — понятия новейшего времени. В те времена зависимость была нормой. Никакой самостийности не существовало. И дань была в значительной степени символом.

Хрусталев напоминает: официальная генеалогия русских царей в XVI веке возводила их происхождение как к римским цезарям, так и к Чингисхану. Разве это не доказательство, что по своему масштабу ордынское влияние сравнимо с византийским?

И, наконец, неожиданный аргумент. Спустя столетия Россия фактически полностью включила в свой состав бывшие владения Золотой Орды.

— Потомки обитателей Улуса Джучи сейчас граждане Российской Федерации,— говорит историк.— Чем не преемственность? В том числе и генетическая.

Экспертиза

До и после ига

Золотая Орда более двухсот лет была политической доминантой, с которой считался весь Евразийский континент. Как Орде удалось покорить такую огромную территорию? Здесь множество причин. Ну, например, у нее была крупнейшая армия в мире. В Древней Руси вооруженные силы формировались просто — это была княжеская дружина, несколько сотен конных профессиональных воинов. А в Золотой Орде воинами были все без исключения. По сути, монгольская кочевая цивилизация могла в один вечер сняться с места и мигрировать на новые территории на расстояния иногда в тысячи километров.




До сих пор ведутся дискуссии, какова была численность татаро-монголов в западном походе хана Батыя. Называется от 30–40 тысяч до 150 тысяч. Давайте посчитаем. В войске Батыя было 15 «принцев крови», а каждый из них мог командовать не менее чем туменом, то есть возглавлял 10 тысяч воинов. Но даже если в набеге участвовало всего 30 тысяч — это все равно больше, чем могли противопоставить пришельцам разрозненные феодалы в Европе, даже если бы сумели объединиться. Прибавьте к этому гениальную тактику боевых действий, самую лучшую в то время разведку… В Битве на Калке против татаро-монголов выступила коалиция более чем из 10 князей, половцы. И — отбиться не удалось.

Когда-то Чингисхан завещал Джучи земли от Урала и дальше на запад — до края света. Для монголов это была вполне выполнимая задача. Почему Батый повернул назад? Думаю, сработала психология кочевников, они «приросли» к великой степи, в Центральной Европе им не понравилось.

Но если Западной Европе, в общем-то, повезло, то для Древней Руси нашествие золотоордынцев оказалось катастрофичным.

Как писали в летописи, «многих людей, и жены, и дети мечи исекоша… вси равно умроша и едину чашу смертную пиша». Армянский историк Киракос Гандзакеци отмечал: если в будущем кто-то будет описывать ужасы этой войны, со всем доступным талантом, пусть знает: действительность была ужаснее. Однозначно на это указывает и археология — Киева, старой Рязани. Долгосрочные последствия также не стоит недооценивать. Миллионы погибших и угнанных в рабство. В Древней Руси практически остановилось каменное строительство, пресеклись ремесла. Например, были забыты шиферные пряслица, которые использовались повсеместно во всей домонгольской Руси; исчез богатый головной женский убор, по височным кольцам которого археологи уверенно выделяют этнографические и племенные особенности восточных славян.

Однако самое основное — Орда принципиально изменила ход российской истории, в конечном счете проложила путь к будущей империи, хотя на тот момент, когда пришли завоеватели, политические и экономические предпосылки для этого отсутствовали.

Судите сами: в домонгольской Руси была выстроена эффективная модель взаимодействия гражданского общества и власти — маленькие и демократичные государства, где княжеская власть в той или иной степени контролировалась традиционными институтами самоуправления восточных славян (вече, выборность должностных лиц, в том числе высших, вроде посадников или тысяцких). Ближайшая историко-цивилизационная аналогия — это демократичная полисная система Древней Греции. Однако в процессе борьбы с татаро-монгольским игом возникла и окрепла иная идея: России необходима сильная централизованная власть. Только сильное государство в условиях натуральной экономики, отброшенной на столетия назад, было способно объединить разрозненные территории, чтобы противостоять внешнему врагу. Отрицать это невозможно: не будь татаро-монгольского ига, возможно, не было бы и единой России.

И напоследок еще одно соображение. При том что история Золотой Орды — далекое прошлое, она до сих пор вызывает споры. И задача просвещенного класса, независимо от этнической принадлежности, работать на взаимопонимание народов, а не на их разобщение.



https://www.kommersant.ru/doc/4031940

завтрак аристократа

Девочка — девчонка — дева — девица (Стилистическое использование словообразования)

С детства в нашей памяти запечатлелись слова из «Сказки о царе Салтане»: Три девицы под окном пряли поздно вечерком… А вы не задумывались над тем, почему поэт назвал своих красавиц именно так — девицы? Ведь мы бы, наверное, сказали иначе — три девушки, потому что в наше время незамужнюю молодую женщину называют девушкой, а несколько устаревшее слово девица теперь звучит насмешливо… Однако в сказке оно, безусловно, уместно: его употребление создает особый народно-поэтический стиль.

В произведениях А.С. Пушкина можно встретить и другие слова с этим корнем: Послушайте ж меня без гнева: Сменит не раз младая дева Мечтами легкие мечты, — говорит Онегин Татьяне. А в конце романа поэт пишет: Но мой Онегин вечер целый Татьяной занят был одной. Не этой девочкой несмелой, Влюбленной, бедной и простой, Но равнодушною княгиней. В другом месте автор восклицает: Какая радость: будет бал! Девчонки прыгают заране. Кстати, последняя строчка дала повод современникам А.С. Пушкина спорить: можно ли светских барышень назвать девчонками? Критик, осудивший поэта за такую «вольность», возмущался и тем, что в другом случае автор романа простую крестьянку назвал девой: В избушке, распевая, Дева прядет, И, зимних друг ночей, Трещит лучина перед ней. Но великий поэт сознательно употреблял в поэтической речи разговорные и книжные слова как равноправные, выступая против всяких условностей, не боясь оскорбить томных дев и уравнивая с ними в правах простых крестьянок.

Богатство словообразовательных суффиксов в русском языке дало возможность А.С. Пушкину расширить пределы поэтического словаря, используя все разнообразие синонимов, имеющих стилистические различия. И после этого «урока» А.С. Пушкина ни у кого не вызывает сомнения право писателя употреблять в своих произведениях самые различные словообразовательные средства родного языка.

Русская художественная литература дает множество интересных примеров искусного применения словообразования для выражения разнообразных оттенков значений и эмоциональной окраски слов. Еще в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» показано, как в разговорной речи употребляются уменьшительно-ласкательные суффиксы. Фамусов, например, использует их, чтобы выразить расположение к собеседнику (Скалозубу): Прозябли вы — согреем вас; отдушничек откроем поскорее. В иных репликах эти же суффиксы придают речи его ироническую окраску: Будь плохонький, да если наберется душ тысячки две родовых, тот и жених; создают фамильярно-непринужденный тон его монологов: Как станешь представлять к крестишку иль местечку, Ну как не порадеть родному человечку! А вот пристрастие Молчалина к уменьшительно-ласкательным словам придает его речи заискивающий оттенок, подчеркивая его зависимое положение: Ваш шпиц — прелестный шпиц!.. как шелковая шерстка. В монологах же Чацкого слова с оценочными суффиксами выполняют сатирическую функцию: Французик из Бордо; Посмотришь, вечерком Он чувствует себя здесь маленьким князьком.

Н.В. Гоголь с иронией описал увлечение уменьшительно-ласкательными словами дам города N, пересыпавших свою пустую речь сентиментальными восклицаниями:

— Какой веселенький ситец! — воскликнула во всех отношениях приятная дама, глядя на платье просто приятной дамы.

— Да, очень веселенький. Прасковья Федоровна, однако же, находит, что лучше, если бы клеточки были помельче, и чтобы не коричневые были крапинки, а голубые. Сестре ее прислали материйку: это такое очарованье, которого просто нельзя выразить словами; вообразите себе: полосочки узенькие-узенькие, какие только может представить воображение человеческое, фон голубой и через полоску все глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки

Фестончики, все фестончики: пелеринка из фестончиков, на рукавах фестончики, эполетцы из фестончиков, внизу фестончики, везде фестончики.

Стилистическое использование выразительных возможностей русского словообразования в творчестве наших лучших писателей было обусловлено и особенностями их стиля, и конкретными художественными задачами при отборе языковых средств. Например, И.С. Тургенев часто обращался к уменьшительно-ласкательным словам для выражения симпатии, расположения к своим героям. Так, в романе «Отцы и дети» (о Феничке): Они сидела в своей комнатке, как мышонок в норке: с красными детски-пухлявыми губками и нежными ручками; высматривала, как зверек (из колосьев). У него суффиксы подчеркивают малый размер предметов, их незначительность: Голубь отправился пить в лужицу; Мостик загремел под копытами; Барин присел на скамеечку; низенькое крылечко постоялого дворика и т. д. В иных случаях обращение И.С. Тургенева к суффиксам субъективной оценки объясняется иронией по отношению к описываемому: небрежно повязанный галстучек, лаковые сапожки (о Павле Кирсанове), а порой — стремлением придать речи сатирическую окраску: Каждая пчелочка с каждого цветочка берет взяточку (о губернаторе); В одной темной статейке, тиснутой в одном темном журнальце (о Ситникове).

Иные стилистические функции выполняет оценочная лексика в романе М.Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы»: она служит основой для создания психологического портрета Иудушки-Кровопивушки, в самом прозвище которого суффиксы субъективной оценки выполняют сатирическую роль. Его речам «ласковые» слова придают слащавость и елейность, которыми он старается прикрыть свое лицемерие и ханжество:

А знаете ли вы, маменька, отчего мы в дворянском звании родились? А все оттого, что милость божья к нам была. Кабы не она, и мы сидели теперь в избушке, да горела бы у нас не свечечка, а лучинушка, а уж чайку да кофейку— об этом и думать бы не смели! Сидели бы, я бы лаптишечки ковырял, вы бы щец там каких-нибудь пустенькихпоужинать собирали…

Ф.М. Достоевский обращался к ласкательным суффиксам как к сильному средству речевой характеристики героев. В одних случаях эти языковые средства свидетельствуют о нежности, любви героя: Мамочка, мама, раз-то в жизни была ты у меня… Мамочка, где ты теперь, гостья ты моя далекая?..Только обнять мне тебя и поцеловать твои синенькие глазки («Подросток»): в других — уменьшительно-ласкательные слова передают издевку, насмешливо-иронический тон говорящего, как это можно наблюдать в речи следователя Порфирия Петровича в «Преступлении и наказании»: Я знаю, он моя жертвочка; Говорит, а у самого зубки во рту один о другой колотятся; Губка-то, как и тогда, вздрагивает; Он у меня психологически не убежит, хе-хе, каково выраженьице-то При изображении «маленького человека» в романе «Бедные люди» Ф.М. Достоевский обращается к уменьшительно-ласкательным суффиксам, чтобы показать приниженность своего героя, его жалкую привычку угождать сильным мира сего, поступаясь своим человеческим достоинством. Макар Девушкин обильно пересыпает свою речь уменьшительно-ласкательными словечками: Было мне всего семнадцать годочков, когда я на службу явился; Так знаете ли, Варинька, что сделал мне злой человек?.. А оттого что я смирненький, а оттого что я тихонький, а оттого что я добренький!..; Стыдненько мне было, Варинька!..

Можно было бы вспомнить еще множество примеров стилистического использования словообразования в русской классической литературе, свидетельствующего о неисчерпаемых выразительных возможностях наших суффиксов. Скажем только еще о Н.А. Некрасове, который показал искусное применение этих языковых средств для создания народно-поэтической окраски речи. Вы помните, как много их в поэме «Кому на Руси жить хорошо?»: Молчком идут прямехонько, вернехонько По лесу по дремучему; Увидели поляночку; Широкая дороженька березками обставлена? А в поэме «Орина, мать солдатская»: Ты прости, прости, полянушка! Я косил тебя без времени; Белый плат в крови мокрехонек!; Мало слов, а горя реченька, Горя реченька бездонная?

Как можно заметить по нашим примерам, круг оценочной лексики, используемой в художественной речи, все расширялся: у Н.А. Некрасова гораздо разнообразнее и богаче суффиксы субъективной оценки, чем, скажем, у А.С. Грибоедова. А писатели — наши современники ушли еще дальше, в сравнении с классиками XIX века, потому что язык литературы питает сама жизнь, а в живой разговорной речи ресурсы словообразования поистине неисчерпаемы.

Современные писатели широко используют разговорные и просторечные словообразовательные модели, чтобы отразить речь рабочих, крестьян, людей умственного груда, которые в наши дни ценят острое, порой грубоватое, порой шутливое нелитературное слово. Вот примеры из современной художественной прозы: Скоро нас, шоферяг, автошофером заменят (А. Коробов. «Танк на дороге»); Вот это да! Везуха! (Ф. Абрамов. «Пути-перепутья»). В наше время яркой экспрессией выделяются многие глаголы, получающие сниженную окраску, благодаря словообразованию: Рая пуганула их (И. Зверев. «Он и она»); Мальчик изо всей силы крутанул колесо (Н. Евдокимов. «Конец ночи»); Пооткормили меня, поотлежался, да и вдругорядь на фронт (В. Белов. «На росстанном холме»); Кормежка подналадилась (там же); Сгуляли свадьбу(В. Лихоносов. «Родные»); Худяков и вовсе запоглядывал весело (Ф. Абрамов. «Пути-перепутья»).

