October 28th, 2019

завтрак аристократа

Лидия Маслова Автоматический удовлетворитель: мысли Владимира Сорокина о масле и пыли

ВЫПАС ЭПАТАЖНОГО ПИСАТЕЛЯ НА НИВЕ ПУБЛИЦИСТИКИ

Владимир Сорокин выпустил отдельной книжкой «Нормальная история» сборник своей эссеистики-колумнистики 2010-х годов. Первая половина книги носит скорее развлекательный характер и составлена из коротких очерков разных жизненных впечатлений, вторая — более познавательна в историко-искусствоведческом смысле. Свела всё воедино и проанализировала специально для «Известий» критик Лидия Маслова.

Владимир Сорокин

Нормальная история. Сборник эссе

Москва, 2019. АСТ: CORPUS — 224 с.

В одном из первых эссе сборника — милом детском мемуаре «Первомат» — любознательный мальчик с надписью «Вова С.» на мешке со сменкой интересуется у старших товарищей, что такое известный глагол, обозначающий в грубом просторечии половой акт, и получает ответ, увы, оказывающийся за пределами колонки и оставляющий читателя в напряжении этаким клиффхэнгером. Но опытный сорокинофил знает, насколько виртуозно взрослый Вова С. овладел таинственным глаголом во всех его мыслимых модификациях.

Так, эссе «Автоматизм» начинается с философского матюга по поводу вынесенного в название явления, с которым трудно не согласиться, как и с присказкой знакомых Сорокину художников-концептуалистов: «Как страшно каждый день чистить зубы!» И правда, ужасно надоедает каждый день делать одно и то же, и совершенно непонятно, какую бытовую или экзистенциальную концепцию можно этому противопоставить. Вот в Японии, как рассказывает Сорокин, люди пытаются ходить спиной вперед из протеста против автоматизма, но это, конечно, паллиативная мера.

К «Автоматизму» тематически примыкает «Мусор» — каждый день мы делаем мусор, и только попытки научиться его сортировать и перерабатывать хоть немного скрашивают унылую монотонность планомерного замусоривания планеты человечеством.

Писатель Владимир Сорокин на церемонии вручения национальной литературной премии «Большая книга»

Писатель Владимир Сорокин на церемонии вручения национальной литературной премии «Большая книга»

Фото: ТАСС/Артем Геодакян

Когда публициста Сорокина какие-то вещи действительно завораживают, например, пыль внутри пылесоса («Пепел, пепел нашей жизни стучит в сердце пылесоса») или такая загадочная субстанция, как масло (целое эссе так и называется), то выходит очень поэтично и даже эротично: «Каждое утро, намазывая на хлеб ее, сбитую из сливок, при дневном свете разводя ею, отжатой из льняного семени, кобальт или охру на палитре, выдавливая ее из масленки в петлю скрипящей двери, смазывая ею, отжатой из кокоса, обветренные руки, а за ужином, поливая ею, отжатой из олив, листья салата и резаные овощи, не перестаешь удивляться и понимать, для чего нам дано это вещество: жизнь наша без смазки невозможна».

Но бывает и так, что где-то на середине эссе сорокинская мозговая смазка словно пересыхает, ему перестает быть интересна начатая тема и он, как будто подумав «да ну его», быстренько сворачивает к финалу, оставляя ощущение какой-то обрывочности.

В наименее удачных текстах сборника депрессивное настроение охватывает автора, похоже, практически сразу, но он как честный человек доводит дело до логического конца, хоть и без особого огонька. Особенно странно это видеть в случае с такой неизменно вдохновляющей Сорокина темой, как еда: если внимательно посмотреть на эссе «Главное русское блюдо», легко представить, что его смело мог бы написать и обычный хипстер среднего умственного развития и умеренных литературных способностей.

Другое дело, что хипстер, может, тужился бы неделю, сочиняя, какой народ с какой жратвой ассоциируется, а Сорокин одним изящным спазмом своего писательского желудочно-кишечного тракта исторг все эти соображения из себя, такое ощущение, что минут за 15. Ну, может быть, где-то на середине этого процесса слегка призадумался, почесав красивую шевелюру и как бы пытаясь припомнить: какая же главная еда в России с культурологической точки зрения? Ах да, икра!

123

Фото: Издательство Corpus

При всей незатейливости некоторых слишком откровенно «колумнистских» вещичек сборника человек, хорошо знакомый с сорокинским творчеством в высокохудожественном жанре, свою тихую радость от «Нормальной истории» получит — он находится в более выигрышном положении, чем неопытный читатель, который вдруг зайдет в книжный с мороза. Кстати, одноименное эссе представляет собой настоящую оду русскому морозу, в который гораздо лучше думается и пишется, чем в жару, а когда Сорокин цитирует из «Евгения Онегина» «Шалун уж заморозил пальчик», в контексте его творчества как-то сам собой перед мысленным взором возникает отрезанный детский мизинчик, лежащий в морозильной камере рядом с пельменями из мяса молодых бычков и хрустальными лафитничками.

Еще веселей становится, когда перебираешься через середину книги, где-то в районе школьного мемуара «Кто напишет «Раковый корпус»?» — о том, каким разочарованием обернулось для Сорокина знакомство с романом Солженицына, чересчур пламенно расписанным экзальтированной училкой литературы. Впервые открыв страшную подпольную книгу, Сорокин недоумевает: «Что это? Кондовая советская проза. При чем здесь «Раковый корпус»? Какой‑то «отрицательный» Русанов. А вот и «положительный» Костоглотов... Но это совершенно не тот Костоглотов! Где «многоэтажный мат»? Где «чудовищная, гнетущая атмосфера»? Где зловеще горящие глаза? Где секс с медсестрами?!» Это своего рода юмористическое литературоведение, немного проливающее свет на то, как в подрастающем Вове С. формировались специфические брутальные вкусы и пристрастия.

Более серьезный тон Владимир Георгиевич берет в рассказе об андеграунде 1980-х «Разрывное время», которое автор начинает в обстоятельной лекционной манере, но, увлекшись, переходит к кинематографичному импрессионизму, и тогда все упоминаемые им писатели, художники, музыканты встают перед глазами как живые: «Как всегда, от того или иного времени в памяти остаются фрагменты, словно обрезки старой киноленты в пыльной коробке под кроватью. Вытягивать их из коробки и просматривать — удовольствие несравненное».

Живым и актуальным остается и основатель московского концептуализма Дмитрий Александрович Пригов, которому посвящено эссе «Воздух слов»: «Приговская ирония уникальна. Она построена не на мизантропии, как, например, у Бродского или Набокова, а на желании увидеть и показать мир под другим, более острым углом зрения, сломав старую, веками настроенную и во многом уже заржавевшую общественную оптику восприятия земной жизни, заставляющую нас жить автоматически, принимать на веру штампы и клише, продлевать заскорузлые убеждения и замшелые истины поколений».

Вот тут-то и находится наконец настоящее, единственное средство против задолбавшего автоматизма человеческой жизни, казавшегося было непобедимым.


https://iz.ru/921262/lidiia-maslova/avtomaticheskii-udovletvoritel-mysli-vladimira-sorokina-o-masle-i-pyli

завтрак аристократа

Пять книг недели 03.10.2019

35-9-16_t.jpg
Михаил Веллер. Еретик.

– М.: АСТ, 2019. – 352 с. ISBN 978-5-7-117640-2

Новая книга прозаика Михаила Веллера посвящена так называемому еврейскому вопросу, к которому автор подходит с разных сторон. Замысел возник в августе прошлого года на Всемирном философском конгрессе, проходившем в Пекине, где в числе прочих дискуссионных вопросов обсуждался парадокс: «Почему западные евреи отчаянно борются за въезд мусульман, в массе своей мечтающих вырезать Израиль, и прочих евреев заодно, и за всеобщее социалистическое равенство – при котором, во-первых, их-то раскулачат в пользу бездельников и, во-вторых, назначат виновными за все ужасы победившего социализма, которые неизбежно наступят: разруху, концлагеря и идиотизм?» Веллера интересуют «Евреи как авангард самоуничтожения цивилизации» и «Почему гибнет наша цивилизация», «Боевая история глобализма» и «Наглость мирового сексизма», «Национальные мифы» и «Национальный дух», «Русский секрет» и «Русский путь» (названия глав) и многое другое.

35-9-12_t.jpg
Вадим Месяц. 500 сонетов к Леруа Мерлен: Стихи и картинки.

– М.: Квилп Пресс, Центр современной литературы, 2019. – 300 с. (Модная штучка). ISBN 978-5-91627-212-3

«Отмечу, что это не сонеты, их число пока что не достигает пятисот, а Леруа Мерлен не прекрасная дама, а название строительного магазина. Тем не менее форма этих стихов имитирует бесконечный венок сонетов, в котором Леруа Мерлен становится прекрасной дамой наравне с Мерлин Монро, Матой Хари, Мариной Влади и Офрой Хазой. Сюжет произведения традиционен. Влюбленные бегут лицемерия этого мира, покидают планету «мутантов и придурков» на космическом корабле…» – пишет в авторском предисловии поэт, прозаик, переводчик, издатель Вадим Месяц. «Сонеты» вобрали в себя и метафизику, и публицистику, и метафизику, и постмодернистский стеб: «Я слишком долго слушал пульс толпы/ я ждал ее внезапного инфаркта/ так постмодерн ждет смерти авангарда/ ложась гурьбой в комфортные гробы/ так длится дивы оперной оргазм/ когда она поет раскинув ноги…» Книга проиллюстрирована рисунками автора.

35-9-13_t.jpg
Вячеслав Огрызко. Министры советской культуры.

– М.: Литературная Россия, 2019. – 296 с. ISBN 978-5-7809-0239-3

Литературовед, критик, публицист, главный редактор еженедельника «Литературная Россия» Вячеслав Огрызко, сочетая документальность с эмоциональностью, повествует обо всех семи министрах, руководивших отечественной культурой в советское время. Это и «Первый либеральный министр культуры СССР: Пантелеймон Пономаренко», и «Любитель борделей: Григорий Александров», и «Хотя и делает вид, что крупное начальство: Николай Михайлов» (названия глав) …Разумеется, в книге немало место отведено и единственной женщине – Екатерине Фурцевой, которую автор представляет как «Две попытки суицида» (тоже название главы). Как сказано в издательской аннотации, в книге впервые вводятся в оборот многие документы их РГАНИ, РГАЛИ из других архивов.

35-9-14_t.jpg
Галина Щербова. Система случайностей. Этюды о стихосложении.

– М.: BELVUS, 2019. – 336 с. ISBN 978-5-600-02502-8

В книге поэта, прозаика, постоянного автора «НГ-EL» Галины Щербовой вошли, воплощая авторскую идею о самоценности фактов написания стихов, стихотворения с комментариями, этюды о литературе, художественном переводе, критике, стихосложении. Рассуждая о природе поэзии, таинстве ее возникновения, Галина Щербова пишет в предисловии: «Стихи явление безответственное. Стихи своевольны и бесцеремонны. На них никак нельзя полагаться. Их невозможно запланировать. Стихи приходят и принуждают написать их. Или не приходят. Всё – на волю случая. Истории стихов всегда начинаются со случайности.

Работа над стихотворением не заканчивается после его написания, его публикации. Поэт чуток к несовершенству своего вроде бы готового детища и никогда не оставляет надежду прийти к абсолютному решению».

