November 17th, 2019

завтрак аристократа

Д.Коцюбинский, Е.Семыкина "Развратный хлыст" или жертва молвы? 2015 г.

Споры о Григории Распутине в начале ХХ века

Превращение императорского фаворита в постоянного героя скандальных газетных публикаций обрекло Григория Распутина на ту фатальную роль, которую ему довелось сыграть в русской истории накануне крушения монархии. В попытках - чаще мнимых, реже искренних - разобраться, кто же такой Григорий Распутин - "развратный хлыст, или человек, имевший несчастье быть оклеветанным молвой"1, - газеты формировали негативный образ загадочного "старца", что, учитывая близость Распутина к царской семье, подрывало доверие общества к власти. С чего же все началось?





Всесильный "брат Григорий"

Впервые имя Распутина 29 мая 1907 г. упомянула газета "Тобол"2, а затем 1 июня 1908 г. - "Тобольские епархиальные ведомости"3

В обеих публикациях Распутин упоминался в связи со сделанным им крупным пожертвованием на строительство церкви в селе Покровском. Однако из статьи в либеральном "Тоболе" следовало, что Распутин пользовался расположением императора: "На церковном сходе 9 мая прихожанам слободы Покровской церкви местным крестьянином Григорием Ефимовичем Распутиным, переименованным по указу Его Величества "Новым"4, было предложено 5 тысяч рублей на постройку новой церкви в с. Покровском... Между тем более сознательная, развитая часть населения начинает поговаривать о том, что не худо бы эти деньги потребить на богоугодное, жизненное дело: на постройку новой двухклассной школы, в которой такая нужда... Не чужд этой мысли и Гр.Е. Новый, что удалось заключить из личных с ним разговоров..."5

Сообщив о факте царского благоволения, "Тобол" тут же поведал о том, что "более сознательная, развитая часть населения" ставит под сомнения разумность пожертвования. С первых же упоминаний Распутин стал обретать оппозиционный флер.

В "Тобольских епархиальных ведомостях" упоминалось о расследовании Тобольской духовной консистории в отношении принадлежности Распутина к секте хлыстов6. И появление в епархиальном официозе информации о том, что "объявлена благодарность Епархиального начальства с выдачею похвального листа крестьянину слободы Покровской Тюменского уезда Григорию Новому (он же Распутин) за пожертвование в приходскую церковь"7, означало, что в противостоянии с сельским священником Петром Остроумовым, регулярно писавшим на Распутина доносы, и тобольским епископом Антонием (Каржавиным), - Григорий и его высокие столичные покровители взяли верх.

В центре внимания российских журналистов Распутин оказался лишь в конце 1909 г., после того как обозначилось его политическое влияние8. 2 декабря 1909 г. либеральный "Царицынский вестник" опубликовал статью, в которой был упомянут "некто Григорий, крестьянин Тобольской губернии, Тюменского уезда, с. Покровского". Далее следовало описание внешности Григория: "Это тип русского мужичка, старше средних лет, блондин, одет в поддевку, с золотым крестом на шее, выдаваемым священникам из Св. Синода как награду". Свой интерес к богомольному гостю из далекой Тобольской губернии газета пояснила так: "Об этом Григории между илиодоровцами ходят слухи, как о чудотворце, исцеляющем самых тяжких больных и изгоняющем бесов"9. Однако истинной причиной заметки были слухи о приближенном к царской семье всесильном "брате Григории", сумевшем отвести от настоятеля Святодуховского монастыря известного черносотенного деятеля иеромонаха Илиодора угрозу синодальной опалы, вызванной его ультраправой агитацией, направленной не только против социалистов, либералов и евреев, но также против губернаторов и премьер-министра10. Позднее, описывая события декабря 1909 г., "Царицынский вестник", расскажет о причинах всеобщего интереса к "брату Григорию" более развернуто: "В среде местных истинно православных людей на брата Григория установился взгляд как на человека особенного, проживающего при Дворе и пользующегося будто бы там даже некоторым влиянием. Он обладает даром прорицания, исцеляет больных и изгоняет бесов"11. Слухи об илиодоровском заступнике активно распространялись по Царицыну. Сам Распутин не упускал случая похвастать близостью к царской семье. Но молва упоминала о нем не только как о заступнике-благодетеле, но и как о "жулике"12. В дальнейшем "Царицынский вестник" касался распутинской темы регулярно13.


"Скоро доберемся мы до этой "тилигенции"..."


Постепенно со страниц региональной прессы распутинский сюжет стал неизбежно эволюционировать в направлении всероссийской политической сенсации. 8 января 1910 г. крупнейшая газета России - либеральное "Русское слово" - опубликовала на второй полосе материал под названием: "Блаженный старец Григорий" с подзаголовком в скобках - "От нашего царицынского корреспондента"14. Заметка содержала первое упоминание Распутина как "блаженного старца", приводилось подробное описание облика и манеры речи Распутина. В этом же репортаже впервые на страницах российских газет слышен голос Распутина: "Скоро доберемся мы до этой "тилигенции"..."15.

Видимо, вопрос репортера вывел Распутина из равновесия и позволил журналисту дополнить портрет старца "черносотенным" штрихом.

Репортаж обретал сенсационность. Репортер заметил на старце массивный золотой крест - дорогой подарок. В дальнейшей беседе старец упоминал о своих папаше и мамаше, которые все могут сделать: "Только сказать папаше, - все будет..."16. За всесильными "папашей и мамашей", за дорогим подарком легко угадывались император и императрица.

Общественный интерес к Распутину, особенно в столицах, был к тому времени уже сформирован. Слухи о загадочном "старце" циркулировали с 1907 г. в петербургской и московской великосветской среде17. Несмотря на попытки премьер-министра П.А. Столыпина удалить Распутина, компрометировавшего царскую семью, из Петербурга, в середине 1909 г. Григорий в очередной раз появился в столице и был фактически легализован: императрица публично поцеловала ему руку на одной из церковных служб18. Все это, разумеется, лишь увеличивало напряженность слухов.


Утешитель просительниц

Еще более скандальным выглядел дальнейший рассказ - о сексуально окрашенных особенностях поведения "блаженного старца": "Я расспрашивал некоторых случайных посетительниц "блаженного старца" Григория, беседовавших с ним наедине.

Жалуются.

Говорят, что старец имеет привычку гладить своих собеседниц, обнимать их за талию, пробовать их мускулы...

При этом он неизменно повторяет:

- Ох, искушение! Ох, искушение...

Одной пришедшей к нему гимназистке старец напрямик заявил, что любит ее больше всех.

- Поедем со мной, - предложил старец гимназистке. - Я тебя возьму, если хочешь...

Гимназистка не захотела"19.

Заканчивался текст новостью, приобретавшей в свете вышесказанного особую пикантность: ""Блаженный старец" Григорий предполагает основать в Царицыне женский монастырь. Деньги на это у него, по его словам, найдутся"20.

