November 9th, 2019

завтрак аристократа

Я.Миркин Выскочка Сперанский 1 ноября 2019 г.

Отчего почитали и ненавидели выдающегося российского реформатора

Все постановления, коими государство управляется, составляют неразрывную связь последствий, из одного начала истекающих. Начало сие весьма просто: не делай другому того, чего не желаешь себе.

Михаил Сперанский

П. Иванов. Портрет Михаила Михайловича Сперанского. 1806 год.
П. Иванов. Портрет Михаила Михайловича Сперанского. 1806 год.

Весь век Россия славилась выскочками из низов. Меншиков, Шафиров, Демидов, Разумовские. А сколько иностранцев! Екатерина I - из служанок. Свежая кровь. И, наконец - сын благочинного Михаил Сперанский. Законодатель, "правая рука" Александра I, поповский сын.

После него, до самого 1917 года, уже почти никто не забирался так высоко.

М. Монин. Эрфуртский конгресс 1808 года. Генерал Витсен вручает Наполеону письмо австрийского императора. Среди участников церемонии - Михаил Сперанский.
М. Монин. Эрфуртский конгресс 1808 года. Генерал Витсен вручает Наполеону письмо австрийского императора. Среди участников церемонии - Михаил Сперанский.

Особенный никто

Отец - Васильев, мать - Федорова. По другим версиям - Уткин, Надеждин, Грамотин1.Сперанский - так записали в семинарии. Даже сегодня в Москве живут десятки Сперанских. Эта фамилия раздавалась широко.

Так что он в Российской империи - никто. Но особенный никто. Так быстро, как нож сквозь масло, проскользнуть из грязи в князи!

1772 г. - родился; с 7-8 лет - семинарии, Владимир и Суздаль; 18 лет - "Главная семинария" в Александро-Невской лавре; 20 лет - там же учитель математики; 23 года - секретарь Куракина, будущего генерал-прокурора Павла I; с 25 лет - в канцелярии генерал-прокурора; с 27 лет - "Ваше Высокородие", статский советник; 28 лет, у Павла I - секретарь ордена Андрея Первозванного; 29 лет - Государев статс-секретарь, генеральский чин; 30 лет - "душа" Министерства внутренних дел, заведует "государственным благоустройством"2.

В 34 года - личные доклады Александру I, 36 лет - взят на свидание с Наполеоном, 38 лет - государственный секретарь, "правая рука" Александра I. По сути - второе лицо в России.

И - падение. В 1812 году, в 40 лет, заподозрен в измене и сослан.

Как все это знакомо! Когда в государстве ремонт, всегда есть место свежим людям. Екатерина II, Александр II, Николай II - вокруг них роились новые имена. Так было и в 1917 г., в 1930х, 1990х гг. Разночинцы, коммерции наследники, кухаркины дети, юные пролетарии, завлабы.

И всегда вопрос один и тот же: что в них такого? За что такие карьеры? И почему такие частые низвержения?

Письмо современника императору 16 марта 1812 г.: "Когда Вы вчера доверили мне горькую скорбь Вашего сердца об измене Сперанского, я видел Вас в первом пылу страсти и надеюсь, что теперь Вы уже далеко откинули от себя мысль расстрелять его"3. Расстрелять! И вправду, сколько выскочек были сосланы, выгнаны, заключены и расстреляны.

"Свод законов" - еще один подвиг команды Сперанского. 15 томов!

Искатель совершенства

Что в нем такого, в Сперанском? Ответ - какой удобный человек! Мгновенное превращение в слова единожды высказанной мысли. Творец манифестов, работающий по 16 - 18 часов в день. Тот, кто немедленно, легко и со всей почтительностью придаст письменную форму, животворящую силу документа любому целеполаганию.

Он перекидывался, как мячик, от одного к другому, и всем нравился. Обходительный, ловкий, мягкий, готовая "правая рука". При Павле I - от генерал-прокурора Куракина к таким же: Лопухину, Беклешову, Обольянинову. Каждый его брал. Дальше - к Трощинскому, в канцелярию Непременного совета, "президиум" Александра I. Нужен, очень нужен. Изумительный докладчик. Делающий все ясным, понятным. Еще прыжок - к министру внутренних дел Кочубею и, наконец, финишная прямая - личный человек Александра I. Всё прыжки - за 13 лет. Еще и за лень себя ругал.

Прочь старцев! В 1812 г. Сперанскому - 40 лет, Александру I - 35 лет, Кочубею - 44 года. Одно поколение. Прямые, чистые отношения властей предержащих - и письменной, думающей машины. Такого выскочки еще не было в Государстве Российском.

На марке почты России - Александр I, Михаил Сперанский и титульный лист "Введения к уложению государственных законов".
На марке почты России - Александр I, Михаил Сперанский и титульный лист "Введения к уложению государственных законов".

Думающая машина

Стоит помнить, кем был Сперанский. Семинаристом от младых ногтей. Тем, кто не мог мыслить иначе, как образами грандиозного переустройства мира по совершенным образцам. Творить государство в формах, прилаженных друг к другу. Бог "одарил его (человека) разумом, чтобы он искал во всем совершенства"4.

Строить совершенное государство в России, где вместо хаоса будет механизм, ни в чем себе не противоречащий? Где человек включен, как часы, в надлежащее? Вот реплика Сперанского, "переполненного удивлением к Наполеону и Франции":

"Там лучше установления, но у нас люди лучше", т.е. русский человек мягок как воск; нужно только вылепить для него форму и со временем... он сам собою в нее врастет... Сперанский... старался рассеять окружавший его хаос посредством бОльшей системы и гармонии в устройстве разных частей управления... он, казалось, слепо веровал во всемогущество формы"5.

Строитель власти

Что он успел до "краха" в 1812 г.? Конечно, не сам. Выслушивая, совещаясь. Упрощая, излагая ясным и торжественным языком, но тем не менее вкладывая и смыслы.

Новое - Государственный совет, "администрация" царя. Место законодательных работ и совещаний с высшими. На знаменитой картине Репина 1904 года - 100летие Госсовета. И сегодня он есть в России.

Еще новое - Министерства, Комитет министров (зародыш правительства). Сегодняшние министерства - оттуда. Минфин, Минюст - их 200-летние юбилеи в 2002 г. родом от Сперанского.

Реформа Сената, двигающегося к тому, чтобы стать судебной властью. Экзамены для чиновников. Протекционистский таможенный тариф. Рост налогов, попытки создать доходную базу и свести концы с концами в государственных финансах, сдержать денежную эмиссию.

Что еще? Первые шажки к освобождению крестьян. Отмена крепости в Прибалтике.

На это Карамзин восклицал: "Что значит освободить у нас крестьян?.. Падение страшно"6.

Сперанского остановили в самом начале. Знаете, что он задумал? Ясную, строгую систему разделения властей - законодательной, исполнительной и судебной - сразу на 4х уровнях: страна, губерния, округ, волость7.

Государственная дума! Думы губернские, окружные, волостные. Сенат ("есть верховное судилище для всей империи")8. Суды губернские, окружные, волостные. И такие же "правительства" на всех уровнях - от министерств до волостных правлений. Плюс четкая выборная система. Вход, ценз - только для людей с имуществом. Между императором и прочими властями - Госсовет, узкое горлышко, "в коем все действия порядка законодательного, судного и исполнительного... соединяются и чрез него восходят к державной власти и от нее изливаются"9. Через Госсовет власть императора абсолютна. Всё можно отменить, не разрешить, установить только по воле Е.И.В.

И еще - хитрость. Сперанский дал два варианта, на выбор Александра I:

а) вся система только как оболочка, при "совершенном самовластии";

б) "в самом деле ограничить его и умерить"10.

На выбор. Как желаете. Как скажете.

В 1812 г. высшие круги были в ужасе от выскочки. От потока изменений. От грозящей невыгоды. От страха потери власти, имущества, от будущего разброда в России. От одиночества Сперанского в келье. Что-то там пишет, замышляет, докладывает.

Дальше - дворцовая интрига, провокация, обвинение в измене, в финансовом расстройстве государства, в сношениях с Францией, в заговоре - и падение. Теорию этому дал Карамзин. Ничего не менять! Плохи люди, а не институты. Нужно искать умных, добросовестных людей. "Всякая новость в государственном порядке есть зло, к коему... прибегать только в необходимости... Никто не мыслил жаловаться на формы... жаловались только на людей"11. "Государь, единственный законодатель, единовластный источник властей. Вот основание российской монархии..."12.

Не трогать!

Санкт-Петербург. Русский музей. Перед полотном Ильи Репина "Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года, в день столетнего юбилея со дня его учреждения". / РИА Новости
Санкт-Петербург. Русский музей. Перед полотном Ильи Репина "Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года, в день столетнего юбилея со дня его учреждения". Фото: РИА Новости

Пророк в Отечестве

Сперанский доказал: госаппарат, вещь формальная, сам может стать силой довлеющей. Получать власть. Поворачивать умы. Укоренять идеи, чтобы лепить страну.

В России потом была еще одна впечатляющая демонстрация силы формы, силы канцелярии. В 1920х генсек, начальник аппарата, захотел взять всю власть в стране. И взял.

Сперанский обладал юридическим мышлением. С ним такое мышление впервые "вошло во власть" в России. Потом это еще трижды случилось в XX веке. Мышление формами, определениями, а затем уже смыслами действий. С ним легче кроить "сверху - вниз". Безлично насаждать теоретически правильные представления о том, как всё должно быть устроено, чтобы торжествовали справедливость и порядок.

Но жизнь неизмеримо богаче закона. Власть, в которой исключительно сильны формальное начало, абстракции, беременна потрясениями. Так и случилось в XX веке.

И при этом он был Пушкиным канцелярской словесности. Из-под пера Сперанского вышел манифест о вступлении на престол Николая I. Какой слог! "Мы призываем всех Наших верных подданных соединить с Нами теплые мольбы их ко Всевышнему, да ниспошлет Нам силы к понесению бремени, Святым Промыслом Его на Нас возложенного; да укрепит благие намерения Наши, жить единственно для любезного Отечества... и т.д."13.

Больно падать с таких высот!

Рядовой ссыльный

В марте 1812 г. сослан, оказалось - на четыре года. Увезен в Нижний Новгород, дальше в Пермь, а затем в свое имение Великополье, под Новгородом. Ныне - Сперанская Мыза (от усадьбы остался только парк). Под надзором, c доносом на лиц, вступающих с ним в связь, со вскрытием писем, с уверенностью народа, что он - изменник. "Школьники, вышедшие из гимназии... преследовали его и не только кричали: "изменник", но и бросали в него землею"14. В долгах - закладывал "кресты и табакерки"15.

Спасался книгами. "Я решился в деревенском уединении пройти все творения св. отцов, начиная от I-го века"16. Закончил перевод знаменитого Фомы Кемпийского "О подражании Христу"17. Это 500 с лишним страниц. Ради чего? "Отличительное свойство сих книг в том, что они содержат и млеко для младенцев и твердую пищу для совершенных"18.

Что еще? Личный профессор дочери, давший ей школу жизни, мышления, языков. Занятия с детьми друзей. Ему за 40 - стал учить немецкий и еврейский языки. Кроме тех, что уже знал: латинский, греческий, французский, английский.

В 1813 г. смог передать письмо Александру I. "Враги мои могли очернить меня перед Вами, но никогда не отучат сердца моего желать Вашей славы, сохранения Вашего достоинства и кроткого правления"19. "Ваш разум и строгая с моей стороны логика были одни мои орудия; в них состояла вся тайна моих работ и успехов"20.

А какой награды просит? "Свободы и забвения"21.

С этого письма началось медленное возвращение Сперанского.

Рядовой придворный

Возвращение - но кого? Человека, испытавшего удар огромной силы - упавшего неожиданно, с самых верхов жизни. "В одной - в половине пылкой молодости - господствовали в нем свежая, еще ничем не обманутая сила, порывы смелой мысли, уверенность в плодотворность истины и надежда на успех; в другой, - после горечи нежданного, незаслуженного бесславия, - наступили горькое разочарование, сомнение в том, что считать общественною правдою и пользою, боязнь толков и пересудов, покорность действительности при неугасшем еще честолюбии, род душевной апатии при продолжавшейся умственной деятельности...22

Теперь - подчинен "обыденным целям рядового придворного".

Возвращался годами. 1816 г., 44 года - губернатор в Пензе. 47 лет - сибирский генерал-губернатор. Ревизии, очистка от коррупции, реформы в Сибири - вылечить ее. 1821 г., 49 лет - въезд в Петербург, спустя 9 лет. Но по-иному, никаких вершин в государстве. Должности, поручения.

Другой Сперанский, другой Александр I.

Никто и никогда не возвращается в России на ту же вершину, будучи изгнанным.

Он и это смог. Сперанский и его команда (где-то 20 человек) подготовили и издали "Полное собрание законов Российской империи" с 1649 г. (45 томов) и "Свод законов" (15 томов). "Полное собрание" - за 4 года (1826 - 1830 гг.), "Свод законов" - за 3 года (1830 - 1833 гг.). Тем самым он создал прочную юридическую основу для России. Привел "отечественные... законы в ясность и твердый порядок"23. Мы и сегодня - через цепочку поколений - пользуем этот труд.

Труд, труд, труд. В этом был смысл жизни. Труд человеколюбивый, труд богоугодный. Он так и остался семинаристом. Вершить, наслаждаться, вдохнуть в формы государства дух порядка, любви. "Не делай другому того, что не желаешь себе сам".

Михаил Сперанский. Фрагмент барельефа памятника "1000-летие Руси" в Великом Новгороде.
Михаил Сперанский. Фрагмент барельефа памятника "1000-летие Руси" в Великом Новгороде.

Муж и отец

Сперанский оставил нам еще один труд - любви. Как все, что он делал, - изнуряющий, изумительный.

Женился на девочке - англичанке 17 лет. "Мечтательный взгляд, кроткая и вместе тонкая улыбка, прекрасные светло-русые кудри девушки... душевная чистота и скромность". С первого взгляда. Он говорил: "Мне казалось... что я тут только впервые в жизни почувствовал впечатление красоты..."24. 1798 г. - свадьба, через 10 месяцев родилась дочь, еще через месяц - жена умерла. Вспышка горя, кажется, попытка самоубийства. Считается, что в его жизни женщин больше не было. Самому себе - обет? Монашество в миру? Семинарист мог так сделать.

Знаете, что он писал дочери? "Глупо иметь ум, не обращая его на добро; а добро сие состоит в том, чтобы приводить людей к миру и взаимной любви..."25. Этим заполнены письма - учить, создать человека, образовать, любить.

- Господь с тобой! - так он заканчивал ей письма. Это же хочется сказать ему.

Пришел бы он опять. "Ежели что-нибудь сделано хорошего в нынешнее царствованье, то всё хорошее сделано им - им одним". Толстой. "Война и мир".

Пришел бы опять со своей мудростью, усердием, способностью приводить дела в порядок. Со своим устройством государства - "не делай другому того, чего не желаешь себе". Когда-то он записал для учеников: "Его слова были слова мира... Он делал добро тем, кои желали ему сделать зло... Он проповедал людям справедливость, любовь к ближним, благотворительность, единение и мир".26 Это и есть мышление Сперанского. Его личность.