35-9-15_t.jpg
Джон Перри. Эра великих географических открытий. История европейских морских экспедиций к неизведанным континентам в XV–XVII веках / Пер. с англ. Л.А. Карповой.

– М.: Центрполиграф, 2019. – 448 с. ISBN 978-5-9524-5394-4

Британский ученый-историк Джон Пери рассказывает о европейских географических исследованиях и открытиях, развитии торговли за пределами Европы в начале XV – конце XVII века. Это время назвали эпохой великих географических открытий, когда «европейцы научились думать о мире в целом и обо всех морях как одном. Уроки были почерпнуты из опыта и отчетов очевидцев. За эти два с половиной века европейские исследователи посетили большинство обитаемых регионов земного шара; почти до всех из них в действительности можно было добраться по морю». Подробнее о том, как это происходило, – в частях и главах «Условия для открытий», «Корабли и кораблестроители», «Африка и Индийский океан», «Торговля в Атлантике и пиратство», «Морские империи Португалии и Голландии», «Колониальные чиновники» и др.


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-10-03/9_1000_fivebooks.html
завтрак аристократа

Михаил Панюков Секс-ловушка Адольфа Гитлера 3 ОКТЯБРЯ 2019

Адольф Гитлер
Адольф Гитлер. Фото: globallookpress.com

Сталин повысил генерала, которого соблазнила немецкая шпионка


Ровно 80 лет назад, осенью 1939 года, в рейх прибыла дипломатическая миссия из СССР. В свите нового полпреда находился невысокий широкоплечий военный атташе - Максим Пуркаев. Он показался фашистам легкой целью для вербовки. К нему подослали грудастую фрау и стали ждать, что он с ней сделает.

Резидент советской разведки Максим Пуркаев, оперативный псевдоним Мрамор, с трудом сдерживал эмоции. В конверте, который ему передал безукоризненно вежливый сотрудник оперативного отдела немецкого Генштаба, лежал его смертный приговор. Ну, не буквально, конечно, но все-таки. Это были фотографии фривольного содержания, на которых можно было узнать самого Максима Алексеевича и особу женского пола с внушительным обнаженным бюстом. Товарищ атташе тоже был не вполне одет.

Пуркаеву недвусмысленно предложили работать на рейх, в противном случае угрожали переслать снимки в советский МИД. Еще памятен был ежовский террор, который затронул разведку и дипломатический корпус. Поверят ли в Кремле, что «развратник» остался верен Родине?

«Обиженный» генерал

Когда в 1916 году Максим Пуркаев получил чин прапорщика, это считалось огромным достижением для сына мордвинского плотника. В 1919 году он уже комполка Красной армии. Воюет с врагами советской власти, получает ранения, ордена.

После окончания  Военной академии РККА им. Фрунзе у него под началом дивизия. В 1939 году Сталин после аудиенции посылает его в Берлин, но через две недели отзывает. Пуркаев назначается начальником штаба Белорусского фронта - Красная армия входит в Польшу, которая к тому моменту уже разгромлена Гитлером.

28 октября 1939 года Сталин вновь вызывает генерала. И тот возвращается в Германию в прежнем ранге. Со стороны выглядит как явное понижение. Именно поэтому фашисты и стали обхаживать «обиженного» офицера. Известно, что приказ об этом дал лично Гитлер.

Советскому дипломату выделили кабинет в немецком Генштабе, всячески опекали и намекали на выгодное сотрудничество. Когда это не сработало, начались провокации. К примеру, в пальто подбросили маленький фотоаппарат. Пуркаев вовремя его заметил и поднял скандал. Перед ним извинились, заявив, что кто-то, мол, перепутал карманы.

Затем к Пуркаеву прикрепили смазливую домохозяйку Марту. Она убиралась в доме дипломата, помогала совершенствовать немецкий язык и развлекала его как мужчину. Вот эти их «упражнения» и сняли на пленку.

Пощечина дипломатии

На самом деле никакого понижения не было. Максиму Алексеевичу ставилась  сверхважная задача - перед неизбежной войной с Германией заполучить как можно больше военных секретов. Действовал Мрамор дерзко - интересовался технологией получения синтетического толуола, составом корабельной брони, скупал современное оборудование для производства снарядов и так далее. Немало сделал и для восстановления порядком разгромленной советской агентуры в рейхе.

Секс-компромат не поколебал его преданности стране. 14 февраля 1940 года он отправляется в Москву, захватив злосчастные фотографии, и докладывает о провокации.

По одной версии, его арестовали и три дня продержали в камере. Пить воду якобы  приходилось из унитаза. Другие утверждают, что никакого ареста не было. Достоверно известно, что Иосиф Виссарионович лично принял генерала на ближней даче в Кунцево. Заверил в абсолютном к нему доверии и отправил обратно в Берлин. Настоящая пощечина немецкой разведке и дипломатии.

Скоро Пуркаев окончательно вернется домой. А с началом войны начнет бить фашистов в качестве начштаба Киевского военного округа, командующего Калининским фронтом. В 1945-м уже в звании генерала армии  будет командовать войсками, наголову разгромившими японцев в Маньчжурии, изгнавших самураев с Южного Сахалина и Курильских островов.

Умер Максим Алексеевич в 58 лет, в один год со Сталиным. Мемуаров не оставил, фильмы про него не снимают. А зря! Мог бы получиться первоклассный шпионский детектив о настоящем патриоте, который поимел фашистскую Германию и как военачальник, и как мужик!

Интим с послом изменил политику Франции



Любвеобильный Морис Дежан
Любвеобильный Морис Дежан

Одна из самых элегантных операций советских спецслужб по вербовке иностранного дипломата произошла в конце 50-х. Наша страна изменила геополитическую ситуацию в мире, а объект вербовки - посол Франции Морис Дежан отделался эякуляцией и парой синяков.

Посол был другом президента Шарля де Голля. В операции по вербовке принимал участие главный контрразведчик КГБ генерал-лейтенант Олег Грибанов.

Дежана познакомили с красавицей актрисой  Лорой Кронберг-Соболевской: по просьбе комитета их свели поэт Сергей Михалков и его жена Наталья Кончаловская.

По сценарию, Лору и Мориса застукал муж актрисы, роль которого сыграл полковник КГБ. Вместе с ним завалился в квартиру друг семьи - настоящий уголовник по кличке Муса. Послу здорово намяли бока и пригрозили кляузой в милицию. Разрулил все дело Грибанов,  который, по легенде, являлся советником председателя Совмина СССР.



Лора Кронберг-Соболевская за вербовку посла получила от КГБ золотые часы с бриллиантами
Лора Кронберг-Соболевская за вербовку посла получила от КГБ золотые часы с бриллиантами

После этого благодарный посол по всем вопросам советовался с влиятельным «спасителем». Его даже шантажировать не пришлось. Во многом под его влиянием де Голль не дал Франции вступить в НАТО.

Сдал Дежана перебежчик. Де Голль вызвал друга к себе и задал сакраментальный вопрос: «Итак, Морис, женщины приносят наслаждение?» Но арестовывать его не стал, только снял с должности. Спустя много лет в официальном некрологе француза было сказано:  «...Затем он был в течение восьми лет послом в Москве, где, по словам генерала де Голля, «достойно и с честью представлял интересы Франции».


https://www.eg.ru/society/786959-seks-lovushka-adolfa-gitlera-055692/

завтрак аристократа

Ю. Ниемеляйнен Историк, рассказавший о Сталине по-своему 26.09.2019

Историка Олега Хлевнюка не волнует, что написанная им биография Сталина распространяется в России в пиратской версии. Главное, что его книгу читают.

Издатель был непреклонен.

Московский историк Олег Хлевнюк не хотел писать биографию советского диктатора Иосифа Сталина.

Издатель Хлевнюка, известное Издательство Йельского Университета, все же хотело, чтобы биографию Сталина написал именно он. Хлевнюк многие годы изучал сталинский период и сталинскую систему, и его работа получила международное признание.

Хлевнюк отказался, потому что посчитал объем работы «слишком большим». Издатель предложил еще раз. Хлевнюк отказался. Издатель предложил еще раз.

Хлевнюк сдался — и вскоре понял, что поступил правильно. На написание книги ушло пять лет. Скоро его книга «Сталин. Жизнь одного вождя» выйдет на финском языке.

Со времени смерти Сталина прошло больше 66 лет, но эта тема все еще остается актуальной.

В том числе и в Финляндии. Национальный архив Финляндии начинает предварительное расследование в отношении финнов, ставших жертвой сталинских репрессий. В российской Карелии власти вновь пытаются доказать при помощи раскопок свою странную теорию, согласно которой в Сандармохе, известном месте захоронений жертв репрессий, якобы находятся тела военнопленных, расстрелянных финнами.

Конечно, в России о Сталине говорят гораздо больше. Преобладают взгляды, оправдывающие или даже защищающие поступки Сталина. Их поддерживает и официальная пропаганда.

По трактовкам одних, Сталин не знал о репрессиях. По мнению вторых, они были нужны для «борьбы с врагами народа». Третьи говорят, что действия Сталина были необходимы для развития страны.

Хлевнюк опровергает эти теории одну за другой. Поэтому его не волнует то, что в российском интернете распространяется пиратская версия его книги.

Но почему многие хотят представить Сталина в положительном свете?

«На подобные вопросы, конечно, нет однозначного ответа», — говорит Хлевнюк.

Во-первых, многие россияне живут мифами о Сталине. То есть вспоминают богатое время, когда не было ни бюрократии, ни коррупции. Это ложное представление, но люди, недовольные нынешней ситуацией, могут находить в ней утешение.

«Стремление улучшить образ Сталина — косвенная критика нынешней системы».

Власти уловили это настроение. По мнению Хлевнюка, поэтому они взяли на себя контроль над восторженным отношением к Сталину.

Конечно, очень значимой является победа Советского Союза над нацистской Германией, одержанная в те годы, когда у власти находился Сталин.

Российские власти уже долгое время строят национальное самосознание на основе победоносной войны. По мнению Хлевнюка, это вполне можно понять, и он не видит в этом ничего плохого.

«Другой вопрос — в этом отношении часто заходят слишком далеко. Мне кажется, таким образом можно, к примеру, оправдать все, что произошло в советские годы и в годы Сталина. Но ведь эти аспекты не связаны друг с другом», — говорит он.

По мнению многих, связь все же есть. Власти, в свою очередь, относятся к войне как к святыне. Это было заметно и по тому, как этой осенью защищали пакт Молотова-Риббентропа.

Сейчас Хлевнюку нужно сделать небольшой глоток чая. Мы сидим в московском кафе за столиком в углу. Он очень долго говорил.

Несмотря на свое спокойствие и объективность, он критикует и ругает сталинистов. Правда, его уже успели обозвать защитником Сталина, когда он заявил, что доказательств участия Сталина в организации убийства Сергея Кирова в 1934 году нет.

«Я никого не защищаю и никого не обвиняю. Я историк. Я работаю с источниками».

Архивы раскрывают ясную картину. Сталин стал диктатором не случайно. Уже на раннем этапе он взял под свой контроль тайную полицию.

«Это очень важно. Благодаря этому он выиграл борьбу внутри партии».

После этого его уже было трудно остановить.

Диктатура Сталина не возникла по нелепой случайности. Сталин принимал точные решения и при необходимости менял свою линию.

Кроме того, Сталин вел себя так, как себя ведут диктаторы. Пропаганда создала ему непогрешимый образ, но при желании он умел быть очаровательным.