Тогда пресса не рискнула подхватить распутинскую тему, показавшуюся, вероятно, слишком рискованной. Единственной газетой, принявшей информационный "пас" от "Русского слова", оказался все тот же "Царицынский вестник", для которого тема уже была "своей". 13 января 1910 г. он опубликовал сокращенную перепечатку из "Русского слова"21.

На другой день в газете появился собственный эксклюзивный материал, посвященный "старцу". Газета вернулась к ранее описанным торжественным проводам Распутина в Петербург на Рождество 1909 г.22. Получив "импульс смелости" от столичных коллег, "Царицынский вестник" решился на сей раз обнародовать то, что оставил за кадром в публикациях конца декабря: во-первых, факт слухов о близости Григория ко Двору, а, во-вторых, моральную сомнительность духовной практики "старца". С этой целью был рассказан следующий эпизод: "Один из местных обывателей, сравнительно молодой, холостой человек, ищущий и не находящий нравственного удовлетворения в жизни, возмущающийся всеми беззакониями и пороками, царящими в окружающей среде, и так сказать богоискатель, господин Е. обратился к брату Григорию с вопросом: "Скажите, брат Григорий, как нужно жить?". Брат Григорий ему отвечал: "Люби больше самого себя". Понял?

Господин Е. долго стоял в недоумении, что сказать, понял или нет. "Понял". - Ну, если понял, так и иди с Богом"23. С точки зрения психологии совет был дельным, но не с позиции церковных норм, что и подхватила оппозиционная газета.


Самодержавие под прицелом

Первые публикации о Распутине стали появляться в газетах либеральной направленности в декабре 1909 г. - январе 1910 г. В этих статьях герой повествования упоминался лишь по имени "Григорий", фамилия его в этот период оставалась не названной. "Первооткрывателем" распутинской темы был все тот же "Царицынский вестник", поскольку именно у царицынских журналистов возник удобный повод затронуть рискованную тему, связанную с именем царского фаворита, в контексте "сугубо провинциальной хроники", формально далекой от императорского дворца.

То, что "Царицынский вестник" затронул далеко не провинциальную тему, подтвердилось очень скоро, когда информацию о пребывании "брата Григория" в Царицыне опубликовало "Русское слово". Правда, столичные журналисты также решили подстраховаться, поместив репортаж о Распутине в раздел провинциальной хроники. При этом "Русское слово" ввело эту информацию в столичный контекст, прозрачно намекнув на то, что "старец Григорий" пользуется протекцией императорской четы. То, о чем до тех пор активно сплетничали в столичном обществе, стало предметом гласного обсуждения.

Первые упоминания о Распутине носили сугубо новостной характер, в них отсутствовали оценочные характеристики. Фактура ограничивалась той, которую добыли сами авторы. Ни слухов, ни даже фактов биографии Распутина в этих статьях не было. Беседуя со "старцем", корреспондент "Русского слова" не задал ему ни одного по-настоящему острого вопроса, касающегося, например, слухов о его хлыстовстве или взаимоотношениях с женщинами. Не уточнил журналист и того, каких именно своих покровителей Григорий фамильярно именовал "папашей и мамашей".

На этом этапе становления распутинской темы пресса проявляла осторожность, придерживалась достоверности. Однако сам факт перевода этой темы из маргинально-закулисной в гласный информационный формат стал идеологическим прорывом, потенциально создававшим для оппозиции плацдарм для последующей пропагандистской атаки на власть.


Примечания
1. О Григории Распутине, иеромонахе Илиодоре и прочих // Московские ведомости. 1910. 30 апреля
2. А. Непринятый подарок // Тобол. 1907. 29 мая.
3. Варламов А.Н. Григорий Распутин-Новый. М., 2007. С. 54.
4. 15 декабря 1906 года Григорий обратился к императору с просьбой: "Проживая в селе Покровском, я ношу фамилию Распутина, в то время как многие односельчане носят ту же фамилию, отчего могут возникнуть всевозможные недоразумения ... прошу дабы повелено было мне и моему потомству именоваться по фамилии "Распутин Новый" (Чернышов А.В. О возрасте Григория Распутина и других биографических деталях // Отечественные архивы. 1992. N 1. С. 114). В прессе и литературе за новой фамилией Г.Е. Распутина также закрепилось ошибочное написание "Новых".
5. А.С. Непринятый подарок // Тобол. 1907. 29 мая.
6. Тобольской Духовной консистории секретное дело о крестьянине Григории Распутине-Новом. http://www.nashaepoha.ru/?page=obj22263&lang=1&id=585
7. Тобольские епархиальные ведомости. 1908. 1 июня.
8. Кульминационной в этой связи явилась история с отменой, благодаря заступничеству Распутина перед царем, решения Св. Синода о высылке Илиодора из Царицына в Минск (Коцюбинский А.П., Коцюбинский Д.А. Григорий Распутин: тайный и явный. СПб.; М., 2003. С. 129).
9. Раздача подарков на монастырском подворье // Царицынский вестник. 1909. 2 декабря.
10. Курлов П.Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 163-164.
11. Брат Григорий // Царицынский вестник. 1910. 14 января.
12. Илиодор (Сергей Труфанов). Святой чо][рт (Записки о Распутине). М., 1917. С. 19-21.
13. Проводы иеромонаха Илиодора // Царицынский вестник. 1909. 3 декабря; На монастырском подворье // Царицынский вестник. 1909. 18 декабря; Встреча иеромонаха Илиодора // Царицынский вестник. 1909. 23 декабря; У иеромонаха Илиодора // Царицынский вестник. 1909. 27 декабря.
14. N.N. Блаженный старец Григорий // Русское слово. 1910. 8 января.
15. Там же.
16. Там же.17. Коцюбинский А.П., Коцюбинский Д.А. Григорий Распутин. С. 120.
18. Герасимов А.В. На лезвии с террористами // "Охранка". Воспоминания руководителей политического сыска. М., 2004. С. 172.
19. N.N. Блаженный старец Григорий // Русское слово. 1910. 8 января.
20. Там же.
21. Старец Григорий // Царицынский вестник. 1910. 13 января.
22. Об этом событии, произошедшем в субботу, 26 декабря, газета рассказала в номере от 27 декабря 1909 года. В статье от 14 января 1910 г. датой отъезда ошибочно указано 31 декабря.
23. Брат Григорий // Царицынский вестник. 1910. 14 января.

https://rg.ru/2015/10/20/rodina-rasputin.html

завтрак аристократа

Сергей Брилев Никогда не засиживался в студии: Генриху Боровику – 90 16 ноября 2019

16 ноября — 90 лет знаменитому журналисту-международнику, писателю и драматургу Генриху Боровику, конечно, и отцу Артема Боровика. Он принял "Вести в субботу" у себя на даче в знаменитом поселке "Советский писатель".

"Друзья мои, у меня папа был замечательный. И играл. Я вспоминаю до сих пор", — говорит Генрих Боровик. Ему есть какие вспомнить мелодии. Самые разные.

- Я тут фотографию нашел вашу американскую. С Рейганом. Обаятельный человек был?

- Был неплох, — вспоминает Боровик.