Иные словообразовательные модели настолько распространены в жаргонах, диалектах, что писатель, позволяющий своим героям их использовать, резко нарушает литературно-языковую норму: «Дай себе передых, парнишша, посиди со мной рядом» (В. Липатов. «Стерлядь рыба древняя»); «Представляешь, этот парень мне шепнул: „Оставьте братца, и вечер при мне. Будет интер“. Что такое „интер“? — Интернациональный клуб моряков» (А. Адамов. «Квадрат сложности»); «Он в баскет играть любил, а сам невысокий» (Н. Студенкин. «Небо»).

Вам не напоминают выделенные слова те жаргонные «усечения», которыми щеголяют некоторые молодые люди, пренебрегающие литературным языком и объясняющиеся на жаргоне? Ведь «телик», «велик», «мотик» (т. е. телевизор, велосипед, мотоцикл), «нормалёк» — вместо нормально, «туник» — вместо тунеядец — все это подобные же просторечные словообразовательные варианты обычных литературных слов. Думается, не нужно здесь доказывать, что их употребление засоряет нашу речь.

Однако, если вы думаете, что культуре речи наносит ущерб только употребление сниженных по стилистической окраске словообразовательных моделей, вы глубоко заблуждаетесь. Нашу речь портит, как это ни странно, и немотивированное использование ласковых словечек. Представьте себе юношу атлетического сложения, который жалуется: «Головка болит; ножку подвернул, гоняя мячик на футбольном поле; немножечко хромаю». Не покажется ли он при этом смешным?

В популярном журнале «Русская речь» (№ 5, 1985) помещена интересная статья «Как быть
вежливым?». В ней рассматриваются различные формулы речевого этикета и приводятся примеры неудачного употребления уменьшительно-ласкательных суффиксов в нашей повседневной речи:

У прилавка, в кафе, в поликлинике, у канцелярского стола то и дело приходится слышать:

— Будьте добры, колбаски полкило!

— Два билетика, прошу вас!

— Будьте любезны, подайте два салатика и двое сосисочек!

— Мне справочку заверьте, пожалуйста!

Дежурненькая, номерочек не подскажете?

Указывая на стилистически неоправданное использование уменьшительно-ласкательных слов в этих случаях, профессор Г.А. Золотова пишет: «В приведенных фразах речь шла не о маленьких предметах (об особых, крохотных билетах, сосисках, номерах); суффиксы не указывают и на ласковое отношение говорящих к ним, не отражают и большой любви к собеседнику. Просто у некоторых людей есть дурная привычка — делать свою речь слишком „вежливой“». (Думается, что к читателям нашей книги это не относится).

Журналист вправе употребить в фельетоне оценочные суффиксы, чтобы придать речи насмешливо-ироническое звучание. Посмотрите, как это делает один из современных авторов: Ну до чего же мы все хорошие! До чего красивые и приятные! И вон тот, который старушку локотком отодвинул, а сам вместо нее в автобус сел.

Давайте же учиться использованию русских словообразовательных ресурсов только на положительных примерах!

А пока поупражняемся в употреблении различных суффиксов, показывающих неисчерпаемые возможности нашего языка.

Какие суффиксы можно добавить к существительному кот? А вот какие: котик, котичек, коток, коточек, котя, котяра, котишка. А к прилагательному белый? Беленький, белехонький, белешенький, беловатый, белесый. А к глаголу бегать? К глаголу легче прибавлять приставки: в сочетании с другими средствами словообразования они создают яркую экспрессию: добегаться, убегаться, отбегаться, избегаться, выбегаться.

Теперь поиграйте в суффиксы и приставки, показав возможности русского словообразования на примерах слов дом, берег, ветер, голос, мальчик, дед, бабка, старик, жена, говорить, гулять, смеяться, близко, хорошо.

Если к каждому из этих слов вы подберете пять-шесть родственных слов с различными суффиксами и приставками, значит, вы неплохо владеете русским языком!




Из книги И.Б.Голуб, Д.Э.Розенталь  "Занимательная стилистика"


http://flibustahezeous3.onion/b/539431/read#t3

завтрак аристократа

К.А.Костин из книги "ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ"

Дроны Второй Мировой



Во время Второй Мировой американцы проводили опыты с дронами. Конечно, те "дроны" сильно отличались от сегодняшних, как и оружие вообще. В то время дрон представлял собой бомбардировщик В-17, напичканный 13 500 кг взрывчатки, который управлялся по радио, и имел одну цель — упасть примерно в том квадрате, в котором нужно. Остальную работу делали 13,5 тонн взрывчатки.

Однако, была существенная проблема — управление по радио было еще далеко от совершенства, а потому взлетали на бомбардировщиках пилоты, которые после сбрасывались с парашютами, а В-17 летел к цели, управляемый по радио. Это проект получил название "Афродита".

Кстати, при взрыве одного из таких дронов погиб Джозеф Кеннеди — брат Джона Кеннеди, убитого в Далласе в 1963 году. По неустановленной причине боекомплект сдетонировал при взлете самолета, взорвав и самолет, и экипаж.

Хитрый фивский царь



Спартанцы считаются лучшими воинами Древнего мира, и в самом деле это были крепкие, отлично подготовленные солдаты. Но именно солдаты, поскольку их стратегическая и тактическая мысли были не на высоте…

В результате Пелопоннесской войны Спарта покорила Грецию. Сами греческие города-государства приветствовали спартанцев как освободителей от гнета коррумпированных чиновников из Афин. Однако вскоре оказалось, что новая метла метет по-старому. Спартанцам в самом деле было глубоко начхать на греков и Грецию, их интересовали рабы, деньги и новые земли. Одним из первых городов, выступивших против спартанцев, были Фивы в 387 году до н. э. И, что удивительно, Фивы продержались против Спарты с ее союзниками долгих шесть лет!

В 371 году до н. э. состоялась эпическая битва при Левктрах. Фивскими войсками руководил выдающийся полководец Эпаминондом, под началом которого было 6–8 тыс. человек. Войско спартанцев насчитывало 10 000 пехотинцев и 1000 конных воинов. Понятное дело, в честном бою Эпаминонд проиграл бы, а потому пошел на хитрость…

В те времена военная концепция заключалась в том, что два войска выстраиваются друг против друга, по возможности — равными рядами, и лупасили друг друга до победного. Ветеранов было принято размещать на правом фланге, который, сталкиваясь с левым флангом противника, состоящим, согласно военной доктрине IV века до н. э., из новобранцев, попросту сминал его, а затем, если никто еще не сбежал, уставшие ветераны месились с уставшими ветеранами. В то время такая тактика была новинкой, но после ее использовали и Александр Македонский, и Фридрих Великий, и Наполеон Бонапарт.

Эпаминонд поступил иначе. Во-первых, он разместил ветеранов на левом фланге. А, во-вторых, построил войска не в линию, а уступом, с левым флангом в авангарде. И вот, когда начался бой, левый фланг Фивцев смел правый фланг спартанцев, уничтожив лучших воинов и царя Клеомброта I. Бывалые воины просто не были готовы встретиться с равными себе, и были застаны врасплох! Уничтожив правый фланг спартанцев, воины развернулись и вышли в тыл. Более молодые солдаты, увидев, с какой легкостью Фивцы уничтожили лучших воинов, элиту, и полагая, что уничтожили их новобранцы, побросали оружие и бросились в бегство.

Так спартанцы потерпели первое поражение в открытом бою. Весь об этом очень быстро разнеслась по Греции, и остальные города подняли восстания против Спарты. Далее, даже в ходе Пунических войн, тактика спартанцев оставалась неизменной, что привело к падению Спарты и завоеванию ее Римом в 146 г. до н. э.

Обнаглевший остров



В июле 1831 года в результате вулканической деятельности у берегов Сицилии появился новый остров. Хотя он был очень небольшим, но имел важное стратегическое значение, поскольку находился между Сицилией и Северной Африкой, и, к тому же, был ничейным.

В августе 1831 года на остров прибыли британцы, подняли на нем свой флаг и назвали Остров Грэм, в честь Сэра Джеймса Грэма — первого лорда Адмиралтейства. Однако, стоило англичанам уплыть, на остров прибыли сицилийцы, убрали британский флаг и подняли свой, назвав остров Фердинандом — в честь короля Сицилии. Но стоило уплыть сицилийцам, как приплыли французы, со своим флагом и названием — поскольку остров взошел в июле, то они назвали его Июльским. Уже Испания отправила свою эскадру на остров и дело шло к войне, но, в результате все той же вулканической активности, 17 декабря 1831 года остров скрылся под водой.

Ошибка монголов



В 1260 году Монголию возглавил Хубилай Хан, внук Чингиз Хана, и продолжил территориальную экспансию монголов. Одной из его целей было маленькое королевство на юге — Дай Вьет (Вьетнам).

Стоит отметить, что уже ранее Муникэ Хан пытался покорить Дай Вьет, но безуспешно — вьетнамцы подвергались постоянным нападениям со стороны Китая, а потому северные границы были хорошо укреплены, и Хубилай Хан решил сперва захватить королевство Чампа (Южный Вьетнам), создать там плацдарм, и после этого задавить север, двигаясь с двух сторон. Для этого он потребовал у властей Дай Вьета дать ему проход на юг, но, прекрасно понимая, к чему это приведет, вьетнамцы отказали.

Тогда Хубилай Хан собрал армию в 100 000 человек, и вторгся в Дай Вьет. Первоначально монгольская армия продвигалась весьма успешно, и даже захватила Тханлона (Ханой) — вьетнамскую столицу. Однако, когда все казалось потерянным для Вьетнама, во главе армии стал Чан Хунг Дао.

Первым делом он эвакуировал население с севера, сжигая по пути отступления посевы и деревни. Так монголам доставались лишь пепелища, и огромная армия, зависящая от поставок продовольствия из Монголии, начала голодать. Тут в борьбу подключились партизанские отряды, нападающие на обозы. Кроме того Чан разработал тактику, сводящую на нет преимущество монгольской кавалерии, а ведь именно на кавалерию делал основную ставку Хубилай Хан — монголы учились ездить на лошади еще до того, как начинали ходить, и монгольская кавалерия была одна из сильнейших в истории.

Однако тропический Вьетнам имел мало общего с пустынями, как Гоби на Ближнем Востоке, или европейскими степями. Вьетнам — это холмы, джунгли и болота. Из джунглей и нападали вьетнамцы, совершая молниеносные атаки и снова отступая. Самой распространенной тактикой стало завлечение монгольской конницы в болото, где кони вязли, а вьетнамцы истребляли захватчиков при помощи бамбуковых копий.

Кроме того армия Чана Хунг Дао в совершенстве овладела искусством устройства ловушек. Они представляли собой замаскированные ямы с кольями внизу. Нередко колья были и вверху, заточенные вниз под углом, что делало невозможным извлечь ногу, не причинив еще больших травм. Кстати, эти ловушки спустя 7 веков будут с успехом применяться против американских солдат.

Наконец измученная, голодная, израненная и деморализованная монгольская армия оказалась в центре Вьетнама, среди джунглей, в грязи, с москитами. Началась эпидемия тропических болезней — малярия, желтая лихорадка и дизентерия. В 1285 году монголы покинули Вьетнам.

Но Хубилай Хан не собирался сдаваться окончательно. Уже в 1287 году он предпринял второй поход, собрав армию в полмиллиона человек, с поддержкой флота в 500 кораблей, который должен был осуществлять поставки продовольствия.

Вторая кампания началась, как и первая, но на этот раз монголы получали припасы по морю из Китая. Ситуация начала складываться в пользу Хубилай Хана, но Чан Хунг Дао разработал операцию по уничтожению монгольского флота. В нижней части реки Бах Данг были размещены колья с железными наконечниками, а после несколько вьетнамских лодок заманили в устье реки весь монгольский флот, который напоролся на колья. Часть кораблей пошли ко дну, остальные были расстреляны с берегов горящими стрелами. В итоге Хубилай Хан потерял и весь флот, и 80 000 человек.

Оставшись без снабжения, монголы оказались в еще более худшем положении, чем во время первой кампании. Видя, что противник дрогнул, Чан Хунг Дао участил партизанские атаки, в результате чего монгольская армия понесла потери, каких она еще не знала.

Неудачи во Вьетнаме, в сочетании с неудачным вторжение в Японию и Индонезию, положили конец завоеваниям монголов.

Американский Люгер



К 1900 году в США было несколько производителей револьверов, уже с мировым именем, в частности Colt и Smith&Wesson, однако не было ни одного производителя полуавтоматического пистолета. И в 1900 году армия США решила приобрести для испытаний 1000 пистолетов Luger у Deustche Waffen & Maschinenfabriken в калибрах 7,62×21 мм и 9×19 мм с целью испытаний и последующего вооружения Люгерами армии.