«Диктаторы редко бывают глупыми. Они знают, как нужно себя вести, чтобы не утратить свою власть. Если все будут их бояться и ни у кого не будет надежды выжить, то, следуя инстинкту самосохранения, люди будут вести себя как хищники, загнанные в угол. Диктатор это знает и дает людям возможность думать, что «того человека застрелят, но у меня все еще может сложиться нормально».

Число жертв Сталина — по меньшей мере миллион, по некоторым оценкам — даже десятки миллионов. По оценке Хлевнюка, за 29 лет нахождения Сталина у власти ежегодно арестовывали в среднем по миллиону человек. Кого-то расстреливали, кто-то умирал в лагерях.

Самый известный период репрессий — 1937 и 1938 годы, время Большого террора. Тогда было расстреляно в общей сложности 700 тысяч человек, по две тысячи человек в день. Сталин сам руководил расстрелами, «буквально ежедневно», говорит Хлевнюк.

«Он каждый день подписывал приказы и распоряжения. Он каждый день читал признания арестованных, особенно признания чиновников».

Хлевнюк много изучал документы того времени. По его мнению, Сталин явно был обеспокоен предстоящей войной. Он следил за ходом гражданской войны в Испании, которая началась в 1936 году, в это время появился термин «пятая колонна».

Сталин готовился к войне, убивая вероятных внутренних врагов. Так это объясняли специалистам тайной полиции, которые осуществляли убийства.

«Конечно, это была настоящая паранойя».

Это ослабило страну накануне войны. Талантливых офицеров расстреляли, мужчин работоспособного возраста арестовывали и убивали, иностранных сторонников лишились.

Когда в 1941 году Германия напала на СССР, на мгновение Сталин испугался того, что страна может быть уничтожена. Постепенно он научился воевать.

Советский Союз вышел из войны победителем. Он захватил территории и создал цепь государств-сателлитов, чтобы обеспечить себе безопасность. Вскоре Советский Союз стал второй крупнейшей мировой державой.

Внутренняя политика страны в конце правления Сталина была в кризисе — это касалось и сельского хозяйства, и промышленности, и системы лагерей. Элита знала это, но боялась Сталина.

Однако в современный «миф о Сталине» это не укладывается. После смерти Сталина руководство Советского Союза начало проводить грандиозные реформы, при помощи которых ситуацию пытались привести в порядок. Страна осталась диктатурой, но самые мрачные времена уже были позади.

«Система Сталина прекратила существовать буквально за несколько месяцев».



https://inosmi.ru/social/20190926/245889574.html

завтрак аристократа

Из книги Ф.Чуева "Молотов. Полудержавный властелин" (извлечения) - 68

ОТ АВТОРА

...В пять лет я выучился читать. В доме были только политические книги да газета «Правда». Интерес к политике, а потом к истории возник рано и сохранился надолго. Может быть, поэтому жизнь и подарила мне встречи со многими видными политическими, государственными, военными деятелями, учеными, героями. Память и дневниковые записи высвечивают яркие личности маршалов А. Е. Голованова и Г. К. Жукова, адмирала Н. Г. Кузнецова, государственного деятеля К. Т. Мазурова, академиков А. А. Микулина, С. К. Туманского, А. М. Люльки, авиаконструкторов А. С. Яковлева, А. А. Архангельского, летчиков М. М. Громова, М. В. Водопьянова, А. И. Покрышкина и многих, многих других — о каждом книгу можно написать.

Вячеслав Михайлович Молотов стоит особо в этом ряду. Я встречался с ним регулярно последние семнадцать лет его жизни — с 1969 по 1986 год. Сто сорок подробнейше записанных бесед, каждая по четыре-пять часов. Как бы ни относились люди к Молотову, мнение его авторитетно, жизнь его не оторвать от истории государства. Он работал с Лениным, был членом Военно-революционного комитета по подготовке Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны в Великую Отечественную войну, занимал высокие посты в партии и правительстве, вел нашу внешнюю политику, встречался едва ли не со всеми крупными деятелями XX века.

Суждения его субъективны, во многом идут вразрез с тем, что сейчас публикуется как истина, но за семнадцать лет постоянного общения я имел возможность в какой-то мере изучить этого человека, с юности отдавшего себя служению идее. Безусловно, многое из того, что он рассказал, знал только он, и сейчас это трудно уточнить и проверить. Поэтому я буду приводить его высказывания, стараясь не комментировать их. Темы бесед с Молотовым были разнообразны, они касались самых напряженных моментов послеоктябрьской истории нашей страны. Это краткий конспект встреч с Молотовым, дневниковые записи наших бесед. Здесь небольшая часть моего «молотовского дневника», составляющего свыше пяти тысяч страниц на машинке. Да, все эти годы я постоянно вел отдельный дневник, детально записывая каждую беседу, каждое высказывание, а в последующие встречи переспрашивая, уточняя…

То, что вошло в эту книгу, не мемуары Молотова, а живой разговор. Молотов рассказывал, а не надиктовывал. Многие суждения «вытащить» из него было весьма непросто, особенно в первый период нашего знакомства. Некоторые эпизоды Молотов с первого раза не раскрывал, и приходилось возвращаться к ним через пять, десять, пятнадцать лет…

Его видение событий оставалось неизменным. Он был сам себе цензурой. Менялся угол вопроса, но степень ответа оставалась прежней. Поэтому под одним отрывком в книге нередко стоят несколько дат.


«Скажите спасибо, что мало дали»



Гуляем втроем — Вячеслав Михайлович, Шота и я — по аллее, параллельной железной дороге, вдоль забора. Навстречу нам идет Алексей Иванович Шахурин, нарком авиационной промышленности в годы войны. Старики любезно поздоровались и остановились поговорить. Сначала о здоровье, домашних делах и прочем. Молотов познакомил нас, и я, набравшись смелости, спросил.

— За что вы сидели, Алексей Иванович?

— Вот у него спросите, — ответил Шахурин, кивнув на Молотова, — он меня сажал.

— Скажите спасибо, что мало дали, — ответил Молотов, постукивая палочкой по льду.

Шахурин чуть задумался и посмотрел на меня:

— А ведь он прав. По тем временам могло быть и хуже. Сейчас за это дают Героя Социалистического Труда, а тогда могли расстрелять…

Заговорили об экономике.

— После войны — налоги на все, даже на коров, — сказал Шахурин.

— Ну и что? — спросил, постукивая палочкой, Молотов. — Кого-то надо было облагать. Вас, что ли, обложишь?

— Но что это дало — обложить?

— Вот это и дало нам копеечки, на которые мы и существовали.

— Копейки!

— Да, вот именно.

— Когда я вернулся в Москву в 1953 году, — вспоминает Шахурин, — кругом в Подмосковье козы, мы раньше их не знали, а тут говорят: вот «сталинские коровы»…

— Другого выхода у нас не было, дорогой товарищ. Это вам пора понять. Да, да, да. Пора понять, — говорит Молотов.

Вячеслав Михайлович и Шота Иванович двинулись вперед, а я остался еще на несколько минут — поговорить с Шахуриным. Мне рассказывал о нем А. Е. Голованов, и я сказал, что помогаю Александру Евгеньевичу писать мемуары.

— Читал. Мне очень понравилось, — заметил Шахурин, — но одно там плохо. Я просто не мог воспринять, как Голованов, такой умный человек, мог перехвалить Сталина — в том смысле, что тот чуткий, внимательный… Как можно признать чутким, когда вот он пригласит на обед, сидим, спросит обо всем: как желудок, какое вино вам полезно, домой вам всего пошлет, а через неделю арестуют. Голованов же видел все это! Он пишет, как Сталин выпустил Туполева. А кто мог арестовать, помимо Сталина? Туполев потащил за собой человек пятьдесят. Все КБ работало. Они ведь делали машины в заключении… Правда, Туполев говорил о Сталине: «Масштаб! Размах! Хозяин!»

— И Петляков сидел, и Стечкин сидел, и Глушко…

— Мясищев сидел… Можете прибавить: Шахурин сидел. Спросите у Молотова. Да нет, не надо. Я о себе у него не спрашивал.

— Но вы-то сами знаете?

— Никто не знает. Вызывает Абакумов: «Сознайся, с кем и когда о вредительстве…» Я говорю: «С ума сошли, какое вредительство, когда чисты, как стеклышко, работали, в ЦК нас ежедневно два отдела опекали, обкомовские секретари по авиации тоже, с заводами связаны…» Дело в том, что органам нужно было показать, что они работают. Мне думается, что в отношении меня, скорей всего, им нужно было ударить по Маленкову.

— Потому что он курировал авиацию? Подрубить?

— Подрубить, да. Потому что он слишком большую силу уже имел. Он и обкомы вел, и реэвакуацией руководил, демонтированием оборудования из Германии.

— Мне рассказывал Голованов: «Меня назначили в комиссию, и я, как мог, защищал маршала Новикова и Шахурина. Думали, наоборот, я по ним ударю, а я стал защищать».

— Я знаю его, — говорит Шахурин. — Он хороший человек. У нас отношения очень хорошие, я его очень люблю. Правда, он мне этого не говорил, но я допускаю, что это так.

— Он говорит, все обрадовались, думали, вот сейчас отомстит Новикову — у них же трения были, а он стал защищать.

— Вот видите, — говорит Шахурин, — Вячеслав Михайлович даже глаз прищурил, я его никогда таким не видел раньше.

— Конечно, больной вопрос.

— Вот Зверев пишет… Но все на Сталина нельзя валить! За что-то должен и министр отвечать, правда? — говорит Шахурин. — Вот я, допустим, что-то неправильно сделал в авиации, так я за это и какую-то ответственность обязательно несу. А то все на Сталина! Другое дело Голованов пишет: такой заботливый, такой внимательный… А организацию Ленинградскую, цвет нашей партии, уничтожить! Кузнецов только был выдвинут Секретарем ЦК. Секретарь Ленинградского обкома и горкома Попков, член ЦК. Как же так? Вообще ни одного партийного работника такого масштаба не могли без Сталина арестовать! Не могли. Как же это могло случиться?

Я могу признать очень много положительных сторон Сталина, потому что я часто с ним встречался в течение шести лет, почти каждый день, и знаю очень много его редких, положительных сторон, это человек громаднейшего государственного ума и способностей уникальных, но в то же время я говорю, нельзя же ему простить вот такое избиение кадров — партийных, хозяйственных, военных.

— А чем это можно объяснить?

— Вот спросите у Молотова.

— Он объясняет по-своему. Он говорит, иначе некуда было деваться.

— Врет. Ну как это можно? Нет, не врет, конечно. Молотов — человек честный и очень принципиальный. Он твердо стоит на своем. Не оправдывается, нет, он убежден в своей правоте. Я ему тоже задаю этот же вопрос, он говорит: «Ну, конечно, может быть, не все были врагами, но потенциально…» — «Что потенциально?» — «Вот Хрущев, например». Тут он, конечно, прав. Насчет Хрущева я могу согласиться, потому что он за десять лет успел сделать такое, что враг не смог бы. Это хуже, чем враг. Так развалить то, что построено! Сейчас говорят, Сталин виноват в нашем отставании. Нет, извините, при Сталине мы так перли вперед, что дай бог!

…Я догнал Шоту и Молотова. Спросил мнение Молотова.

— Ну еще бы, конечно, он о себе не будет говорить. Он не может быть благодарен Сталину за то, что отсидел семь лет!