- Хитрый?

- Хитер.

А зажглась звезда Генриха Боровика на небосклоне отечественной журналистики вот с чего.

- Флаг Кубы. Это же, наверное, один из революционных флагов? 1960 год?

- Абсолютно, — пояснил Боровик.

"Пылающий остров". Этот фильм они делали с самим Романом Карменом. Исколесили Остров Свободы вдоль и поперек. И еще тогда ответили на вопрос, почему эта революция выживет.

А заезжал на Кубу Генрих Боровик и как журналист, и как обладатель задания от члена Политбюро Анастаса Микояна осмотреться, понять, что это за революция такая. С ним вместе они и попали к Эрнесту Хемингуэю.

- Я знаю, что вы его своего рода украли на интервью у Микояна?

- Мы тут крали друг у друга, — улыбается Боровик.

Были у него и другие необычные миссии.

- Генрих Аверьянович, а почему Югославия развалилась?

- Ну, уж вы хотите, чтобы я все сказал.

Он действительно много чего видел и знал, но главным все-таки было выдать полученную информацию на газетные полосы и в эфир.

Бирма, Кипр и Индонезия… А еще, конечно, была тема, к которой все возвращаются и возвращаются сегодняшние журналисты-международники, — Ближний Восток.

Он никогда не засиживался в студии в Москве.

- Генрих Аверьянович, это ваш чемодан для командировок?

- Пустой, — говорит Боровик.

- Уже не ездите в командировки?

- Нет, почему…

- На всякий случай стоит?

- Еще как!

В Нью-Йорке они как-то затеяли Валентином Зориным одну интересную передачу. Впрочем, законы жанры тогда были такие, что, конечно же, западное общество потребления должно было быть немедленно разоблачено. Однако согласимся, что Боровик указал на то, от чего действительно одни беды, — показал советским зрителям нью-йоркский оружейный магазин.

У него в кабинете — трофейная рация и оптический фильтр, применявшиеся ВВС США при ковровых бомбардировках Вьетнама. И там он тоже был, видел ковровые бомбардировки собственными глазами, став одним из первых в послевоенном Советском Союзе фронтовых корреспондентов. Ему есть что вспомнить.

- Пишете?

- Пишу, — говорит Генрих Боровик.

- Сами верите, что вам — 90?

- А куда деваться? Я же живу, хожу.

И он повел нас смотреть удивительный подмосковный поселок, где его соседями были Роман Кармен и Юлиан Семенов, Юрий Нагибин и Константин Симонов. И сегодня поселок называется "Советский писатель".

Боровик и журналист, и драматург. Например, по итогам своих заездов ко вскоре свергнутому Пиночетом президенту Альенде написал пьесу "Ночь в Буэнос-Айресе".

Кого же это мы видели рядом с Генрихом Аверьяновичем во время прогулки? То были внуки! Сначала — об Иване.

- Как же вы похожи!

- Серьезно?

- А у Максима сколько "мелькает"….

Максим — это сын Артема Боровика, чья гибель для всей семьи была, конечно, страшным ударом. Но Генрих Аверьянович не сдался. Создал премию имени сына — за достижения в расследовательской журналистике, а сам все пишет, пишет, пишет…

- Генрих Аверьянович, удивительно: появились перед вами камеры — и сразу полуоборот. Как будто ничего не поменялось.

- Серьезно?

- Абсолютно. У вас же фирменный разворот был.

В сегодняшнем мире у него — большие надежды на коллег: он мечтает о том, чтобы планета, наконец, отказалась от войн.

- У вас есть ощущение, что человечество ничему не научилось за эти десятилетия?

- Нет, почему? Кое-что есть, — полагает Генрих Боровик.

Боровик считает, что есть наработка, — это "Движение за мир". Он уверен, что его надо возрождать.


https://www.vesti.ru/doc.html?id=3210532&cid=7

завтрак аристократа

Александр Сидоров В поисках идентичности: сибирская кухня между прошлым и будущим 31.12.2018

ЧЕМ И КАК УГОЩАЮТ ГОСТЕЙ В ОДНОМ ИЗ САМЫХ ХЛЕБОСОЛЬНЫХ РЕГИОНОВ СТРАНЫ

В последнее время в экспертном сообществе много говорят о развитии гастрономического туризма и шире — о местной кухне как потенциальной возможности привлечь в регионы новых гостей и расширить турпоток. Успешно работает федеральный проект «Гастрономическая карта России». А уже совсем скоро в стране появятся гастрономические послы, которые будут представлять Россию за рубежом. Проблема, однако, в том, что далеко не везде локальная гастрономическая культура поддается более или менее строгой идентификации и получает соответствующее воплощение в конкретных гастрономических проектах, прежде всего ресторанных. На этом фоне ярким исключением является Сибирь. Подробности — в материале «Известий».

По мнению президента Федерации рестораторов и отельеров России Игоря Бухарова, сибирская кухня обладает огромным потенциалом. Последний покоится на двух «китах» — многообразии местных продуктов и широкой палитре блюд на их основе. Природные ресурсы края в гастрономическом отношении впечатляют: десятки видов морской и речной рыбы, разнообразная дичь, ягоды, грибы, орехи, коренья и травы. К этому надо добавить домашний скот и птицу, фермерские овощи и фрукты, а также молочную продукцию.

Фото: Александр Сидоров

С другой стороны, Сибирь представляет собой огромный плавильный котел, в котором столетиями «варятся» многочисленные народы и народности — русские, татары, буряты, ханты, манси, ненцы, тувинцы и другие. Каждый из них внес свой вклад в формирование современного этнокультурного пространства, полноправной частью которого является гастрономия.

Однако ответить на вопрос, что такое современная сибирская кухня, не так-то легко. Простое перечисление блюд здесь мало что даст — строганина, пельмени, сугудай, соленые грибы. Строго говоря, их трудно втиснуть в границы какого-то одного региона. Совершенно очевидно, что гастрономическую культуру формируют конкретные проекты — рестораны, фудкорты, гастрономические фестивали. Словом, всё то, что позволяет увидеть, понять и попробовать ее именно туристу, то есть человеку со стороны.

С такого рода проектами дела в Сибири пока обстоят не очень хорошо. В иных городах, при всем их значительном туристическом потенциале, интересных, ярких и самобытных ресторанов нет вовсе, либо их настолько мало, что и не разглядишь.

Тем не менее в некоторых крупных центрах сегодня уже существуют полноценные гастрономические кластеры, участники которых по-разному, каждый по-своему, формулируют актуальное видение современной региональной кухни. В этом смысле хорошим примером является Новосибирск, где за последние полтора десятка лет сложилось несколько самобытных проектов. «Известия» выбрали три наиболее знаковых.

Взгляд первый: исторический

Идеей возрождения русской кухни и связанных с ней традиций вдохновлялись создатели проекта «Добрянка», аналогов которому, кажется, пока не существует не только в Новосибирске, но и в стране. Его создал известный новосибирский предприниматель Виталий Насоленко, а главным идеологом гастрономической части стал повар, известный реконструктор русской кухни, председатель фонда сохранения русской кухни «Русская поварня» Максим Сырников. Неудивительно, что к региональным продуктам и блюдам на их основе здесь относятся с особым вниманием.