А надежды Сперанского? "Poccия воспримет новое бытие и совершенно во всех частях преобразится".27

Нам он нужен, как и 200 лет тому назад. Систем


1. Корф М.А. Жизнь графа Сперанскoго. М.: Статут, 2014. С. 18 (с кн.: Корф М.А. Жизнь графа Сперанского: Т. 1 - 2. - СПб: Имп. публ. б-ка, 1861. 2 т.).
2. Там же. С. 85 - 86.
3. Там же. С. 227.
4. Сперанский М.М. Краткий очерк священной истории. В кн.: Дружеские письма графа М.М. Сперанского к П.Г. Масальскому. 1862. С. 5.
5. Корф М.А. Жизнь графа Сперанскoго. М.: Статут, 2014. С. 477.
6. Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука,1991. С. 72 - 73.
7. Сперанский М.М. План государственного преобразования графа М.М. Сперанского (Введение к Уложению государственных законов 1809 г.). М.: 1905. С. 71 - 112.
8. Там же. С. 82.
9. Там же. С. 112.
10. Там же. С. 34.
11. Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. С. 56.
12. Там же. С. 109.
13. Карамзин Н.М. О манифесте 12 декабря 1825 года. В кн.: Н.М. Карамзин. Мнение русского гражданина. М.: Юрайт, 2018. С. 273.
14. Корф М.А. Жизнь графа Сперанскoго. М.: Статут, 2014. С. 269.
15. Там же. С. 273.
16. Там же. С. 285.
17. О подражании Христу. Четыре книги Фомы Кемпийского, переведенные с латинского языка графом М.М. Сперанским. СПб: В тип. Фишера, 1819. 556 с.
18. Там же. Предисловие Сперанского. С. VIII.
19. Сперанский М.М. Письмо тайного советника Сперанского к Государю Императору. Январь 1813 г. В кн.: Дружеские письма графа М.М. Сперанского к П.Г. Масальскому. 1862. С. 45.
20. Там же. С. 46.
21. Там же. С. 52.
22. Корф М.А. Жизнь графа Сперанскoго. М.: Статут, 2014. С. 474.
23. Высочайший Манифест 31 января 1833 г. N 3 "Об издании Свода Законов Российской Империи".
24. Корф М.А. Жизнь графа Сперанскoго. М.: Статут, 2014. С. 67 - 68.
25. Русский архив, издаваемый при Чертковской библиотеке. 1868. N 7 и 8. Пенза. Письмо от 07.11.1816 г. Стр. 1111.
26. Сперанский М.М. Краткий очерк священной истории... В кн.: Дружеские письма графа М.М. Сперанского к П.Г. Масальскому. С. 11 - 12.
27. Корф М.А. Жизнь графа Сперанскoго. М.: Статут, 2014. С. 96.


https://rg.ru/2019/11/06/rodina-mirkin-speranskij.html?_openstat=cmcucnU7QWNjZW50czvQn9GA0L7QtdC60YLRizsy

завтрак аристократа

Г.Олтаржевский Гусар-строитель: необыкновенные приключения итальянца в России 04.11.19.

ПОЧЕМУ ОСИПА БОВЕ СЧИТАЮТ СОЗДАТЕЛЕМ НОВОГО ОБЛИКА МОСКВЫ


Манеж и Большой театр, Александровский сад и Первая Градская больница, Триумфальная арка и несколько изумительных церквей — это далеко не всё, что построил в Москве Осип Иванович Бове, 235-ю годовщину со дня рождения которого мы отмечаем 4 ноября. Но гораздо важнее то, что именно ему мы обязаны созданием принципиально нового градостроительного облика центра Москвы, с широкими улицами, бульварами и просторными площадями, решенными в едином архитектурном ключе, которыми так гордятся москвичи. «Известия» об архитекторе, определившем привычный облик столицы.

Итальянский москвич

Будущий зодчий Москвы родился в Петербурге. Его отец, художник из Неаполя Винченцо Джованни Бова, был приглашен для работы в Эрмитаж, на берегах Невы влюбился, женился и решил остаться в России навсегда. А вскоре художник получил предложение из Москвы, куда и переехал вместе с супругой и только что родившимся первенцем. Так что свои первые шаги малыш Джузеппе сделал уже в Первопрестольной. В 1802 году шестнадцатилетнего юношу определили в  архитектурную школу Матвея Казакова, которая через пару лет была преобразована в Дворцовое архитектурное училище при Экспедиции кремлевского строения. Позже оно войдет в состав знаменитого Московского училища живописи, ваяния и зодчества.

Директором школы тогда был Иван Еготов, а непосредственно наставлял учеников Франческо Кампорезе. Много позже именно Казакова и Кампорезе Бове почитал своими первыми учителями, хотя отдавал должное и своему старшему товарищу Карлу Росси, под руководством которого работал сразу после выпуска из училища. Росси был всего на десять лет старше Бове и принадлежал к столичной школе. К этому времени у него за плечами уже была стажировка за границей и репутация фантастически одаренного мастера. Интересно, что в послевоенную эпоху Карл Росси будет играть примерно такую же роль при строительстве Санкт-Петербурга, что и Бове в Москве. И их градостроительные идеи окажутся во многом схожи как идеологически, так и стилистически.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Матвей Федорович Казаков

Под началом Росси Бове в должности помощника архитектора трудился над перестройкой Тверского путевого дворца, за что даже был награжден золотыми часами с вензелем императора. Потом он работал в Кремлевской экспедиции под руководством Казакова, постепенно начиная самостоятельные проекты. В частности, он возглавлял реконструкцию обветшавшей Водовзводной башни. К 1812 году Бове имел чин титулярного советника (девятый класс, гражданский аналог армейского капитана) и готовился получить звание архитектора, но помешала война.

Когда армия Бонапарта перешла границу, российский итальянец Джузеппе Бова сразу записался в народное ополчение биться с «корсиканским чудовищем». Попал он в Московский гусарский полк — одно из самых необычных подразделений тех лет. Этот полк еще называли Салтыковским, поскольку его за свой счет формировал граф Петр Салтыков — единственный сын и наследник покойного московского губернатора фельдмаршала Ивана Салтыкова. Еще недавно молодой граф Петр был лихим кавалеристом, ротмистром Лейб-гвардии гусарского полка, дрался с французами под Прейсиш-Эйлау и Аустерлицем, но получил тяжелые ранения и был отправлен в отставку.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Карл Иванович Росси

В тяжелый для родины час Салтыков, которому не было и тридцати, не мог оставаться в стороне, но и идти в обычное ополчение, вспомогательные войска, он тоже не хотел. Тогда он решил на свои средства создать настоящий боевой гусарский полк из московских дворян. Формально полк числился ополченским, но Салтыков лично испросил у императора разрешение, чтобы его приравняли к регулярной армии, и форма у его «ратников» (так официально именовались воины-ополченцы) была такой же, как у регулярных гусарских полков. «Московцы» носили черные ментики и доломаны с малиновыми обшлагами, но с ополченскими крестами на черных киверах.

В полк записалась вся элита Первопрестольной: представители Шереметьевых, Голицыных, Толстых (в том числе отец великого писателя Николай), студент Александр Грибоедов, композитор Александр Алябьев и многие другие. Оружие выделили из Кремлевского арсенала. Сам Салтыков на фронт так и не попал — он умер в Казани, где проходило формирование полка, заразившись от раненых солдат тифом. В итоге недоукомплектованное подразделение объединили с обескровленным в боях Иркутским драгунским, переименовав в Иркутский гусарский полк, с сохранением салтыковской черной формы и званий. Под этим названием москвичи участвовали в освобождении страны и в заграничных походах.

«Пожар способствовал ей много к украшенью»

На фоне патриотического подъема наш герой принял православие и стал писать свое имя на русский манер — Осип. Фамилия Бова стала произноситься как «Бове» с ударением на последнем слоге.

Родной город лежал в руинах, и отставной офицер сразу включился в работу «Комиссии по строению Москвы», созданную при московском главнокомандующем Федоре Ростопчине. Возглавлял ее князь Михаил Цицианов, но центральной фигурой очень быстро стал Бове — сначала он получил один из участков, а потом стал руководителем всего архитектурного отделения. В комиссию, помимо Бове, входили такие видные мастера, как Василий Стасов, Доменико Жилярди, Федор Соколов, Афанасий Григорьев и Василий Балашов, но они больше занимались конкретными частными проектами, тогда как Бове увлекся градостроительной стратегией.

Картина «Московский пожар 1812 года»

Картина «Московский пожар 1812 года»

Фото: Getty Images/DEA/M. SEEMULLER

По официальным данным из существовавших до пожара 9158 домов (2567 каменных и 6591 деревянных) сгорело 6532 (2041 каменных и 4491 деревянных). Из 387 казенных и общественных зданий погибли 192. Китай-город, Пречистинская, Якиманская и Сретенская части выгорели почти целиком. На Тверской были уничтожены четыре из каждых пяти зданий. Благодаря удачному направлению ветра в дни пожара менее других пострадала Мясницкая, но и там сгорели две трети построек. Фрагментарно сохранились только окраины города и Кремль, где сами захватчики вынуждены были бороться с огнем.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Карта разоренной Москвы из книги Александра Булгакова «Русские и Наполеон Бонапарте», 1813 год

По не совсем понятным причинам, первоначально разработка генерального плана Москвы была поручена главному архитектору Строительного комитета Министерства внутренних дел Вильяму Гесте. К 1813 году этот весьма известный архитектор честно выполнил задание, но проблема заключалась в том, что шотландец никогда не работал в Москве, толком не знал историю города и не чувствовал его дух. В итоге предложенный им проект получился, может быть, и неплохим, но чужеродным, и был решительно раскритикован членами московской «Комиссии по строению». Тогда несколько обиженный за своего любимца император Александр I предложил им самостоятельно разрабатывать концепцию и воплощать ее в жизнь.

Конечно, это был коллективный труд, но Бове играл ключевую роль в его создании и реализации, поскольку в мае 1814 года он был назначен заведующим «фасадической частью» города, «чтобы он за всеми казенными, публичными и общественными строениями, строящимися или приводящимися в прежнее или лучшее состояние, имел непосредственный надзор». В то время это соответствовало должности главного архитектора города. Ни один дом не мог быть построен без подписи Осипа Ивановича на чертежах, таким образом, он получил возможность контролировать застройку города, вести ее комплексно, целыми ансамблями. В свое время о продуманной и планомерной застройке мечтал великий Казаков, но он не дожил до этого момента — когда пожилой уже архитектор узнал, что Москва полностью сожжена французами, его сердце не выдержало. Бове судьба предоставила возможность воплотить в жизнь идеи своего учителя и свои собственные.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Фасад одного из домов в Петровском переулке, построенном согласно плану застройки Осипа Ивановича Бове

Прежде всего решено было изменить ландшафтный облик города. Вторую по величине московскую реку Неглинку, которая текла вдоль улицы Петровки и далее мимо стен Кремля, убрали в трубу — эти работы возглавлял замечательный инженер Егор Челиев. Заодно закопали превратившийся в болото Алевизов ров. Освободилось значительное пространство, которое можно было использовать по-разному. Бове предложил не застраивать его жилыми домами, а создать общественное пространство — цепь больших площадей, решенных в едином стиле, где могли бы располагаться важные для города строения — государственные и муниципальные учреждения, театры, пассажи, университет и т.д. Так возникла соединенная широкими проездами цепочка площадей вдоль стен Кремля и Китай-города: Манежная, Театральная, Воскресенская (Революции), Лубянская, Старая и Новая, Варварские ворота и т.д. Под жилую застройку стали выделять участки ближе к создаваемому Бульварному кольцу и даже за его пределами. По возможности расширили и выпрямили и магистральные улицы, идущие от Кремля.

Площади имени Бове

Персонально Бове отвечал за центральный участок, в который входил Китай-город вплоть до Кремля, в том числе Красная площадь, которой тогда... не существовало. Сегодня в это трудно поверить, но это факт. Первоначально пространство за кремлевской стеной и Алевизовым рвом не застраивалось, исходя из фортификационных соображений. Но в XVIII веке, когда Кремль потерял военное значение, а Москва утратила столичный статус, свободное ранее пространство оказалось загромождено торговыми лавками и стационарными магазинами в несколько этажей, которые подходили к самой крепостной стене. В 1812 году они в основном сгорели, но у владельцев было горячее желание возродить выгодный бизнес.

Невзирая на недовольство торговцев, Бове предложил восстановить большое свободное пространство, которое выгодно подчеркивало бы силуэты кремлевских башен, собора Василия Блаженного и Воскресенских (Иверских) ворот Китай-города. А для купцов он предложил построить цивилизованные здания торговых рядов в некотором отдалении от крепостной стены, на месте нынешнего ГУМа.

123

Фото: РИА Новости/Простяков
Репродукция проекта реконструкции Красной площади архитектора Осипа Ивановича Бове. Акварель. XIX век

Центр сделанного в классической манере здания (оно простояло до конца XIX века) архитектор украсил 12-колонным монументальным портиком с куполом, который перекликался с казаковской ротондой над зданием Сената. Алевизов ров был закопан, предмостные укрепления перед Никольской и Спасской башнями снесены, вся территория выложена брусчаткой. Красная площадь стала первым законченным большим общественным пространством, и логично, что первый памятник в Москве в 1818 году появился именно там. Правда, первоначально монумент Минину и Пожарскому стоял спиной к Торговым рядам, так что гражданин Минин указывал сидящему князю на Кремль, как бы призывая его освободить. Уже в советское время монумент был перенесен к Покровскому собору, поскольку мешал военным парадам и демонстрациям трудящихся.

В создании остальных площадей Бове участвовал как идеолог, стратег и главный по «фасадической части». Впрочем, почти во всех случаях к строительству он свою руку тоже приложил. Возьмем, например, Манежную площадь. Именно Бове предложил разбить сады вдоль западной стены Кремля, где ранее текла Неглинка, и сам разработал их архитектурный проект. Знаменитый грот Руина под Средней Арсенальной башней тоже придуман и спроектирован Бове. Кстати, для его украшения зодчий использовал фрагменты декора зданий, погибших в огне пожара 1812 года, что весьма символично.

Грот Руина под Средней Арсенальной башней в Александровском саду

Грот Руина под Средней Арсенальной башней в Александровском саду

Фото: commons.wikimedia.org/Минеева Ю.

А рядом с Кремлевским садом (Александровским он стал в 1825 году, после смерти императора) в 1817 году появился Манеж, которого первоначально в планах архитекторов не было. Но в честь пятой годовщины изгнания наполеоновских войск из России в Москву должны были приехать австрийский и прусский императоры, а торжества в те годы были немыслимы без парада. Но французы покинули город в конце осени, когда московская погода не располагает к подобным мероприятиям. Тогда появилась идея выстроить отапливаемое здание, где одновременно мог маршировать целый полк. Инженерное решение на тот момент самого большого в мире здания без внутренних опор нашел генерал Августин Бетанкур, а придать ему изящный внешний вид, гармонирующий с окружающей застройкой, должен был Бове. Ампирное решение было подсказано стоявшими рядом зданиями университета.

Театральная площадь — тоже идея Бове. Ранее на правом берегу Неглинки стоял Петровский театр, который сгорел еще до прихода французов и лежал в руинах, а берега застроены не были. Теперь река была убрана в трубу, благодаря чему появилось достаточно места, которое не имело частных владельцев и принадлежало городу. Бове предложил устроить обширную прямоугольную площадь в классическом стиле, доминантой которой должен был стать новый главный городской театр. По обеим сторонам от него располагались построенные в той же стилистике здания — современный Малый театр, Сенатская типография, жилые дома. С противоположной стороны площадь замыкал сквер, сглаживавший поворот китайгородской стены.

Большой Петровский театр. Литография Огюста Кадоля 1830-х годов

Большой Петровский театр. Литография Огюста Кадоля 1830-х годов

Фото: commons.wikimedia.org

Для строительства Петровского театра был объявлен конкурс, который выиграл проект профессора, а впоследствии и ректора Императорской академии художеств Андрея Михайлова. Но вот беда — он совершенно не вписывался в общий план создаваемой Бове площади. Тогда Осипу Ивановичу предложили доработать проект Михайлова, что он и сделал. Перемен оказалось много, как инженерных, так и художественных, так что, по сути, это был уже совершенно другой театр. Даже фасад и колесница на фронтоне стали иными. Непосредственное руководство работами тоже осуществлял Бове.



«Московские ведомости» от 6 января 1825 года:

На торжественном открытии публика вызывала не актеров, а архитектора. Перед увертюрой поднялся ужасный шум. Стали выкликать строителя: «Бове, Бове!» Он явился в ложе директора, и его заглушили рукоплесканиями...


К сожалению, театр Михайлова-Бове сгорел в 1853 году. Руководивший реконструкцией архитектор Альберт Кавос хоть и сохранил общий облик, но изменил пропорции, что вряд ли пошло зданию на пользу. Оно как бы расползлось, стало шире и потеряло легкость, которой так восхищались москвичи.

Я памятник себе воздвиг...

Одной из последних работ мастера стала Триумфальная арка, увековечившая победу русской армии в войне 1812 года. Понятно, что для Бове, который участвовал в кампании и всю жизнь посвятил восстановлению разрушенного врагами родного города, это была особая миссия — он вложил в нее душу.