Кобуры и подсумки для магазинов заказывались отдельно в Rock Island Armory. Для тестов Люгеры были переданы кавалерии, однако представленные калибры показались американцам маловаты. В итоге два пистолета Luger были перестволены под патрон.45ACP, однако по итогам испытаний на вооружение был принят Кольт 1911. Из двух Люгеров калибра.45ACP до наших дней дожил лишь один.

Ясуке — черный самурай



В XVI веке один африканец был захвачен в Мозамбике и продан в рабство, став собственностью священника-иезуита Алессандро Велигнано, бывшего миссионером, и много путешествовавшего по Азии, в основном — Японии и Китаю. В 1579 году, когда Велигнано прибыл со своим рабом в Японию, черный человек ростом под два метра вызвал настоящий переполох — до этого момента в Японии никто не видел негров!

Более того — легендарный самурай Одо Набунага настоял на личной встрече с африканцем, и долго-долго тер его губкой, пытаясь смыть краску и раскусить обман. Однако, удостоверившись, что никакого обман нет, Нобунага взял его в свою личную охрану, сделав самураем и дав имя Ясуке.

В 1582 году один из вассалов Нобунаги, Акеши Мицухидэ, восстал против своего господина, и напал на дом Нобунаги, где последнего убили. Ясуке продолжал службу у сына Нобунаги — Нобутады, тоже в качестве телохранителя, но и Нобутаду тоже убили.

Ясуке был вынужден сдаться в плен, и, через некоторое время, вернулся к миссионеру-иезуиту, принял духовный сан и уже нигде никого не охранял.

Ораторское искусство



Франц Иосиф был очень плохим оратором. И он это признавал! Потому речи для него писали другие, а он лишь читал, как это принято сегодня говорить — "по бумажке". Так было и на дне рождения Вильгельма II, где Франц Иосиф читал поздравительную речь. Заканчивалась она так: "А теперь, дамы и господа, прошу присоединиться ко мне в троекратном салюте в честь Кайзера Вильгельма! Ура! Ура!.." последовала пауза, в течении которой Франц Иосиф переворачивал страницу… "Ура!"

Божественное вмешательство



В 1862 году состоялось одно из самых кровопролитных сражений Гражданской войны в США — битва при Шило. Раненных было порядка 16 000 человек. Из-за плохой организации медицинской службы многие раненные оставались лежать на поле боя не только часы, но даже дни! Само поле боя располагалось в болотистой местности, к тому же несколько дней шел дождь.

После сбора раненных врачи обратили внимание, что раны большинства светятся зеленым светом. Позже обнаружилось, что те, у кого раны светились, быстрее шли на поправку, раны меньше гноились, у них не было гангрены. В то время такое явление могли объяснить лишь божественным вмешательством, а само свечение называли ангельским.

Разгадано это явление было лишь в 2001 году, когда два студента Уильям Мартин и Джонатан Кертис изучали бактерию Photorhabdus luminescens. Эта бактерия находится, в основном, в кишечнике червей, которые и обитали как раз во влажных грунтах у Шило, и выходили в почву вместе с испражнениями червей. Открытые раны послужили отличным местом для роста бактерий.

Но основным было то, что Photorhabdus luminescens уничтожают другие бактерии для защиты своего носителя, что и послужило скорейшему выздоравливанию инфицированных.

Хитрые китайцы



В 1849 году в Калифорнии началась золотая лихорадка. Блеск металла привлекал не только американцев, но и иностранцев, в том числе — китайцев. В 1850-х годах за наживой в Калифорнию приехало около 100 000 китайцев. И, кстати говоря, они оказались наиболее трудолюбивыми — в тех местах, где работали китайцы, горная порода истиралась в мелкую пыль для добычи золота.

Однако, добыть золото — это одно. Его еще нужно было сохранить! Ведь отнять — гораздо проще, чем достать! И этим пользовались всякие бандиты: до зубов вооруженные ковбои, налоговые службы и таможенные органы. Чтобы довести золото домой, китайцы переплавляли золото в кастрюли, сковородки, чашки, столовые приборы и так далее, а после покрывали их толстым слоем сала и сажи, так что даже опытному взгляду посуда казалась оловянной или чугунной.

Цезарь в Галлии



В 59–52 гг. до н. э. Гай Юлий Цезарь завоевал большую часть Галлии (территория современной Франции), и, казалось, ничего уже не сможет остановить римлян, как вдруг некто Верцингеторикс, объединив галльские племена, провозгласил себя королем объединенной Галлии, и пошел в контратаку. После того, как один из легионов, попав в засаду, был полностью уничтожен, Цезарь объединил силы и погнал Верцингеторикс на север.

В августе 52 г. до н. э. Верцингеторикс с 80-тысячной армией укрылся в форте в холмах на Севере Франции — Алезии (сегодня — Ализ-Сент-Рен). У Цезаря оставалось всего 60 000 человек, и он понимал, что не сможет взять крепость, но и не мог отступать, опасаясь удара с тыла. А потому начал осаду. Для того, чтобы никто не покинул крепость, римляне построили вокруг нее стену протяженностью 17,5 км. Удивительно, но на сооружение деревянной стены, с рвами, сторожевыми башнями и всем прочим, ушло всего 3 недели!

Однако Верцингеторикс успел отправить гонцов, и теперь ему на подмогу шла армия в 125–250 тыс. человек. Тогда Цезарь приказал построить вторую стену, вокруг первой, протяженностью 21 км.

В итоге внутри оказалась крепость Алезия, в которой голодали галлы. Дальше — кольцо римских укреплений, в которых голодали легионеры, а вокруг — галльская армия.

В течении 3 дней днем и ночью галлы пытались пробить осаду, атакуя в одной и той же точке, как изнутри, так и снаружи. Цезарь понимал, что долго не продержится, а потому вывел из укреплений 13 кавалерийских когорт, которые обошли галлов и ударили с тыла. Галлы, посчитав, что к римлянам подошло подкрепление, в панике бежали, а кто не успел бежать — по традиции военного времени — убит или взят в плен. Всего римляне потеряли за время осады около 12 000 человек, а галлы — 50–90 тыс. человек, и еще несколько десятков тысяч было угнано в рабство. 3 октября 52 г. до н. э. Верцингеторикс сдался Цезарю.

Так Галлия на 400 лет стала римской провинцией, а Цезарь на века вписал свое имя в историю.



http://flibustahezeous3.onion/b/533272/read#t40
завтрак аристократа

Анна Позина «Фантастика рассказывает об обычных людях» 30 августа 2018

ПИСАТЕЛЬ И СЦЕНАРИСТ СЕРГЕЙ ЛУКЬЯНЕНКО - О "КРИВОМ ЗЕРКАЛЕ" ЛЮБИМОГО ЖАНРА, СЛОЖНОСТЯХ ЭКРАНИЗАЦИЙ И БЕГСТВЕ ОТ РЕАЛЬНОСТИ

Экранизировать произведения российского фантаста Сергея Лукьяненко планируют не только в России, но и за рубежом. В этом месяце начались работы по созданию англоязычного сериала на основе романа «Кваzи». «Известия» расспросили писателя о работе с кинематографистами и развитии жанра фантастики.

— Первоначально «Кваzи» планировали экранизировать в формате полнометражной ленты. Почему же в итоге англоязычная аудитория увидит сериал, а не фильм?

— Получилась довольно запутанная история. «Кваzи» задумывался именно как сериал, я предлагал текст одной кинокомпании, но у нас с ними возникло недопонимание, и в итоге я просто написал книгу. После этого появилось немало желающих ее экранизировать, в их числе — российская студия Yellow, Black and White. Она купила права на создание русскоязычного фильма.

На презентации романа «Кваzи»

Фото: ТАСС/Интерпресс/Роман Пименов

Позже проектом заинтересовался продюсер кинокомпании Monumental Михаил Шлихт, он и приобрел права на зарубежную адаптацию. Следовательно, сейчас параллельно идет работа над двумя экранизациями «Кваzи». Правда, есть мысли по поводу возможной кооперации этих проектов. Посмотрим.

— Как бы вы коротко сформулировали, о чем книга «Кваzи»?

— А о чем все пишут и снимают (cмеется)? О жизни и любви, но еще — о смерти и ненависти.

— Откуда такое загадочное название — «Кваzи»?

— Действие романа происходит в постапокалиптическом будущем. В нем существуют люди, зомби и квази. Квази — новая разумная форма жизни, в которой воплощаются некоторые из восставших мертвецов. И, конечно, между людьми и квази не самые простые отношения. Но одно убийство вынуждает полицейских из двух миров объединиться для расследования.

— Была информация, что этой осенью выйдет продолжение романа.

— Да, вторая часть «Кваzи» будет называться «Кайнозой». Книга оказалась популярной не только у нас, она была хорошо принята и в Германии. Собственно, поэтому и было решено делать экранизацию для зарубежной аудитории. «Кайнозой» тоже хотят издавать в Германии.

— Помимо этого, у вас еще и новый роман должен выйти.

— Он называется «Владыка». Это часть большого мультимедийного проекта, построенного вокруг компьютерной игры. Книга, написанная мной, Ником Перумовым и молодым автором Иваном Кузнецовым, рассказывает про мир, который описан в игре.

Кадр из фильма «Ночной дозор» по роману Сергея Лукьяненко

Фото: Гемини
— Ваши произведения часто экранизируются. Как вы относитесь к тому, что фильм еще не вышел, а поклонники уже пишут: «Книга хорошая, только бы не испортили! Небось киношники опять половину выкинут и переиначат»

— При переносе книги на экран изменения неизбежны. Это связано с тем, что кино и литература — разные виды искусства. Очень редко бывают случаи, когда произведения экранизируются один в один. Разве что можно вспомнить «Собачье сердце» (фильм Владимира Бортко. — «Известия»). Но, как правило, буквальный перенос не идет на пользу. В случае с «Кваzи» изменения есть, но, на мой взгляд, непринципиальные. Сохранена вся основная сюжетная линия и центральная идея книги. Надеюсь, не будет такой реакции фанатов, как в случае с «Дозорами», когда многих расстроило большое расхождение между книгами и фильмами.

— Почему в России снимают так мало фильмов в жанре фантастики? Дорого?

— Да, все-таки это дорогой и сложный процесс. Часто бывает, что продюсер покупает права, загорается идеей, а потом понимает, что надо вложить несколько миллионов долларов, и им овладевают сомнения: может, лучше вложить один миллион и снять простую комедию, немного заработать и не рисковать большими деньгами? В этом вся проблема.

Права на «Черновик» у меня покупали неоднократно. Над одним из проектов работа шла несколько лет, я участвовал в написании сценария, но в какой-то момент студия от идеи снимать отказалась. Может, это и хорошо, в итоге появился другой фильм (режиссера Сергея Мокрицкого. — «Известия»).

— Однако Голливуд переполнен фантастическими фильмами. Может быть, российский рынок просто не очень готов к этому жанру?

— Судя по тому, как у нас потребляют продукцию Голливуда, рынок вполне готов, потому что и «Звездные войны», и различные экранизации комиксов, и прочие фантастические фильмы в России собирают хорошую кассу. Кстати, в тех редких случаях, когда у нас снимают фантастическое кино, допустим, «Притяжение», фильм получает зрительское внимание, любовь, и ему даже прощают какие-то недостатки. Так что зритель готов; не готовы продюсеры и не всегда готовы режиссеры. Для режиссера снимать фантастику — это отдельное испытание.

Сцена из фильма «Черновик»

Фото: WDSSPR

— Испытание — сделать спецэффекты на должном уровне?

— Спецэффекты сейчас у нас делают не хуже, чем на Западе. В России огромное количество студий компьютерной графики, которые работают не только для нашего кино, но и для зарубежного. Практически в любом иностранном, дорогостоящем, ярком фильме можно увидеть результат работы наших специалистов по спецэффектам. Если фильм снят в Голливуде, это вовсе не значит, что всё сделано там. Что-то делают у нас, что-то в Китае, Корее.

У нас могут прекрасно нарисовать что угодно. Вопрос в другом: дайте денег. Чем дороже фильм, тем сложнее его окупить в прокате. Для российского рынка сумма порядка $10 млн — уже очень большая, отбить ее сложно, если фильм не выйдет на международный рынок. Если выйдет, то отбивается легко, но это, опять же, дополнительный риск: а вдруг не получится?

Впрочем, появился огромный китайский рынок. Там смотрят не так много зарубежного кино, но к российским фильмам у них отношение очень теплое, что позволяет рассчитывать на их прокат и расширять бюджеты.

— Вы согласны, что фантастику любит в основном молодежь, а старшее поколение — меньше?

— Есть люди, которые читают фантастику с детства и любят всю жизнь; есть те, кто после 40 лет приходит к этому жанру. Но в целом молодежь фантастику действительно любит больше — это факт. Новые поколения читателей легче воспринимают фантастику, они на этом выросли. Америка этот этап прошла давным-давно. У них в 1930-е годы был бум фантастики, и после этого дети, которые росли на комиксах и книжках про космические приключения, смотрели и снимали фантастическое кино. Поэтому в 1960–1970-х в США пошел такой вал кинофантастики. Тогда появилось много мусора, но были и хорошие фильмы.