И Молотов рассказал, в чем была причина ареста Шахурина в 1946 году. Вернее, подтвердил то, что я раньше слышал от Голованова. Суть сводится к следующему.

После войны главком ВВС Главный маршал авиации А. А. Новиков и нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин решили изъять у одного из самолетов лонжерон. Не от хорошей жизни решили, а для экономии металла и облегчения конструкции. Сделали они это вопреки решению Политбюро, без чьего ведома запрещалось вносить какие-либо конструктивные изменения в самолеты, находящиеся на вооружении в армии. Сталину доложили, что стали разбиваться летчики. Была создана комиссия, Новиков и Шахурин предстали перед судом и получили по восемь лет.

— Он по натуре неглубокий человек, Шахурин, — говорит Молотов. — Нарком был неплохой. Особенно во время войны. Но все хотят быть добрыми. Вот если б большевики были добрыми, не было б большевиков никогда. А им пришлось очень тяжело, трудно. Вот летчики погибли, семьи остались… Не его вина?

04.12.1973


Книга Шахурина



Смотрим недавно вышедшую книгу мемуаров А. И. Шахурина.

— Он не похож тут, — говорит Молотов, глядя на фотографию бывшего наркома авиационной промышленности.

— Он молодой тут.

— Он и молодой был не такой, — утверждает Молотов.

— Помните, как мы его с вами встретили, Вячеслав Михайлович?

— Да.

— Он Сталина ругал. А здесь он о нем пишет положительно, с другой стороны — резок Сталин.

— Он все-таки его прижал крепко.

— Приводит такой эпизод. Сняли с производства самолеты Ту-2. Шахурин просил этого не делать, но Сталин возразил, что нужны истребители, а не бомбардировщики Ту-2. Дней через двадцать выяснилось, что это хороший самолет. Сталин понял, что ошибся, что надо восстановить производство Ту-2, и говорит Шахурину: «Почему на меня не пожаловались в ЦК?»

И Шахурин пишет: «На Сталина в ЦК никто не жаловался».

Слишком самовластный…

— Самовластный? — говорит Молотов. — У Сталина, конечно, были перегибы. Но у него было чутье к технике, к новому…

01.08.1984


«Туполевы…»



— Почему сидели Туполев, Стечкин, Королев?

— Они все сидели. Много болтали лишнего. И круг их знакомств, как и следовало ожидать… Они ведь не поддерживали нас…

В значительной части наша русская интеллигенция была тесно связана с зажиточным крестьянством, у которого прокулацкие настроения, страна-то крестьянская.

Тот же Туполев мог бы стать и опасным врагом. У него большие связи с враждебной нам интеллигенцией. И если он помогает врагу и еще благодаря своему авторитету втягивает других, которые не хотят разбираться, хотя и думает, что это полезно русскому народу… А люди попадают в фальшивое положение. Туполевы — они были в свое время очень серьезным вопросом для нас. Некоторое время они были противниками, и нужно было еще время, чтобы их приблизить к Советской власти.

Иван Петрович Павлов говорил студентам: «Вот из-за кого нам плохо живется!» — и указывал на портреты Ленина и Сталина. Этого открытого противника легко понять. С такими, как Туполев, сложнее было. Туполев из той категории интеллигенции, которая очень нужна Советскому государству, но в душе они — против, и по линии личных Связей они опасную и разлагающую работу вели, а даже если и не вели, то дышали этим. Да они и не могли иначе!

Что Туполев? Из ближайших друзей Ленина ни одного в конце концов не осталось, достаточно преданного Ленину и партии, кроме Сталина. И Сталина Ленин критиковал.

Теперь, когда Туполев в славе, — это одно, а тогда ведь интеллигенция отрицательно относилась к Советской власти! Вот тут надо найти способ, как этим делом овладеть. Туполевых посадили за решетку, чекистам приказали: обеспечивайте их самыми лучшими условиями, кормите пирожными, всем, чем только можно, но не выпускайте! Пускай работают, конструируют нужные стране военные вещи. Это нужнейшие люди. Не пропагандой, а своим личным влиянием они опасны. И не считаться с тем, что в трудный момент они могут стать особенно опасны, тоже нельзя. Без этого в политике не обойдешься. Своими руками они коммунизм не смогут построить.

(12 апреля 1988 года я беседовал с Героем Советского Союза Г. Ф. Байдуковым. Он рассказал, что после неудачной попытки перелета через Северный полюс в США экипажа С. А. Леваневского в 1935 году состоялось совещание у И. В. Сталина. Выступил Сигизмунд Леваневский: «Товарищ Сталин, я хочу сделать официальное заявление. — И посмотрел на Молотова, который что-то писал в тетрадке. Наверно, Леваневский решил, что Вячеслав Михайлович протоколирует заседание, что вряд ли, конечно, было, но он стал говорить в его сторону. — Я хочу официально заявить и прошу записать мое заявление. Я считаю Туполева вредителем. Убежден, что он сознательно делает самолеты, которые отказывают в самый ответственный момент».

Туполев был здесь же, за столом. Побелел.

В то время люди мыслили по-иному. Сделал неудачную вещь — враг. Леваневский был, конечно, выдающийся летчик, но ему не везло. Впоследствии мы с Чкаловым и Беляковым, а также экипаж М. М. Громова доказали высокие качества туполевской машины АНТ-25 — Ф. Ч.)

02.11.1971

…Я говорю Молотову о том, что мне предлагают написать книгу в серии ЖЗЛ либо о Туполеве, либо об, Ильюшине — на выбор.

— Я бы советовал об Ильюшине, — говорит Молотов. — О беспартийном ты уже написал (имеет в виду Стечкина. — Ф. Ч.).

— Вы обоих знали хорошо?

— Ну, Туполев, он, так сказать, в стороне, но я его знал неплохо. А вот второго, Ильюшина, знал довольно хорошо. Моя дочка была за его сыном замужем. Светлана, да. Потом, он коммунист, а Туполев другой марки. Другой. Он, конечно, бывал и в антисоветских делах. Бывал, тут нам пришлось много подумать и поработать, чтобы наладить это дело.

Ильюшин, по-моему, хороший человек. Хороший. Хороший коммунист, кроме того. Ну и специалист. В другие дела он, по-моему, не лез, но авиацию понимал. И сделал много хорошего. Он бывал не часто, но беседовали по всем вопросам довольно хорошо.

Да, они разные. Один коммунист, другой — буржуазного типа. Да. Но Туполев, конечно, во многом советизировался. Туполев, он, конечно, крупнее. Разница небольшая, но все-таки… Опыт у Туполева. И он прошел через большие трудности. А Ильюшин попал на подготовленную почву и сделал многое. По глубине подготовки, в данном случае технической, мне кажется, Туполев выше Ильюшина. Культура Туполева выше, я думаю. Между ними было соревнование. Ильюшин хотел, чтобы самолеты под руководством коммуниста были не хуже, а может, и лучше, чем у беспартийного Туполева. И мы это хотели показать… Была страсть к этому. И в общем, он выполнял эту задачу неплохо. Ильюшин, по-моему, легче понятен. Но писать о нем будет трудно. Он не шумливый, и докопаться до него непросто. Туполева надо понять. Потому что обрисовать его как советского человека — недостаточно. Он более сложная фигура.

А были и такие случаи, как с Капицей. Мне пришлось его задержать в Советском Союзе. Он хотел ехать в Англию, обратно, на один из международных конгрессов, а мы ему предложили остаться в Советском Союзе. Он без особого энтузиазма принял это. Но никогда по этому поводу не выражал публично, по крайней мере, неудовольствия какого-нибудь.

— Мне рассказывали, что Иван Петрович Павлов тоже высказался против того, чтобы Капица ехал за границу.

— Я думаю.

— Павлов ему напомнил, против кого он будет работать в Англии — против России! Хотя Павлов не любил коммунистов…

— Не любил, — согласился Молотов.

— А был патриотом России.

— Конечно. Не только. Я видел переписку Павлова насчет этих дел — не пускают некоторых людей за границу и тому подобное. Потом встретились на конгрессе физиологов в Москве. Он был председателем этого конгресса, ну а я как Председатель Совнаркома приветствовал этот конгресс, а потом оказались вместе. Он мне говорит, когда мы сидели с ним: «Я хорошо знаю деревню и слежу, что выйдет из вашего эксперимента, — он экспериментом назвал коллективизацию. — Я знаю хорошо крестьянина, знаю, что он может стонать и молчать, а вот вдруг он к старому захочет вернуться от ваших колхозов, что вы будете делать?»

Я говорю, что вы не совсем правильно понимаете тех крестьян, которые существуют на деле, и говорите, что они единоличные хозяйства хотят, у них свой подход к этому делу. Надо различать бедняка, середняка и кулака. Вот вы говорите: а вдруг они захотят в своей массе вернуться к единоличному хозяйству? Этого нельзя говорить в целом о крестьянстве. Одно дело — кулаки. Им есть о чем жалеть. А о чем жалеть будут бедняки, которых большинство? Даже середняки. У них очень трудная жизнь, а доходов мало. Им приходится переносить много всяких трудностей.

Павлов немного задумался. Я почувствовал, что он не отмахивается от этого вопроса, но сам к этому не подходил, потому что у него обобщенное такое эсеровское мнение о крестьянстве, — ну, есть какие-то отдельные кулаки — это одно, а все крестьяне — единоличники, собственники — и это для них решающий вопрос. А на деле, конечно, не так. Мне показалось, что он над этим аргументом задумался. Это было в самом конце его жизни. Конгресс был в 1934-м или в начале 1935-го…

— Вернемся к Ильюшину…

— И коммунист хороший, и человек хороший, — говорит Молотов. — И очень, как бы сказать, настроен хорошо. Вологодский. Он не просто специалист, убежденный на деле, но гражданин Советского Союза сознательный. И преданный. Пробил себе дорогу самостоятельно, своей мыслью и работой.

А насчет Туполева были сведения, что он был тесно связан с парижским комитетом антисоветским, который создали эмигранты, богачи в Париже и в других городах Франции и Германии. Но потом он все-таки сблизился с советскими людьми и вел себя очень неплохо.

Конечно, белогвардейцы не хотели выпускать его из своего поля. Видят, что он у большого дела стоит. Он якшался с ними довольно долго. Но потом, по-моему, честно работал. В конце концов, в зрелом возрасте и при первоначальном отрицательном отношении пришел к Советской власти. Повернулся неплохо, неплохо.

Всех лучших конструкторов авиации знаю — разного характера люди, есть вполне сложившиеся, дружественные, хорошие, а есть скептически настроенные.

— А с Поликарповым вам приходилось сталкиваться?

— На заседаниях. В деловой обстановке, на заседаниях.

— Его считали «королем истребителей».

— Да, он начал, конечно, это дело. На первой стадии занял хорошую позицию в технике самолетов. Но, по-моему, он был человек религиозный, старого такого закала…

Туполев — такого предпринимательского характера. Ильюшин был более, конечно, чистый человек.

— Сталину приходилось с ним встречаться?

— Много раз. И по деловым вопросам, по авиации. Сталин к технике имел чутье большое. «Летающий танк» у Ильюшина замечательно получился. А Ил-1 Cталин поручил ему сделать.

— Авиации Сталин много внимания уделял?

— Много, много. Одно из главных его довоенных дел, — говорит Молотов. — Заседаний было много, не специальных, по разным вопросам, и обязательно Ильюшин участвовал.