«Благословенной памяти Александра I, воздвигшаго из пепла и украсившаго многими памятниками отеческаго попечения первопрестольный град сей во время нашествия галлов и с ними двадесяти языков, лета 1812 огню преданный. 1826»


Высеченный на арке год — дата ее закладки. Строили арку восемь лет, и Бове до открытия не дожил. Стояли ворота изначально у площади Тверской заставы (возле современного Белорусского вокзала), на въезде из столицы. Как всегда, Бове не просто спроектировал великолепную арку, но и идеально вписал ее в окружающее пространство. В 1936 году арку разобрали, якобы она мешала проезду транспорта. Ее собирались перенести, но как-то забыли. Вспомнили лишь в 1960-е, по чертежам в точности восстановили и поставили возле Поклонной горы и панорамы Бородинской битвы.

Проект Триумфальной арки Осипа Иванович Бове у Тверской заставы

Проект Триумфальной арки Осипа Ивановича Бове у Тверской заставы

Фото: Getty Images/Heritage Images

Несмотря на всеобщее уважение и популярность, Бове не был принят в московском высшем свете. Виной тому не столько его простое происхождение, сколько женитьба, которая вызвала в Москве нешуточный скандал. Дело в том, что избранницей тогда еще неизвестного архитектора (дело было в 1816 году) стала наследница огромного состояния и хозяйка нескольких подмосковных поместий княжна Авдотья Трубецкая. «Москва помешалась: художник, архитектор, камердинер — всё подходит, лишь бы выйти замуж», — писала тогда острая на язык сплетница княжна Туркестанова.

Трубецкая пожертвовала титулом и стала чиновницей седьмого класса Бове. Московский свет не одобрил ее поступка и отказал ей в общении, ее муж, естественно, тоже принят не был. Но Авдотья Семеновна и Осип Иванович были счастливы и не обращали на это внимания. Стоит отметить, что вообще-то Авдотья Семеновна была не самых аристократических кровей, хотя происходила из семьи весьма уважаемой: она была дочерью академика Семена Емельяновича Гурьева, профессора Санкт-Петербургского училища корабельной архитектуры, автора первого в России учебника по высшей математике. А титул она получила после свадьбы с князем Алексеем Ивановичем Трубецким. В 1813 году гвардейский офицер погиб в «битве народов» под Лейпцигом, а через три года молодая вдова (ей не было и тридцати) вышла замуж за архитектора Бове. Кстати, к этому моменту у Авдотьи Семеновны было пятеро детей, и еще четверых она родила в браке с Осипом Ивановичем. 

Триумфальная арка на площади Победы

Триумфальная арка на площади Победы

Фото: РИА Новости/Наталья Селиверстова

Настоящим символом их любви стала церковь Михаила Архангела, которую Бове построил в имении своей супруги — селе Архангельском. Это удивительный храм — изящный, гармоничный, идеально вписанный в окружающую природу. И совершенно не городской. Мастер словно вырвался из суетной Москвы и в редкую свободную минуту решил что-то нарисовать для души.

Судьба отвела Бове менее полувека, но как же много он успел! Его стараниями Москва из хаотического нагромождения обгоревших обломков превратилась в один из самых красивых городов России, сохранив и подчеркнув историческую традицию и свою неповторимую ауру. Без сомнения, Бове остался в своих творениях, а вот имени мастера на карте Москвы почему-то нет. И это великая несправедливость, которую потомкам стоило бы исправить.


https://iz.ru/938903/georgii-oltarzhevskii/gusar-stroitel-neobyknovennye-prikliucheniia-italiantca-v-rossii

завтрак аристократа

«Записная книжка секунд-майора Алексея Ржевского»

Дорога, тоска, недуги, жалобы тетушке-покровительнице и визиты «израдных девушек». В Издательстве НИУ ВШЭ опубликована чудом сохранившаяся записная книжка русского офицера времен Семилетней войны. Arzamas выбрал несколько писем и дневниковых записей

В серии «Новые источники по истории России. Rossica Inedita» Издательства НИУ ВШЭ вышел неизвестный ранее дневник обычного, ничем не просла­вившегося офицера XVIII века, секунд-майора Ширанского полка Алексея Ивановича Ржевского. Дошедшие до нас дневники той эпохи можно пере­считать по пальцам, но этот действительно уникален: помимо полкового и походного быта здесь описаны еще и недуги автора, его самочувствие, методы лечения и самолечения. Сверхподробная фиксация Ржевским своих обмороков, припадков, головной боли и потоотделения (не говоря уже о стуле, отходящих мокротах и прочих физиологических процессах) дает нам редкую возможность взглянуть на болезнь глазами самого больного той эпохи.

Дневник, а вернее «еженедельник» в кожаной обложке, охватывает 1757–1758 годы. Ржевский заносил в него как повседневные записки, так и выписки из строевого устава, рецепты лекарств, ходовые немецкие фразы, а также копии своих писем родственникам. Наиболее любопытные из них — это жалобы тетушке-покровительнице автора (и, как кажется, объекту симпатий) княгине Наталье Григорьевне Белосельской. Дочь знаменитой царской метрессы Авдотьи — Бой-Бабы Ржевской, она, возможно, была внебрачным ребенком Петра I. А ее брат граф Захар Чернышев, также упоминаемый в письмах, — ранняя любовь юной великой княгини Екатерины Алексеевны и один из претендентов на роль биологи­ческого отца Павла I.

Именно к ней обращается напуганный Ржевский, когда, цитируя журнал входящих документов Тайной канцелярии за июль 1755 года, на него поступило «доношение из Новгородской губернской канцелярии о говорении <…> некоторых неприличных слов». Паническое обращение офицера к влиятельной тетушке — уникальное отражение самоощущения человека той поры, представляющего, что его вот-вот захватят жернова карательной машины, восприятия этим дворянином ожидающих (но в итоге минувших его) злоключений.

1 / 2
Записная книжка секунд-майора Алексея Ржевского. 1757–1758 годы

Печатные календари часто использовались в XVIII веке для ведения разного рода записей — от хозяйственных помет до полноценных дневников. Случай Ржевского интересен тем, что печатный «Санкт-Петербургский календарь на лето от Рождества Христова 1757» был взят за основу для изготовления записной книжки. Мастер-переплетчик (вероятно, по заказу самого владельца) вплел в него дополнительные чистые страницы и снабдил кожаным переплетом.

© РГАДА / Издательство НИУ ВШЭ

6 июня 1755 года, Великие Луки

Сиятельная княгиня, милостивая государыня тетушка  ,

Излишно б было, милостивая государыня, ежели б я стал здесь изъяснять, как много я во все нещасливыя случаи, каковы в жизни моей так неретко мне случались, милостью Вашей ко мне защищаем был всегда. Так думаю, что и тапери Вы меня, милостивая государыня, защитить можете от нападения одного здешняго бездельника господина Нелединскаго, которой на меня подал вымышленное доношение, и оная уже послано в Тайнаю канцелярию. Я с того точнаю копию для размотрения к их сиятельствам графу Захару Гр[игорьевичу Чернышеву] и графу Ив[ану] Гр[игорьевичу Чернышеву] при моих письмах послал, также и с моево доношения, каково от меня для представления в невинности моей в Государственную Военнаю коллегию к его высокопревос­ходительству Александру Борисовичу Бутурлину послано. Вы, милостивая государыня, от их сиятельств о всем том обстоятельно уведомитца можете и потаму лехко усмотреть изволите, что то не иное што как вымышления одной злобы ко удовольствию ея проклятой страсти, чтоб только безвинного человека погубить. Я таперь дражу со страху, что злоба тех людей, которая меня всегда гонит, так и неважное дело, каково оная, а во угодность своей злобе за важно почести могут, меня нещастным навеки зделать. Вы как прежде, так и ныне одна есть моя защита, и что я, милостивая государыня, на одну Вашу ко мне милость и всю мою надежду всегда полагаю. И более не распро­страняя, остаюсь, и протчая.

Сиятельная княгиня, милостивая государыня,
От нижайшего и покорнейшего слуги

9 июля 1755 года, Великие Луки

Милостивая государыня, тетушка к[нягиня Наталья] Григорьевна,

Я все случившиеся до сего времени в жизни моей нещастья з большой усердной крепостью терпел, а ныне уже тем наиболее в крайность последнею меня приводит, что я в таком месте буду, где мне страшнея всякой смерти козатца может, да и в таких руках злодеев, которыя всегда жаждут моей крови. Подумайте, милостивая государыня, не бедной ли я человек в жизни, когда ни одно из сих случаев нещастья меня не минула. Я таперь со страху не знаю сам, что я делаю, что ежеминутно ожидаю из того места за сабой присылки. Мне не будит тогда время о том Вам подать надлежащее уведомления, когда меня за крепким корау­лом [во] всем ызвестное повезут места . И от Вас, как от последней моей надежды получить себе помощь, я, упреждая все оноя, на [по]чте нарошного к Вам посылаю. И при сем с того указа копию включаю, коков [указ] на Нелединского доношения из Новогороц­кой губернской канцелярии последовал. Из того Вы, милостивая государыня, нынешнее мое состояния опосности ясно усмотреть изволите, что в какую меня ужасною пропость нещастья злобой тех людей ныне ввергает, которыя меня так завсегда сильно гонят. Не оставьте, милостивая государыня, и в таком моем злопо­лучии, когда возможность Ваша х тому вас допустит, за что бог Вам больше милость ево оказать может, как бы я благодарным в жизни моей хотел изяснятца, и протчая.

23 апреля 1758 года, Почеп

Сиятельная княгиня, милостивая государыня тетушка, княгиня Наталья Григорьевна,

С сим торжественным праздником Христовой Пасхи Вас, милостивая государыня, поздравляю, и как Вам и всей Вашей дражайшей фамилии от моево искреннева усердия всякова и такова благо получить желаю, как Вы сами себе, милостивая государыня, желать можете.

Я благодарю бога что нахожу себя еще в состоянии по такой моей болезни и крайней слабости, в какой я таперя есть, к Вам писать. Вам, милостивая государыня, изве[с]тно, что я и в Питербурге будучи, таковым жестокостям припатков болезней не один раз был подвержен. Я только что имел сил из Питербурга выехать. А то во всю дорогу и в полк приехавши весь прошлай год, чрез силу перемагаясь, как стен шетался и час от часу приходя в крайнея бессилия и слабость; а ноконец на возвратном пути из Полтавы едучи так жестока занемог, что чуть жива меня сюда привезли; нихто не чаел мне быть живому, хто меня видел!

Я, милостивая государыня, не знаю, что бог са мною хочет делать, что с такими ужасными мне припатками жизнь мою продолжать; для тово ли, чтоб я ее всю Вам посветил, или к большим нещастьем тем меня предуготовляет, чтоб к ним привыкши, с возможной терпеливостью те лутче снести я мог! Кажетца мне, что нещастья, наконец, само уставши, от меня отойдет, когда оно видит, что со всеми ево ухичреннями мне губительств до сего времени уморить меня не могло. Только уже и я в такое прихожу безсилия, что смерть мне временем лехче кажитца, как те мученьи, которыя я от нево терплю! Но когда, мило­стивая государыня, богу так о мне угодно, то ево са мной и воля; мне ево защита так крепка и надюжна, что я не боюся от нещастьев никаких ужасных страхов и мученья — только б он создатель хотя мало подкрепил мое здаровья, естли ему продолжания моей жизни угодно; а более тово Вас бы, милостивая государыня, в равномерной и такой завсегда содержал ко мне милости, как я таперича от Вас чювствую, и котораю мне я выше моево здаровья и всякова благополучия почитаю.



Больной в постели получает помощь от своих собратьев по дружескому обществу. Гравюра из медицинского пособия «Rules and Orders to Be Observed by a Society of Tradesmen…». Вустер, 1800 годWellcome library

Естли, милостивая государыня, моя простосер­деш­няя искреность, с котораю я таперича пишу, не имев при сем никакой осторожности, перешла границ должнейшева моево к вам почтения, то с нижайшею моею покорностию прошу мне отпустить милосердно!

Я признаюсь, что я таперь чювствую слабость моево разума, а такоя побуждения в себе, которая иногда против наших воль нашими разумами владеит!

Сиятельная княгиня,
Милостивая государыня
И протчая.

2 декабря 1758 года, Рига

Чрез всю ночь до самого утра потел, а днем голова очень болела. Начел фунт сахару. Куплено 24 свечи.

<…>

4 декабря

Всю ночь не спал и тосковал, а уснул в 10 м часу дни, и спал до 2 часу пополуд­ни, и спавши так много потел, что рубашка и обе душегрейки и постель взмокла, отчего и был очень слаб. Голова не болела. Днем почел руль  табаку.

Была у меня Аннушка и другая израдная девушка, только недолго были и ушли, для прежнева моево к ней неудовольствия мне отказала, для которой моей печали сей день я очень пьян был.

5 декабря

Ету ночь спал пьяной очень харошо, и немного потел, и голова не болела. Ввечеру слушал всенашнаю, и служил свещенник из замка; и ввечеру зачел потеть, и много мокроты ртом шло, 3 раза слабила. Прихадила старуха руская.

<…>

8 декабря

…. Во 2 м часу пополудни зачела голова болеть. Прошедшаю ночь не потел, а днем и мокрота не шла, и сей день я голоден был, [потому] что не на што было есть купить, денег не стало! Продавал шубу, только нихто не купил. Ввечеру шубу продал, взял 10 р., а мне оная стоила мех чернай, овчинна, которай я прошлаго году в Полтаве будучи купил, дал 3 р. 50 ко., а верх был старой шубы красной, борана новай, котораю мне шубу на лисьем меху покойница тетка графиня Елизавета Осиповна Чернышева в Питербурге дала в [1]755м году как я в Великолуцкаю провинцию для приему рекрут чрез Питербург ехал, ибо я будучи в Полтаве из того меха польскаю кирейку  зделал.

Я признаюсь, что я рад был той продажи по бедности моей, первое, что я з баришом продал, другое, теми деньгами надолго разпределил мое содержание, а осабливо что чрез целой день не евши, уталил мой голот!

Я не знаю, какое во мне побуждения есть вести точнай журнал моей жизни; может быть для тово, что по смерти моей тем ево читать случитца, для которых я привел себя в такое бедное и болезное состояние, в каком я чрез сколько лет уже страдаю. Признаюся, что временем скучаю моей жизней. В 1 м часу пополуночи зачел потеть и мокрота ртом пустилась и шла до 5 часа. Сырая погода и ветер весь день и ночь был.

<…>

13 декабря

Было воскресенье. Объявленная мокрота шла до 8 часу, которой и вышла всей полна и еще несколько крушки, и в том 8 часу я уснул и спал до 6 часу пополудни — проснувшись, голова болела и таперь болит, также левой бок и груть болели, а таперь не болит. Пивши чай на постели, несколько потел, а осабливо ноги очень потели, а больше плюсни и все ступени. Проснувшись было ардинарно на низ.



Справочная таблица оттенков мочи из трактата Ульриха Пиндера «Epiphanie medicorum». Нюрнберг, 1506 годИздательство НИУ ВШЭ

А в 8 часу слабило. В 9 м часу еще слабило, и между тем мокрота шла хотя немного, только густая и очень соленая! И в то ж время и потел несколько! В 10 часу тоска начелась так, как я прежде тосковал. А голова болеть перестала.

В 11 часу голова болеть зачела! И тоска не унелась, но час от часу во мне умножалась. И во все то время урин из меня очень много шло. Сей же день я мало ел, ибо таперь в ысходе 12 час с половина дни, то есть полночь! Час уже пополуночи пробила, а тоски во мне не уменьшаитца! Я хочу здесь одно примечание внести: во всю болезнь как я Почепе [был] и дорогаю, где я очень болен был, и здесь, что из журнала моево видно, в самое ета время, в которыя часу мне очень тяжело бывает, всегда сабаки воют, так как и сей час как я таскую, сабака выла.

Читатель из сего может видеть, что я и подленно был в смертном страхе, как тоска моя всегда и более умножалось, а чтоб такую тоску смертнаю прогнать, то я умножал мои чарки вина простова, которая вино мой лекарь мне пить много велел.