Сергей Лукьяненко на книжном фестивале «Красная площадь»

Фото: ТАСС/Артем Геодакян

— Как бы вы объяснили человеку, который не любит и не понимает этого жанра, что такое фантастика? Это мечта или альтернатива сегодняшнему дню, побег от действительности? Фантаст придумывает будущее мира или отвлекает от настоящего?

— В этом есть и эскапизм, и бегство от реальности, но по большому счету фантастика — это возможность посмотреть на реальную жизнь под новым углом. Увидеть окружающий мир через кривое зеркало, в котором какие-то вещи окажутся более выпуклыми, рельефными. Фантастика всё равно рассказывает об обычных людях и окружающем нас мире. Даже когда действие развивается в далеком космосе, всё равно это всегда о нас.

— Приведу цитату из экранизации «Черновика»: «Все писатели-фантасты — очень здравомыслящие люди. Они просто развлекают людей и еще немного экстраполируют реальные житейские проблемы на фантастическую ситуацию».

— Это как раз то, что я говорил. Хотя в тексте это сделано нарочито цинично. Писатели-фантасты действительно вполне разумные люди. Не надо думать, что они летают в облаках и постоянно фантазируют — таких нет. И дело не в прагматизме и цинизме. Просто, как правило, писатели-фантасты прекрасно понимают, где закачивается фантастика и начинается реальная жизнь, мы не путаем одно с другим.

— Почему вы решили стать писателем-фантастом?

— Я понял, что многие вещи проще и интереснее рассказывать в фантастической форме. У этого жанра больше красок в палитре, чем у реалистической литературы. И еще потому, что фантастика мне нравилась с самого детства.



СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Сергей Лукьяненко окончил Алма-Атинский государственный медицинский институт по специальности врач-психиатр. Первый рассказ опубликовал в 1988 году.


https://iz.ru/781996/anna-pozina/fantastika-rasskazyvaet-ob-obychnykh-liudiakh

завтрак аристократа

Из "Записок" Ф.Ф.Вигеля Поездка по Бессарабии. — Иностранные поселения. — Одесса (ноябрь 1825).

Между тем вот что происходило в Петербурге. Граф продолжал страдать глазами, продолжал лечиться, что и удержало его до самого возвращения Государя из Варшавы. Он имел у него еще доклад, в коем испросил награду Катакази и вместе с тем представил о необходимости удалить его, не потому, чтобы он был неспособен, а потому, что грек, зять Ипсиланти и возбуждает подозрение турецкого правительства, с которым, несмотря ни на что, усиливались мы ладить. Не дождавшись окончания дела о его сенаторстве, граф оставил Петербург и, прожив недели две в Белой Церкви, к концу июля воротился в Одессу.

Мне необходимо было иметь с ним окончательное объяснение, и для того, испросив у него отпуск на неделю, 5 августа отправился я на последнее, как я думал, с ним свидание.

Для меня наступило время беспрестанных неожиданностей, которые должны были окончиться самою прискорбнейшею.

Первое, о чём узнал я по приезде в Одессу, было намерение графа отправиться осенью на целый год в Лондон к отцу, на что и Государь изъявил уже свое согласие. Вместо его управлять Новороссийскими губерниями должен был друг его, начальник Черноморского флота, вице-адмирал Грейг.

Через несколько дней, накануне выезда моего, получено из Петербурга известие, что по совершенно расстроенному здоровью императрицы Елисаветы Алексеевны должна она провести зиму в полуденном краю России, что местопребыванием её избрав Таганрог, и что сам Государь будет сопровождать ее. Сие известие заставило графа внезапно переменить свой план и поездку в Англию отложить до весны.

Я показал некоторую твердость в разговоре с своим начальником, которого, казалось, он избегал и до которого с трудом я мог добиться, хотя всякой день ездил к нему обедать на хутор Рено. Я решительно просил его избавить меня от сослужения с Тимковским, прибавляя, что причин столь сильного желания я объявить еще не могу, но что опыт скоро покажет всю справедливость его; наконец, что не только с Катакази, со всяким другим вновь определенным губернатором на некоторое время готов бы я был остаться. Подумав немного, сказал он мне: «Кажется, есть средство исполнить ваше желание. Как ни упрямился министр Финансов Канкрин, но я поставил на своем, и он согласился Таврического вице-губернатора Куруту перевести в другую губернию; коль скоро сие последует, то вы можете на сие место поступить». Я поклонился и поблагодарил. Помолчав с минуту, опять сказал он: «Только я вас предупреждаю, там губернатор родственник мой Нарышкин, человек еще молодой и деятельный, и его не скоро можно выжить». На это я отвечал: «Я попросил бы ваше сиятельство сказать мне, против кого действовал я тайным образом, чьего места искал я. Смерть любимого и уважаемого мною Петрулина открыла мне его место, которое, как вы знаете, я неохотно принял. Что же касается до Катакази, то с самого приезда нашего сюда мне известно было ваше намерение не оставлять его на губернаторстве. И не я с ним, а он со мной искал иногда ссоры». Не понимаю откуда взялась в голове его мысль о мнимом моем властолюбии; он полагал, что в губернии не иначе как первым местом могу я удовольствоваться. В Бессарабии, так: с самого приезда моего туда, прежде чем назначен вице-губернатором, был уже я полугубернатором, многое при мне начато; хотелось бы видеть оконченным и, управляя областью, сие легче бы для меня было.

Итак дело решено: я должен поселиться в Крыму и занять там место привольное, довольно спокойное. Чего же мне лучше? Но дело о том могло несколько времени продлиться, а мне хотелось, если возможно, и не встречаться с Тимковским; для того стал я проситься в отпуск на четыре месяца и намерен был съездить домой в Пензу и повидаться с матерью. Граф сказал мне, что без Комитета Министров сего сделать нельзя, и я подал ему формальную о том просьбу.

Моего возвращения с нетерпением дожидался Катакази, чтобы сдать мне должность. Ему также хотелось съездить на поклонение в Одессу. Не знаю, какие были у них там переговоры; но через неделю воротился он, казалось мне, пободрее.

Вот прошел и август, наступил сентябрь. Мы знали, что наместник поскакал в Таганрог, дабы всё приготовить для принятия Царя и Царицы; из газет, приходивших к нам из Петербурга по экстра-почте в восемь дней, узнали мы, что и Государь 1 сентября предпринял свой предпоследний путь; а об деле Тимковско-Катаказиевском еще никакого известия не было. Да уж не раздумал ли он? пришло мне на мысль. Ни мало. Государь передал сие дело Комитету Министров, где Аракчеев нашел беспримерным чтобы одному человеку в четыре месяца дано было четыре награды: аренда, орден, чин и важное место. О сем сообщено было графу, который отвечал: ну хоть просто отставить. При свидании с Катакази вероятно уверил он его, что сенаторство от него не уйдет. Он и поныне еще дожидается! И вот причина всех промедлений.

Когда в последний раз праздновали мы день коронации императора Александра, 15 сентября, и среди поля называемого площадью горело несколько плошек, играла полковая музыка и гуляющие толпились вокруг, захотелось и мне на это взглянуть. Ночь была бесподобная, теплая, тихая, небо было усеяно звездами, а я чувствовал непонятную для меня тоску и с особою нежностью думал о виновнике торжества в этот день. Вдруг мне встретился один человек, который с коварною улыбкою возвестил мне, что в газетах сейчас полученных напечатан указ от 26 августа об увольнении Катакази и о назначении на его место Тимковского. И этот человек был Редькин. «Для вас это не должно быть новостью, — сказал я ему: — еще в мае знали вы, что Катакази не останется, да и он от кого-то узнал о том». И потом поворотился к нему спиной.

Другим указом от того же числа за Высочайшим подписанием наместник граф Воронцов уволен в отпуск на год за границу, а должность его поручена Грейгу.

И до получения указа из Сената мог бы Катакази, если б захотел, сдать мне должность; но он был так добр, что сего не сделал. В это время между тем произошла большая путаница: вследствие Высочайшего указа выше помянутого все бумаги из министерств и Сената посылаемы были в Николаев к Грейгу, а от него отправляемы были в Таганрог к графу, который, пересмотрев их, пересылал для исполнения в Одессу, где оставался Казначеев. Между Таганрогом и Одессой расстояние было более шестисот верст, следственно сколько времени потребно было на все эти рассылки, так что указ об увольнении губернатора от службы получен был только в первых числах октября.

К удивлению и к удовольствию моему он и тут не хотел оставить должности, хотя требовали того не только узаконения, но и приличие и здравый смысл. В случае взыскания, не я бы отвечал за то. Но вскоре сие должно было меня крайне оскорбить: Катакази всем объявлял, что при последнем с ним свидании граф убедительно просил его не покидать должности до прибытия Тимковского, давая тем чувствовать, что сие сделано было вследствие недоверчивости ко мне.

Весь этот мрачный октябрь прошел для меня самым неприятным образом. Разогорченный своею отставкою и возгордившийся будущим сенаторством своим, Катакази как белены объелся: никак не можно было с ним сладить. Я тоже почти беспрестанно был в раздражительном состоянии, и от того в Совете наши встречи не совсем были миролюбивы. От него слышал я пререкания и с своей стороны, виноват, позволял себе иногда колкости. Два человека, из коих один оставил службу, а другой готов был оставить место, могли бы, кажется, на малое время пробыть без ссоры.

В этом октябре случилось у нас одно ужасное происшествие. Рекомендованный мною, областный архитектор Г., которого, если припомнят, встретил я в Хотине в доме Лидерсов, оказался на опыте весьма плохим художником; я желал заменить его другим и даже просил о том графа, при отъезде его в Петербург. Вдруг от слуг его подан тайный донос исправляющемудолжность губернатора Катакази о том, что Г., вдовый, имеет связи с семнадцатилетнею, соблазненною им дочерью своею, что один уже младенец, ею рожденный и лишенный жизни, похоронен в Хотине и что такая же участь ожидает другого готового явиться в свет. По сделанным в тайне распоряжениям полиция вступила в его квартиру в самую решительную минуту, доказательства его злодеяния были явны; но несчастная девица от испуга в один миг умерла. Почитая виновного моим избранным, любимым, Катакази сему делу старался дать всевозможную гласность, с намерением очернить меня и в глазах начальства. В день похорон, когда преступный отец вышел, чтобы идти за гробом своей жертвы, собравшиеся перед домом, а может быть и собранные кучи народа стали бросать в него каменьями, и он должен был скрыться. Первый раз в Кишиневе страдал я сильною лихорадкою, когда сие случилось, и хотя этого человека давно уже и не видел я, не менее того был чрезвычайно тем встревожен Следствие, суд, наказание, ссылка, всё это происходило после меня.

Молдаване не менялись со мною: давно уже жил я с ним в мире. Со стариками был я почтителен, ласков и вежлив со всеми другими и старался во всех случаях показывать совершенное беспристрастие. Толкуя между собою, они не могли понять, в опале ли я у начальника или по прежнему пользуюсь его благорасположением. Они видели, как щедро Катакази награжден и вместе с тем удален от службы. Действительно, трудно было разобрать, где гнев его сиятельства и где милость.

Дела вообще по управлению Новороссийским краем посреди бывшей тогда суматохи шли не совсем исправно: всё делалось на бегу, на лету. В Таганроге граф подал Государю несчастную мысль прогуляться по Крыму и сопровождал его в сем путешествии. Лучи осеннего солнца, потеряв свою поразительную силу, гораздо лучше» если можно сказать, искуснее освещают прекрасную картину южного берега; природа там после летнего зноя, как бы отдыхая, улыбается всем. Это пленило Государя; прояснилось задумчивое чело его. Он избрал над морем большой участок земли, велел купить его и в тоже время случившемуся тут архитектору англичанину Эльсону велел наскоро начертить план не весьма обширного царского на этом месте жилища. Рассматривая план и довольный исполнением, при многих, говорят, вымолвил он: «ну вот тут-то домком заживем мы с Елисаветой Алексеевной». Неужели возымел он намерение тут поселиться? Выезжая из Крымского полуострова, граф расстался с Государем и в конце октября воротился в Одессу, где очень пристально принялся за дела.

Письменные жалобы бывшего губернатора на какие-то мнимые дерзости мои возбудили его внимание, удивили его. Как, он еще тут! В тоже время Казначеев показал ему письмо мое, в коем, убедительно упрашивая о скорейшем доставлении мне отпуска, изображаю я всю неприятность ложного положения, в которое поставлен я управлением неслужащего человека. Тот же час граф написал к Катакази частное письмо, о содержании коего сообщил мне Казначеев. В нём было написано, что вероятно г. Катакази нехорошо понял то, что ему сказано было, что на словах не поручается губернаторская должность и что на сей предмет существует законный порядок. Надобно же было дождаться этому человеку, чтобы ему сказали: пошел вон!