29.04.1983, 14.10.1983, 01.08.1984, 30.04.1986




http://flibustahezeous3.onion/b/223505/read#t228

завтрак аристократа

А.А.Сидоров "Песнь о моей Мурке" (извлечения) - 4

История великих блатных и уличных песен

Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/1464519.html и далее в архиве


Маша



Кто слыхал в Одессе банду из Амурки?
В этой банде были урки, шулера…
Часто занимались темными делами
И всегда сидели в Губчека.
С Машей повстречался раз я на малине —
Девушка сияла красотой —
То была бандитка первого разряда
И звала на дело нас с собой.
Ты ходила с нами и была своею,
Часто оставались мы с тобой вдвоем,
Часто мы сидели вместе на малине —
Полночью ли летней, зимним вечерком…
Я в тебя влюбился, ты же все виляла,
А порой, бывало, к черту посылала.
И один раз наша собралась малина:
Стали часто шмары[15] залетать.
Ты зашухерила всю нашу малину,
Стала агентуру посещать!
И один раз в баре собралась малина,
Урки забавлялися вином.
Ты зашухерила, привела легавых,
И они нас продали потом!
И с тех пор не стала больше Маша с нами,
Отдалась красавцу своему.
Позабыв малину, вместе с легашами
Брала нас на мушку и в Чеку!
Там, на переулке, в кожаной тужурке,
Восемь ран у парня на груди —
Был убит легавыми за побег с кичмана,
А теперь мы мстить тебе пришли!
Здравствуй, моя Маша,
Здравствуй, моя Маша,
Здравствуй, а быть может, и прощай.
Ты зашухерила всю нашу малину,
А теперь маслину получай!
Разве тебе плохо, Маша, было с нами?
Или не хватало форсу-барахла?
Что ж тебя заставило связаться с легашами
И пойти работать в Губчека?
Дни сменяли ночи с пьяными кошмарами,
Осыпались яблоки в саду.
Ты меня забыла в темное то утро,
Отчего и сам я не пойму.
Разве было мало вечеров и пьянок,
Страстных поцелуев и любви
Под аккорд усталых, радостных гулянок
И под пьянство наше до третьей зари?
И в глухую полночь бегали до Маши,
Прикрывая трепетную дрожь.
Уходила Маша с пьяными ворами,
Приходила Маша пьяная домой.
Пусть же будет амба, пусть зашухерила,
Пусть же вся малина пропадет,
Но живая Маша от одесской банды
И от нашей пули не уйдет!
В темный тихий вечер, там же, на Амурке,
Грянули два выстрела подряд:
Там убита Маша, что зашухерила, —
Урки отомстили за ребят.
Через день в Одессе пронеслось молвою:
Машу мы убили за ребят.
Пронеслися быстро черны воронята[16]
Легаши нас брали всех подряд.

Пока, видимо, самый ранний из известных нам вариантов. Текст корявый, много ненужных деталей, повторений, нарушение размера и прочее. В дальнейшем текст подвергался шлифовке многими арестантскими поколениями, в том числе, несомненно, людьми, имеющими неплохие литературные навыки.

В этом варианте песни, как мы видим, Маша — не уголовный авторитет (хотя и называется «бандиткой первого разряда»), а, скорее, любовница уркаганов (что и подразумевает одно из жаргонных значений слова «машка»). В двух куплетах последовательно перечисляются грехи Маши: сначала она «стучит» на своих уголовных подруг, таких же «машек», а затем сдает уголовников милиции. В поздних обработках уголовные барды решили обойтись без лишних подробностей: «зашухерила всю нашу малину».

Но гораздо более интересно другое — первая строка «Маши» содержит упоминание о «банде из Амурки». Эта банда впоследствии перекочует и в некоторые варианты «Мурки», которые будут начинаться словами: «Прибыла в Одессу банда из Амура», и даже станет «коллективным героем» песни «Амурская Мурка» (см. ниже).

Мурка из Амурки



Писатель Валерий Шамбаров в очерке «Муркина республика» утверждает, что речь идет действительно о выходцах с берегов Амура. За Байкалом и на Дальнем Востоке находились основные места содержания каторжан — Шилка, Нерчинск, Акатуй и проч. Сюда ссылали прежде всего особо опасных уголовных преступников. По амнистии, объявленной в 1917 году Временным правительством, вся эта пестрая масса вырвалась на волю. После Октября в Забайкалье началась своя война. Противостоять большевикам попытался комиссар Временного правительства Григорий Семенов, борьбу с которым возглавил Сергей Лазо. Начальником штаба Лазо и его заместителем по работе с блатными стала 19-летняя Нина Павловна Лебедева-Кияшко. Приемная дочь военного губернатора Забайкалья, она получила прекрасное воспитание и образование, но, увлекшись революцией, органически вписалась в ее уголовную струю. Урки знали Нину под кличкой «Маруся» (которая, кстати, могла трансформироваться в песенную Машу, а впоследствии в Мурку). В январе 1920 года часть партизан под командованием Лазо двинулась на Владивосток. Остальные, самые дикие и отпетые, пошли «освобождать» низовья Амура. Поход сопровождался зверствами. Впоследствии руководящая верхушка «приамурских партизан» была отдана под суд и расстреляна. Рядовые уркаганы растворились в партизанских отрядах или рванули на «Большую Землю», вернувшись к прежним, привычным для них занятиям. Попав в Одессу, «банда из Амура» составила достойную конкуренцию местным налетчикам, отчего и была воспета вместе с Муркой.

Конечно, эта версия слишком экзотична, чтобы принимать ее всерьез.

Во-первых, в «Маше» речь идет вовсе не о женщине — главаре банды, а об обычной проститутке, подруге уркаганов. Вряд ли Лебедева-Кияшко настолько «увлеклась революцией». Хотя — кто знает…

Кроме того, в «Маше» упоминается не Амур, а Амурка. «Амуркой» называли Амурскую железную дорогу. В воспоминаниях большевика П. Никифорова «Муравьи революции» (1932) читаем:

«Однажды Сергеев сообщил мне:

— Знаете, пришло предписание набрать партию здоровых каторжан на постройку Амурской железной дороги… вот вам бы…

— А пропустят?..

Попасть на Амурку политическому долгосрочнику да еще бывшему смертнику — мечта неисполнимая. Поэтому известие Сергеева о возможности пойти на Амурку меня взволновало: это было равносильно выходу на волю».

Но тогда совсем уж нелепо выглядит финал «Маши»:

В темный тихий вечер, там же, на Амурке,
Грянули два выстрела подряд:
Там убита Маша, что зашухерила, —
Урки отомстили за ребят.

Зачем тащить предательницу за тысячи километров от Одессы, в Забайкалье, чтобы там с нею расправиться? Правда, если этот куплет отнести к более поздним фольклорным искажениям, это возражение отпадает. Но все равно натяжек и несоответствий так много, что эту версию следует признать совершенно неубедительной.

Но в таком случае — о какой же «Амурке» идет речь в песне?

Предположений на этот счет несколько.

Первое: «Амуркой» в то время мог называться один из районов Одессы (что подтверждает и дальнейший текст). Это могло быть вторым названием знаменитого воровского района «Сахалинчик». Он некогда являлся окраиной города, откуда и возникло название (на окраину России, остров Сахалин, ссылали самых отпетых каторжан; известны очерки о сахалинской каторге, принадлежащие Антону Чехову и Власу Дорошевичу). О «специфике» района, в частности, упоминается в романе Льва Славина «Наследник»: «Степиков — судя по происхождению и словарю, уроженец воровского предместья Сахалинчик…» У Валентина Катаева в повести «Белеет парус одинокий»: «Возле самого кладбища к рыбакам стали присоединяться мастеровые и железнодорожники Чумки, Сахалинчика, Одессы-Товарной, Молдаванки, Ближних и Дальних Мельниц». Константин Паустовский более подробно проясняет состав жителей перечисленных районов, не сводя его к мастеровым: «В предместьях — на Молдаванке, Бугаевке, в Слободке-Романовке, на Дальних и Ближних Мельницах — жило, по скромным подсчетам, около двух тысяч бандитов, налетчиков, воров, наводчиков, фальшивомонетчиков, скупщиков краденого и прочего темного люда». Разумеется, Сахалинчик не был исключением — скорее, наоборот.

Правда, о втором названии Сахалинчика — Амурка — либо о каком-то ином районе Одессы, который бы носил такое имя, ничего не известно.

Существует другая версия, высказанная юзером slavko на гостевой странице сайта a-pesni: «Имеется в виду некогда Екатеринославский, а теперь Днепропетровский «Амур» (Амур-Нижнеднепровский район) — исторический район города, он и сейчас пользуется дурной славой. В 80-х гг. нам рассказывал об этом наш школьный учитель Иван Ефремович — весельчак, художник и знаток фольклора».

В принципе, Екатеринослав расположен недалеко от Одессы, и «гастролеры» вполне могли заглянуть к соседям. Однако опять-таки не совсем понятно, почему в конце концов Маша погибает на Амурке от одесской банды, а не в Одессе, где «бандитка первого разряда», собственно, и творила свои «темные дела».

Другие варианты расшифровки таинственной первой строки дает Александр Макаров в очерке «Несколько штрихов о том, как родилась одесская “Мурка”». Он предполагает, что Амурка или Амур появились как искажение фраз «Прибыла в Одессу банда из-за МУРа» (московская банда, бежавшая в Одессу от сотрудников Московского уголовного розыска) или «Прибыла в Одессу банда из-за Мурки» (банда прибыла из-за главной героини песни).

Впрочем, в настоящем сборнике приводится и так называемый «амурский» вариант песни, который поют в Амурской области.

Амурская Мурка



Ехала во Владик банда из Амурки.
Атаманом Мурочка была.
Все собаки ссали атамана Мурки.
Мурочка красивая была.
Банда деловая, воры-хулиганы.
Кошка коноводила у них.
Грабили и крали, а потом в малине
Пели и гуляли до утра.
Мы пошли на дело, дело прогорело.
Мы зашли, чтоб выпить, в ресторан.
Там танцует Мурка в кожаной тужурке,
Мурка и еще один пацан.
Чтоб не шухариться, мы решили смыться,
Но за это Мурку погубить.
Самому блатному Яшке Суханову
Мы решили дело поручить.
Встретил Яшка Мурку в темном переулке
И сказал ей: «Здравствуй и прощай!
Ты же нас любила, а теперь забыла —
И за это пику получай!»
Вынул Яшка финку и воткнул ей в спинку.
Заблестели Муркины глаза.
И упала Мурка в темном переулке,
Проливая кровь на тротуар.
Мурку хоронили, все собаки выли,
Кошки отдавали рапорта:
Больше не увидим атамана Мурку,
Нашего красивого жильца.

Этот вариант, конечно, один из поздних. Текст мне передал Сергей Данилов с комментарием: «На Дальнем Востоке не было вопроса, что такое «Амурка». Амурская область, естественно. Позже, когда я узнал, что урки с Муркой, оказывается, «прибыли» не в Находку и даже не во Владик, а в Одессу, то очень удивился».