И подленно я сей день и ночь вина простова много пил. Видете, дорогой читатель моево журнала, как я себя отважил, не быв прежде никогда пьяницай, льстяся получить мое здоровье, а таперь вижу себя в смертном состоянии. Да что делать, когда нибуть умирать [надо] будит.

Я подленно пьян таперь. Чтоб безбоязненно умереть мог, то я много вина пил. Да и сколько жизнь моя продолжитца пить ево буду. Я вижу, что пьяному лехче умирать, как терозваму! Для тово, что меньше страху! Естли мне подленно будет в то время умереть случатца, то б я щослив был и по смерти моей, штоб етат журнал моей жизни княгиня Н[аталья] Г[ригорьевна] Б[елосельская] могла видеть, ибо я для нее столько стражду, а то б я довно облегчения мое сыскал! В 3 м часу пополуночи очень солоная мокрота из меня пошла!


https://arzamas.academy/mag/728-rzhevsky

завтрак аристократа

В кружке занима…тся пять учеников (Согласование сказуемого)

При дописывании окончания в глаголе-сказуемом в приведенном заголовке наблюдаются колебания: одни пишут занимается, другие занимаются. Обе формы приемлемы: в первой количество показывается как одно целое, имеется в виду совместное действие, во второй подчеркивается раздельное его совершение: Ср.: Пять солдат отправилось в разведку (группой). — Пять солдат отправились в разведку (каждый со своим заданием).

Обычно сказуемое ставится в форме множественного числа при подлежащем, обозначающем одушевленный предмет, например: Через полчаса восемь вооруженных человек вошли в дом трактирщика (Н. Островский); А в лесу десять всадников нахлестывали лошадей (он же). То же при подлежащем — неодушевленном предмете, если указывается активное действие: Восемь самолетов полка взлетели попарно, соблюдая очередь (Н. Чуковский).

При числительных два, три, четыре, входящих в состав подлежащего, сказуемое обычно ставится во множественном числе: Три дома на вечер зовут (А.С. Пушкин); За коляской бежали четыре пса (А.П. Чехов); Кроме воинского эшелона, на станции ожидали очереди на отправление еще два состава (Н. Островский).

При составных числительных, оканчивающихся на один, сказуемое ставится в единственном числе: Двадцать один ученик участвовал в турпоходе.

Приведенные правила распространяются на те случаи, когда в составе подлежащего имеется слово несколько. Ср.: Заговорили сначала несколько человек туманно и нетвердо (А. Фадеев) (активное действие лиц). — Несколько пуль провизжало над моей головой (М.Ю. Лермонтов) (подлежащее обозначает неодушевленный предмет); Несколько солдат выскочили вперед (М. Горький). — Прошло несколько недель (А.С. Пушкин).

При словах много, мало, немного, немало, сколько, столько сказуемое, как правило, ставится в единственном числе, например: Много книг стояло на полках; Немало детей ежегодно отдыхает в Артеке; Сколько учеников присутствовало на занятиях по физкультуре? Ср. у писателей: Уже много карет проехало по этой дороге (М.Ю. Лермонтов); Как мало нас от битвы уцелело (А.С. Пушкин); Сколько еще сказок и воспоминаний осталось в ее памяти? (М. Горький). Реже в этих случаях употребляется форма множественного числа сказуемого: Много огней и раньше и после манили не одного меня своею близостью (В.Г. Короленко); Много глаз смотрели в широкое приплюснутое лицо длинной линии солдат с холодным молчаливым любопытством, с презрением, гадливостью (М. Горький).

Проделаем еще один небольшой эксперимент. Какое окончание подходит для глагола-сказуемого в предложении Большинство делегатов уже прибыл… (прибыло или прибыли)? Вы не рискуете сделать ошибку, что бы ни дописали. Налицо опять два варианта: если в составе подлежащего имеется собирательное существительное с количественным значением (большинство, меньшинство, ряд, часть и т. п.), то сказуемое может ставиться и в форме единственного и в форме множественного числа. В первом случае перед нами грамматическое согласование (большинство прибыло), во втором — согласование по смыслу, при котором форма множественного числа глагола-сказуемого указывает на то, что производителем действия является не одно лицо, а какое-то их количество (большинство прибыли). Постановка сказуемого в форме множественного числа обычна в тех случаях, когда подлежащее обозначает одушевленный предмет, а сказуемое — его активное действие; если же подлежащее обозначает неодушевленный предмет, а сказуемое — пассивное состояние, то оно ставится в форме единственного числа. Ср.: Большинство учеников нашего класса хорошо подготовились к экзаменам. — Большинство названных книг издано недавно.

Сказуемое ставится во множественном числе, если оно выражено именем прилагательным: Большая часть домов в этом районе каменные. Ср.: Большинство дверей были низки для его роста (Л. Андреев).

А теперь скажите, правильно ли ученики написали в сочинениях: «На протяжении веков крестьянство боролись против помещиков»; «Молодежь охотно ехали на комсомольские стройки». Нет, неправильно, потому что в рассмотренных выше конструкциях речь шла о собирательных существительных с количественным значением, а не вообще о собирательных существительных (крестьянство, чиновничество, молодежь и т. п.), на которые правило о согласовании по смыслу не распространяется.

Какую конструкцию вы предпочтете: Брат с сестрой уехал в деревню или Брат с сестрой уехали в деревню? Не торопитесь с ответом: оба варианта правильны. Но это не значит, что они равнозначны. В предложении Брат с сестрой уехал в деревню основным действующим лицом (подлежащим) является брат, а сестра была сопутствующим лицом (грамматически выступает в роли дополнения). Ср.: И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет (А.С. Пушкин); Граф Илья Андреевич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву (Л.Н. Толстой); После завтрака Сонечка вместе с Анисьей занималась переборкой старых вещей (А.Н. Толстой).

В предложении Брат с сестрой уехали в деревню оба лица равноправны в своих действиях, в роли подлежащего выступает сочетание брат с сестрой. Ср.: Клычков с Чапаевым разъехались по флангам (Д. Фурманов); Вечером Раевский с сыном осторожно подошли к своему дому (Н. Островский); Через пять минут на опустевшей площади возле амбаров остались только Давыдов с Макаром (М. Шолохов).

Сопоставим два предложения, в которых имеются однородные подлежащие: Его спокойствие и простота обращения удивили Оленина (Л.Н. Толстой). — Мне нравится его спокойствие и ровная речь, прямая, веская (М. Горький). В первом из них сказуемое стоит в форме множественного числа, во втором — в форме единственного числа. Так обычно бывает: при прямом порядке слов (сказуемое стоит после однородных подлежащих) употребляется множественное число сказуемого, например: Детство и юность ее и двух братьев прошли на Пятницкой улице, в родной купеческой семье (А.П. Чехов). При обратном порядке слов (сказуемое предшествует подлежащим) — единственное число сказуемого, например: В деревне послышался топот и крики (Л.Н. Толстой).

Однако при прямом порядке встречается сказуемое в единственном числе, а при обратном порядке — сказуемое во множественном числе. Например: 1) С зимой холодной нужда, голод настает (И.А. Крылов); В лесу ночной порой и дикий зверь, и лютый человек, и леший бродит (А.С. Пушкин). 2. Гибли молодость, сила, здоровье (И.С. Никитин); В постель ее уложили ревность и слезы (А.П. Чехов).

Как и в других случаях, относящихся к стилистике, имеется возможность выбора, писатели не связаны ограничительными правилами и руководствуются своим языковым чутьем и художественным вкусом.



Из книги И.Б.Голуб, Д.Э.Розенталь  "Занимательная стилистика"


http://flibustahezeous3.onion/b/539431/read#t3

завтрак аристократа

Щипков Александр Риторика и реальность 02.10.2019.

КАК ПРИОБРЕТАЕТСЯ ОСОБАЯ ФОРМА ВЛАСТИ?

Ещё недавно либеральная док­трина прав и свобод казалась непреложной истиной. Но сегодня и сама эта доктрина, и институт правозащиты находятся в кризисе. Общество не ощущает социальных возможностей, которые могла бы дать ему правозащита, и восприни­мает её как «игры» политического класса. Необходима переоценка идеологии и практики правозащит­ного действия.

Либеральная концепция фундамен­тальных прав и свобод рождена фило­софами XVIII века. С тех пор она являет собой для либеральной мысли абсолют­ную, внеисторическую ценность.

Эта концепция не апеллирует ни к новым научным открытиям, ни к морали, ни к религиозным догматам, ни к букве закона. Она сама определя­ет границы допустимых суждений на социальные темы с высоты некой интел­лектуальной гегемонии – наподобие советского научного коммунизма. Она не терпит критики и принуждает обще­ство жить философскими критериями двух-трёхвековой давности.

В сущности, действующая доктри­на прав и свобод стремится определять господствующую идеологию, а её дог­матизм делает неизбежными диктатор­ские наклонности самой правозащитной практики.

Социальный статус правозащитных групп вызывает не меньше вопросов, чем их идеология. Обыватель лишён возможности влиять на состав и повест­ку правозащитного движения. Пра­возащитники действуют за рамками демократических процедур, поскольку никем не выбираются и не назначаются. Свою легитимность они обосновывают тем, что защитником прав якобы может стать каждый, поскольку это не профес­сия, а гражданский выбор.

Но за многие десятилетия правоза­щитная деятельность профессионали­зировалась. Её участники – это спло­чённые группы и корпорации со своими интересами. Попасть на публичные правозащитные площадки могут толь­ко свои. Эта ситуация избирательности свидетельствует о недемократичности сложившейся правозащитной практики.

Существенной проблемой является разрыв между «правовой» риторикой и реальной практикой правозащиты. На деле эта практика тесно связана с идео­логией и политикой.

Например, большинство российских правозащитников оправдало нарушение Конституции РФ и расстрел парламента в 1993 году, доказав свою политическую ангажированность. Аналогичным обра­зом правозащитники «не заметили» сожжение инакомыслящих в одесском Доме профсоюзов в 2014 году.

Важное значение имеет финансовая зависимость правозащитных групп, которые живут на гранты благотвори­тельных фондов с конкретными поли­тическими и экономическими интере­сами – таких как Ford Foundation, Mac- Arthur Foundation, National Endowment for Democracy, USAID, Фонд Джорджа Сороса и проч.

Правозащитные структуры распро­страняют политическое влияние мето­дами «мониторинга соблюдения прав». Но на деле надзирают за благонадёжно­стью и лояльностью интересующих их политических субъектов.

Правозащитник всегда субъект, но не объект правовой оценки. Грани­цы полномочий правозащитников по существу не определены. Это положе­ние позволяет произвольно опреде­лять, кого следует считать более угне­тённым, дискриминированным, стиг­матизированным, кого менее, а кого не считать таковым вовсе. Этот волюнта­ристский дух пронизывает систему правозащитных практик.

Избирательность проявляется, например, в терпимом отношении к дис­криминации малоимущих и социально незащищенных граждан со стороны органов ювенальной юстиции, в про­цессе которой низкий материальный достаток семьи истолковывается как признак «недостаточной социализации» родителей.

Статус правозащитников является эксклюзивным. Не существует про­цедур, позволяющих проверить, не нарушают ли сами правозащитники права и свободы. Например, в право­защитной среде используется дискри­минирующее выражение «аннексия Крыма». Тем самым нарушается право на национальное самоопределение двух миллионов русских.

Члены правозащитного сообще­ства открыто признают, что они – сто­ронники неолиберальной глобализа­ции и вестернизации, частью которых и является доктрина фундаментальных прав. Из уст ряда правозащитников можно услышать расистские утвержде­ния об «исторической неспособности» русских и других народов самостоятель­но двигаться по пути свободы и прогрес­са. Эта неоколониалистская риторика снижает общественное доверие к пра­возащитным организациям.

В российской правозащитной повест­ке отсутствует пункт «нарушение прав русских как культурно-этнической груп­пы». У правозащитных групп не вызва­ли интереса этнические чистки русско­го населения в странах СНГ в начале 1990-х. Их внимание не привлёк режим апартеида для «некоренного» населе­ния Латвии и Эстонии, а также военный геноцид русских на Украине.

Одни и те же межэтнические преступ­ления квалифицируются в одних случа­ях как бытовые конфликты, а в других как преступления на этнической почве.

Осуждая государственный диктат, правозащитное сообщество не осуждает международные формы такого диктата: например, экстерриториальное приме­нение США своего законодательства.

Точка зрения либеральных право­защитных групп практически всегда совпадает с мнением внешнеполитиче­ских ведомств США и Великобритании. Например, нашумевший российский Закон об иностранных агентах был спи­сан с аналогичного американского Зако­на 1936 года, но критиковали правоза­щитники именно российский закон.

Не является секретом терпимое отно­шение правозащитников к так называе­мым гуманитарным интервенциям – на этом основании они не осудили агрес­сию США и НАТО против Югославии.

Используя технологии делегитима­ции государственных институтов, пра­возащитники тем не менее пользуют­ся особым гражданским иммунитетом: силовые, следственные и судебные орга­ны стараются их «не трогать».

Таким образом, правозащитники пред­ставляют собой особую форму власти – блюстительную. Будучи независимой от электоральных процедур, эта форма вла­сти имеет диктаторский характер и ана­логична «руководящей и направляющей» роли советских партийных органов.

Без кардинального пересмотра сво­ей идеологии и практики российская правозащита рискует потерять остатки доверия со стороны общества. Этот пере­смотр и необходим, и неизбежен.

Принципы правозащиты должны концептуализироваться за пределами либеральной идеологии. Правозащита нуждается в поиске нравственных осно­ваний и более тесной связи с принципа­ми реальной демократии.


https://lgz.ru/article/-40-6707-02-10-2019/ritorika-i-realnost/

завтрак аристократа

А.Генис Кублай-хан, или Рождение интеллигенции 10 декабря 2010 г.

Внезапное и стремительное возрождение Китая обернулось для Америки таким же шоком, какой вызвал запуск спутника полвека назад: что называется, не ждали. В том и в другом случае успех соперника бросал не только прямой, но и теоретический вызов. И если в «холодной войне» Америка отстояла тезис о превосходстве своей системы, то с Китаем еще не ясно. Способна ли эффективная экономика и дальше сосуществовать с коммунистическим режимом? Если да, то вместо конца истории, который ХХ веку обещала победа Запада, XXI ждет эпическая битва двух идеологий. Чтобы понять противника, Америка заходит издалека — с прошлого. В этом можно найти внутренний смысл череды посвященных Китаю выставок, которую венчает энциклопедическая экспозиция «Кублай-хан» в музее Метрополитен. В ней зрителю Китай представлен таким, каким он впервые открылся Западу.

У обычной лошади, как считалось в старом Китае, 10 ребер. У хорошей бывает 12, и только выдающийся конь живет с 15 ребрами. Однако пересчитать их можно лишь тогда, когда он исхудал до крайности. Именно такое животное изобразил на свитке лучший художник юаньского Китая. Тонко вылепленная голова, изящно вырезанные ноздри, огромные печальные глаза, стройные ноги. Измождение не скрывает стати: как будто Росинанта скрестили с Дон Кихотом.

Китайское искусство давно завело роман с кавалерией. Лошадь казалась сгустком стихий, своего рода мотором, работающим на космической энергии. Не зря вельможи гордились конюшней больше, чем гаремом. Лошадь считалась самой дорогой и престижной игрушкой богатых. Но в эпоху Юань конь стал еще и универсальным символом, общим языком, понятным побежденным и победителям.

На дворе — XIII век. Монгольская империя простирается от Киева до Даду (ставшего потом Пекином). На императорском троне сидит внук Чингиза Кублай-хан. Это с ним познакомился Марко Поло. О нем написал Кольридж. По картинкам его знают многие: плоское бесстрастное лицо, непроницаемые глаза, грозный, но невозмутимый человек-гора — прообраз и идеал безраздельной власти. Кублай-хан уже не похож на своих диких прадедов, которые, завоевав Китай, сгоряча решили истребить всех его жителей. Лёссовые почвы не годились для коневодства, а если страна не подходила коням, то она была не нужна и монголам. Китайцев спас соотечественник: мудрый советник монголов объяснил, что налоги можно брать только с живых поданных.