«Добрянка» — это огромное и совершенно разноформатное производство, сеть магазинов и кафе в самом Новосибирске, а также продуктовый рынок-ярмарка с широчайшим ассортиментом, расположенный в академгородке. Чтобы составить представление о проекте в целом, нужно отправляться именно сюда. На рынке есть практически всё — от ягод и грибов (по окончании сезона они продаются в замороженном и сушеном виде), до фермерских овощей, яиц и масла.

Фото: предоставлено пресс-службой «Добрянка»

Изрядно представлены морсы, сбитни, квасы (хлебные, из фруктов и ароматных трав) и традиционные русские кисели на основе овса, меда и сибирских ягод, густые и плотные, так что есть их, как и положено, надо ложкой. Есть соленые и квашеные овощи — без уксуса и консервантов. Оставшийся от них рассол затем фасуется и продается как напиток.

Есть региональные сыры, изготовленные на собственной сыроварне из фермерского молока — мягкие, полутвердые, с естественной коркой созревания, рассольные. На рынке оборудована даже небольшая камера для созревания, открытая взорам любопытствующих.

Есть рыбные и мясные деликатесы собственного производства — балыки, икра, колбасы, вяленые окорока, сало, буженина, бастурма, копчености. Найдутся даже вареные и приправленные перцем свиные ушки, заботливо свернутые в солидных размеров рулет.

Однако только продуктами дело не ограничивается. Бок о бок с продовольственными лотками и прилавками соседствуют различные кулинарно-гастрономические форматы. Например, здесь делают домашнюю лапшу и бесконечные версии пельменей, пекут сырники, блины и оладушки из кабачков, вручную собирают и украшают глазурью пряничные елки.

Огурцы маринованные
Фото: предоставлено пресс-службой «Добрянка»
Лапша
Фото: предоставлено пресс-службой «Добрянка»
Фото: Александр Сидоров
Пироги
Фото: предоставлено пресс-службой «Добрянка»
Блины
Фото: предоставлено пресс-службой «Добрянка»
Фото: Александр Сидоров
Фото: Александр Сидоров
Магазин
Фото: предоставлено пресс-службой «Добрянка»

Но подлинным сердцем всего проекта является огромная русская печь длиной 5,5 м, шириной 2,4 м и высотой 2,9 м. Такие габариты позволяют считать ее самой большой действующей русской печью в мире. Она была запущена 22 октября 2016 года и с тех пор работает в режиме нон-стоп. В ней пекут пироги и калачи, расстегаи, кулебяки и кундюмы, готовят рыбу, курицу и свиные рульки, томят щи и каши, делают пшенники и запеканки. Всё это потом выставляется на прилавок и раскупается в считаные часы.

Все блюда тщательно проработаны Сырниковым по русским кулинарным книгам XVIII–XIX веков, а отдельные рецепты реконструированы (насколько это вообще возможно) и по более древним текстам, таким как «Домострой».

Разумеется, в этой еде нет никакой особой эстетики. Выглядит она предельно просто. Зато обладает характерной «печной» текстурой (нежной и мягкой), а также специфическим, немного дымным ароматом и совершенно неповторимым вкусом.

Взгляд второй: социологический

— Сибирь — регион многонациональный, а сибирская кухня на самом деле представляет собой причудливое смешение кухонь самых разных народов, которые вдобавок сложились в разные периоды времени. Нам не надо ничего выдумывать и реконструировать. Всё уже есть. Надо просто адаптировать это наследие под ресторанный формат, — рассказал «Известиям» Денис Иванов, владелец крупнейшей ресторанной сети Новосибирска. Именно этот подход он воплотил в проекте «#СибирьСибирь».

В заведении представлены блюда традиционной и современной русской (испытывающей на себе влияние актуальных трендов мировой гастрономии), а также северной и советской кухни.

Галантин утиный, с подливой из тыквы на алтайском мёде с брусникой
Галантин утиный, с подливой из тыквы на алтайском мёде с брусникой
Фото: предоставлено пресс-службой «#СибирьСибирь»
Обской судак, жареный с сельдереем и огуречным соусом
Обской судак, жареный с сельдереем и огуречным соусом
Фото: предоставлено пресс-службой «#СибирьСибирь»
Сибирские пельмени из четырех видов мяса
Сибирские пельмени из четырех видов мяса
Фото: предоставлено пресс-службой «#СибирьСибирь»
Треска с кисло-сладким соусом по якутскому рецепту
Треска с кисло-сладким соусом по якутскому рецепту
Фото: предоставлено пресс-службой «#СибирьСибирь»
Холодец из свиных ножек и бычьих хвостов
Холодец из свиных ножек и бычьих хвостов
Фото: предоставлено пресс-службой «#СибирьСибирь»

В меню бок о бок соседствуют сугудай из муксуна и строганина из мяса северного оленя, утиная грудка с желтой грушей и салат «Министерский» по рецепту 1985 года, уха из петуха и четырех видов рыб и суточные щи с грибами, треска с кисло-сладким соусом по-якутски и куриные потроха в сметане с соленым огурцом, бараний бок с перловой кашей и щучьи котлеты.

А на десерт найдутся и алтайские сыры с вишневым желе, и дивный черемуховый торт, и очень традиционная клюква с кедровыми орешками и медом, и, разумеется, варенье из шишек — к душистому чаю с таежными травами.

Львиная доля продуктов имеет локальное и региональное происхождение, поставляется в ресторане с ферм и небольших предприятий. Но на кухне также активно используют сибирские дикоросы и дичь.

Взгляд третий: культурологический

Еще один довольно неожиданный, но безусловно заслуживающий внимания вариант интерпретации традиционной сибирской кухни представлен в ресторане PuppenHaus. На сегодняшний день это ключевой проект и своеобразная визитная карточка крупного ресторанного холдинга Владимира и Анжелики Бурковских. В активе последних и серьезное кулинарное образование (Норвежская академия гостеприимства, Институт Поля Бокюза, American Catering Experience и др.), и судейство на ведущих международных кулинарных турнирах, и наконец первая в России престижная «Золотая пальмовая ветвь» (Швейцария) за лучшую ресторанную концепцию. Высокой награды удостоился как раз тот самый «кукольный дом» с впечатляющей коллекцией антикварных кукол со всего мира, множеством уютных комнат, театральной площадью, а в реальности — подлинный гастрономический театр.

123

Фото: предоставлено пресс-службой PuppenHaus

Бурковские давно и основательно увлечены региональными продуктами, имеют двадцатилетний опыт работы с диким сибирским сырьем, сами занимаются его добычей в охотничьих и рыболовных хозяйствах, а также наладили цеха по его обработке. Здесь есть собственная пекарня, сыроварня, коптильня, посолочный цех и цех сухой ферментации мяса.