Под «Владиком» в данном случае подразумевается Владивосток (другой «Владик» в России — Владикавказ). Как сообщил Данилов, часто пели также, что банда «ехала в Находку». Что тоже вполне понятно: Находка — знаменитый порт в ста километрах от Владивостока, известный как лагерная пересылка, пункт отправления этапов заключенных в Магадан и на Колыму.



http://flibustahezeous3.onion/b/563872/read#t2
завтрак аристократа

Христофор-Людвиг фон Иелин "Записки офицера армии Наполеона фон-Иелина" - 5

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1460945.html и далее в архиве


Попавшие в плен французские маркитантки и солдатские жены открыли в городе кофейни, трактиры и игорные дома, чем вознаграждали себя за понесенные потери. Мысль была недурна: почти у каждого уцелело хотя немного денег. В трактирах можно было хорошо поесть и разогнать мучительную скуку; азартные игры развились до ужасающих размеров, и серебро и золото переходило из рук в руки, как на большом курорте. Конечно, благодаря этому, многие попадали в безвыходное положение, зато некоторые поправляли свои плохие дела. Тот, кто довольствовался тем, что имел, и не поддавался соблазну испытать счастье, проявлял наиболее благоразумия, запасаясь бельем и одеждой; таким образом поступали почти все немцы за немногими исключениями.


Смерть с каждым днем уменьшала количество пленных, в чем легче всего было убедиться в ресторанах. В нашем госпитале смертность тоже была так велика, что офицеры, занимавшие сначала три палаты, наконец, все поместились в одной; тем более, что несколько человек получило разрешение жить в городе. Из пятидесяти офицеров умерло тридцать, т. е. больше половины, а из 500 солдат едва ли уцелело 2/5, и это количество быстро уменьшалось с приближением весны. Общий подсчет умерших за четыре месяца моего пребывания в Вильне достигал приблизительно 2000 офицеров и 20 000 солдат. И в русских военных госпиталях процент смертности был большой, потому что здесь также развилась госпитальная горячка.


Когда прошли январь и февраль 1813 г., смягчились ужасные морозы, наступил март месяц с тающим снегом и ясными днями, дороги просохли и нечего было больше опасаться грабежей, мы начали осматривать окрестности города, имея право свободно, без надзора, гулять везде. Я обыкновенно совершал прогулку к старым развалинам на горе, откуда с вершины одинокой башни виден был не только весь город, но и его далекие окрестности к югу и к западу, по направлению любимой родины. Часто мы заходили также в кофейню в четверти часа ходьбы от города (Баланка) по дороге в Ковно, главным образом, чтобы подышать свежим воздухом и отдохнуть от трупного запаха в городе, распространяемого при наступившей теплой погоде многочисленными трупами, за уборку которых полиция принялась только теперь.


Вывозка трупов из города представляла ужасное зрелище. Обыкновенно для этого употреблялись большие телеги, куда сваливались грудами еще не совсем оттаявшие мертвецы, в тех позах, как застыли в мучительной или легкой смерти, и ничем не прикрытых, среди белого дня, их везли по улицам города. Для сожжения стольких трупов требовалось слишком много дров, поэтому от такой мысли скоро отказались. Трупы из верхнего города свозили просто, в одно место, размытое водой, и слегка забрасывали землей. В нижней части города их просто сбрасывали в Вилию, уносившую их на льдинах и, вероятно, выбрасывавшую на берег в каком-нибудь другом месте.


Однажды, когда мы уже все пообчистились, запаслись новым бельём и платьем и ожидали скорой отправки в глубь России, мы, — несколько человек офицеров, — вернувшись как-то с прогулки, к своему великому ужасу нашли одну из наших комнат разграбленной. Сейчас же мы осмотрели свои пожитки и увидали с глубоким прискорбием, что у нас снова украли то немногое, что имели. У меня из ранца, где было сложено белье, пропал воротник на пальто, сделанный мной для путешествия, и многие другие вещи. Вероятно, вором был кто-либо из наших солдат, но доказательств у нас не было.


Наконец приступили к перевозке выздоравливающих пленных в глубь страны, и вскоре черед должен был дойти также до нас; тут один шорник-немец предложил мне воспользоваться услугами знакомого ему еврея, бравшегося переправить меня через Неман и доставить в Кенигсберг, в чём я с ним окончательно договорился. Случайно, или потому что мой план был открыт, полковник фон Зегер обратился к нам с не особенно связной речью указывая, что исчезновение одного из нас сильно повредит всем остальным и т. д., и взял с нас честное слово, что никто не сделает попыток к бегству. Таким образом и мне пришлось отказаться от своего намерения.


Благодаря любезности баденского офицера, фон Брёма, сестра которого находилась при русском дворе, — что доставило ему разрешение императора Александра вернуться на родину, — я мог написать несколько строк матери (фон Брём аккуратно передал ей письмо). Наконец наступило 7 апреля 1813 г., и очередь перевозки дошла до нас.


Наиболее поправившиеся из больных, находившихся в госпитале, были доставлены полицейским офицером в Дебречин, где находилось главное управление по делам военнопленных. Мы простились с друзьями и отправились туда, где уже собралось много народа, предназначенного для отправки. Наконец мы были все переписаны; после четырехчасового ожидания появился русский полковник фон Горн, комендант Вильны, и передал нас другому русскому офицеру, поручику Вейгелю, говорившему по-немецки и по-французски.


Многие из нашего транспорта, преимущественно штаб-офицеры, пожелали совершить путешествие быстрее и с большими удобствами. Полковник фои Горн, очень сострадательный человек, разрешил им отправиться только на следующий день в путь, совершенный ими благополучно до Минска; но здесь их соединили с французским транспортом, от чего их положение, конечно, значительно ухудшилось.


Во время войны у крестьян были отобраны почти все лошади, поэтому нам было предоставлено лишь несколько повозок для вещей, а самим нам пришлось идти пешком. К счастью, переход был небольшой. Мы остановились на ночлеге в усадьбе влево от дороги, где разместились в сараях и конюшнях, не имея сначала разрешения заходить в господский дом. Но когда капельмейстер Тейс спросил конвойного офицера, нет ли в усадьбе рояля, чтобы поиграть на нем, после того как он столько месяцев был лишен инструмента, его пригласили в дом, а за ним постепенно перебрались туда и мы все. Там нас даже, хотя скудно, но все же накормили и устроили на ночлег в теплых комнатах. Семья, по-видимому, почтенная, состоявшая из отца, матери и нескольких барышень, собралась в гостиную и вся превратилась в слух, наслаждаясь исполнением на фортепиано Тейса, игравшего великолепно, так что забывались черные, сухие пальцы с длинными грязными ногтями, резко выделявшимися на белых клавишах.


Погода стояла хорошая, и конвойный офицер, сопровождавший нас, а также вся его немногочисленная команда из ополченцев, обходились с нами очень деликатно; только ночлеги были очень плохи в убогих избах, где ничего нельзя было достать и приходилось питаться припасами, захваченными с собой, так как нас предупредили заранее, чтобы мы запаслись на несколько дней мукой, крупой, хлебом, говядиной и т. д., пока не дойдем до другого города, потому что война оставила на всех окрестностях свои опустошительные следы.


11 апреля 1813 г. мы добрались до Сморгони, маленького городка, где едва раздобылись соломой для ночлега в еврейской корчме, и где нам даже не хотели разрешить приготовить себе пищу из привезенных с собой припасов, потому что все будет осквернено (треф), как объявил нам еврей. Но мы не обратили внимания на его слова и сварили себе кушанье.


Здесь мы посетили заведение, где воспитывали медведей, обучая их танцам и т. д., чтобы потом показывать за деньги за границей.


Хотя старых медведей почти не было, мы полюбовались на молодых, ласкавшихся к нам, обнюхивавших и облизывавших нас как собаки: это были забавные, косматые, дружелюбные ребята.


Мне этот городок был интересен еще потому, что звезда Наполеона спасла его здесь от погибели; здесь поджидал Наполеона отряд казаков, в тот самый день, когда он проезжал мимо; но он долго не появлялся, и казаки отлучились на полчаса, чтобы раздобыться кормом для лошадей в ближайшей деревне. В это время приехал Наполеон, и спрятавшийся французский офицер предупредил его об опасности. Наполеон, не меняя лошадей, поехал дальше в Вильно, захватив с собой офицера, а когда вернулись казаки, он уже был так далеко, что гнаться за ним было бы напрасным трудом. Это рассказывал мне мой квартирохозяин еврей; и другие, у кого я спрашивал, подтвердили его слова.


Получаемых ежедневно 15 крейцеров каждому в отдельности не хватало на удовлетворение всех потребностей, поэтому многие офицеры образовали так называемые артели; в такую артель соединились и мы — я, лейтенант фон Бюлов и лейтенант Рейс, взяв одного солдата. Мы останавливались по большей части в одном месте, на общие взносы закупали в городах съестные припасы и каждый день поочередно наблюдали за приготовлением кушанья, возложенным на солдата.


13 апреля 1813 г. мы пришли в Лебедев, 14-го в Леплиц, 15-го в Раково, 18-го в Заслав и 19-го в Минск.


В Ракове мы отдыхали несколько дней, и многие из нас посетили еврейскую школу; был как раз праздник. Школа представляла из себя убогую, довольно высокую, но темную лачугу, где стоял очень тяжелый воздух, при невыносимой жаре. Иначе не могло и быть, потому что евреи так кричали, так размахивали руками и ногами, раскачиваясь всем телом, что обливались потом и каждый заменял собой печку. Мы, посторонние зрители, не могли удержаться от смеха при виде такого странного служения Богу.


Все польские евреи говорили на плохом немецком языке, так что, внимательно прислушиваясь, их нетрудно было понять; почти на всех еще сохранилась печать восточного происхождения, черты лица были правильные, с орлиными носами, у всех почти без исключения черные волосы, коротко обстриженные на голове, только на висках висят два длинных локона, а на груди расстилается длинная борода, которой они очень дорожат. Одежда состоит из черного, доходящего до башмаков лапсердака, поддерживаемого на бедрах поясом. На голове они носят кожаную так называемую ермолку; на нее надевают шляпу с низкой тульей и широкими полями или черную бархатную шапку, опушенную мехом. Женщины закрывают волосы, как все еврейки, и в противоположность мужчинам одеваются в самые яркие цвета, по большей части в желтый и красный; на шее носят ожерелье из бус или настоящего жемчуга и показывают свой достаток, навешивая себе на грудь множество золотых монет; на ногах носят желтые или красные туфли.


Часто евреи вступают в брак еще детьми: так, я видел мужей четырнадцати, а жен двенадцати лет, проживавших, однако, еще несколько лет у родителей одной из сторон или временно у обеих сторон, пока для них не явится, наконец, возможности начать самостоятельное дело, и всегда служа своей любовью и дружбой утешением родителей.


Подобно полякам, евреи страдают от громадного количества паразитов; может быть, поляки заразились от евреев этой египетской казнью, принесенной ими, вероятно, из Египта.


Отношение польских евреев, как вообще всех их соплеменников к гоям (ко всем принадлежащим к другой религии) презрительное; поведение, когда они могут что-нибудь сбарышничать или нажить, — по-собачьи раболепное. Они почти все трусливы; вероятно, в них еще не изгладилось воспоминание о разрушении Иерусалима. Они обладают большим лукавством и никогда не упускают из виду собственной выгоды. Все занимаются ремеслами и торговлей, и если не держаться настороже, то можно быть уверенным, что они постараются обмануть вас.


В Минске мы встретились с обер-офицерами, выехавшими позднее нас из Вильны и прибывшими на несколько дней раньше; но и они не были довольны своим путешествием.