Прошло два поколения. Кублай-хан уже умел говорить (но не писать) по-китайски и полюбил роскошь. Особенно — пышные постройки, хотя сам он все еще предпочитал спать в шатре, раскинутом во дворцовом саду. Кублай-хан окружил себя блеском и сиянием, и от придворных он требовал того же. На торжественные церемонии они являлись в нарядах, сплошь расшитых золотом. Будучи кочевниками, монголы всем искусствам предпочитали текстильное как легко поддающееся перевозке. Другим соблазном юаньской эпохи стал театр. Бурное и яркое, как на Бродвее, зрелище, позже ставшее Пекинской оперой, развлекало и поучало варваров, постепенно распространяя цивилизацию — снизу вверх. Остальным монголы не интересовались и, проявляя терпимость, позволяли каждому молиться своим богам, включая христианского.

Образованному сословию от этого было не легче. Не знавшие грамоты монголы упразднили экзамены на государственную службу. Вместе с ней исчезла надежда на доходные и престижные должности — надежда, которая веками служила социальным рычагом и безотказным стимулом для учебы. В Китае, где идеалом красоты служил не мужественный воин, а студент с мягкой, женоподобной внешностью, образование открывало все двери. Оно вело к власти, богатству и утонченным наслаждениям духа. При монголах образование стало ненужным, знания — бесполезными, положение — шатким. Кто-то пошел на службу, стараясь привить новым хозяевам традиционные вкусы и привычки. Но те, для кого пропасть между классической культурой и варварской вульгарностью оказалась непреодолимой, выпали в осадок и стали напоминать ту самую лошадь с пятнадцатью ребрами.

При монголах лучшие умы Китая впервые разминулись с политикой. Без них она оказалась ареной голых амбиций, уже напрочь лишенных нравственного содержания. Такая политика не нуждалась в «благородных мужах», выращенных на Конфуции. С тех пор как государственное поприще, к которому традиция готовила каждого образованного китайца, стало практически недоступным, морально недопустимым, а то и преступным, духовная элита замкнулась в себе и превратилась в интеллигенцию.

Оставшиеся не у дел должны были найти себе занятие и оправдание. «Литерати», так можно назвать эту касту, отличила беспримесная порода. Аристократы духа, они несли бремя классического воспитания, которое мешало им мириться с монгольскими порядками и их крикливой эстетикой. Литерати жили внутри иного контекста. Их отточенный веками упорных усилий вкус требовал благородной скудости, пресной простоты, аскетической мудрости. Раньше все это не мешало сановной жизни, но при монголах умозрительный идеал стал реальностью, и литерати ушли в отшельники.

Теперь у них была другая цель — стать «цзы ю». Буквально эти два иероглифа означают «иметь причину поведения в самом себе». Сегодня так называют «свободу», но в юаньскую эпоху имелась в виду «воля», которая вовсе не обязательно связана с политикой. Скорее наоборот: воля подразумевает при-волье, каприз, прихоть, богемную независимость у-воленного художника. Выдавленные на обочину, литерати скрылись от окружающего. Но не в религии и культуре, как это бывало на Западе, а в природе, которая в Китае умеет объединять первую со второй.

Иконой литерати был пейзаж, пропущенный сквозь рафинированный интеллект. Вступив в союз с природой, художник, а значит, поэт и каллиграф, совершил революцию в искусстве. Оно открыло внутренний мир и научилось его изображать.

Великая живопись прежних династий знала пейзажный монументализм. Каждый свиток был портретом мироздания, схваченного в его по-китайски подвижной вечности. На первый взгляд новая живопись не слишком отличалась от старой. Все те же горы и реки. (В Китае этот сюжет был неисчерпаем, как наши мадонны.) Однако привыкнув, мы увидим, что юаньские художники сменили жанр и масштаб. Вместо эпоса — лирика, вместо тотальности — фрагмент. Эта живопись кажется «дачной» — элегичной и праздной. У могучих предшественников природа всегда трудилась: она производила бытие и делила его на два — инь и ян. Теперь природа устранилась от дел. Она — объект умного созерцания, руководство к медитации, пособие в том духовном атлетизме, который заменял Китаю наш спорт (по крайней мере до пекинской Олимпиады).

Живопись литерати существовала исключительно для своих. Для тех, кто умел со сладострастной медлительностью разворачивать (справа налево) свиток, погружаясь в нарисованный тонкой кистью монохромный пейзаж, желательно — под светом полной луны, хорошо бы — на фоне свежевыпавшего снега.

Собственно, ради этого литерати ушли из большой жизни. Они считали своим долгом сохранить и передать умение наслаждаться лишь высоким, только невыразимым и бесконечно прекрасным. В себе литерати хранили даже не цветы традиции, а ее пыльцу. Почти неощутимая духовная субстанция, без которой мир был бы пошлым, жизнь — грубой, искусство — развлечением.

Таких людей не бывает много, но в них — все дело. Литерати, как бы они ни назывались и где бы они ни жили, — суть нации даже тогда, когда она, нация, увлеченная шумной жизнью и дикими нравами, об этом не догадывается. Собственно, именно тогда литерати и нужны больше всего. Разошедшись с эпохой, они пестуют ненужные ей достоинства. Нет дела важнее, ибо без умения смотреть, внимать и слышать умрет все накопленное долгой чередой гениев. И уже некому будет узнать, кем были эти самые гении, почему они ими считались и зачем они нужны.

При монголах живопись, самое благородное из искусств китайского канона, достигла нового расцвета, но еще важнее, что в Китае сохранились не только художники, но и их зрители — знатоки и поклонники. Литерати — залог любого Ренессанса. Без них история, утрачивая культурную преемственность, становится дискретной и исчезает, не оставляя глубоких следов.

Лучший портрет литерати принадлежит кисти знаменитого Ни Цзаня. Он никогда не служил, а когда монголы разорили налогами его знатное семейство, ушел в странствие вдоль китайских рек, живя в утлой лодке. Иногда художник платил за постой своими работами, которые уже тогда считались загадочно пустыми и бесценными. Восхищенные критики писали: «Ни Цзань экономил на туши, будто она стоила дороже золота».

Выставку в Метрополитен венчает его работа «Шесть деревьев». На голой скале, вдали от недоступного материка, посреди безжизненного моря, растут сосны. Все они справляются с изгнанием по-своему, поэтому их стволы не параллельны друг другу. Но отчаянно цепляясь корнями за камни, все шесть деревьев сохраняют осанку тех, кто имеет причину поведения лишь в самом себе. У каждой из этих сосен по пятнадцать ребер.



http://flibustahezeous3.onion/b/323782/read

завтрак аристократа

Б.Парамонов, А.Генис, В.Гандельсман Камю в Нью-Йорке 11 апреля 2016

Альбер Камю

Апологет абсурда. Радость Сизифа. Полуденная мысль

Александр Генис: Этой весной в Нью-Йорке прошел единственный в своем роде фестиваль, посвященный юбилею одного, казалось бы, не слишком значительного события. В 1946 году французский писатель Альбер Камю посетил Нью-Йорк и влюбился в него. Важнее, что Нью-Йорк - да и вся Америка - ответила ему взаимностью. Выходец из разоренного страшной войной Старого Света, Камю явился в Новый как совесть Европы. В его словах и книгах искали объяснения случившемуся и надежду на будущее. Камю был мудрым и честным голосом культуры, цивилизации и стоического разума - даже тогда, когда он называл его абсурдом. Не сдаваясь, как он обстоятельствам, Европа обещала выжить и вернуться. Поэтому Америка слушала французского мыслителя с благодарностью и любовью.

В память об этом визите 70 лет спустя Нью-Йорк устроил месячную череду мероприятий под общим, названием, обыгрывающим титул самого знаменитой книги писателя: “Камю: Посторонний в городе”.

В расписании были чтения, спектакли, фильмы, публичные дискуссии. Среди участников оказалась артистическая и интеллектуальная элита города: певица и поэт Патти Смит, писатель Адам Гопник, актер Вигго Мортенсен и организатор фестиваля историк Стивен Петрус. Композитор Бен Сидран представил свои новые опусы, вдохновленные книгами “Посторонний” и “Миф о Сизифе”.

Размах фестиваля, думается оправдывает пугающая рифма исторических ситуаций. Ведь сегодня, когда Европа вновь входит в полосу испытаний, вызванных террором исламистов и угрозами путинистов, Камю вновь оказался востребованным интеллектуальным сообществом. На вызовы времени он давал трудные ответы, но они помогли выжить уму и совести Запада.

Сегодня наша передача откликнется на этот фестиваль блоком материалов, в котором мы с поэтом и философом АЧ, Владимиром Гандельсманом и Борисом Парамоновым, обсуждаем фигуру Альбера Камю в американском и русском контексте.

(Музыка)

Александр Генис: Прежде, чем представить слово коллегам, я хотел бы поделиться своими соображениями о той роли, которую французский писатель сыграл в кульуре своего страшного века.

В глазах миллионов Альбер Камю был великим апологетом абсурда. И чтобы понять, что тут хорошего, следует хорошо себе представлять, против чего этот самый абсурд восстал.

Может быть, это проще сделать тем, кто пережил крах социалистической утопии. Мы должны вспомнить, что за каждым безумным проектом - от орошения пустынь до осушения морей, от поворота истории до поворота рек, от строительства коммунизма до его перестройки - стояла Причина. Во всем этом был смысл, наглядный и доказуемый - как в формуле “социализм плюс электрификация”. Чем больше тракторов, тем больше хлеба. Чем больше школ, тем больше умных. Чем больше сеять, тем больше жать. Чем больше - тем лучше.

Это экспансионистское мышление, казалось бы, несло в себе благородное зерно, под которое было не жаль распахивать любую целину. Возразить тут можно только одно: не работает. Жизнь не подчиняется ни сложению, ни умножению - в конце концов, не она, а мы придумали арифметику.

Вот тут-то на философской арене и появляется Абсурд как убежище от непомерной власти таблицы умножения. В этом качестве он оттенял собой весь ХХ век. На каждый его ответ абсурд находил свой вопрос. Разрушая, он строил, внося позитивный вклад в культуру нашего столетия.

Вся История абсурда - это хроника отчаянной борьбы с хаосом, причем - на его, а не наших условиях. Только абсурд был до конца честен в своей претензии отразить мир таким, каким он есть, а не таким, каким нам хотелось бы его видеть. Внося смысл во вселенную, мы ее беззаботно упрощаем. Укладывая аморфную жизнь в любое прокрустово ложе, мы пытаемся приспособить к делу только те ее проявления, которые поддаются наблюдению и классификации.

Эта методология Х1Х века дорого обошлась ХХ, который всеми силами пытался упростить мир: придумав электрический утюг, он думал, что усмирил молнию. Но гроза, как говорят физики, слишком сложное явление, чтобы наука могла ее описать. Все утюги одинаковые, а все грозы - разные. Жизнь, в отличии от ученого, не имеет дела с повторяющимися явлениями - только с уникальными.

Сколько раз мы уже натыкались на эту антиномию, принимая свои законы за общие, фантазию за правду, поэзию за прозу. Представление о мире как книге, в которой уже есть все ответы, - величественное лирическое заблуждение, которое превращает Бога в писателя, а нас в читателей. Тем не менее, в поисках адекватного прочтения, ХХ век провел почти весь отмеренный ему срок (пока, наконец, не разлюбил читать вовсе). Только абсурд постоянно мешал ему углубляться в книгу бытия, утверждая что смысл мира лежит не в его глубине, а на той поверхности, которую мы населяем.

Камю говорил: “Покончить с собой значит признаться, что жизнь сделалась непонятной”.

Но абсурд в его трактовке учил не умирать, а жить в непонятом мире. Каждый раз, когда очередное объяснение оказывалось ложным, он подхватывал отчаявшегося человека, брошенного здравым смыслом. Поэтому не трагическими, а освобождающими кажутся открытия абсурда, история которого ведет нас от одной пропасти в другую, подхватывая на лету.

Чеховский герой не знал, что делать, но думал, что кто-то, в будущем, узнает, и был за эту веру наказан бесплодностью. Герой Кафки расплачивается за то, что он живет в мире, который ему непонятен. Персонажи Беккета уже и не задают вопросов, ибо твердо знают, что ответов нет и быть не может. И все же никто из них не отказывается от жизни, лишенной смысла. Может быть потому, что смерть - это следствие разочарования в иллюзии смысла, которую абсурд и разоблачает? Абсурд нас удерживает на поверхности мира тем, что мешает заглянуть в его глубину.

Парадокс абсурда в том, что будучи предельно безжалостным к человеку, он по-своему гуманен. Ведь оставляя нас без надежды на общую правду, он освобождает личность: если больше доверять некому, остается доверять только себе.

(Музыка)

Александр Генис: Несколько лет назад “АЧ” уже обращался к тому же сюжету, что и нынешний фестиваль - визиту Альбера Камю в Нью-Йорк. Об этом - и, разумеется обо всем, что связано с творчеством писателя и мыслителя, - мы беседовали с Владимиром Гандельсманом. Сегодня я предлагаю нашим слушателям и читателям фрагмент этого разговора.



Американская виза Камю
Американская виза Камю

Владимир Гандельсман: В 1946 году Альбер Камю, романист и философ, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1957 год, посетил Америку. Есть свидетельства, что женщины от него были без ума. Он был чрезвычайно привлекательным мужчиной, не только внешне (его сравнивали с неотразимым Хэмфри Богартом). Ну и, конечно, он был интеллектуалом высшего калибра. О нем написано множество книг и исследований. Для меня и моего поколения читателей он был, прежде всего, автором “Чумы”, “Постороннего”, “Падения” и других настольнейших книг молодости.

Александр Генис: В обратном порядке. “Чуму” перевели позже. Причем, cперва - на латышский. Я до сих помню, как будет “Чума” на латышском языке: “Meris” с долгим звуком “е”. Но мы говорим о Камю в Америке. Надо сказать, что в Америку он попал не совсем честным образом. В канун Холодной войны, когда американцы с ужасом смотрели на распространение сталинского коммунизма на несчастные страны Восточной Европы, Камю, получая визу, скрыл свое короткое членство в Компартии Алжира…

Владимир Гандельсман: Да, в молодости Камю вступил в эту партию, но вскоре вышел из неё. Этот эпизод связан с его драматической биографией. Что это был за человек? Откуда он? Камю был французом, родился в Алжире, “черноногий”, как их обидно величали во Франции. Он родился в 1913 году, а погиб в автокатастрофе, когда ему было всего 46. Отец был смертельно ранен на Первой мировой, мать всю жизнь батрачила, работая уборщицей. Из событий, повлиявших на взрослую жизнь Камю, надо отметить перенесенный в юности туберкулёз.

Александр Генис: Мы помним “великих туберкулёзников” Кафку и Чехова, которые обостренно чувствовали отмеренность человеческого бытия. Болезнь остраняет жизнь и способствует творчеству. Во всяком случае, так считал Томас Манн.

Владимир Гандельсман: Да, это отдельная, экзистенциальная, что ли, тема, в этом списке и Джордж Оруэлл, и Андрей Платонов, и Шопен… Но Камю, в отличие от вышеназванных, вылечился. Он учился в Алжирском университете, где изучал философию. Во время учёбы много читал, начал вести дневники, писал эссе. Испытывал влияние Достоевского, Ницше. Его другом стал преподаватель Жан Гренье – писатель и философ, имевший значительное влияние на молодого Альбера Камю. Это тоже важный факт биографии – наставник в юности.

Альбер Камю был гуманистом, антитоталитаристом, пессимистом и стоиком, честным и бескомпромиссным. Мужественно участвовал в Сопротивлении. В 1945 году был единственным интеллектуалом, осудившим и бомбардировку Хиросимы, и резню алжирцев колонизаторами. Войну в Алжире называл войной, когда это слово было под запретом; призывал к миру, но сторонником независимости родины отнюдь не был. На нобелевской пресс-конференции ответил молодой алжирке: “Я всегда осуждал террор. Я должен также осудить террориста, который действует вслепую на улицах Алжира и однажды может поразить мою мать или мою семью. Я верю в справедливость, но свою мать я защищал бы вопреки справедливости”.

Александр Генис: Хотя Камю был, безусловно, против колониализма, он отказывался обниматься с Национальным фронтом освобождения, который стал модным в левых кругах в те годы. Левым Камю точно не был. Скорее, наоборот.