То же самое касается и региональных рецептов. Накопленный опыт реализуется в сотне разноформатных проектов, открытых по всей Сибири — от сети блинных до стейк-хаусов из дичи. В ближайших планах рестораторов — запуск в Новосибирске масштабного Центра сибирской кухни с рестораном, экспериментальной лабораторией, учебными классами и библиотекой.

Однако в этом ряду PuppenHaus всё же стоит особняком. Его главное достоинство, помимо исключительно высокого качества продуктов, заключается в том, что привычные блюда с хорошо знакомыми вкусами представлены здесь в формате оригинального гастрономического шоу, где каждая подача — элемент тщательно продуманного спектакля. Закуски здесь могут подать в виде «конфет» или «пирожных», мусс из сибирских трав — выдавить как пасту на зубную щетку, огуречный рассол поместить в сливочный шарик, заправку для салата спрятать в куриное яйцо, а медовик сервировать кусочками сот.

Трио из сибирской момордики
Трио из сибирской момордики
Фото: предоставлено пресс-службой PuppenHaus
Рваная медвежья лапа
Рваная медвежья лапа
Фото: предоставлено пресс-службой PuppenHaus
Северная стерлядка из собственной коптильни
Северная стерлядка из собственной коптильни
Фото: предоставлено пресс-службой PuppenHaus
«Конфета» из паштета с ферментированным арбузом и черной икрой
«Конфета» из паштета с ферментированным арбузом и черной икрой
Фото: Александр Сидоров
«Конфеты» из солений: огурцы, помидоры, арбуз
Фото: Александр Сидоров
Мусс из сибирских трав
Мусс из сибирских трав
Фото: Александр Сидоров

В меню паштеты из тетерева, печени лося и дикого кролика, сугудай из сига с маракуйей, алтайскими травами и соком сибирского лимонника, террин из бычьих хвостов, рваная медвежья лапа с гречневым чипсом и пюре из сельдерея, черемуховый тирамису и многое другое.

По какому из трех указанных выше направлений будет развиваться сибирская кухня в будущем, трудно сказать. Каждое из них дополняет другие, давая гостям возможность открывать для себя новые гастрономические сочетания и вкусы, не отрываясь при этом от корней.



завтрак аристократа

Алиса Ганиева Преодоление разрывов 24.10.2019

Переводчица Любовь Сумм о своих предках – участниках и творцах литературы ХХ века



Любовь Борисовна Сумм – переводчик с английского, немецкого, латыни, кандидат филологических наук. Родилась и живет в Москве. Окончила филологический факультет Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Переводила Честертона, Клайва Льюиса, Плутарха, Франциска Ассизского, Джонатана Франзена, Ивлина Во, Салмана Рушди, дневники Геббельса и др.



критика, перевод, гитлер, сталин, павел коган, ссср, рассказ, великая отечественная война, железный занавес, поэзия Два юбиляра – литературный критик Исаак Крамов и писательница Елена Ржевская. Фото из личного архива Елены Ржевской

Любовь Сумм – переводчик с огромным стажем, замечательный специалист по античной литературе, а еще она внучка поэта Павла Когана и писательницы Елены Ржевской. В этом месяце мы празднуем целых два юбилея: 100-летие Елены Ржевской и ее второго мужа – литературного критика Исаака Крамова. О Крамове и Ржевской, Гитлере и Сталине, человечности и возвращении имен с Любовью СУММ побеседовала Алиса ГАНИЕВА.

– Любовь Борисовна, начну с двойного юбилея вашей бабушки, писательницы Елены Ржевской, и ее мужа Исаака Крамова. Крамов – литературный критик, специалист по Платонову, собеседник и корреспондент Маршака, Шаламова и прочих классиков. Расскажите, пожалуйста, сначала о нем.

– Вы правы, 27 октября исполняется 100 лет Елене Ржевской, 28‑го будет вечер в ЦДЛ. И там же мы будем вспоминать Исаака Рабиновича, критика Крамова, родившегося на восемь дней раньше, 19 октября 1919 года.Вы очень точное произнесли слово – «собеседник». Во всех видах своей литературной деятельности – критика, составителя книг, автора предисловий, литературных биографий – Крамов всегда был полностью обращен к тому, с кем и о ком говорил. В его наследии самой драгоценной частью оказались разговоры, частично опубликованные в сборнике 1980 года, частично еще ожидающие встречи с читателем, и объемная переписка. Крамов был не только профессиональным критиком и рецензентом, но и первым читателем: в этих письмах с ним делятся замыслами, обсуждают ход работы.Сейчас я разбираю огромную библиотеку в квартире, где бабушка прожила всю жизнь, из них 33 года – в этом браке. Отдельный шкаф из трех секций под потолок заполнен книгами с благодарностями «Изе», как его называли, за причастность к появлению этих книг на свет. Многие книги Крамов сопровождал как критик или составитель и автор предисловия, но едва ли не чаще как читатель и друг. Поди улови это, определи в перечне юбилейных заслуг. Но очень было ощутимо для круга, к которому он принадлежал, – а круг этот сложился еще в конце 1930‑х, в ИФЛИ, и пополнялся с годами. Изя рано ушел, в 60 лет, и это было для многих не только личной утратой, не только сокрушением, что он мог бы еще написать и не напишет, но и каким‑то изменением общего воздуха.

– Удивительно, что в составленном им двухтомнике «Советский рассказ» (1975) можно найти не только проходных тружеников соцреализма, не только писателей замечательных, но как бы легальных, но и полуопальных Юрия Тынянова, Михаила Булгакова, Исаака Бабеля. Плоды оттепели?

– На самом деле проходных там нет. Изя Крамов был невероятно трудолюбив и, еще раз скажу, очень внимателен к другому человеку. К тому же и сам жанр рассказа интересовал его. Вступление к двухтомнику и статьи Крамова должны бы войти в литературоведческую теорию. Там много существенных мыслей о жанре, совершенно свободных, без привязки к «времени, месту, канону». Перечитано было им в сотни раз больше, чем отобрано. Бережно отыскивались крупицы в национальных литературах: это ведь именно «Советский рассказ», то есть возможность обнаружить, привести к читателю малоизвестных авторов, разомкнуть границы между литературами национальных республик. Рассказ имеет такое демократическое в лучшем смысле слова свойство: побуждает выслушать, побуждает к общению. Разумеется, Крамов стремился максимально полно представить литературу ХХ века. Горевал о том, что невозможно дать эмигрантские тексты. Перечисленных вами авторов уже можно было (с ограничениями и купюрами) публиковать. И место этих авторов в литературе совершенно было Крамову ясно: он, как и другие ифлийцы (ИФЛИ, Московский институт философии, литературы и истории имени Н.Г. Чернышевского существовал в Москве с 1931 по 1941 год. – «НГ‑EL»), уже в юности привык сверяться с тем самым гамбургским счетом. Да, они жили в этих условиях ограничений, купюр, компромиссов. И старались сделать то, что могут. Если бы не возможность «пробить», как тогда говорили, хотя бы несколько из таких существенных имен, Крамов и не взялся бы за такую работу. Некоторые удачи его – именно в том, что удалось «пробить», – замечательны и достойны отдельной публикации по истории советской литературы на этом стыке официально разрешенного – и подлинного, профессионального и уже тем самым полуопального. Оттепель к тому времени уже давно миновала. А 1968 год подвел черту не только под оттепелью, но и под тем чувством принадлежности к общей человеческой истории, которое было так сильно в 1930-е годы, питало в молодом поколении, говоря словами Елены Ржевской, «пафос жизни». Это чувство получило подтверждение на исходе Второй мировой войны.