Транспорт поместили на квартире у еврея, что было для нас чрезвычайно неприятно, потому что здесь было не так удобно готовить себе пищу, как при расселении по нескольким квартирам. Здесь мы провели неделю, пока праздновалась русская Пасха, и успели на досуге осмотреть город и соскучиться. Минск — довольно обширный губернский город, но большинство домов плохо построены и расположены. Церкви очень хороши. Больше всего мне понравился собор, где я несколько раз присутствовал на очень торжественном богослужении. Под собором находится красивый склеп, где, как делается у католиков, изображен Святой гроб, что произвело на меня очень приятное впечатление; но я ни за что не решился бы поцеловать деревянное изображение Христа, лежавшее на ковре перед могилой, рядом с кружкой для пожертвований: сколько тысяч разного народа уже прикасалось губами к этому изображению!


Православные крестные ходы, один из которых я здесь видел, мало чем отличаются от католических.


Евангелическая церковь, где я был несколько раз, очень маленькая, но очень изящна и выстроена на средства русской государыни (супруги императора Александра).


Нас поразило, что за всю неделю Пасхи мы не видали ни одного еврея на улице, хотя здесь также очень много евреев. Наш квартирохозяин ответил на мой вопрос, что на Пасхе ни один еврей не смеет попадаться на глаза русским, если не хочет быть избитым, «из-за старой истории, будто бы случившейся в Иерусалиме».


В Вильне мы обольщали себя надеждой, что, может быть, нас поселят где-нибудь недалеко от Минска, но тут мы скоро узнали, что всех пленных отправляют в Тамбовскую губернию, и это нас поразило как громом.



http://flibustahezeous3.onion/b/563735/read
завтрак аристократа

М.В.Ардов из книги "Цистерна" - 15

Да, дa, красные портьеры…

Красные портьеры — привычная перегородка между тюрьмою и волею…

Это я знаю, эmo я хорошо знаю, ЧТО такое…

Кафе «Алатр», Тверская улица, тут же сразу — по правой руке…

По-моему, июнь девятнадцатого… Да, июнь…

Дежурным в тот вечер был Фабий Кусевицкий. Я сидел там с двумя приятелями (оба уже покойники), пили мы кофий невесть из каких помоев и кушали картофельные пирожные — мерзость невообразимая. Но ведь богема, богема…

Фабий с подозрительной официальностью приблизился к нашему столику, но склонился весьма доверительно.

— Вас просят в вестибюль… Всех троих…

И дальше — как в страшном сне, все предчувствуешь, предвидишь, но нету сил, невозможно уберечься…

Мы послушно двинулись за ним, обходя столики.

А уборные были у них отгорожены от вестибюля суконными занавесками, красными портьерами, и там — в соблазнительной узенькой щелочке — я разглядел кожаные куртки… Вот оно…

Сукно раздвинулось.

— Ваши фамилии? Документы? Вы арестованы…

И вот нас, троих дураков, едва ли не с почетом водворили на двух извозчиков, заранее уже зафрахтованных… (Ах, как они в то время еще были предупредительны, почти любезны!)

И покатили мы по Камергерскому, по Кузнецкому мосту, тут ведь совсем близко — до моей гимназии рукой подать…

Допрашивала меня женщина. (Чуть не написал — дама.) Лет тридцати, стриженая, вся в коже. Обвинение оказалось совершенно бредовое. Будто бы мы трое, сидя каждый вечер в кафе «Алатр», вербовали там людей и отправляли их на фронт, в помощь Деникину…

(До сих пор ума не приложу, какой идиот мог сочинить этот бессмысленный донос.)

Товарищ в коже изъяснялась крайне просто: — Подтвердится — высшая мера, не подтвердится — выпустим.

Странно, что камеру на Лубянке совсем не помню. Впрочем, и сидел-то я там всего трое суток — только что оброс да обовшивел.

Хорошо запомнил Бутырку.

Довольно дикое впечатление — роскошный какой-то барский вестибюль, лестница, коридор очень светлый, чистый и просторный, но с одной стороны сплошь серые двери… Они распахивают такую дверь, и…

В камере нас было человек девяносто. Нары справа и слева, два окна, от простенка узкий проход в направлении двери…

На ночь с одних нар на другие перекидывались доски, проход уничтожался, и получалась сплошная лежка… Ночью к параше не проберешься, чтобы не наступить на чью-нибудь ногу или руку…

А передач они принимали в то время сколько угодно. Можно было получать даже книги… Я там, помнится, сидя на нарах, под окошком первый раз прочел подряд всего Достоевского. С чувством, с толком, с расстановкой…

А через месяц в одной передаче вдруг обнаруживаю книгу «Нервные дети»… (У папеньки тогда еще не атрофировалось чувство юмора.) Стал я разглядывать эmux «Нервных детей», и сзади, где цена обозначается, нашел карандашом написанное число — 182…

На сто восемьдесят второй странице иглой были отмечены буквы: e-c-т-ь-o-p-д-e-p-o-c-в-о-б-о-ж-д-е-н-и-е…

Мне тогда неправдоподобно повезло. Уже в сентябре девятнадцатого, после взрыва в Леонтьевском, они объявили красный террор, и всех узников, кто числился у них КР (контрреволюция), всех до одного поставили к стенке.

Так погиб мой двоюродный брат, сын тети Лели.

Я частенько задаю себе вопрос: почему же я все-таки уцелел?

Отчего дело со мною у них ограничилось красными портьерами и вообще той вегетарианской отсидкой девятнадцатого года?

Может быть, потому что я всегда был себе на уме?

Или потому что никогда не лез вперед?

Помню, как в самые что ни на есть тридцатые годы встретил я на улице своего университетского приятеля. Оказалось, он еще даже не забыл латынь…

В ответ на мое — «как живешь» — он вдруг наклонился ко мне и шепотом сказал в самое ухо:

— Non cogito ergo sum.

Но ведь там, на углу Лубяки и Фуркасовского, исчезли все — умные и глупые, скромные и выскочки…

Так в чем же тут дело? Со мной…

Слепой случай?

Просто папка с делом в шкафу затерялась?

Назад завалилась, к стенке…

Хе-хе — к стенке!..

Я стараюсь теперь никогда не ходить по Лубянке…

Я избегаю Мясницкую и Милютинский…

Но как-то раз весенней ночью занесло меня на бессмысленную площадь, которую они себе там устроили. И вдруг мне померещился монумент…

Было это тоже довольно давно. Я еще жил в Москве, еще ходил к ним в должность, но шашлычник к тому времени уже подох и лежал в паноптикуме. А резвый его преемник как раз тогда давал мертвецу знать свое колье-то…

И вот той светлой ночью представился мне на этой площади невероятных размеров недостроенный (непременно недостроенный!) обелиск, сложенный из камня и кирпичей, сейчас составляющих их дома. Не только эти — высокие, главные, но и все те незаметные, где они пошли метастазами и по Кузнецкому, и по обеим Лубянкам…

Да, да взорвать бы их все в одну прекрасную ночь — ведь есть же инженеры, есть же такие способы, чтобы дом рухнул, осел, не потревожив даже спящих соседей…

И сложить бы обелиск в память всем сгинувшим со света в этом самом месте…

И пусть он займет всю их площадь…

И не надо никаких надписей, не надо никаких слов…



А вот и первая смерть, первая ласточка…

В душном и грязном городском автобусе три рейса подряд ездил пьяный. Он заснул и никак не мог прийти в себя…

Кондукторше это надоело, и она приказала шоферу ехать в милицию.

Водитель лихо подкатил прямо к «приемному покою», тормознул — пьяный свалился с сиденья и растянулся в проходе…

В автобус вошел наряд.

Милицейские потащили его, применяя популярные способы отрезвления дергали за волосы, терли ладонями уши…

Приволокли в вытрезвитель, а это был уже мертвец…

Вася Дыль-дыль умер прямо за столом в своем полуразвалившемся доме…

На клеенке валялся граненый стакан, раскинулись руки и буйная головушка…

Геройский орден свисал с лацкана вертикально вниз, и, когда в дом явилась милиция, звезда слегка раскачивалась и крутилась на своем золотом колечке… <...>

А кишиневский мой период, по счастию, почти полностью совпал с нэпом… (Но, слава Богу, кончился не так трагически.)

Бог мой, это было похоже на волшебство — в страшном, мертвом оцепеневшем городе вдруг запахло свежим хлебом, в один день открылись булочные, кафе, магазины, покатили лихачи на дутых шинах, из-под земли явилась роскошная контрабанда — ажурные чулки, бритвы жиллетт, духи из Франции, кофий, вина, ликеры, коньяки…

Самым первым, пожалуй, возник из небытия кафе-ресторан «Гротеск» в Столешниковом переулке. Держал его пожилой тучный еврей, официантки у него были очень красивые, да и кухня отличная… «Гротеск» закрывался в двенадцать часов, и частенько оттуда перебирались в ресторан Вольского, тут же зa углом, Петровка, 17. В третьем этаже, бывшая огромная барская квартира…

А в тот вечер компанию нашу составляли человек что-то десять или двенадцать… Были и дамы., моя пассия и наш муж… У Вольского куражились, наверное, часов до четырех, и тут вдруг решили ехать в Петровский парк, к цыганам… Послали за лихачами, расплатились… Кто-то заметил, что путь далекий — через всю Москву, на санях, и мы стали брать со стола еду на дорогу… Я взял бутылку спирта, подумал и сунул в карман шубы маленькую кофейную чашечку, чтобы было из чего выпивать, пока едем…

Дорогой действительно пили, переговаривались, обгоняли друг друга на сонных улицах и незаметно прикатили в парк…

Долго ломились, стучали в дверь какой-то избы, пока не вышел к нам мужик босиком и с всклокоченной бородой… Отпустили лихачей, толклись на снегу, и наконец мужик снова появился — на этот раз в сапогах и подпоясанный. Прошли за ним в просторную горницу — чисто, лавки, стулья. Вышла заспанная хозяйка, стала собирать на стол…

Хозяин надел армяк и ушел, а мы расселись прямо в шубах, стали выпивать и ждать…

…и вот — одно из чудес моей жизни — чашечка, та самая хрупкая гарднеровская чашечка, которую я тогда прихватил в ресторане Вольского, цела до сих пор. Она много мне послужила в те баснословные года, так и жила в кармане шубы, и через нее проследовал не один литр спирта…

Мне достаточно сейчас подняться и подойти к посудному шкафчику, чтобы достать ее, пыльную, со второй полки… Она зеленоватого, болотном цвета, фарфор очень тонкий, если поглядеть на свет — отдает даже в голубизну… И мне всегда кажется, что это — голубизна далекою зимнею утра…

…a мы сидели в той избе, на столе — спирт, соленые огурцы, капуста, моченые яблоки, и вдруг издалека откуда-то донеслись гортанные голоса и смех, и аккорды, и скрипучие по снегу шаги, приближаются, приближаются, и вот уже вошли цыгане — ввалились с Улицы в цветастых шалях, в хромовых сапогах, со своими смуглыми гитарами, с жемчужными улыбками, с золотыми серьгами…



http://flibustahezeous3.onion/b/129775/read#t2
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре — 49