И так 2-го ноября, в третий или в четвертый раз на одном году, вступил я в исправление губернаторской должности. Это было и в последний, но столько же мучительных забот ожидало меня как и в первый. По крайней мере своенравная природа в этом ноябре ясной погодой захотела вознаградить нас за угрюмость, постоянно оказанную ею Бессарабским жителям в предыдущем месяце. Никаких неприятных происшествий сначала, слава Богу, тоже не было, и я сколько-нибудь ожил духом.



http://flibustahezeous3.onion/b/550574/read#t22
завтрак аристократа

А.П.Краснящих Черные филологи 11.07.2019

Кто ворует у литературы дискурсы, чтобы обслуживать ими нуворишмент



13-2-1-t.jpg
Тяжела жизнь у черного филолога.
Практически как у шахтера.
Николай Касаткин.
Шахтер-тягольщик. 1894.
Киевский национальный музей
русского искусства
Черные археологи, черные дайверы... Поговорим лучше о черных филологах, ворующих у литературы дискурсы, чтобы обслуживать ими нуворишмент.

Нуворишмент любит, чтобы его обслуживали профессионально: гламурно, антигламурно, академично, модно – но именно профессионально. Красное словцо, лихо закрученная фраза, небанальный взгляд на вещи (а дискурс – это не то же самое, что стиль: это  понятие, среднее между стилем и жанром, проявление жанра в манере письма или жанровые признаки стиля), вообще красивая – хорошо выстроенная, правильная, но при этом авторская, слегка развязная и поэтому как бы очаровательно ущербная – речь, то есть  то, что всегда ценилось в литературе, теперь вошло в моду во всех сферах управления и бизнеса и стало востребованным, хорошо оплачиваемым. Все – от бизнес‑проекта и финансового отчета до деловых бумаг и меню – все, что пишется в вольной форме, но в рамках установленного жанра, теперь должно быть написано литературно, и не просто литературно, а выглядеть авторским текстом – как будто бы написанным специально для этого случая, оригинально, игрово, задорно, цепляюще. Бодро и глубоко иронично – это вместе будет хлестко. Речь должна бить по ушам и по мозгам, а не пролетать, как фанера, мимо них. Речь должна быть интересна и должна запоминаться. Запоминаться – затем, чтобы заказчик, которому эта речь продается и которого теперь презентует в глазах потребителя, выделялся на фоне себе подобных и выигрывал на рынке. Угрюмый, тяжеловесный и нечитаемый канцелярит – дискурсивный стандарт своей советской эпохи – и сменившее его в 90-е милое беспомощное косноязычное обаяние буржуазии, когда к смыслу нужно было продираться часами, ушли туда же, куда и до них новояз пореволюционной патетики и многое‑многое другое из речевых мейнстримов. У нынешней эпохи свой способ самовыражения, его характер и требования нуворишментом ухвачены, и он – в экономических, разумеется, целях (мода – тоже часть бизнеса) – желает говорить с собой и с потребителем на языке своей эпохи, стильно – энергично, напористо, прикольно и с четко уловимым авторским акцентом.

Известно, что zeitgeist проявляет себя сначала в искусстве, культуре, потом – когда его в культуре становится много и к нему привыкают – входит в моду и делается достоянием массового сознания, а дальше уже покупается и продается, как любой другой продукт. Неважно, кто первым начинает говорить на языке своей эпохи, важно, что язык эпохи формируется, ищет себя и находит. В литературных – художественных, эссеистических, публицистических, прочих – текстах. При этом, понятно, дискурсов – как способов самовыражения – у языка эпохи может быть несколько, много: под стать жанру, сюжету, ситуации, идее, характеру автора наконец (хотя и характер, и позиция автора тоже формируются средой и эпохой). К тому же в каждой следующей эпохе всегда застревают дискурсы или их остатки из предыдущих эпох, иногда довольно сильные и жизнеустойчивые, сосуществующие на равных с новыми, отвечающими духу нового времени дискурсами. Все это варится и плавится в котле речевых практик разных классов, страт и фратрий, перетекает из высокой культуры в массовую и наоборот, в общем – взаимодействует и живет. Живет, как все живое. Вот в этот вот котел и запускает свою писательскую руку черный филолог, чтобы выудить оттуда дискурс, наиболее подходящий для обслуживания полученного от нувориша заказа.

Он может не красть, целиком положиться на свое вдохновение, но тогда есть опасность, что его мысль, не скованная никакими внехудожественными установками, унесет в режиме абсолютно свободного полета его дискурс так далеко вперед, что тот не будет напоминать ни один из знакомых заказчику и он не воспримет и не примет работу (боится черный филолог). Поэтому (думает или чувствует черный филолог) надо писать в режиме уже вошедших в обиход техник, да, новых, да, современных, да, модных, еще не отработавших свое, но при этом как бы разрешенных, узаконенных, чтобы, если что, можно было сослаться на образец (никто, конечно, на него ссылаться не станет, но сама возможность придает психологической уверенности). Попробуй докажи заказчику, что то, куда занесла филолога мысль, уже имеет художественную ценность, еще не имея ни названия, ни контекста.

И начинаются поиски образца – дискурсивной техники, максимально подходящей под заявленный заказчиком жанр: рекламное объявление, слоган, статья в рубрику такую‑то газеты такой‑то, отчет, поздравительное письмо, сценарий мероприятия и т.д. Жанр более консервативен, чем стиль, поэтому черному филологу отчасти легко: надо лишь, перебрав в голове существующие дискурсы, найти тот, что максимально сближает стиль и жанр. Стилей много, поэтому работа черного филолога непроста: надо читать, разбираться в литературных веяниях своей эпохи, быть в курсе, отслеживать новые техники – сленговые, ритмические, интонационные, всякие входящие в моду речевые обороты и прочее, прогнозировать, какие из них завтра будут востребованнее, чем сегодня. К тому же вечный страх ошибиться, недодумать, найти, но найти не то: «Мне нужен якорь голландского галеаса, а не древнегреческая драхма. Драхма у меня уже есть», – говорят черному дайверу, «Я просил шлем из скифского кургана, а не с сарматского городища», – черным археологам. Черным филологам частенько говорят почти то же самое: «Формат не тот». Формат – это и значит дискурс.

Можно украсть стиль, и это будет видно, можно идею, и это тоже будет видно, кража отдельных фраз называется цитированием или плагиатом и наказывается или одобряется по усмотрению литературоведов. Кража дискурса практически недоказуема: всегда можно сказать, что это не стиль чей‑то, а жанр такой – жанр же никогда не бывает чьим‑то, жанр – это общечеловеческое достояние, и пользоваться им может кто угодно, – но от этого кража, конечно же, не перестанет быть кражей, и использованная (примененная, да?) в редакционной колонке корпоративной газеты или в приветственной зазывалке коммерческого сайта дискурсивная техника известного писателя Х или эссеиста Y хоть и видоизменяется, но остается дискурсивной техникой Икса или Игрека.

С другой стороны, диалектика этого явления такова, что, хоть и воруя, наживаясь на продаже чужого дискурса, черные филологи делают для человечества и культуры весьма полезное дело: продвигая во все сферы жизни чьи‑то (современные) авторские дискурсы, они, черные филологи, делают эти дискурсы ничьими, общими, свободными от имени автора. То есть, в конце концов, народными. Понятно, что по дороге от автора к народу дискурс вполовину себя теряет, значительно размагничивается и в итоге утрачивает способность продуцировать новое, становится формой, в которую вливают что угодно – любую глупость и любую банальщину. Обслуживая новейшим оригинальным дискурсом потребителя, черный филолог затаптывает взятый дискурс насмерть – до бессодержательности. Но это‑то для литературы и хорошо: чем скорее новаторство станет традицией, чем скорее, легитимизировавшись, отомрет, тем раньше освободит место для следующего новаторства и побудит автора к поиску нового дискурса.

Хуже когда он сам, автор, затаптывает то, что сделал в литературе, употребляя из текста в текст одни и те же приемы, обороты и речевые конструкции и доводя себя, свой дискурс до механики – набора ожидаемых штампов и клишированных выражений и коллизий.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-07-11/13_988_tribune2.html

завтрак аристократа

А.М.Мелихов книга "Броня из облака" (извлечения) - 6

Конкуренция грез



Российский либерализм останется увлечением интеллектуалов и чудаков до тех пор, пока он не поймет, что экзистенциальное важнее социального, что политические движения, объявляющие главной целью служение бренному, преходящему, обречены на маргинальность. Жизнеспособны лишь те химеры, которые одаряют своих приверженцев чувством красоты и долговечности, а одни лишь воззрения наших либералов на государство как на службу быта делают российский либерализм неконкурентоспособным в глазах массового человека. Ведь он видит, что пенсионерам и рядовым врачам хоть что-то платит только государство, хоть какой-то порядок на улицах поддерживает тоже только оно… А вот в интернете, где нет риска получить по морде или угодить под суд за оскорбление, хамство царит вполне пещерное — с какой же стати либеральное царство самоорганизации сделается царством любви и гармонии?

Но людям свойственно больше ненавидеть ту стихию, которая сумела полнее реализовать свой разрушительный потенциал (если им кажется, что они могут без нее обойтись), а государства успели показать себя во всей красе неизмеримо полнее, чем любой минувший, а тем более грядущий хам. Особенно в странах благополучных — именно там они и сосредоточили на себе больше всего обличений.

Девятнадцатый век, век великих научных открытий и великих грез, прикидывающихся наукой, породил несколько утопических теорий отмирания государства. Коммунистическую (Маркс) — уничтожение частной собственности уничтожит и государство. Либеральную (Спенсер) — укрепление частной собственности заменит централизованные общества военного типа индустриальными обществами, основанными на взаимовыгодном обмене. Анархическую (Кропоткин) — деятельность государства будет полностью заменена деятельностью добровольных союзов. Кропоткину не казалась неустранимой даже такая функция государства, как монополия на насилие, — за таким количеством насилий, какие творит само государство, не угнаться никакой индивидуальной или групповой распущенности. Против злоупотреблений свободой именно свобода и есть лучшее лекарство, поскольку закон взаимопомощи как фактор эволюции ничуть не менее важен, чем закон борьбы за существование. Инстинкт братства записан в наших сердцах самой природой, — я отдал эту кропоткинскую мечту Сабурову — герою моего романа «Горбатые атланты».

Ему-то я и подарил возможность осуществить свою сказку — перестроить жизнь утопавшего в грязи и пьянстве поселка на началах солидарности и безвластия. В этом-то анархическом Эдеме и исчезло воровство, драки, зато появились самоубийства. Ибо служение бренному, преходящему, бессильному, то есть такому, каков он сам, не может сделаться смыслом жизни человека. Не может создать у него иллюзию собственного могущества и бессмертия, способную хотя бы ослабить, если не вытеснить вовсе экзистенциальный ужас, который и есть главный разрушитель нашего счастья.

Да-да, я не поленюсь повторить в десятый раз: наш главный враг не деспотизм власти и не разнузданность толпы, наш главный враг — это смерть, а также болезни и старость, то есть незапланированный и запланированный путь к исчезновению. И потому все, что позволяет нам забыть о нашей обреченности, наш лучший друг и союзник. А самоорганизация даже в своих высших проявлениях почти не занимается и вряд ли будет заниматься чем-то «вечным», то есть наследственным, — стало быть, она не может и осуществить нашу экзистенциальную защиту. Я не могу припомнить ни одной общественной организации, которая хотя бы в своих идеалах служила чему-то непреходящему — все они живут текущим и утекающим, «не бросивши векам ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда». Разве что защитники природы… Но ведь природа отнюдь не защищает нас от ужаса перед нашей мизерностью и мимолетностью, «равнодушная природа» скорее сама внушает этот ужас, — защищают нас лишь духотворные создания.

Люди потянутся даже к злодею, если он каким-то образом укрепит их экзистенциальную защиту — именно на этом основано обаяние зла и в искусстве, и в политике. Всякий, кто не боится смерти, наш союзник в борьбе с экзистенциальным ужасом, даже если это разбойник. Всякий, кто волей или неволей служит чему-то долговечному, волей или неволей в чем-то тоже оказывается нашим союзником. Уж сколько благородные интеллигенты упрекали народ в рабской любви к угнетателям и убийцам — как будто подобное вообще возможно! Человек совершенно независимо от своей воли начинает испытывать неприязнь к тому, кто представляет угрозу для его жизни и свободы, зовись он хоть Сталин, хоть Буш. Но он так же автоматически начинает идеализировать того, в ком видит защитника. В этом и заключается разгадка привязанности россиян к своему отнюдь не самому ласковому и заботливому государству. И к своему страшному, никак не желающему умирать вождю, якобы победившему в конкурсе красоты «Имя России».

Ахматова в свое время гневно обозвала новой ложью главу «Так это было» поэмы Твардовского «За далью — даль», где Сталин предстает величественным и в свершениях, и в злодеяниях, она желала сохранить его в истории мерзким злобным карликом. Но здесь желания гуманистов приходят в столкновение с психологическими интересами отнюдь не прагматической власти, как они ошибочно думают, но романтического народа.

Ибо история — не только наука, но и, по Карамзину, священная книга, формирующая у народа возвышающий образ самого себя. Образ, без которого люди не захотят приносить своему народу даже самые малые жертвы, без коих невозможно выстоять в кризисные эпохи. Поэтому всегда будут сосуществовать две истории — научная и воодушевляющая, поскольку любой народ согласен видеть свою историю сколь угодно трагической, но величественной, а не презренной. Изобразить же величественной страну с карликом во главе было бы не под силу даже самому Шекспиру: приукрашивая Сталина, народ приукрашивает самого себя, и справиться с желанием народа видеть себя красивым не под силу всем гуманистам и моралистам мира.