– Вот мы и перешли к Елене Ржевской. Мало того что писательница, так еще и ветеран войны, которая участвовала в поиске и опознании Гитлера. И прожила почти целое столетие! Про Гитлера правда?

– Да, конечно. Но у Елены Ржевской, кроме ее знаменитой книги «Берлин, май 1945», где описаны последние дни войны, капитуляция Берлина, обнаружение обгорелого трупа Гитлера и опознание его по зубам – исторические события, в которых она участвовала как переводчик, – есть более поздняя, итоговая для военной темы книга «Далекий гул». В этой повести берлинским событиям уделена лишь небольшая глава, гораздо больше – тому, что им предшествовало: Бромбергу (Быдгощу), лагерю военнопленных, где находились англичане и французы. Это была такая маленькая «встреча на Эльбе», первое соприкосновение с союзниками. Да и в документальной повести «Берлин, май 1945» есть главка, в которой – выйдя ночью из бункера, где работали над документами Третьего рейха, искали следы Гитлера – столкнулись с группой итальянцев. Итальянцы, освобожденные из плена, шли на родину пешком с тележкой, на которую сложили коробки с куклами, единственный свой трофей. Встретив советских разведчиков, узнав, что у молодой переводчицы дома дочка, итальянцы подарили одну куклу ей. До сих пор живет в семье, недавно обновляли ей платье, восстанавливали запавшие глазки. Это был мир, открывавшийся взаимно, мир, в котором наша страна имела огромную заслугу, имела и важнейший опыт общего страдания, совместного освобождения. Поиски Гитлера тоже имели международное значение. Разумеется, был азарт соперничества, опередить союзников, да и не только союзников, своих тоже – труп на экспертизу увели из‑под носа у разведчиков соседней армии. Вместе с тем, и Ржевская в книге «Берлин, май 1945» это подчеркивает, существовал подписанный странами антигитлеровской коалиции договор: преследовать военных преступников хоть «до края земли», добиться, чтобы они предстали перед международным трибуналом. Скрыв факт обнаружения и опознания Гитлера, Сталин нарушил этот договор. Елена Ржевская много раз возвращалась к мучительной загадке: зачем скрыл? Никакой выгоды, явный убыток, ведь на весь мир бы: «Русские нашли Гитлера». Один из ответов, какой ей виделся: это первый шаг к железному занавесу. Не действовать заодно с теперь уже бывшими союзниками. Вероятно, рассуждала Ржевская, Сталин не хотел также и поощрять победоносную армию. День Победы не сделали праздничным, выходным днем. Пример декабристов – насмотрелись на заграничную жизнь, чувствовали, что не воздано самоотверженному, спасшему отечество народу – и восстали. В армии весной‑летом 1945 года ходили слухи (в «Далеком гуле», написанном в перестройку, уже можно было их повторить), что колхозы распустят или будут большие послабления, вернут НЭП и – разрешат ездить за границу. Казалось бы, зачем им заграница, по домам бы скорее. Но ведь это и есть тоска по нормальной жизни, как все, со всеми. Железный занавес отсекал это. Пресекал. И еще одна была у Сталина причина, тайная. В опубликованном также лишь в конце 1980-х разговоре с маршалом Жуковым и в новом, дополненном издании «Берлина» Ржевская возвращается к мысли об определенной притягательности одного тирана для другого: Сталина не так уж привлекала перспектива отдать мертвого Гитлера на суд, и чтобы все видели – Sic semper tyrannis (такова участь тиранов. – «НГ‑EL»). Ведь и мертвый фюрер подлежал Нюрнбергскому трибуналу. А сейчас, переводя книгу Филиппа Сэндса «Восточно‑Западная улица», я стала понимать, что такое был Нюрнбергский трибунал в истории. Всемирной. Впервые прозвучали слова о преступлении против человечества, о праве человечества вмешиваться в суверенные дела государства, если то явным, вопиющим образом попирает права человека, лишает свободы, жизни, применяет пытки. Это был великий прорыв разделенных народов в человечество. Начало нашей общей истории, как мы ее знаем. Но – железный занавес, но – холодная война.

Литературная работа и Ржевской, и Крамова тем и важна, что всегда была на преодоление разрывов. Так что и книги Крамов составлял как соединение, возвращение имен, восстановление.

– Брат Крамова, художник Леонид Волынский, тоже оказался участником истории с большой буквы? Это он организовал спасение сокровищ Дрезденский галереи?

– Да. Удивительная судьба: Леонид жил в Киеве, под Киевом начал войну, сразу же попал в плен, успел бежать прежде, чем в нем распознали еврея. Родители его и Изи в Бабьем Яру, он уцелел чудом. Скрывался на оккупированной территории, наладил связь с партизанами. Написал и об этом, и о том, конечно, как искали дрезденские сокровища. Эта книга («Семь дней») начинается восклицанием: «Сикстины в Дрездене нет!» (кричит лейтенанту Рабиновичу мотоциклист, проносящийся мимо, его однополчанин, с которым за несколько дней до того говорили о Рафаэле и о том, что – уцелело ли, не уцелело – в Дрездене.) То, что художник, знаток живописи, оказался именно там в то время – счастливая случайность и для него, и для спасенных шедевров. Но вместе с тем он ведь ждал этого свидания. Он тоже, хоть и прожил первую половину своей жизни в закрытой стране, был причастен к мировой культуре. Так себя ощущал. И вот – «Сикстинская мадонна».

Принадлежность к человечеству была у них всех – с опережением, словно бы в наше время обращенная. «Фашизму» – таким общим словом они называли и Рейх, и режим Франко, и итальянский собственно фашизм – они противопоставляли не иной режим, не советский строй, хоть и принимали в юности самоотверженно его идеалы, а человечность. «Вы не слышите слова «человечность» /Оно звучит изнутри как отмеченный стих /И если человек – это чело века /То человечность – это чело вечности» (незаконченное стихотворение Павла Когана)

Humanity английское покрывает оба значения – «человечество» и «человечность». При переводе термина «преступления против человечества» каждый раз думаю: по смыслу – и «против человечности».

– К слову о Павле Когане, вашем деде, первом муже Елены Ржевской, погибшем в 1942 году под Новороссийском. При жизни его стихи не были напечатаны, «Бригантина» разошлась как народная песня. Издавать Павла Когана стали через много лет после войны, вы в прошлом году подготовили к его 100-летию сборник «Разрыв‑травой, травою‑повиликой» (см. «НГ‑EL» от 05.07.18), куда, как вы пишете в предисловии, удалось включить все тексты, в том числе черновики, наброски. Что‑то новое для самой себя вы увидели, когда готовили книгу?