Владимир Гандельсман: Пытаясь объяснить, почему он не может отказаться от идеи Французского Алжира – или, как минимум, от пристойного компромисса, который бы гарантировал права большинства, защищая колонизированных, – он говорил, что не может отказаться от матери, поскольку это вопрос крови. Не сумев объяснить это более ясно, он выбрал молчание, и этот, один из главных авторов-журналистов Франции, провел последние пять лет жизни, вплоть до своей смерти, держа язык за зубами и поклявшись не распространяться на тему алжирской проблемы.

Александр Генис: Алжир был раной для всех французов. Недавно я познакомился со знаменитым славистом Жоржем Нива, который воевал в Алжире, получил там тяжелую рану (и, замечу в скобках, выучил на фронте грузинский язык). Нива рассказывал, что приехал в Африку безусловным противником войны, но когда увидал цветущие города, построенные несколькими поколениями “черноногих” французов, засомневался в своем пацифизме. Камю было еще сложнее – ведь он мог казаться и угнетателем, и угнетенным одновременно.

Владимир Гандельсман: Да, он понимал, что большинство колонистов в любой стране, и в Алжире, в частности, были такими же жертвами обстоятельств, сколь и местные жители, и взывал к вежливости по отношению к ним и симпатии. То были колонисты не без корней. Колониализм – это плохо, но притязания колонистов – это такая же реальность, как и требования порабощенных. Никто из людей не является большим аборигеном по отношению к какому-то месту, чем любой другой. Подобные утверждения были почти табу. Камю не был не прав. Его мать была его матерью: дело не в верности крови или генетических корнях – дело в частном опыте женщины, которая вкалывала всю свою жизнь прислугой и была не более виновата в преступлениях колонистов, чем кто-то другой на земле. Это не был зов крови, это была мать как идея.

Александр Генис: Одним словом, по своим воззрениям Камю ничей – он всеобщий.

Владимир Гандельсман: Совершенно верно. Как и то, что он одинок. Он говорил, что человек чувствует себя одиноким, когда он окружен трусами. Мне кажется, сам Камю (а “сам Камю” - это его мысли и его жизнь) был человеком отважным. “Я хочу, – заявляет он, – чтобы мне либо объяснили всё, либо ничего не объясняли. Разум бессилен перед криком сердца”.

Александр Генис: Такой максимализм характерен и для его текстов, и для его взгляда на жизнь.

Владимир Гандельсман: На жизнь, на смерть, на смысл и абсурд существования. Для этого надо вспомнить его эссе “Миф о Сизифе”. Боги приговорили Сизифа поднимать огромный камень на вершину горы, откуда эта глыба неизменно скатывалась вниз. У них были основания полагать, что нет кары ужасней, чем бесполезный и безнадежный труд.

Александр Генис: Здесь важно заметить, что Сизиф, как и Прометей, пошел против богов, заковав в кандалы смерть. Для Камю важно, что Сизиф – и сам бессмертен. Это обстоятельство меняет расклад. В жизни нет смысла отнюдь не потому, что она коротка, и мы не успеваем его обнаружить. Бессмертная жизнь так же нема, как обыкновенная. Смерть ничего не меняет, и в этом - пафос богоборца Сизифа.

Владимир Гандельсман: Да, конечно. Камю ведь тоже пошел против богов, сделав это своей религией. Своего рода атеизм, ставший религией. Сизиф оказался в аду, где его поджидал этот камень и “сизифов труд”. Уже из этого понятно, что Сизиф – абсурдный герой. Такой он и в своих страстях, и в страданиях. Его презрение к богам, ненависть к смерти и желание жить стоили ему несказанных мучений – он вынужден бесцельно напрягать силы. Такова цена земных страстей. Но вот дальше в рассуждениях Камю следует неожиданная развязка.

Он пишет, что сокрушающие нас истины отступают, как только мы распознаем их.

Александр Генис: Абсурд в этой притче и в этом взгляде на жизнь становится источником не отчаяния, а высокой радости.

Владимир Гандельсман: Так. Судьба перестает быть делом богов, она дело рук самого человека, дело, которое должно решаться среди людей. Камю пишет: “В этом вся тихая радость Сизифа. Ему принадлежит его судьба. Камень - его достояние. Точно так же абсурдный человек, глядя на свои муки, заставляет умолкнуть идолов”.

(Музыка)

Александр Генис: Нашу передачу, приуроченную к фестивалю “Камю в Нью-Йорке” завершит монолог философа “АЧ” Бориса Михайловича Парамонова.

Борис Парамонов: Среди блестящей плеяды французских философов-экзистенциалистов особое место занимает Альбер Камю. Это место определяется одним немаловажным обстоятельством: Камю ни разу не ошибся на всех крутых поворотах истории двадцатого века. Экзистенциализм - тем особо сложная философия, что она центр философствования переносит из мира в человека. Не мир в себе или для себя, а человек в мире - вот центр экзистенциального мышления. Экзистенциализм намеренно и сознательно лишил себя всех тех опор, которыми издавна выстраивала философия - будь это мир, природа, наука или Бог. Но даже в религиозном варианте экзистенциализма Бог не занимает того главного места, которое усваивалось ему всеми религиозными мудрствованиями. У экзистенциалистов даже Бог - отнюдь не гарант нравственного или любого другого порядка. Бог экзистенциалистов ничего не решает и ничего не гарантирует. Экзистенциалистская мысль живет в ситуации богооставленности. Тем более это относится к представителям атеистического экзистенциализма, одним из которых был Камю.

Эту ситуацию богооставленности Камю называет абсурдом. Ни мир в себе, ни человек как таковой не являются абсурдными. Абсурд возникает в точке их встречи - человека и мира. И это делает человека поистине и предельно свободным. Над человеком не тяготеет никакой закон, он лишен чьих бы то ни было предписаний, то есть он волен сам себе ставить законы, что и называется в другом повороте идей сверх-человеком.

Сверх-человек - отнюдь не аморальное чудовище, это свободный человек, руководящийся собственными целями и задачами. Он должен делать свое разумное дело в этом неразумном мире - как Сизиф, всё время поднимающий в гору неподъёмный камень. В этом гордость и радость человека. Сизифа, пишет Камю, следует видеть счастливым.

Нетрудно увидеть в таких настроениях Камю инспирацию двух других философов экзистенциализма - Фридриха Ницше и Достоевского. Персонаж из романа Достоевского «Бесы» Кириллов стал любимым героем философии Камю. Высший акт свободы - самоубийство, говорит Кириллов, и совершая этот предельно свободный акт, я становлюсь Богом. Обдумывая феномен Кириллова, Камю говорит, что вопрос о самоубийстве есть самый философский из всех возможных вопросов. Ибо он ставится так: если в мире человек встречается с абсурдом, то что заставляет его не уйти из абсурдного, лишенного смысла мира?

Ответ Камю находит отнюдь не в философских ситуациях, а в самом строе человеческих чувств. Мир может быть бессмыслен, но он не лишает нас радости бытия. Камю называет это «полуденная мысль», столь близкая ему, человеку, выросшему на берегах Средиземного моря. Счастливому человеку не нужно мифов - вот альфа и омега «полуденной мысли» Камю. Он повторял слова любимого своего поэта Рене Шара: я одержим урожаем и безразличен к истории.

Однако Альберу Камю, как и всем его коллегам-экзистенциалистам, пришлось не только жить в истории, но и среди самых ее черных дней. И тут Камю опять же избежал соблазнов теоретической мысли, захватывавшей экзистенциалистов. Они, эти строгие философы, тоже построили свой миф. Этим мифом стала для них история, в проекции на которую они строили свой идеал свободного человека в свободном мире. Человек свободен изначально, это общее место экзистенциализма; но как сделать свободным общество? В поисках внятной общественной философии некоторые экзистенциалисты, особенно Сартр и Мерло-Понти, схватились за марксизм. Но Камю миновала эта эпидемия, он не поддался тому, что Раймон Арон назвал «историей - опиумом интеллигенции».



Сартр и Камю. Шарж
Сартр и Камю. Шарж

Камю миновали чары марксизма. Он называл марксизм смесью детерминизма и мессианизма. Совершенно точное определение, в одной фразе обнажающее всю внутреннюю противоречивость и философскую непродуманность марксизма. Его левые друзья называли Камю далеким от жизни идеалистом, не имеющим чутья и вкуса к перипетиям и подробностям политической борьбы. Достаточно, однако, поставить их рядом - Сартра, пошедшего в «борьбу за мир», инспирированной Кремлем, причем в особо подходящий момент - во время процесса Сланского в Чехословакии, - и Камю, который разыскал француза, чудом выпущенного из Гулага, и ездил с ним по многочисленным митингам, на которых тот рассказывал «друзьям СССР», какая реальность скрывается за этими фасадами.

Помимо «Мифа о Сизифе», романов «Посторонний» и «Чума», перу Камю принадлежит обширный трактат по философии истории под названием «Бунтующий человек». В нем он в частности рассматривает многие сюжеты из истории русской революции, особенно народовольческого движения. История движется не идеями, постоянно сменяющимися, а героическим противостоянием человека против всевозможных безликих сил. Побеждает не история и не идеи в истории - всегда и только побеждает человек-одиночка, не рассчитывающий ни на союзников среди людей, ни на безликие силы исторического Молоха.

Альбер Камю - лучший в ХХ веке образец человека-гуманиста.


https://www.svoboda.org/a/27667451.html

завтрак аристократа

Леонид Зорин "Присядем перед дорогой" - 4

Вместо напутствия

От редкции | Сердечно поздравляем с 95-летием нашего дорогого и верного автора. Леонид Генрихович Зорин опубликовал на страницах «Знамени» более 50 произведений. Уже принята к печати и его новая повесть, которая увидит свет в начале будущего года. Уверены, что к этим поздравлениям присоединятся и читатели нашего журнала.


27

Прежде чем подвести черту, пробуешь по примеру классиков вывести финальную формулу.

Сравнительно быстро становится ясно, что это безнадёжное дело. Немало было таких охотников, и все они скорбно капитулировали.

Гёте считал себя не вправе закончить свои долгие странствия с другом и собеседником Фаустом, не увенчав его и всех нас конечным выводом земной мудрости.

Лучше б он этого не делал! Все его многолетние поиски свелись к барабанному призыву сразиться за высокие ценности.

Порадуемся его приверженности столь прогрессивным идеалам. Бесспорно, они ему делают честь.

28

Если девятнадцатый век понял, что счастья на свете нет, то бурный двадцатый, в котором прошли три четверти моей долгой жизни, достаточно быстро уразумел, что и покой нам только снится, а уж про волю забыл и думать, оставшись лицом к лицу с диктатурой.

Можно сказать, что в двадцатом столетии люди пытливые и любознательные в общих чертах смогли получить весьма впечатляющее образование, хотя и поныне сдают экзамены.

В двадцатом веке с немыслимой скоростью ветшали понятия и слова. Одни выходили из употребления, другие выходили из моды. Иные стали звучать оскорбительно, утратив былое своё значение. Весьма показательная история случилась со словом «либерал».

Этому очень достойному слову на нашем отечественном суглинке выпала горестная судьба.

Не привилось. И можно сказать, его не приняло население. Переведём на родной язык. Почитатель свобод, свободолюбец. Казалось бы, ничего неприличного. Только хорошее. А поди ж ты…

Возможно, на слух не пришлось по вкусу. Как-то несимпатично звучит. «Ли-бе-рал»… Фонетически жирновато. Как бы то ни было, у свободы в России незавидная доля.

29

Однажды библейское откровение нам возвестило наипервейшую и наиглавнейшую истину:

— Люди, в Начале было Слово.

Неправда ли, праздник для братьев-писателей?

Но не спешите кичиться и радоваться. Вспомните, то было Слово Господне, и, стало быть, вес у него другой.

А вам остаётся роль толкователей. По-современному — комментаторов. Следует внятно разъяснить вашим читателям или зрителям, что́ Главный Автор им разрешил и чт Главный Автор им заповедал.

Если удастся эту работу сделать художественно и ярко, честь и хвала, билет в парадиз.

Если же вы себе позволите спорить, возражать, своевольничать, творить свою собственную Вселенную — гореть вам на сковородке в аду.

И очень важное дополнение: что хорошо в литературе, необязательно будет востребовано и приживётся в реальном мире.

30

Цензура и творчество несовместимы так же, как гений и злодейство. Как пламя и лёд. Как день и ночь.

Эту очевидную истину власть объявила крамольной ересью и опасалась больше всего.

Лучшие годы мои прошли в невероятном государстве, в котором воля и вкус тирана имели решающее значение и были единственным законом. Преемники были не столь кровожадны, калибр другой и народ не тот, однако тоже смекнули сразу: ослабят удавку — пойдут ко дну.

В бесплодных попытках спасти свою мысль и в унизительных препирательствах за каждое незаёмное слово прошла моя оскоплённая молодость и выцвели мои лучшие годы.

Тем унизительней замечать, как силится двадцать первый век свернуть в это привычное стойло.

31

Не та беда, что боимся старости, а та, что хотим молодого счастья.

Поэтому до конца своих дней всё суетимся, хлопочем, доказываем. И нипочём не хотим понять, что всякие споры — трата времени, все аргументы неубедительны, своё суждение можно лишь навязать.

Впрочем, способность повиноваться успешно заменяет согласие. Освобождает от необходимости принять обязывающее решение.

Видимо, в этом секрет долголетия всех деспотических режимов.

Брут был достойным республиканцем, Марата назвали Другом Народа, а Робеспьера — неподкупным. И дорого они заплатили за эти гражданские добродетели. Все победившие революции неумолимо вели к термидору.

32

Интеллигентские амбиции всегда мешали бедной прослойке занять своё место в российской истории, врасти естественно, безболезненно в плоть её тысячелетнего этноса. Мятежные тени русской словесности канонизированы, сакрализованы, но это признание их заслуг не означало триумфа истины. Патрицианская духовность обречена на отторжение.

33

Ибо признание гримирует и подрумянивает забвение, символизируя прирученность.

В какую-то юбилейную дату несколько книжников вспоминают, что жил на этом свете чудак, решительно не способный видеть девственно-чистый бумажный лист. Воспринимал его то ли как вызов, то ли как личное оскорбление. Сразу же с яростной одержимостью спешил испещрить его разными знаками. Но как известно, из всякой кучи можно извлечь хоть несколько зёрен, ещё представляющих интерес.

Такая дань памяти славной тени скорей ритуальна, чем органична, но без ритуала нет и традиции, а без традиции нет преемственности, обозначающей связь времён. Всё обусловлено, взаимосвязано, входит в общественный договор.

Пришедшие в сей мир поколения вполне равнодушны к доставшимся идолам, предпочитают иметь своих. Одних назначают, других придумывают. Новое время — новые песни.

Но действующему литератору необязательно заглядывать за горизонт, за хребты веков. Твоя забота записывать время, в котором выпало обитать. Твоя судьба — выбирать слова, копить страницы, вести свою летопись. Нужна ли она ещё кому-то, об этом никогда не узнаешь. Но это неведенье, эти сомнения тебя не вправе обезоружить. Сиди за столом, гони строку.

34

Пожалуй, самое впечатляющее, наиглавнейшее из открытий, которые делает писатель: все его страсти, беды и радости — только строительный материал, который однажды пойдёт в работу.

Но вот приходят тот день и час, когда отчётливо сознаёшь: дольше откладывать нельзя.

И убеждаешься, как иллюзорен накопленный опыт, насколько богаче пора раздумий и ожиданий.

И спрашиваешь себя самого: чего же ты стоишь, и впрямь ли было что-либо путное за душой, имело хоть что-то какую-то цену?

35

Да, вышли все сроки, и нет уже больше этого сладкого слова «потом».

«Потом» — у других, у первого встречного, у этого фонаря на углу, у каждой тумбы на перекрёстке, у всех, кто молод, но не у тебя, твоё приключение завершилось, и до развязки рукой подать.

Теперь весь твой путь: без вещей — на выход. И остаётся собраться с духом, ответить, по возможности, честно.