Если человеку недостает возвышающей правды, он тянется к возвышающему обману, — видимо, концепция Твардовского и есть предельно допустимый народным сознанием приговор Сталину. Попытки зайти дальше будут приводить лишь к его реабилитации — не властью, народом. К которому власть вынуждена будет прислушаться, дабы не утратить собственной популярности.

Что мы сегодня и наблюдаем. Каким бы ни изображала Сталина научная история, история воодушевляющая почти наверняка оценит его как вождя, развернувшего Россию от интернациональной химеры к национальному государству или даже империи. Но заметит ли она когда-нибудь, что, добиваясь абсолютного повиновения, Сталин уничтожил потенциальную имперскую аристократию, без которой все империи обречены на распад?..

Наша сегодняшняя беда в том, что в квазилиберальной России масса народа осталась без экзистенциальной защиты. Люди во все времена ищут защиты от ужаса собственной беспомощности, идентифицируясь с чем-то могущественным и долговечным, переходящим из поколения в поколение. Но после полураспада религии для большинства сегодняшних россиян главным хранителем наследственных ценностей оказалось государство. Которое с точки зрения кондового либерализма есть неизбежное зло. Или даже «избежное». Кого же люди должны любить — тех, кто укрепляет их экзистенциальную защиту, или тех, кто ее, по их мнению, разрушает? С коллективистскими моделями модели индивидуалистические соперничать не могут, ибо последние ставят на главное место именно то мимолетное, от чего человек и стремится спрятаться в непреходящем. Какую-то конкуренцию коллективизму мог бы составить либерализм романтический, воспевающий свободу как средство для осуществления «бессмертных» дел, но таковым пока что и не пахнет. Хотя поиск иллюзорного бессмертия — один из главных двигателей человеческой деятельности.

В своем последнем романе «Изгнание из ада» я изобразил романтика двадцатых, сравнительно легко отсидевшего в конце тридцатых, но оказавшегося отторгнутым от государства, а следовательно и от истории, ибо историческое творчество — это прежде всего созидание бессмертия, и кроме государства этим никто не занимается. Дальше у героя все складывается благополучно, но он из веселого аристократа превращается в унылого интеллигента. Ибо интеллигент и есть поверженный аристократ. Отвергнутый аристократ. Отвергнутый от исторического творчества, а потому старательно оплевывающий недоступный ему виноград.

Уж сколько, опять-таки, дивились, почему народная память романтизирует великих злодеев типа Ивана Грозного или Сталина, — а разгадка в том, что это все же какое-никакое, но бессмертие. Однако народ очень редко, а может быть, и никогда не воспевает тех, кто только разрушает. Кто борется за увековечение Чикатило? Народ идеализирует победителей. Другое дело, что его гораздо больше волнует подвиг, чем его цена. Но так смотрят на подвиги все романтики: мы за ценой не постоим. Здесь и пролегает раздел между интеллигентом и аристократом: аристократ склонен помнить о достижениях — интеллигент об их цене. Аристократ двигатель — интеллигент тормоз. Обществу нужно и то, и другое, но экзистенциальной обороне служат только двигатели. И когда их не хватает, народ начинает их искать в самых опасных зонах.

А что ему делать, если к долговечным, пускай архаическим и неосуществимым, деяниям его зовут почти исключительно реакционеры? Даже самое убогое существование в бараке или в казарме все-таки более переносимо, чем жизнь под открытым небом наедине с космосом.

Народ не может отделиться от своего государства, как организм не может отделиться от своего скелета. Но этот скелет станет выполнять желательные нам функции, только если интеллигенция сумеет предложить идеологию романтического либерализма.

Правда, для этого она должна сама хоть в какой-то степени превратиться из интеллигенции в аристократию. Ибо без аристократии невозможно историческое творчество. Поскольку история есть борьба грез, а аристократ и есть служитель какой-то наследственной грезы.

Да, именно так: я вижу большой смысл взглянуть на историю человечества прежде всего как на историю зарождения, борьбы и распада коллективных фантомов, коллективных иллюзий, коллективных грез, — в этом случае так называемая история общественной мысли тоже окажется главным образом историей общественных грез, являющихся под маской рациональности. Иногда требующих, как, скажем, марксизм или расизм, серьезного квазинаучного оснащения и все-таки овладевающих массами благодаря, в первую очередь, вечно живым сказкам, пульсирующим под сухим панцирем подтасованных цифр и полувыдуманных фактов. Ибо каждая греза последовательно и неуклонно убивает скепсис, неустанно работая на самоподкрепление, «мелочи» вознося в ранг судьбоносных событий (и этим превращая их в судьбоносные) и пренебрегая событиями «действительно» эпохальными (в глазах какой-то иной химеры). Люди, одержимые социальной сказкой, по поводу каждого события задают себе не рациональный вопрос: «Какие это будет иметь последствия?», — а вопрос эстетический: «Насколько красивым я себя буду ощущать?» И делают выбор в пользу более красивого шага.

Собственно говоря, и всякое мышление есть не что иное как подтасовка, подгонка фактов под желаемый результат, — от ученого можно требовать разве что соблюдения главных пунктов научного кодекса: быть открытым чужим подтасовкам и не обращаться за поддержкой к толпе. А в остальном…

Напомню, что доказанных утверждений вообще не бывает — бывают лишь психологически убедительные, то есть очаровывающие, льстящие, поражающие воображение. На поверхностный взгляд, чарующие химеры делятся на коллективные и индивидуальные, но на самом деле практически все значимые личные фантазии могут существовать лишь в качестве ответвлений коллективных, а коллективные становятся материальной силой только тогда, когда им удается очаровать индивида, наделяя его воображаемой картиной мира, внутри которой он начинает представляться себе красивым и в какой-то степени даже бессмертным — или хотя бы уж причастным чему-то прекрасному и долговечному. Именно отсюда берется та огромная фора, которую социальные грезы имеют перед личными, ибо даже самый сильный и прославленный человек в трезвые минуты не может не ощущать своей мизерности и мимолетности перед лицом грозной вечности.

Однако национальные фантазии имеют серьезное преимущество даже перед фантазиями корпоративными, ибо человеку трудно удовлетвориться воодушевляющей сказкой о себе, которая не включала бы какой-то красивой легенды о его происхождении, а из сказок корпоративных лишь очень немногие уходят в таинственную поэтическую древность, из которой истекают все национальные сказки: сказка индивида почти невозможна без сказки рода. Либеральная же, индивидуалистическая греза, боюсь, останется совершенно неконкурентоспособной, если не придумает и не будет настаивать на каком-то своем древнем благородном происхождении, на какой-то форме служения чему-то бессмертному (наследуемому), ибо не страдать от ощущения собственной мизерности и мимолетности умеют лишь немногие счастливцы, сверхчеловеки и недочеловеки.

Борьбу народнической химеры с монархической, марксистской с народнической, интернациональной с национальной мы знаем только по книгам, но вот нарождение западной, а точнее американской сказки я самолично наблюдал на рубеже шестидесятых в глубочайшей провинции, откуда Кокчетав смотрелся солидным столичным городом, и наблюдал притом в социальных низах, безупречно далеких от разлагающей столичной культуры. Однако и эта святая простота не жила без возвышающих обманов: для высоких, патетических переживаний — мы русские, мы советские, мы самые крутые; немцы — фашисты, но мы им вломили, французы, англичане — да есть ли они вообще?.. Единственный заслуживающий внимания народ — американцы, наглецы, которые всюду суют свой нос, но, в сущности, трусы (любую деревушку два часа бомбят прежде чем сунуться) и дурачье: один американец засунул в анус палец и думает, что он заводит патефон. Бытовая же красота, ощущение собственной крутости обеспечивались в основном блатной романтикой: фиксы желтого металла, насаженные на здоровые зубы, финки за подвернутым кирзовым голенищем, размытые наколки и душераздирающие романсы, повествующие о том, как отец-прокурор приговорил к расстрелу собственного, им же когда-то позабытого-позаброшенного сына…

«А Гарри, он сражался за двоих, он знал, что ему Мери изменила», «Дочь рудокопа, Джанель, вся извиваясь, как змей, с шофером Гарри без слов танцует танго цветов», — все это было и в те кристальные времена, но — без малейшего низкопоклонства, извечная бесхитростная музыка иностранных имен, так пленяющая слух в поэзах Северянина: «принцесса Юния де Виантро». Но вот когда миллионы юношей и девушек переименовывают лимонад в кока-колу, пляску святого Витта в рок, жевательную «серу» в чингвам, а улицу Ленина в Бродвей, тут же сокращенный до ласковой фамильярности Брода (хотя, казалось бы, в огне Брода нет): ходят все по Броду и жуют чингвам, и бара-бара-барают стильных дам, — здесь уже явственно зазвучала современная американская мечта…

Вплоть до таких, скажем, нюансов: в ресторане (где ни рассказчик, ни слушатели никогда не были, — до ближайшего ресторана верст этак сто пятьдесят) какой-то распоясавшийся негр (до ближайшего негра верст этак тысячи три) начал тащить девушку танцевать, а ее парень вступиться не смел — как же, мол, дружба народов и всякое такое, — но тут встает благородный незнакомец и ка-ак врежет!.. Негр, естественно, улетает под стол, а избавитель покровительственно разъясняет: «Мы их в Америке вот так и учим». Заимствовать так заимствовать. Такая вот всемирная отзывчивость русского человека.

Доброй мечте все впрок: даже в фильмах о несчастных безработных, которые демонстрировались для нашего устрашения, мы выискивали какую-то романтику. «Последний дюйм» — безработному летчику акула отгрызает руку, — ну так и что: зато пальмы, кораллы, риск… Всяко покрасивше, чем наша тусклота! И этот трагический мужественный бас за кадром: какое мне дело до всех до вас, а вам до меня… Это для тех, кто попозже подсел на Ремарка: никакой политики, никакой философии — только друг, любимая, ром, красивая смерть… Именно красивая, с красивыми напитками: ром, кальвадос..

Новую грезу, как и во все времена, творило прежде всего искусство, которому ничего невозможно возразить, потому что оно ничего прямо и не утверждает, но лишь очаровывает. И верх берет та сказка, в которой человек чувствует себя более красивым, более крутым. Именно поэтому коммунистическая химера даже у романтиков (а они-то и составляют авангард всякой «идеи») начала искать пищи исключительно в прошлом, где только и водились «настоящие коммунисты» — Ленин в Лонжюмо, комиссары в пыльных шлемах… Это была агония:
полнокровная химера умеет не отворачиваться от фактов, но интерпретировать их в свою пользу.

К восьмидесятым годам западническая, либеральная греза обрела уже и рациональную маску: рынок, частная собственность, свободные выборы, разделение властей, подлинная дружба народов… Ведь это же только осточертевшие коммунисты ссорят нас с Западом! В наиболее раскрепощенной версии либеральной сказки насилию вообще предстояло быть вытесненным взаимовыгодным обменом.

Сегодня же коммунистическая греза скорее мертва, чем жива. Все вроде бы на месте — генсек, партия, знамена, Ленин, Сталин, но нет сказки, сплошной мелкобуржуазный прагматизм: пенсии, зарплаты, изъятие природной ренты… Ни грана поэзии, ни проблеска дивного нового мира, без Россий, без Латвий, без конкуренции и эксплуатации. Издыхающая коммунистическая химера пытается подпереться национальной, но и та, если судить по почвенническим толстым журналам, погружена в уныние и безнадежность: всемирному потопу эгоизма, рациональности, потребительства, американизации в сегодняшней картине мира, похоже, уже ничего не противостоит, да и никакое светлое национальное будущее ниоткуда не светит, — одна надежда на Бога и Историю, на русскую духовность и великих предков. Единственная свежая версия всемирного потопа попалась лишь у г-на Любомудрова, в баснословные года перестройки явившегося из туч в пророческом облачении: то, что мы называем американским духом, есть на самом деле еврейский дух, американский народ сделался жертвой еврейской агрессии и сам нуждается в интернациональной помощи. Но это поражение англосаксов излагается так вяло, без огонька, как будто в еврейский фантом не верят и сами те, кто пытается морочить им других. Тем более что и окончательное решение еврейского вопроса в России (окончательная ассимиляция последних еврейских могикан) дело одного-двух поколений.

Словом, либеральной грезе ничего бы не стоило уложить на все четыре лопатки столь хилых соперниц, если бы — если бы и она сама не пребывала при последнем издыхании: сегодняшняя борьба грез («идей») напоминает параолимпийские игры, в которых состязаются инвалиды. Борцы вроде бы пыхтят, но все они паралитики. И в либеральной, «западнической» грезе сегодня тоже почти не ощущается никакой обольстительной, поэтической компоненты, которая позволила бы ее приверженцам ощутить себя солью земли. Искусство, чья главная функция и заключается формировании «картины мира», системы коллективных иллюзий, практически не занимается ни поэтизацией либерального будущего, ни героизацией пионеров модернизации, ни, наконец, воспеванием прелестей скромной частной жизни для тех, кто не поспел в ногу с веком. Случайно включая телевизор, натыкаешься либо на идиллическое советское прошлое, либо на бандитское настоящее. Телевидение почему-то находит более выгодным транслировать субкультуру неудачников: все кругом куплено, честь и закон в презрении, в институт без взятки не поступить… Впрочем, если в стране неудачниками себя ощущает большая часть населения, то это вполне рациональная позиция.