– Я увидела подтверждение того, что уже знала, но все же не чувствовала, в каком это масштабе, как глубоко заполняет всю его жизнь. Основная тема творчества Павла – дружба. О ней он писал в 15 лет, неумело, многословно, о ней и в последних своих стихотворениях, как‑то уже охватывая человека целиком, желая ему – быть. «Ты должен выжить, я хочу, чтобы ты выжил», – обращается он к Жоре Лепскому, автору музыки к «Бригантине». А Изе Крамову, любимому другу, писал с фронта, совсем уже незадолго до гибели: «Я верю твердо, что будет все. И Родина свободная, и Солнце, и споры до хрипоты, и наши книги. Кстати, о книгах – прочел твое письмо и еще раз убедился:

1) что у меня великолепный глаз на людей,

2) что рожден ты ходить шагами семимильными и

3) что книга твоя – дело только времени.

Очень поздравляю тебя, родной! Жму лапу. Крепко целую. Павел».

И вот видите, «великолепный глаз на людей» и способность, ежедневно ходя возле смерти, думать о книге друга – это общее у них. Когда мы говорим, что Крамов был «собеседником» и эти разговоры опубликованы, хочется уточнить, что это не фиксация чужих слов, а гораздо более объемное – биографический очерк, в котором человек раскрывается через свои слова и через комментарий Крамова, внимательное его вглядывание. К нему и специально приходили, человек с тяжелой судьбой, лагерной, несколько вечеров приходил и рассказывал Изе с насущной потребностью: «Не дай пропасть моей жизни».

Этим и дорог Крамов, потому и надо бы переиздать его книги и собрать то, что осталось в тетрадях: сохраненные им, достоверно, дружески – жизни.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-10-24/10_1003_interview.html
завтрак аристократа

Н.М.Горина Образ казначея в русской классической литературе 16.11.2019.

В отличие от исторических трудов, в художественной литературе находят свое отражение не все события и персонажи, а лишь наиболее выразительные не только с точки зрения истории, но и в плане эмоционального восприятия. Создание и развитие образа казначея и казначейской службы в произведениях классической русской литературы и его параллели с реальными историческими фактами и событиями проследил журнал "Бюджет".

Казенные палаты были созданы в результате начавшейся в 1775 г. губернской реформы Екатерины II и являлись исполнительным органом, которому поручались домостроительные и казенные дела в губерниях и уездах. Именно губернским казенным палатам и подчинявшимся им уездным казначействам как местным финансово-ревизионным учреждениям вменялось обеспечение верных и обстоятельных сведений о государственных доходах.

Обязанностью губернского казначея был сбор сведений о "приходе и расходе и ревизия счетов". Кроме того, губернский казначей отвечал за составление и хранение книг об окладе подушного сбора, оброчных статьях, об откупах и неокладных сборах по уездам и постатейно. На этих же принципах велась расходная книга. Первый государственный казначей России А. И. Васильев дополнил названные обязанности казначеев еще и наблюдением за правильным счетоводством всех губернских учреждений, которые имели приход и расход. Также в конце года казначей должен был отсылать в экспедицию о государственных доходах "генеральный" отчет о приходах и расходах по губернии.

Несмотря на изменяющиеся в течение веков функции ведомства и обязанности его сотрудников, произношение слов "казначей" и "казначейство" осталось прежним, и сама профессия сохранила свое первоначальное наименование.

Без податей нет казначейства

Особый интерес вызывает творчество М. Е. Салтыкова-Щедрина не только как одного из самых необычных писателей XIX века. Михаил Евграфович много лет своей жизни посвятил государевой службе: в 1858–1862 гг. служил вице-губернатором в Рязани, затем в Твери. С ноября 1864 по 1868 гг. возглавлял казенные палаты в Пензе, Туле, Рязани. Был известен как очень порядочный и честный человек.

Особенно красочно Салтыков-Щедрин описывает во все времена в той или иной мере сохранявшуюся функцию сбора (учета) доходов. Вот строчки из рассказа "Дикий помещик" (1869 год): "А известно ли вам, господин помещик, что казначейство без податей и повинностей, а тем паче без винной и соляной регалий, существовать не может?", "…а податей в один день поступило столько, что казначей, увидав такую груду денег, только всплеснул руками от удивления и вскрикнул…". В сатирической сказке "Добродетели и пороки" (1884 год) даже Иванушка-дурачок шел в казначейство подать вносить. А в знаменитой "Истории одного города" (1870 год) написано: "Началась анархия, то есть безначалие. Присутственные места запустели; недоимок накопилось такое множество, что местный казначей, заглянув в казенный ящик, разинул рот, да так на всю жизнь с разинутым ртом и остался…"

М. Е. Салтыков-Щедрин

Раньше казначейство непосредственно работало с денежной наличностью. В XIX веке избыток доходов против предстоящих расходов уездные казначейства передавали в губернские (казенные палаты), губернские — в Главное казначейство. Системы безналичных платежей не существовало, наличность доставляли почтовыми перевозками. Деньги хранили в особых сундуках с замками, печатями, а перевозили в кожаных мешках с оформленной квитанцией.

В результате казначейство не раз становилось объектом посягательств грабителей. Вымышленный грабеж описан в "Истории одного города": "Первая, которая замыслила похитить бразды глуповского правления, была Ираида Лукинишна Палеологова… Палеологова, воспользовавшись тем, что помощник градоначальника со своими приспешниками засел в клубе бостон, извлекла из ножон шпагу покойного винного пристава и, напоив для храбрости, троих солдат из местной инвалидной команды, вторглась в казначейство. Оттоль, взяв в плен казначея и бухгалтера, а казну бессовестно обокрав, возвратилась в дом свой. Причем бросала в народ медными деньгами…"

Все расходы на строжайший учет

Имеет место в художественной литературе и описание функции расходования казенных средств. Сказка Салтыкова-Щедрина "Медведь на воеводстве" (1884 год) изображает это так: "И опять мелькнуло у него в голове: "Полно ехать ли?" — и если б не вспомнилось, какая уйма подъемных и прогонных денег для него в казначействе припасена, право, кажется, не поехал бы!"

В книге А. Н. Радищева, русского поэта, прозаика и философа, также много лет отдавшего государственной службе (служил руководителем Петербургской таможни), "Путешествие из Петербурга в Москву" (1784–1789 годы) находим подтверждение тому, что любые расходы подлежали строжайшему учету: "В расходной книге у казначея записано: по предложению его высокопревосходительства дано курьеру Н. Н., отправленному в С.-П.: с наинужнейшими донесениями, прогонных денег в оба пути на три лошади из екстраординарной суммы… Книга казначейская пошла на ревизию, но устерсами не пахнет".