Однажды я ходил по колено в деньгах. Чужих, разумеется.
91-й, 92-й, 93-й. Жажда книгоприобретательства, издавна присущая нашим людям, вспыхнула с тем большей силой, что купить особо было нечего. Началось вложение денег, и притом больших, в книгоиздание.
Мы в «Волге» брали кредиты для того, чтобы купить бумагу и издать книгу. Так, выпустили первый роман Алексея Слаповского «Я — не я». Но, конечно, и серию «Библиотека приключенческого романа» — Сальгари, Конан Дойл, Капитан Мариэтт и др. Серия для сбыта была обязательна — наш читатель издавна любил ставить на полку ряд в одинаковых переплетах или обложках. Доходы шли на издание «Волги».
Но что наши жалкие кредиты и смехотворные доходы! Цены на бумагу взлетели, и было в ходу выражение — за вагон бумаги можно получить вагон денег.
Однажды я по надобности приехал в издательство, которое основал крупнейший в Саратове главк мелиорации. Ни одно ведомство в области не обладало такими деньгами, как главк в эпоху лозунга «Мелиорация — дело всенародное!» Начальник главка был влиятельнее первого секретаря обкома. Когда захотелось для его главка снести красивейшее в городе здание Дворянского собрания с колонным залом, желание всемогущего босса орошения было вмиг исполнено.
В 90-е мелиорации пришел конец, но денег было еще много, и оборотистое руководство бросило их в книгоиздание. Руководить издательством стал М., которого я знал по студенческим годам и о котором ничего не скажу, потому что хорошего о нем не знаю.
Над тем, что издавать, М. особо не заморачивался. «Анжелика»! 13 томов. А секрет еще в тиражах. Дело в том, что Саратов обладал полиграфическим комбинатом особой мощности, так как был подведомствен Минпросу и специализировался на учебниках. То есть миллионные тиражи были ему не в диковинку.
Итак, в Кондопогу и Сыктывкар ехали издательские посланцы с армянскими коньяками, астраханской икрой, саратовскими холодильниками и импортными магнитофонами.Оттуда в Саратов шла вагонами самая дешевая газетная бумага, а от нас расползалась по стране «Анжелика».
Когда я вошел в приемную, секретарша, запоздало ринувшаяся на преграду, остановилась на пороге, услышав: «Ничего! — сказал ей шеф. — Он человек свой, ничего!» Своим я ни в какой мере не был, просто М. захотел похвастаться.
В большом кабинете деньги были всюду. На столах, стульях и подоконниках. В пакетах и мешках, пачках и коробках, а на полу просто россыпью с горками. Хозяева занимались подсчетом.
Так как купюры расползлись вплоть до входной двери, я замешкался, М. с ресторанным жестом купца воскликнул: «Брось ты! Наступай! Подумаешь!»



Саратов. На центральной пешеходной Немецкой — торговля, или вернее, предложение торговли. Полдень. На лавке из нескольких деревянных дуг раскинулась тетка лет шестидесяти с разбитым крепким лбом, вытянув босые ноги с невыразимо грязными кривыми заразными лапами, от которых не в силах отвести взгляд ни один прохожий. В полуметре от ее лап с когтями девица с переносного лотка торгует консервами, орешками, фантой. (Запись 14.07.92.)



Лежал в палате с отличным стариком — мне 65, ему 75. Он вспоминал, как в советское время работал главным инженером в военпромовском «ящике». В Саратове тогда было плохо с пивом, а завод находился недалеко от аэропорта. Когда после работы хотелось пива, садились на очередной рейс, а было их не меньше десяти, и летели в Быково, посидеть в ресторане, а к утру возвращались в Саратов.



«Невиданные перемены» свершались постепенно, привыкали к ним не враз, и все же вдруг остановишься в изумлении: да возможно ли такое?
Такое, когда в трехстах метрах от Волги негр стрижет траву газонокосилкой у кафедрального католического собора. В Саратове, где долгие годы каждое явление иностранца было событием, теплоходы с ними проходили, не приставая, ночью, а словаков из «побратима» Братиславы, привезя, тут же напаивали до изумления и возили туда-сюда по колхозам, от одного угощенья к другому.



«С легкой руки правительственных реформ, внезапно выступивших, подобно Минерве, во всеоружии, все закипело духом оппозиции (чему?) и запоздалою гражданскою скорбию. Так как скорбели люди, не имевшие никакого понятия о практической жизни, то и самый скорбный недуг поневоле сосредоточился на языке. Быть писателем, хотя бы и лирическим поэтом, по понятию этих людей, значило быть скорбным поэтом» (А. Фет, предисловие к 3-му выпуску «Вечерних огней», 1887).



Саратов — город за сценой. Жаль не записывал, но точно говорю — десятки, если не сотни раз имя его возникает в русской и советской литературе, особенно драматургии, примерно так: дядя из Саратова приехал — Вы откуда? — я из Саратова — когда мы были в Саратове. Это еще с «Ревизора» повелось. И неслучайно, что в экранизации «Дамы с собачкой» Анна Сергеевна живет в Саратове, тогда как у Чехова это губернский город С.



Замечательный рассказ Чехова «Невидимые миру слезы» уж тем замечателен, что в первых строках Саратов называется хорошим городом, потому что там «в клубах всегда ужин получить можно». И тут же подряд два почти откровенных перепева из «Мертвых душ».
1. «Я тебе уши оборву! — сказал воинский начальник денщику, вводя гостей в темную переднюю. — Тысячу раз говорил тебе, мерзавцу, чтобы, когда спишь в передней, всегда курил благовонной бумажкой!» А Чичиков своему Петрушке, который спал в передней, «потянувши к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: └Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты хоть в баню”».
2. Следом начальник дает указания денщику: «Да почисть селедочку… Луку в нее покроши зеленого да укропцем посыплешь этак… знаешь, и картошечки кружочками нарежешь… И свеклы тоже…. Все это уксусом и маслом, знаешь, и горчицы туда… Перцем сверху поперчишь… Гарнир одним словом…» Это уже пародийный вариант указаний помещика Петуха (второй том) повару: «Да чтобы к осетру обкладка, гарнир-то, гарнир-то чтобы был побогаче! Обложи его раками, да поджаренной маленькой рыбкой, да проложи фаршецом из снеточков, да подбавь мелкой сечки, хренку, да груздочков, да репушки, да морковки, да бобков…»
Времена и возможности иные, помещичий осетр сменился подполковничьей селедкой, но дело-то в самой картине, в интонации: да положи, да подбавь…



В свое время раскритиковали кинофильм Исидора Анненского «Анна на шее» (1954) за несообразную с чеховским текстом красивость и мелодраматизм. И в самом деле, удивительно, как режиссер, за 15 и 10 лет пред тем снявший шедевры по Чехову — «Человек в футляре» и «Свадьба», здесь так разукрасил экран. Слащавость в «Анне на шее» порой перевешивает иронию, которую гениально доносили Владиславский, Грибов, Жаров, Вертинский. Вероятно, при изображении «тогдатошней» жизни, да еще в цвете (а фильмы тех лет снимались на превосходной трофейной немецкой пленке), трудно было удержаться от красивостей в еще не отогревшейся от войны стране.
У меня кинофильм «Анна на шее» ассоциируется с исключенной из основного текста «12 стульев» главой «Прошлое регистратора загса». Ведь, сочиняя ее, молодые писатели не могли не держать в памяти такие рассказы Чехова, как прежде всего «Маска», откуда почти буквально перекочевал эпизод с «мамзелями», «Пьяные» и др. Вот и Иосиф Хейфец следом за Анненским в, казалось бы, акварельную экранизацию «Дамы с собачкой» включил кусочки из рассказов Чехова, в том числе и про кутежи (рассказ «Пьяные»).
Но, в конце концов, постановщик «Анны на шее» не исказил сути рассказа: как и у Чехова, Анна — не жертва, а дрянь.
Вот и Эмиля Лотяну упрекали за красивости в экранизации пародийной «Драмы на охоте». Но ведь и там главное — какой дрянью может стать вроде бы жертва обстоятельств. А это — стопроцентный Чехов, который не уставал напоминать об этом, о том, какой дрянью может быть женщина, жена, если…
А что если он не знал, хотя и искал всю жизнь.



Я не нашел, чтобы кем-то было замечено, что эпатажно-знаменитая строка Маяковского «Я люблю смотреть, как умирают дети» есть прямая отсылка к пушкинскому «смерть детей с жестокой радостию вижу».



«Наши». Испытывал ненависть к этому слову задолго до знакомства с романом Достоевского. С детства отметил, как люди, едва познакомившись, но тем самым отгородившись от незнакомых, начинают отличать «наших» от чужих. И быстро устанавливается внутренняя групповая зависимость, пусть поначалу и совсем мелочная. Но вот уже требуется отчитываться перед «нашими», следовать за «нашими», страшиться не угодить «нашим». А так как «наши» не могут обойтись без вожака, то им, конечно, будет какой-нибудь Петруша Верховенский.



«Сейчас думал про критиков:
Дело критики — толковать творения больших писателей, главное — выделять, из большого количества написанной всеми нами дребедени выделять — лучшее. И вместо этого что ж они делают? Вымучат из себя, а то большей частью из плохого, но популярного писателя выудят плоскую мыслишку и начинают на эту мысл[ишку], коверкая, извращая писателей, нанизывать их мысли. Так что под их руками большие писатели делаются маленькими, глубокие — мелкими и мудрые глупыми. Это называется критика. И отчасти это отвечает требованию массы — ограниченной массы — она рада, что хоть чем-нибудь, хоть глупостью, пришпилен большой писатель и заметен, памятен ей; но это не есть критика, т. е. уяснение писателя, а это затемнение его» (Лев Толстой, запись в дневнике от 14 февраля 1891 гг.)



Толстой, описывая дворянский и крестьянский быт, сообщает читателю детали, а Чехов, описывая мещанский или купеческий, напоминает.



Неужели никто из чеховедов не заметил, что речь чиновника Запойкина на панихиде (рассказ «Оратор») пародирует слово Феофана Прокоповича на погребение Петра?
Запойкин: «Верить ли глазам и слуху? Не страшный ли сон сей гроб, эти заплаканные лица, стоны и вопли? Увы, это не сон, и зрение не обманывает нас! Тот, которого мы еще так недавно видели столь бодрым, столь юношески свежим и чистым, который так недавно на наших глазах, наподобие неутомимой пчелы, носил свой мед в общий улей государственного благоустройства, тот который… этот самый обратился теперь в прах, в вещественный мираж».
Прокопович: «Что се есть? До чего мы дожили, о россиане? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли се? Не сонное ли нам привидение? О, как истинная печаль! О, как известное наше злоключение! Виновник бесчисленных благополучий наших и радостей, воскресивший аки от мертвых Россию и воздвигший в толикую силу и славу, или паче, рождший и воспитавший прямый сый отечествия своего отец, которому по его достоинству, добрии российстии сынове бессмертну быть желали, по летам же и состава крепости многолетно еще жить имущего вси надеялися, — противно и желанию и чаянию скончал жизнь и — о лютой нам язвы! — тогда жизнь скончал, когда по трудах, беспокойствах, печалех, бедствиях, по многих и многообразных смертех жить нечто начинал».



В «Собачьем сердце» омолаживающийся субъект имеет «совершенно зеленые волосы, а на затылке они отливали ржавым табачным цветом». Повесть писалась в первой половине 1925 года, а в «Двенадцати стульях» (1927) у покрасившегося Воробьянинова «зеленый как молодая травка левый ус».
В. В. Шульгин в «Трех столицах» рассказывает, как в 1925 году в нелегально посещенной им Совдепии покрасил бороду и усы «хной» и «о, ужас!.. В маленьком зеркальце я увидел ярко освещенную красно-зеленую бородку…»


Журнал "Новый мир" 2015 г. № 1


https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2015/1/v-russkom-zhanre-8212-49.html