Можно сказать, что либералы выиграли в мире реальностей, но проиграли в мире фантазий, в котором люди в основном и пребывают, отбирая и интерпретируя реальные факты в соответствии с воображаемой картиной мира. Ветераны оппозиционной либеральной публицистики сами сетуют на то, что молодые журналисты стремятся не к борьбе за идеалы либерализма, а прямиком к бабкам, — но ведь и это можно считать победой индивидуалистической рациональности, ибо за право человека служить личной корысти первыми всегда подымались идеалисты, покуда подлинные корыстолюбцы выжидали, чья возьмет.

В этой мелкотравчатой расчетливости есть и свои серьезные плюсы: меньше романтиков — меньше авантюристов и властолюбцев, ибо святая ненависть борцов за свободу слишком часто порождается завистью неудавшихся тиранов к удавшимся. Да, упадок коллективных грез приводит к росту самоубийств, алкоголизма, наркотизации, но он же уничтожает утопические химеры. Жаль только, что наиболее опасные химеры и оказываются наиболее живучими — распространенное свойство низших организмов. Несмотря на то, что в почвеннических журналах царит уныние, под почвой бурлят силы, уж не знаю, насколько мощные количественно, однако качественно поистине чудовищные: какая же одержимость требуется, чтобы убивать не просто ни в чем не повинных людей, отклоняющихся от закрепившегося в воображении убийц антропологического стандарта, но еще и детей, девочек!..

Нет, лучше уж политическая апатия, ибо нормальный фашист — это всего-навсего простой человек, решивший без отлагательств спасти родину, — пусть уж лучше он мирно пьет пиво и смотрит телесериалы. Жаль только, что и они не столько умиротворяют, сколько будоражат человека, обладающего простой, непротиворечивой моделью социального бытия, хотя лишь в умиротворении примитивных и заключается единственный эффективный метод профилактики фашизма. Простой человек может быть только мирным обывателем либо фашистом, у него просто нет иного выбора, поскольку фашизм и есть бунт простоты против трагической сложности и противоречивости социальной жизни.

Впрочем, об опасности фашизма в приличном обществе говорить не положено, дабы не отступить от первой и последней заповеди либерального интеллигента: несть зол, аще не от власти.

Умиротворить же простого человека, равно как и любого из нас, можно единственным способом: внушить ему картину мира, в которой бы он чувствовал себя красивым и значительным. Последние могикане либеральной пропаганды, завороженные собственной грезой, поступают крайне необдуманно, с пренебрежением относясь к чужим иллюзиям, требуя, чтобы ординарные люди жили в мире реальных фактов, несомненно вредоносных для правящего режима, но оставляющих и рядового россиянина без психологической защиты. Отнимая одни защитные иллюзии, нужно немедленно выдавать новые, оставаться голыми на морозе вселенского абсурда соглашаются одни лишь самоубийцы.

Впрочем, простой человек и сам сумеет постоять за территориальную целостность своих иллюзий, где нужно, прямо затыкая уши, а где можно — перетолковывая неприятные факты в пользу своей, а не чужой сказки. Вот эта-то оборонительная неформальная цензура в тысячу раз более непроницаема для рациональных разоблачений, чем формальная цензура казенная. Поэтому почти бесполезно разоблачать чужие сказки — нужно обольщать собственными.

Что невозможно без помощи искусства.

Однако вожди российских либералов пребывают от всякой художественности, пожалуй, даже еще дальше, чем вожди коммунистов от коммунизма. Справедливо сетуя на то, что пространство свободы слова в последние годы чрезвычайно сузилось, либеральные оппозиционеры забывают о том, что при советской власти это пространство практически полностью отсутствовало, зато общество с невообразимой сегодня жадностью ловило любые дискредитирующие власть намеки в толстых журналах, в кино, в театрах, — и эти неустанно творимые и ловимые обществом формально аполитичные образы постепенно превратили советскую сказку из сияющего облака в вонючий клуб дыма.

Почему же сегодня ничего подобного не происходит при несравненно более благоприятных внешних условиях? Почему ни серьезные художники не рвутся сотворить нечто эзоповское, ни публика не стремится подставить жаждущее правды ухо? Да потому, что прежняя правда дарила людям надежду, альтернативную сказку, а нынешняя, как им кажется, отнимает последнюю. Уж мир-то творческих фантазий сегодня совершенно свободен, и тем не менее ни один серьезный писатель не фантазирует на социально-оптимистические темы, в том числе и либерального толка, — никто не очарован грезой, которая была бы способна вытеснить своих полуживых соперниц. Поэтому, если даже внезапно все рупоры и экраны распахнутся для свободного слова, утратившая иллюзии публика сама потребует цензуры — или замкнет и зрение, и слух.

Но прятаться особенно и не от кого: даже журнальная критика, этот вечный интеллектуальный авангард российской публицистики, не пытается сделаться политической силой, хотя и на нее заметного давления не оказывается — слишком уж мизерно наше потенциальное влияние на злободневность, а ничем другим сегодняшняя власть и не интересуется.

Однако в качестве индикатора, барометра общественного политического настроения мы, литераторы, печатающиеся в толстых журналах, все-таки чего-то стоим. И барометр этот показывает великую сушь и глубокий штиль. Среди которого особенно явственно слышно клокотание протофашистского массолита.

Впрочем, я забыл, ведь любые разговоры на эту тему льют воду на мельницу власти, открывая ей возможность играть роль защитницы общества от наступающего фашизма, — поэтому фашистскую угрозу в ультралиберальной публицистике полагается считать мифом, который себе на потребу творит, естественно, сама власть, — кто же еще, ведь несть же зол, аще не от власти!

Елена Иваницкая, правда, рискнула исследовать кипящие помои, извергнувшиеся на все книжные лотки от потрясенного Кремля до стен мобильного Китая, и выделила, в частности, следующие повторяющиеся схемы.

1. Была могучая, богатая, счастливая страна, а демократические власти ее погубили, причем начал все это агент Запада Горбачев.

2. Демократические власти объявили свободу вероисповедания и тем погубили могучую, богатую, счастливую православную империю, но, к счастью, на пути сатанистов-демократов стоит объединенная сила в лице спецназа и православного священника (например, у автора Горшкова, название продукта «Нечисть»).

3. Погубив счастливую страну, демократы позволили распоясаться инородцам, прежде всего чеченцам, которые одержимы дьяволом (например, у автора Деревянко, название продукта «Перевернутый крест»), но им опять-таки противостоит православие плюс спецназ.

4. Гибнущую Россию спасают тайные, стоящие над законом «конторы», организованные либо легальными спецслужбами, либо православными патриотами. Что же касается прямых выпадов против «так называемых прав человека», то это постоянная приправа массолитовской кухни.

Воля ваша, но мне трудно поверить, что все это творится в рамках некоего секретного госзаказа…

Разумеется, российская демократия несовершенна до такой степени, что позволяет желающим и вовсе не считать ее демократией. Однако если бы Россия каким-то чудом превратилась, скажем, во Францию, обставленную по всем правилам евростандарта, — ну, там, честные выборы, свобода слова, гарантии собственности, разделение властей, независимый суд и прочая, и прочая, — весьма значительная часть населения все равно отказалась бы перебраться в этот европейский дом, покуда он не будет утеплен воодушевляющими иллюзиями.

Однако либеральные средства массовой информации вполне успешно соперничают со своими врагами в стремлении максимально выстудить его. Ослабляя этим более себя, чем противника, ибо прямые, рациональные разоблачения чужой грезы лишь мобилизуют ее сторонников вокруг своей элиты. Разоблачения бессильны, если им не предшествует соблазн. Однако его-то и не видать.

Уж и не знаю, о чем думают либеральные лидеры, казалось бы, более всех прочих заинтересованные в реанимации либеральной мечты… Или они и сами мертвецки трезвы, а потому бессильны и опьянить других? Или, напротив, они упоены собой до такой степени, что не в силах подумать о ком-то еще? Нарциссы редко пользуются успехом у противоположного пола: как, я, такой красавец, еще и должен дарить цветы, говорить комплименты?.. Что, эти уроды тоже хотят считать себя красивыми?!.

Не дождутся!

Да никто, собственно, уже и не ждет.

Спасение никогда не приходит от самовлюбленных и трезвых.



http://flibustahezeous3.onion/b/418942/read#t2
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре – 38

Очень давно, едва начав читать толстые книги, я задался вопросом: почему одни писатели нумеруют главы арабскими, а другие римскими цифрами? Почему одни прибегают к делению текста на части, тома, книги, а другие нет?

Ответа не нашел. Можно было бы начать приводить примеры, но совестно – каждый ведь может взять и сравнить, хоть Толстого, хоть Достоевского, хоть кого хошь.

* * *

К своим очень смешным рассказам Пантелеймон Романов вызывающе не затруднялся подыскивать заголовки.

“Крепкий народ”, “Нераспорядительный народ”, “Дружный народ”, “Мелкий народ”, “Терпеливый народ”, “Гостеприимный народ”;

“Хороший комитет”, “Хорошая наука”, “Хороший характер”, “Хорошие места”, “Хороший начальник”, “Хорошие люди”;

“Плохой председатель”, “Плохой человек”, “Неподходящий человек”, “Плохой номер, и т.д.

Есть ли у нас серьезные работы по заголовкам? Я когда-то интересовался этим (начал с Лескова, крайне изобретательного не только в заголовках, но в определении жанров своих сочинений), но как обычно, забросил. А ведь название много говорит о сути писательской. А еще – “Как вы яхту назовете, Так она и поплывет”. По воспоминаниям Бунина, Леонид Андреев заставил М. Горького исправить название первой его знаменитой пьесы “На дне”, которая первоначально именовалась “На дне жизни”. Сам Андреев иногда импрессионистски резок и практически изобретателен: “Красный смех”, “Рассказ о семи повешенных”, “Конь в Сенате”, “Предстояла кража”, “Рассказ, который никогда не будет окончен”, “Тот, кто получает пощечины”, но чаще неизобретателен. Горький же явно не трудился над названием: у него есть 4 “Жизни…”, 5 “Рассказов о…”, 21 текст просто “О…”, 3 “Случая с…”, есть, правда, неожиданный “Город Желтого дьявола”. Бунин, кажется, почти, как и Горький равнодушен к названию. Ведь редко-редко – загадка, вроде “Петлистые уши”, “Я все молчу”, но фокус в том, что очень часто предельно простое – “Господин из Сан-Франциско”, “Солнечный удар”, оказывается многомерным. В этом он как бы следует Льву Толстому. У А. Куприна яркие названия наперечет: “Механическое правосудие”, “Запечатанные младенцы” вот и все.

Все они учились у Чехова, а он?

У Антона Павловича, как и в его “свадебной” Греции, всё есть. И бесконечные “В…”, бесчисленные заголовки – краткие существительные или имена героев. Но зато есть и “Анна на шее”, “Весь в дедушку”, “Володя большой и Володя маленький”, “Герой барыня”, “Глупый француз”, “Женщина с точки зрения пьяницы”, “Живая хронология”, “Забыл!!!”, “Идиллия – увы и ах!”, “Интеллигентное бревно”, “Контрабас и флейта”, “Кухарка женится”, “Лошадиная фамилия”, “Мошенники поневоле”, “Невидимые миру слезы”, “Пересолил”, “Разговор человека с собакой”, “Скрипка Ротшильда”, “Спать хочется”, “Стража под стражей”, “Толстый и тонкий”, “Умный дворник”, “Человек в футляре” и др. – бесконечно!

Вот Достоевский – тут уж и поиски, и находчивость, и ерничанье, почти неприличное – “Чужая жена и муж под кроватью” и дерзость почти безумная – кто бы еще мог назвать роман – “Идиот”?!

А Гоголь… одним только (хотя есть и “Нос”, и “Вий”), одним только “Мёртвые души”! – поставил рекорд непобиваемый!

* * *

“Писать не хочется, да и трудно совокупить желание жить с желанием писать” (Чехов – брату Александру 15 апреля 1894)

* * *

“Сердито, по-хохлацки, поглядел” (А. Чехов. В родном углу)

* * *

“…существо узкое, пьяное и злое” (А.Чехов. Муж)

Это – уже из Достоевского.

* * *

В рассказе Чехова “У знакомых” меня очень поразили строки “С неумением брать от нее (от жизни – С.Б.) то, что она может дать и со страстной жаждой того, чего нет и не может быть на земле”. Когда узнал, что они записаны им на телеграмме и потом включены в рассказ, понял, что они настигли его, как откровение.