36

Все утешительные финалы, в сущности, книжные цветы. Тем более на этой фатальной, на этой трагической земле. Мы много биты и много пороты, мы долго и медленно выбирались на шлях, на столбовую дорогу, и слишком часто с неё соскальзывали в дремучую чащу и бурелом. Ни романтическая баллада, ни элегическая мелодия не прижились в родной поэзии.

Русская песня — вой унылый, грустный бубенчик, девичий плач.

Не бойся, не жалуйся, не проси — за столько веков, до того, как сложились главные заповеди каторжан, восточный поэт остерегал нас, едва ли не теми же словами: не надеяться, не бояться.

37

Имел ли я веские основания довериться своему перу?

Была неспокойная душа, была способность к сопереживанию, была завидная неистощимость. Готовность к волевому усилию. И ограниченные возможности.

Дано было чувство соразмерности, но постоянно недоставало той безоглядности и той щедрости, которые изначально присущи воистину богатырским перьям. По этой пленительной расточительности, по этой неиссякаемой лаве сразу угадываешь исполина.

Ты полагал, что присутствие вкуса тебе возместит недостачу дара. Ты верил, что умение мастера надёжней мистической силы, в которой и кроется тайна таланта.

Ты сел сегодня за письменный стол, чтобы подытожить свои трофеи, и обнаружил, что ты записываешь историю своего поражения.

38

Смешная надежда, что прилежание способно заменить недостаточность, не возместила и не прибавила необходимого дарования. Меж бурей и натиском есть различие.

Я понял, пусть и позже, чем следовало: нельзя абсолютизировать мысль, даже и безотчётное чувство и достовернее и мудрей. Мысль излучает готовность стать гибче, с ней можно договориться и подчинить её обстоятельствам.

Лукавое свойство. В нём изначально присутствует скрытое вероломство. Вот почему независимый ум — такой бесценный и редкий дар. Но безусловно — небезопасный.

39

Как удалось мне с моей бакинской неистовой, нетерпеливой кровью пройти сквозь двадцатое столетие и уцелеть в его мясорубке? Невероятное стечение благоприятных обстоятельств. Не то лотерея, не то судьба.

Занятней всего, что при этой везучести был самоедом и меланхоликом, дьявола тешил и Бога гневил. В книгах предпочитал счастливые благополучные финалы, в жизни коллекционировал беды.

И неизменно себя бранил, напоминал себе то и дело, что это чёрная неблагодарность своей неправдоподобной судьбе, всегда приходившей ко мне на помощь.

Но все эти мудрые напоминания были напрасны — моя безотчётная, непреходящая тревога томила душу, долбила мозг.

40

Вы говорите, что век хромает? Это заметил ещё принц Датский.

Что из того? И Байрон прихрамывал, а все поэты ночей не спали, только и грезили — как угнаться?

Не нужно равняться на исполинов, не надо пытаться прожить их жизнь. Их горести превосходят их лавры.

Но строить характер, воспитывать душу не только можно — необходимо. В старости человек одинок. Не станет твёрдым — придётся трудно.

41

Не был ни лидером, ни чемпионом, но если в четыре года от роду во всеуслышание объявил, что стану писателем, только писателем, и, как бы то ни было, слово сдержал, выдюжил, не сошёл с дистанции, значит, судьба твоя — быть марафонцем.

Время понять: удалась ли жизнь?

Выиграть её невозможно. Как говорится, по определению.

Можно — хотя бы не проиграть.

Как бы то ни было, весь свой век я занимался любимым делом.

42

Я человек своего безрассудного русского двадцатого века. Над ветеранами той эпохи порхают ласковые слова и лучезарные улыбки. В красные праздничные даты они усаживаются в президиумах и слушают юбилейные речи. Они разглядывают людей, которые научились жить, почти не замечая друг друга.

Потом благодарят за внимание, уходят в свою параллельную жизнь. Ещё осталась полоска света.

43

Череп писателя — и вместилище, и могильник его догадок. За долгую жизнь едва наберётся десяток путных и любопытных.

Годы летят, один другому, как эстафету, передаёт неистребимую надежду — оставить хоть несколько славных строчек. И с каждым новым прожитым днём эта надежда все эфемерней.

Радости мгновенны и хрупки. Неведомо почему приходят, неведомо от чего зависят — то ли от солнечного света, то ли от предчувствия мысли.

Вдруг вспомнилось.

В морозный студёный мартовский полдень иду в Столешниковом в пёстром, многолюдном потоке. Холодно, ветрено, но несомненно дыхание и близость апреля.

И вдруг — эта острая, эта пронзительная, весёлая стартовая дрожь. И знал, и верил: дойду, осилю.

44

Ах, если бы вновь проснуться утром с той вешней, мушкетёрской уверенностью, что всё состоится, сложится, сбудется.

Стиснуть свою упрямую челюсть провинциала и быть готовым собственным лбом своротить с дороги белокаменную стену столицы.

Почувствовать эту жаркую, гоголевскую тягу к дороге: «Гнетёт меня в Рим», а хоть и не в Рим, только бы ринуться в даль, в неизвестность, за горизонт.

И вновь ощутить, что перо в руке, стопка непочатой бумаги — вот всё, что тебе необходимо для полного сумасшедшего счастья! Что даже если тебе не досталась та божья искра, зато в избытке страсти и воли, а это значит — всё, что положено, — произойдёт.

Нужно лишь помнить завет поэта:

И не надо надеяться, о моё сердце!

И не надо бояться, о сердце моё!

Слава лукава, признание призрачно, надёжен только письменный стол. Кусочек тверди в открытом море.


Журнал "Знамя" 2019 г. № 10

https://magazines.gorky.media/znamia/2019/10/prisyadem-pered-dorogoj.html

завтрак аристократа

В.А.Пьецух Если бы…

УШЕДШЕЕ



Иной раз во мне просыпаются такие силы воображения, что, честно говоря, боязно бывает воображать. Если нафантазируешь себе какую-то вещь, то кажется, что можно ее коснуться, а если пригрезится человек, то с ним можно запросто перекинуться парой слов.

Вот ни с того ни с сего видится какая-то железнодорожная станция. Ночь, зима, черт бы ее побрал, а впрочем, тихо, стоит морозец, то есть именно что морозец, а не мороз, снег ниспадает медленно и плавно, точно в раздумье, падать ему или же устремиться обратно вверх, сквозь него временами проглядывает луна, похожая на лик огромного привидения, но главное, так тихо, что оторопь берет и долго не отпускает.

При станции – приличное каменное строение. Окошки его горят светом не нынешним, чужеродным, но пригласительно, как бы говоря: «Загляни-ка, братец, мы что-то тебе покажем». Помедлил немного, подогревая в себе предвкушение, и вошел.

Снаружи все-таки среда более или менее враждебная человеку, а внутри – батюшки светы: лампы сияют, оправленные в большие матовые шары, кадки стоят с финиковыми пальмами, на скатертях, закрахмаленных до кондиции кровельного железа, все фаянсовая посуда, хрустальные пепельницы, мельхиор, да еще и тепло, приветно тепло, по-древле-домашнему, с примесью той соблазнительной кислецы, которую производят березовые дрова. В общем, такое впечатление, точно попал из Бутырок на светлый праздник, и в голову, как вор в нощи, постучала мысль: быть может, гуманистическое значение русской зимы заключается в том, чтобы мы пуще ценили жизнь.

Далее: справа – буфетная стойка, а за ней человек во фраке, но с физиономией подлеца. Видимо, силы моего воображения окончательно распоясались, потому что вдруг этот буфетчик мне говорит.

– Позвольте поздравить вас с четвергом, – говорит. – Не желаете ли чего?

И, не дожидаясь ответа, наливает мне рюмку водки; надо полагать, ответ на вопрос «не желаете ли чего» почитается тут излишним.

Водку я, конечное дело, выпил и до того остро почувствовал ее вкус, что даже наяву скорчил соответствующую гримасу. Затем я полез в карман, вытащил два пятиалтынных чеканки 1981 года и с тяжелым чувством высыпал их назад.

Буфетчик спросил, войдя в мое положение:

– Прикажете записать? Я говорю:

– Пиши…

Он:

– Извиняюсь, за кем прикажете записать-то?

– За Пьецухом Вячеславом Алексеевичем, – отвечаю, а сам кумекаю про себя: «Уж если он все равно меня записал, так я заодно и перекушу».

С этой, прямо скажу, недворянской мыслью я сажусь за ближайший стол и только успеваю пощупать скатерть, закрахмаленную до кондиции кровельного железа, как ко мне подлетает официант. Он степенно вынимает блокнот, карандашик и склоняется надо мной. А я панически вспоминаю какое-нибудь реликтовое блюдо, вычитанное у классиков, и затем с напускной веселостью говорю:

– А подай-ка, – говорю, – чтобы тебе пусто было, рыбную селянку на сковородке.

«Фиг с маслом, – думаю при этом, – он мне подаст селянку на сковородке!» Так нет.

– Сей момент, – отвечает официант. – Не прикажете ли к селянке расстегаев с вязигой, либо пашота с сомовьим плесом?

Это было уже слишком, сверх возможностей воображения, и я перешагнул через гастрономический эпизод. Останавливаюсь я на следующей картине: за соседний столик присаживаются прапорщик и барышня, предварительно напустившие пахучее студеное облако, оба какие-то ладные, раскрасневшиеся с мороза и свежие той свежестью, которая настояна на молодости, зимнем вечере и, кажется, еще аромате яблок. Он – совсем юноша в толстой шинели, в мягкой фуражке, при портупее, башлыке и сабле с георгиевским темляком. Она – этакая юница, этакая, предположительно, смолянка, с лицом простоватым, но одухотворенным, какие частенько встречаются у Перова. Когда они окончательно устраиваются, прапорщик щелкает в воздухе пальцами, призывая официанта, а барышня задумчиво теребит салфетку, продетую сквозь кольцо. Официант приносит добрую рюмку шустовского коньяка, два стакана чая в серебряных подстаканниках, и прапорщик, закурив духовитую папиросу, которая приятно волнует мое обоняние, тихим голосом говорит:

– Что же это вы со мной делаете, Елизавета Петровна! Что же вы меня тираните, невозможный человек!

Елизавета Петровна молчит, по-прежнему мусоля салфетку, продетую сквозь кольцо, а потом с дворянским привкусом в голосе отвечает:

– Ну что же я могу поделать, Сережа; что же могу поделать, если мне полюбился князь? Сердцу ведь не прикажешь…

– А как же те два с половиной года, что я молился на вас… Нет, позвольте я лучше стихами:

Проходит в час определенный

За нею карлик, шлейф влача,

И я смотрю вослед, влюбленный,

Как пленный раб на палача…

Одним словом, Елизавета Петровна, если вы не дадите мне положительного ответа, я завтра же уезжаю в Италию и поступаю на службу к Виктору-Эммануилу…

Тут, надо полагать, прапорщик заметил, что я прислушиваюсь к разговору, и залопотал, кажется, по-французски, – «кажется» потому, что с боннами мы все-таки не воспитывались и волею судеб в сорбоннах не обучались. Но Елизавета Петровна и на французский не поддалась.

– Так! – в конце концов говорит прапорщик и встает.

С озорством смертника он поднимает рюмку, помещает ее в районе локтевого сгиба и продолжает:

– За матушку-Россию, государя императора и вашу маленькую ножку, мадмуазель!

С этими словами он мудреным движением подносит рюмку ко рту, медленно выпивает алкоголь шустовской фабрикации, потом, прихватив рюмку зубами, швыряет ее через спину на пол, и она с колокольчиковым звоном разлетается на куски.

– Алло! – говорит буфетчик. – Вы все же, сударь, имейте себя в виду!

– Что-с! – кричит прапорщик и бледнеет…

Нет, ну его, этого влюбленного скандалиста. Лучше я построю такую грезу: ранний вечер, осень, черт бы ее побрал, а впрочем, сухо, в меру холодно и светло, так стеклянно-светло, как бывает только в преддверии ноября. Под ногами с жестяным звуком шуршат опавшие листья – это мы с Елизаветой Петровной прогуливаемся в саду. Сквозь голые яблони виднеется бревенчатый барский дом, похожий на сельскую больницу, кабы не высокие окна, вымытые до зеркального состояния, и не портик, который подпирают пузатенькие колонны, покрашенные белилами, но облупившиеся местами. Из дома доносится бренчание старого фортепьяно, играющего что-то жеманно-печальное – пускай это будет Шуберт. По причине чрезвычайной прозрачности воздуха и до барского дома, мнится, рукой подать, и бренчание фортепьяно как будто раздается над самым ухом.

– Как хотите, – говорю я Елизавете Петровне, – а темные аллеи, беседки и прочие тургеневские штучки – это все как-то не мобилизует. В чем тут, спрашивается, борение и накал?

Елизавета Петровна мне отвечает:

– Святая правда! Эта пошлая среда душит сколько-нибудь свежего человека, отбирает у него последние силы жить. Потому-то я и решила наконец разорвать этот порочный круг: либо я покончу с собой, либо выйду на ниву широкой деятельности. Идеалы служения несчастному народу – вот то знамя, под сенью которого я хотела бы умереть!

– Идеалы давайте отложим на другой раз, – развязно говорю я Елизавете Петровне и пытаюсь ее обнять.

– Что это значит?! – с испуганным изумлением спрашивает она.

– Это значит, что я вас намерен поцеловать.

– Если вы это сделаете, я покончу жизнь самоубийством!

– Ну, полный вперед! – восклицаю я. – Вы что, голубка, совсем того? Или я вам из классовых соображений не подхожу?

– По всей видимости, так и есть, – сердито отвечает Елизавета Петровна. – Вы… ну, не шевалье вы, Вячеслав Алексеевич, простите, – не шевалье!

На этом обидном месте я возвращаюсь к действительности, чтобы не услышать чего похуже, и смотрю через окно на теплоцентраль с облезлой трубой, словно обглоданной великаном. Затем я смотрю на свою жену, занятую вязанием рукавиц из собачьей шерсти, с которыми она валандается пятый месяц, и говорю:

– Как на твой взгляд: похож я на благородного человека? Видимо, жена занята какими-то своими женскими мыслями, потому что на мой вопрос она отвечает вздор:

– Вообрази себе, – говорит она, – вчера во время пятиминутки Скоморохов вызвал главного редактора на дуэль.

– Нет, – говорю, – этого я не в силах вообразить.

РАЗГОВОР



В огромном небоскребе Всероссийского страхового общества «Саламандра» на Моховой, в ресторане для вегетарианцев под названием «У Толстого», сидели коллежский советник Болтиков и штабс-капитан Румянцев. Штабс-капитан только еще запивал, а коллежский советник пил уже десятые сутки и совсем не являлся в должность. После большого графина смирновской водки, под которую пошла спаржа, луковый суп, блины, салат из брюссельской капусты, бобы в винном соусе и маринованные маслята, приятелей разморило и, как водится, потянуло на политический разговор.

Ну и как тебе понравилось последнее заявление Рейгана? – начал разговор Болтиков и вытер салфеткой губы. – Будь я на месте государя, я бы за такие штуки высадил десант где-нибудь во Флориде. Я бы ему показал «империю зла»!

– Господи, да что ты от него хочешь! – сказал Румянцев. – Актер, он и есть актер, да еще, говорят, с неоконченным средним образованием, да еще, говорят, отец у него алкаш. Вот пил я как-то водочку с актером Говорковым, что из Художественного театра, – ну, доложу я тебе, дубина, два слова связать не может! Касательно же десанта где-нибудь во Флориде я тебе скажу так: вооруженные силы империи расстроены в крайней степени, если что, мы даже против какого-нибудь Ирана не устоим. В армии бардак, то есть, невообразимый, до полной потери боеспособности. Поверишь ли: субалтерн-офицеров солдатня уже посылает матом!

– Ничего удивительного, – сказал Болтиков. – Если во главе военного министерства еще хотя бы год продержится великий князь Константин, именно первый дурак во всем Арканзасе, как в таких случаях выражался Марк Твен, то мы вообще рискуем превратиться в колонию Португалии.

– Собственно, в экономическом смысле мы уже давно колония Португалии, – сообщил Румянцев. – Ну что мы вывозим, кроме хлеба, леса, сырой нефти и каменного угля? А ввозим практически все, от компьютеров до летательных аппаратов!

Болтиков погрустнел.