* * *

Случалось, он использовал чужое. Все помнят мальчика Паву из Ионыча, который по велению хозяина “А ну-ка, Пава, изобрази!”” на потеху гостям трагическим тоном– “Умри, несчастная!”. А вот глуповатенький Капитон из комедии Островского “В чуждом пиру похмелье”: “Представь что-нибудь нам… Капитон Титыч (трагически) Изумлю мир злодействами, и упокойники в гробах спасибо скажут, что умерли!”

* * *

“За границей пиво удивительное. Кажется, будь такое пиво в России, я спился бы”. (Чехов – сестре из Милана 29 сентября 1894)

* * *

“Николай Андреевич Капитонов, нотариус, пообедал, выкурил сигару и отправился к себе в спальную отдыхать. Он лег, укрылся от комаров кисеей и закрыл глаза, но уснуть не сумел. Лук, съеденный им вместе с окрошкой, поднял в нем такую изжогу, что о сне и думать нельзя было. Не надо в другой раз лук в окрошку класть, а то околеешь от этой изжоги”. (А.Чехов. От нечего делать).

Или скверная кухарка была у нотариуса, или великий писатель не всегда в ладу с русской гастрономией, что, впрочем, отмечал и сам В.В.Похлёбкин.

Окрошку без лука приготовить нельзя, но изжогу в правильно приготовленной окрошке лук никогда не даст. Потому что его следует не бросать живьем, просто порезанным,, но очень долго, до посинения и лука и того, кто его растирает, растирать вместе с солью, пока не образуется от огромного пука лука, небольшое количество пенистой сопливой кашки. Вообще приготовление окрошки требует любви к ней, большого терпения и тщательности. В последние годы докатились до того, что заправляют окрошку колбасой!

А из классической литературы мы можем узнать, что для этого употреблялся сухой белужий бок или вяленый судак, в любом случае сушеная речная рыба. И сейчас, не оскорбляя себя и окрошку колбасою, следует купить воблы, желательно настоящей астраханской, что и пожирнее, но вместе с тем посуше, пожестче, изрезать ее узкими ломтиками, и замочить в небольшом количестве кваса хотя бы на часик. Квас, разумеется, лучше готовить самому, но ладно. Еще секрет правильной окрошки в том, что, отделив в сваренных яйцах желток от белков, белки следует мелко покрошить, а желтки, в фарфоровой посуде, долго растирать с горчицей, постепенно ее подбавляя.

А еще обязательно и ни в коем случае не следует пренебрегать редисом, каковой нужно натирать на терке, пересыпать солью, отчего он даёт обильный шипучий сок.

А не следует класть в окрошку ни свеклы, ни моркови. (Холодный свекольник – отдельное самоценное чудо) А вот свежие огурцы обязательно, причем или мелко резать или даже на крупную терку.

И – последнее! Никогда не следует делать окрошку только на одном квасе, но непременно смешав его примерно в пропорции три к двум с кефиром! Ну и петрушкой посыпать, конечно, укропчиком.

А перед самою подачею, уже в налитую тарелку подложить ложку-другую тертого хренку со сметаною и побросать льда. Эх!

* * *

У т е ш и т е л ь н ы й. Да ведь сыр, почтеннейший, когда хорош? Хорош он тогда, когда сверх одного обеда наворотишь другой, – вот где его настоящее значение. Он всё равно, что добрый квартермистр, говорит: “Добро пожаловать, господа. Есть еще место”. (Н. Гоголь. Игроки).

* * *

В последнее время все большее внимание к Александру III.

Мудрено ли!

Положительным цифрам места здесь не хватит. Нехорошо, правда, что обязательно всё у нас с подтекстом. “Патриоты” – с обожанием, потому что инородцев гонял, евреев не любил, с Европой свысока изъяснялся. “Либералы” с неприязнью по той же самой причине.

Но что ни говори, бурный экономический рост, общий, редкий для России политический покой что-нибудь да значат.

А самый безсобытийный классик русской прозы – это Чехов.

А что если так.

Когда-нибудь в русской истории имена писателя Чехова и императора Александра III будут связаны неразлитно.

Разве весь Чехов – не свидетельство всепоглощающего ощущения стабильности (или застоя), покоя (или скуки), предчувствия грядущих перемен (потрясений), которым отмечен уникальный для России период правления царя-миротворца?

Оговорюсь на всякий трусливый случай прежде всего в том, что никоим образом не собираюсь апологетизировать царя и установившийся при нем порядок. Народ зря прозвищ не давал, и миротворцем Александра Александровича прозвали не только за отсутствие войн (в Средней Азии повоевали и результативно), но за общее ощущение мира, отсутствие явных реформ, резких движений и проч.

Разве мир Чехова не иллюстрирует именно это ощущение мира, лишенного движения? Не будет конца примерам – напомним лишь “самый” – “Трех сестер” – героев и ситуаций с настроением куда-то двигаться, бежать к какой-то настоящей жизни. А какая эта другая жизнь? Куда и зачем они собираются уезжать, если и там, куда они сбираются то же самое – т. е. стабильное, почти без намека на “перемены” “безвременье”.

Если взглянуть на большинство повестей, рассказов и пьес Чехова с заявленной мною точки зрения, то станет очевидна конгениальность его сюжетов, идей, а главное поэтики, эпохе Александра III. Ну, скажите, можно ли было в другие времена написать немалую повесть о том, как некий петербургский чиновник поселяет у себя даму, а когда она ему надоедает, переезжает на другую квартиру, сообщив ей при этом, что находится в служебной командировке. (Не знаю, почему мне пришел на ум именно “Рассказ неизвестного человека”).

Конечно, таков не только Чехов, но и та современная ему литература – Лейкин, Потапенко, Щеглов и проч,, которую он с невиданной скоростью и силой перерос.

* * *

Для Саратова имя Алексея Петровича Боголюбова не чужое – основал здесь Радищевский музей и художественное училище. Входящих в музей встречает портрет роскошного могучего седобородого старца работы И.Е.Репина, младшего товарища Боголюбова. В экспозиции много его работ.

И все же не ошибусь, если скажу, что даже интеллигентному саратовцу известно о великом земляке (Алексей Петрович родился в Кузнецком уезде Саратовской губернии – ныне это Пензенская обл.) две-три строки: внук Радищева, маринист, передвижник, основатель музея. Более того, и большинству искусствоведов могло быть еще знакомо разве что его многолетнее пребывание во Франции? да как следствие его – прививка барбизонской школы к русскому пейзажу.

Не странно ли: ведь передвижник! Но в советской литературе о передвижниках имя Боголюбова очень часто оказывалось в “и другие”. Тенденция эта сильна даже в изданной в перестроечные времена книге главного исследователя передвижничества Фриды Рогинской “Товарищество передвижных художественных выставок”. Ключ отыскивается в примечательной оговорке исследователя: “Даже те из передвижников, которые по происхождению не принадлежали к разночинцам, как Клодты (бароны) или Мясоедов (дворянин), по образу своей жизни и по самосознанию принадлежали к трудовой интеллигенции”. Ну, и далее он естественно выступает как “сложная и противоречивая фигура” с соответствующим выводом: “В то же время деятельность Боголюбова, способствующая развитию демократического искусства, сочеталась с его верноподданнической привязанностью к царствующему дому”.

Да что там привязанностью! – тесною дружбой с Александром III, которая позволила царю пошутить в собственноручно написанной поздравительной телеграмме Боголюбову по поводу открытия в Радищевского музея:

“Благодарю сердечно за телеграмму и радуюсь освящению Радищевского музея, которому от души желаю успеха и процветания на пользу художества и искусства в России. Саша”.

Вообще угрюмый на портретах царь не был чужд юмора.

Когда Оболенский доложил Государю о предложенном обеде в честь моряков в Большом Петергофском дворце и спросил, провозгласит ли Государь только тост в честь эскадры или скажет речь, то Государь ответил, что будет тост за Францию, за адмирала и эскадру, на что Оболенский доложил, что в таких случаях по этикету следует играть гимн, и Государь ответил, что так и следует поступить. “Но, Ваше Величество, это Марсельеза”. – “Но ведь это их гимн, значит, его и следует играть”. – “Но, Ваше Величество, это Марсельеза…” – “Ах, князь, Вы, кажется, хотите, чтобы я сочинил новый гимн для французов; нет уж, играйте тот, какой есть”.

Вот в связи с Боголюбовым и Александром записи из дневника Госсекретаря А.А.Половцева.

Вечером прогулка по Неве с Боголюбовым, который, живя во Франции в Париже, влюбился в тамошние учреждения по части изящных искусств и предлагает немедленно уничтожить все у нас существующее и ввести то, что существует во Франции. Как это легко и какие тут были бы последствия”. Почти постоянно живя в Париже, Боголюбов был своеобразным культурным атташе России во Франции, много помогая русским художникам.

“Завтракать приходит Боголюбов и рассказывает, как был на днях у государя, по обыкновению завтракал там и после завтрака излагал свои мысли о реформе Академии Художеств. Уговаривал он государя купить коллекцию Шпицера, но это, кажется, не удастся. Государь выразил ему желание увидеть фотографии, снятые с этой коллекции, кои я и послал ему немедленно.

“…подходит государь, подтверждает, что считает оконченным дело о покупке коллекции Базилевского; выражает опасение, чтобы не произошло какого-нибудь спора или недоразумения. Заверяю, что присутствие Боголюбова служит достаточным обеспечением”

“10 июня 1886. Приезжает завтракать Боголюбов. Весьма обиженный тем, что он представлял в Петергофе вчера государю свою картину “Открытие морского канала”. Государь был очень мил и любезен, как всегда, а Владимир Александрович, увидав картину Савицкого, сказал: “Какая дерзость представлять государю пьяных солдат”. Императрица и Елизавета Федоровна старались пред Боголюбовым смягчить резкость этой выходки”.

Картина Савицкого – “На войну” изображает сцены проводов на вокзале рекрутов на войну против Турции.

Заметим, что Владимир Александрович – великий князь, сын Александра II. Елизавета Федоровна – принцесса Гессенская. И она, и царица извиняются перед живописцем за поведение брата царя!

* * *

Странные у меня случались “догадки”.

Когда-то написал я пародию “С “Веной” в венах” на книгу Олега Михайлова “Куприн” в ЖЗЛ (1981). Там была сцена, где пьяный Куприн и Алексей Толстой на лихаче едут к девкам. И Толстой спрашивает: “А И., а ты больше с одной или двумя больше любишь?” На что Куприн отвечает: “Щенок! С тремя!”

И вот в недавно опубликованном дневнике Ф. Ф. Фидлера читаем: “Потом он (Куприн) сказал, что любит иметь дело с двумя женщинами одновременно. Владея одной, он целует и ласкает другую, лежащую рядом” (Ф. Ф. Фидлер. Из мира литераторов. – М.: Новое Литературное Обозрение, с. 386). Нет, в самом деле, бином Ньютона я, конечно, не открыл, но как в мою дурацкую башку в 1981 году прилетело почти именно то, о чем Фидлеру рассказывал Куприн в 1904-ом?

* * *

Вспоминается и хорошее. Как-то году в 72-75, в журнале “Волга”, была очередная “большая” редколлегия. Состав ее был тогда обширен – от Кирова до Астрахани, от Калинина до Волгограда, от Ярославля до Пензы, От Костромы до Куйбышева, да еще Татария, Калмыкия, Чувашия, Мордовия, Мари, тогда еще без Эл. После редколлегии, естественно, состоялось “товарищеское застолье”. Оно проходило в большом кабинете ресторана речного вокзала. Среди приехавших членов редколлегии была Маргарита Константиновна Агашина из Волгограда. По завершении банкета, который состоялся на втором этаже, спускаемся – мне как бы поручили ее сопровождать, или я сам нашелся – не помню, спускаемся по лестнице, и вижу среди оркестрантов своего приятеля саксофониста Юру Колчина… Извинившись, я обогнал Маргариту Константиновну и шепнул Юрке, что эта пожилая женщина – автор “А где мне взять такую песню”, и пока я возвращался к Агашиной, саксофон уж мягко загудел всем известную мелодию, а следом встал и заиграл и оркестр. Как тихо радовалась она, как приятно было мне.

* * *

На днях по телефону между прочим один очень известный современный беллетрист сказал мне, что разочаровался в Гоголе, прямо так и сказал: обнаружил я, что писал-то он не очень…

А у меня как раз был открыт 2-ой том, начало, там, где о ленивом времяпрепровождении Тентетникова: “…он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын – разумеется, птица, а не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать, и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленьи виден был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу”.

Что это? Что-нибудь чуть близкое к этому можно встретить у другого русского писателя? Помещик отворачивается от зрелища покоса его лугов и глядит на чайку с рыбой в клюве, которая в свою очередь пристально глядит на другую чайку, еще не поймавшую рыбы, которая пристально же глядит на первую чайку.

Даже авторы “Записок охотника” и “Обыкновенной истории” едва приближались к ничем не замутненной эпичности, не искривленной сколько-нибудь “идеей”, по выражению Лескова (в “Железной воле”) “не свободной направленческой узостью”…

* * *

Утомленная совесть нежно с телом прощалась.



Журнал "Волга" 2008 г. № 4


https://magazines.gorky.media/volga/2008/4/v-russkom-zhanre-8211-38.html