– А не добавить ли нам, Андрюша? – предложил он после короткой паузы и щелкнул ногтем о стенку графина, который издал неприятный звук. – За то, чтобы Россия исчезла с лица земли.

– Человек! – закричал Румянцев.

Явился половой и выказал почтение внимательным склонением головы.

– Ты вот что, сармат ты этакий, – сказал ему Румянцев, растягивая слова, – подай-ка еще графинчик.

– Пятьдесят восьмого номера-с? – осведомился половой как бы не своим голосом.

– Другого не потребляем.

– Тысячу раз был прав Чаадаев, – продолжал Болтиков, – когда он писал: поскольку, кроме кваса, Россия ничего не дала миру, мир и не заметил бы, если бы она вдруг исчезла с лица земли.

Явился половой и тщательно поставил перед приятелями графин смирновской водки под № 58.

– Что да, то да, – подтвердил Румянцев. – Заклятая какая-то страна, точно господь бог о ней нечаянно позабыл. Взять хотя бы следующий случай: в семьдесят втором году генерал-адъютант Новиков, Петр Евгеньевич, подал в Инженерную комиссию записку о ручном зенитном оружии и через семь лет, вообрази, получает такой ответ – фантазируете, пишут, ваше превосходительство… А французы уже который год держат на вооружении базуки зенитного образца!

– Должно быть, у нас чертежи украли, – предположил Болтиков.

– С них станется, – подтвердил Румянцев.

– Нет, если, конечно, Россией и впредь будут руководить прохвосты и дураки, то мы не только окажемся беззащитными перед Западом, а еще и до четвертой русской революции доживем!

– Эх, прогнали, болваны, в восемнадцатом году товарищей-то, то есть большевиков! А теперь вот извольте пожинать плоды конституционной монархии во главе со взяточниками, казнокрадами и прочей политиканствующей шпаной!

– И никому ничего не нужно! – заявил Болтиков.

– И никому ничего не нужно! – сказал Румянцев.

– Вот я принципиально еще неделю не буду являться в должность! Пускай без меня терзают Россию господа кадеты и октябристы!

– Да они-то тут при чем?! – горячо возразил Румянцев. – Это все жиды воду мутят, сбивают нас с истинного пути!

– Жиды и масоны! – заявил Болтиков.

– Жиды и масоны! – сказал Румянцев.


Из сборника "Левая сторона"  -






завтрак аристократа

И.Вирабов Спеть огромную эпоху 09.11.2019

Зачем нам голос Александры Пахмутовой?

Есть мнение, что композитор Александра Пахмутова (нельзя не добавлять: с поэтом Николаем Добронравовым) - "уходящая натура". Это не наше время, это прошлое.
Спеть огромную эпоху можно только по нотам большого композитора. Маленькой Пахмутовой. Фото: Петр ФедотовСпеть огромную эпоху можно только по нотам большого композитора. Маленькой Пахмутовой. Фото: Петр Федотов
Спеть огромную эпоху можно только по нотам большого композитора. Маленькой Пахмутовой. Фото: Петр Федотов

В субботу Александре Пахмутовой исполняется 90 лет. Открываю ее официальный сайт, читаю письма - множество. Восторженные, искренние, наивные и глупые, да разные, есть даже хамские (с призывами "привлечь к суду истории"). Многие начинаются со слов: "я помню, как моя мама...". Я зачитался. Посмотрел на дату: Пахмутова родилась 9 ноября 1929 года. Подумал кстати: где-то через месяц в тот же год родилась и моя мама. Но при чем тут это?

Кадры затертой, старой хроники. За роялем девочка - кажется, тут она уже в консерватории, но с этим ростом, метр сорок девять, с этим детским личиком она и в девяносто выглядит, как "девочка". Голос за кадром: "Это еще никому не известный композитор. За роялем сам автор Аля Пахмутова". Преподаватель - девочке:

- Ну, хорошо, Аля. А не слишком ли у тебя далекая модуляция здесь в конце?

- Вы говорите вот об этой фразе?

- Да-да.

- Хорошо, я ее исправлю".

Сюжет короткий. Что потом? У каждого по-своему. Ведь каждый, вспомнив Пахмутову, перебирая ее песни, начинает перелистывать не отвлеченную "историю", а собственное прошлое. У каждого, куда ни повернись, выходит: что ни песня Пахмутовой - то какая-то страница из семейного альбома, собственная жизнь.

Дело не в тоске по прошлому. Просто от песен Пахмутовой хотелось жить. Фото: РИА Новости

Тридцатые годы движутся под мелодии Дунаевского. Послевоенные - скорее Соловьев-Седой. А вот с пятидесятых - Пахмутова. То есть композиторов, конечно, много, и великих, и любых, и любимых. Но так, чтоб спеть огромную эпоху, - это по нотам большого композитора, маленькой Пахмутовой.

Она писала и произведения - вроде Концерта для трубы с оркестром ми-бемоль минор, который в наше время исполняют чаще где-нибудь в Америке. В семидесятых даже ставили балет на ее музыку в Большом театре. Да что нам от того?

Зачем нам знать и перечитывать, как четырехлетнюю Алю Пахмутову за фортепиано усадил в Бекетовке под Сталинградом ее самоучка-отец, который в свободное от лесозавода время освоил кроме фортепиано, скрипку, балалайку и даже арфу. Или про то, что в пять лет Аля написала фортепианную пьеску "Петухи поют". Что в девять лет играла с папой Моцарта и пела по госпиталям в войну (в 13 лет), играя на аккордеоне.

Что от того, что Пахмутову с Добронравовым свел случай - в "Пионерской зорьке" на радио: написали песенку к каникулам для школьников - про "Лодочку моторную". Ну было и прошло. Зачем вдруг кто-то начинает вспоминать какие-то истории из своей жизни, про свои каникулы. Ну что за ерунда.

Или о чем сегодня может говорить тот факт, что некий итальянец (тогдашний посол в СССР) обомлел от "Беловежской пущи", которую исполнил Большой детский хор Всесоюзного радио - так, по его словам, пел только Миланский детский хор песню Ave Maria, и ничего лучше этих двух песен он не слыхал? Сентиментальность - это все позавчерашнее.

Вот еще факт - про то, что песню "Нежность" Пахмутовой вовсе не хотелось писать (а для кого, для "тетки, которая приехала на рынок мясом торговать"?). Потом увидела в отснятых кадрах "Трех тополей на Плющихе" Доронину, глаза Ефремова ("пришла большая любовь, которая не принесет ему счастья"), - и от "Мосфильма" до такси придумала мелодию. Зачем нужны эти подробности?

Нет уж, давайте скажем откровенно: что за фильм "Девчата" снял когда-то (в 1962-м) режиссер Чулюкин? Где правда жизни? Почему нас усыпляют лживой песней про "хороших девчат, заветных подруг, приветливые лица, огоньки веселых глаз"? Разве сравнится это устаревшее творение композитора Пахмутовой с мощью современного хита, который обнажает драматизм сегодняшней, передовой эпохи силиконовых долин - ну, сопоставьте для наглядности этих приветливых старушечьих девчат с героиней нашего времени, душа которой не поет - кричит: "Я беременна, но это временно". И даже больше - героиня современная поет: "Ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже" - а он, по-видимому, не целует, и за этим драматизм, Шекспир. Слащавости остались в прошлом, все эти неполиткорректные белые гетеросексуальные "ребята", которым почему-то "было б скучно, наверно, на свете без девчат". Очевидно же - ушедшая эпоха.

"Обидно, - говорила Пахмутова, - что о Зое Космодемьянской в настоящее время иначе как о психопатке не говорят". Можно ее понять - но чего она хотела? История - это не то, что есть на самом деле, она живет в воображении продвинутых художников: если не хочешь отставать от времени - воображай получше. Даже не так: воображай по правильным лекалам.

У Пахмутовой, между прочим, была еще такая песенка - про "Пейте, дети, молоко, будете здоровы". Как можно в наше время обманывать народ таким вот бодрым оптимизмом. Что обиднее всего - поют, поют. Кругом поют, напевают - не отдавая себе отчета - песни Пахмутовой. "Под крылом самолета о чем-то поет" - ну как же, как же. "Будет небесам жарко". "Мы верим твердо". Да ни во что давно уже не верим. То есть верят - ретрограды. Уходящие натуры.

Если про песенки, то лучше петь на "инглиш". В "лучшем (как уверяют) музыкальном проекте страны" не очень любят старомодных. Пахмутову, что ли, петь? - это пускай народ, который где-то с этой стороны экрана. А если про кино - калька с "голливуда". Поколение другое, и зрителей, и творцов кино: историю учить по фильму "Дылда". "Эту" окружившую страну следует видеть лишь глазами скроенного по таким же абсолютно "правильным" лекалам фильма "Бык". "Киноиндустрия" отражает атмосферу - как и эстрадно-музыкальный мир. Из этого не вырастишь по-настоящему великого отечественного искусства? А зачем? Если задача - получить китайского Армани.

Песни Пахмутовой, при всей их простоте, - территория смысла, мировоззренческого, личного. Оттого цепляющего всех. Кино "Застава Ильича" не тем было важно, что лежало на полке, а тем, что несло в себе заряд идей, которые были важны для двух поколений. О песнях спорили всерьез. Идеи и сюжеты фильмов обсуждались в школах, о них писали сочинения, шла волна. Ролана Быкова завалили после "Чучела" мешками писем. Дело не в ностальгии, не в тоске по прошлому совсем - но песни, фильмы, мысли, что рождались в головах у зрителей, в конечном счете были не про глухую злобу к собственной стране. От них хотелось жить. Они всегда были о чем-то большем.

А от сегодняшних не то что жить не хочется. Просто слушатели, зрители, как рыбы на берегу, хватают воздух ртами - а там нет кислорода. Большая, подлинная индустрия музыки или кино, как ни странно, невозможна без иллюзии, которая учила бы, чтобы хотелось жить. Не в иллюзорной загранице, а дома, у себя. Без того, без подлинной иллюзии, без вдохновения не выйдет ни великой культуры, ни великого слушателя-зрителя. Предбанник Голливуда - может быть.

"Веселые ребята", "Волга-Волга", да те же "Девчата" - все это принято считать искусством уходящим, неправдивым, скрывающим кошмар такого-то режима. А между тем из этого всего и выросли великие кино, литература, песни. Парадокс? Ну просто надо вдуматься - что несовременно. Любимым фильмом Осипа Мандельштама был идейный, гениальный фильм "Чапаев" - поэт на этот фильм ходил не раз. Как же так? Куда тут приложить воображение продвинутых художников, которые воображают жизнь при помощи напалма.

Та Аля Пахмутова - в старой хронике - еще не знает слова "хит". Она напишет просто песни, которые все будут петь. Вчера, сегодня. Да и завтра. В одном из интервью Пахмутова рассуждала: "Дело не в том, что артистам эстрады говорят: "Пой нарочно про грязь". Но, оказывается, это возможно и прибыльно. Еще говорят: "Зато свобода!" Мне не нужна эта свобода. Знаете, почему? Если разрешается все, то ни один мальчишка не будет мыть шею, вообще не будет умываться, есть будет только шоколад и курить с трех лет. Можно написать песню "Танго кокаин", "Убей мою подругу" или даже "Убей мою маму". Но почему это передают? Значит, это кому-то нужно".

Она, конечно, не про "заговор" - она про состояние мозгов. Про ценности. Чтобы судить, сначала надо осознать, что для нас как общества, страны есть жизненные ценности. Чтобы логика законов, правил и всего, чем движется общественная жизнь, были основаны на внятном и понятном договоре: что такое хорошо и что такое плохо? Без этого не будет ни великих песен, ни великого искусства. Парадокс на парадоксе.

Если ценность - рынок и умение содрать побольше денег, облапошить, впарить и нажиться на другом любыми средствами, тогда и голову ломать не нужно. Пой и снимай любую чушь - игру воображения. Послушают, проглотят, подрастут - и сами станут облапошивать. Это и будет жизненный успех. Кинозвезда пойдет на подработки с помощью какой-нибудь "халвы" рекламной. Певец станет кумиром потому, что попал и нес пургу в телеэкране. И зритель сыт, и кассы полны.

Но про великое русское (российское) искусство тогда надо забыть, как про идеализм и уходящую (как выше сказано) натуру. Да и к чему оно - когда не пахнут деньги и самым важным из искусств становится ловкость рук (не будем забывать: и ног).

Лет сто назад забытый публицист "Литературки" Евгений Богат написал целую серию статей про девушку, которая случайно что-то там не оплатила в магазине: она тогда же выпрыгнула из окна от переживаний и стыда. У публициста выросла из этого большая драма человеческой судьбы. Но для кого сегодня этот вот сюжет - не уходящая натура? Где тут по новому стандарту драма? Пост в соцсетях, побольше "лайков" разве что. А если ценность жизни в чем-то большем, чем обман, набитая мошна, желудок и успех любой ценой? Об этом повторяет почему-то Пахмутова в давних интервью, как будто переводит разговор в другую плоскость: "Люди, которые хотят уничтожить мир, себя-то уничтожать не хотят. Некоторые понимают, что жизнь очень маленькая, что она очень сладкая, и надо ее прожить очень хорошо - богато, спокойно, комфортабельно - независимо от того, за чей счет, какой ценой. А по другую сторону люди, которые думают не только о себе. Которым стыдно быть очень сытыми и богатыми, когда рядом беспорядок. Есть такие люди, их много. Миллионы! Мы знаем и пишем о них всю жизнь".

Ну и опять - старье, старье. Рассказ о том, как ездили на Братскую ГЭС, как уходили на целый день в "усталой подлодке" на Северном флоте - и как на пирсе ждали эту лодку женщины. А в Ленинск-Кузнецком одевались с Добронравовым в шахтерские одежды, спускались глубоко на лифте, долго-долго шли по тоннелю - и где-то там ей вдруг вручили огромный букет желтых роз. "Светил в темноте как солнце. Никогда не забуду. Жаль только, песню про шахтеров так и не написали".

Конечно, Пахмутова - лицо эпохи. Даже смысл. Но уходящий. Кто-то не скажет, но подумает: да все мы уходящие. Радует одно: если уходим - все-таки в компании достойной. Будущим на зависть.

Дословно

Из писем на сайте pakhmutova.ru

Евгений Филатов, Елец, Липецкая обл., 12 ноября 2009 г.:

"Помните, вы выступали на площади в Ельце? А моя смертельно больная мама смотрела на вас по телевизору и шептала: "Ведь мы землячки. Она ведь тоже сталинградка, как и я, из Бекетовки. Как я хочу с ней встретиться и поговорить". Не привелось... Вы мне кажетесь членом нашей исчезнувшей семьи. Мама была настоящим, преемственным учителем, с большой буквы. Спасибо. Обнимаю и плачу".

Людмила Марченко, Таганрог, 3 ноября 2009 г.:

"Уважаемая и горячо любимая Александра Николаевна, я благодарна Богу, что в нашей стране живет человек, которому не безразлична судьба России".

Роман Шимкус, 40 лет, Елгава, Латвия, 8 марта 2006 г.:

"В прошлое воскресенье в разговоре с моей мамой я посетовал о нашей стране,которую мы потеряли, как рассеянные дети. Обидно до слез видеть нынешнюю реальность, похожую на наркотический сон. Мама ответила мне куплетом из Вашей песни: "Главное, ребята, сердцем не стареть!"... Она по национальности литовка и русский язык учила по пластинкам советских песен. В одной из телепередач диктор упомянул, что ваши песни - из прошлой эпохи. Можно вроде бы и согласиться с этим. Но ведь они живут - Сейчас. Как островки чистоты,окрыленности и смысла жизни!"

Виктория, Киев, Украина, 2 ноября 2001 г.:

"Мне 19 лет, и, конечно же, с детства мне знакомы Ваши самые известные песни, я часто напевала их, но никогда не вникала в глубину скрытых в них чувств и переживаний... Для меня такой момент наступил несколько лет назад, когда я потеряла дорогого мне человека. "Опустела без тебя Земля..." Александра Николаевна, у меня к Вам огромная просьба: приезжайте с концертами к нам в Киев. Пусть сколько угодно границ рисуют на карте, никому и никогда не удастся провести их в наших сердцах и душах".