У Н. В. Гоголя в рассказе "Записки сумасшедшего" (1835 год) читаем о строгом соблюдении сроков в расходовании средств: "Словом, я не пошел бы в департамент, если бы не надежда видеться с казначеем и авось-либо выпросить у этого жида хоть сколько-нибудь из жалованья вперед. Вот еще создание! Чтобы он выдал когда-нибудь вперед за месяц деньги — господи боже мой, да скорее Страшный суд придет. Проси, хоть тресни, хоть будь в разнужде, — не выдаст, седой черт".

И. Е. Репин. Иллюстрация к "Запискам сумасшедшего" Н. В. Гоголя

Обращает на себя внимание тот факт, что казначейство никогда не имело права распоряжаться самостоятельно денежными средствами и являлось лишь органом исполнительным, совершающим операции по требованиям распорядительных органов. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, выпущенном в 1890-1907 гг., дается описание казначейства как кассы Министерства финансов: "До 1863 г. каждое министерство имело свое К., которое собирало доходы, хранило их и производило расходы по данному ведомству, передавая в кассы министерства финансов лишь свободные остатки. В 1863 г. последовало преобразование кассового устройства по принципу "единства кассы", причем все К. министерств были упразднены и обязанности их возложены исключительно на кассы министерства финансов". Этот же источник описывает и военного казначея: "В военном ведомстве К. полагаются: в канцелярии императорской главной квартиры, во всех военно-окружных управлениях, в полках, артиллерийских бригадах и в отдельных батальонах. В других частях войск исполнение казначейских обязанностей возлагается на одного из офицеров, в главных управлениях — на экзекутора, в остальных управлениях и заведениях — на одного из штатных чиновников".

Подтверждение существования описанного выше порядка организации выдачи казенных денег в русской армии мы находим у Л. Н. Толстого в романе-эпопее "Война и мир" (1869 год): "Красноносый капитан Тимохин, бывший ротный командир Долохова, теперь, за убылью офицеров, батальонный командир, робко вошел в сарай. За ним вошли адъютант и казначей полка"; и в романе "Воскресение" (1889–1899 годы): "Нехлюдов знал Масленникова еще давно по полку. Масленников был тогда казначеем полка. Это был добродушнейший, исполнительнейший офицер, ничего не знавший и не хотевший знать в мире, кроме полка и царской фамилии". В повести Н. С. Лескова "Инженеры — бессребреники" (1887 год), действие которой происходит в 30-х гг. XIX века в одной из военных частей, стоящей в Варшаве, написано: "В первый же месяц, когда приспело время получать жалованье, Николай Фермор явился к казначею вместе с другими. Казначей с своими сундуками помещался в комнате, смежной с кабинетом начальника части", "Казначей был "косоротый", чиновник из писарей, в своем роде деловитый и в своем роде добрый человек, очень веселого нрава".

Д. А. Шмаринов. Иллюстрация к роману Л. Н. Толстого "Война и мир"

В повести А. И. Куприна "Поединок" (1905 год) также есть упоминание о казначее: "В дверях стояло двое штатских — их знали все офицеры в полку, так как они бывали на вечерах в собрании; один — чиновник казначейства, а другой — брат судебного пристава, мелкий помещик, — оба очень приличные молодые люди".

Казначей не всегда положительный герой

Выразительным персонажем в русской классической литературе является образ губернского казначея, проигравшего в карты красавицу жену, господина Бобковского из поэмы М. Ю. Лермонтова "Тамбовская казначейша" (1838 год):

"Против гостиницы Московской,

Притона буйных усачей,

Жил некто господин Бобковской,

Губернский старый казначей.

Хозяин был старик угрюмый

С огромной лысой головой.

От юных лет с казенной суммой

Он жил, как с собственной казной.

В пучинах сумрачных расчета

Блуждать была его охота,

И потому он был игрок

(Его единственный порок)".

В творении Ф. М. Достоевского "Скверный анекдот" (1862 год) в трагикомичном виде рассказывается о характерах русского чиновничества. Наверное, каждый помнит эту историю, как генерал, якобы из чувства гуманности, незванным нагрянул на свадьбу к своему подчиненному. Так вот, тесть молодожена имел непосредственное отношение к казначейству. "Так бы и жили они в своих углах, может быть, еще лет пять или шесть, до перемены обстоятельств, если бы не столкнулись они с отставным титулярным советником Млекопитаевым, бывшим казначеем и служившим когда-то в губернии. Деньжонки у него водились, конечно, небольшие, но они были; сколько их действительно было, — про это никто не знал, ни жена его, ни старшая дочь, ни родственники… он был страшный самодур, пьяница, домашний тиран и, сверх того, больной человек", — пишет Достоевский. Далее следует еще более подробное описание этой малоприятной личности. И хотя эти вымышленные персонажи не совсем соответствуют образу положительного героя, все же хочется отметить, что отрицательные качества героев находятся в нравственной, а не деловой плоскости.

Реальные личности

Описаны в литературе и реальные исторические личности — казначеи. В новелле Лескова "Владычный суд" (1877 год) читаем о личностных характеристиках одного из директоров Департамента Государственного казначейства: "Очень молодым человеком, почти мальчиком, я начал мою службу в Киеве под начальством Алексея Кирилловича Ключарева, который впоследствии служил директором департамента государственного казначейства и был известен как "службист" и "чиновник с головы до пяток". Его боялись в Житомире, боялись в Киеве и только перестали бояться в Петербурге, где этот суровый и сухой формалист почувствовал, что он тут не к масти козырь, и вскоре по удалении от дел скончался. Он происходил из духовного звания, воспитывался в духовных учебных заведениях и был по натуре бурсак самого крепкого закала. Он был неутомим, деловит, логичен, сух, любил во всем точность и не обличал слабостей сострадательного сердца".

В рассказе "Печерские антики" Лесков дает положительное описание герою-казначею: "Был в Киеве уездный казначей Осип Семенович Ту-ский, которого привез с собой из Житомира председатель казенной палаты Ключарев… Казначей был известен своей честностью и аккуратностью". Речь идет о реальном казначее со сложной судьбой О. С. Тустановском.

Знаменитый исследователь образа чиновника А. П. Чехов в книге "Остров Сахалин" (1891–1893 годы) также дает положительную оценку казначею, прототипом которого был Д. А. Булгаревич, служивший заведующим школами Сахалина и казначеем канцелярии начальника острова. С Чеховым у него установились хорошие отношения. В своем произведении писатель отмечает: "При начальнике острова состоит управляющий его канцелярией, бухгалтер, казначей… Я поселился у одного молодого чиновника, очень хорошего человека…"

А.П.Чехов

Упоминания о казначеях также найдены в сатирическом произведении Д. И. Фонвизина "Письма родных к Фалалею", в повести Гоголя "Нос", в поэме Лермонтова "Боярин Орша", у Достоевского в повести "Вечный муж" и романе "Бесы", в пьесах А. Н. Островского "Шутники", "Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский", у Салтыкова-Щедрина в рассказе "Господа Головлевы", "Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил", у Лескова в рассказах "Овцебык", "Смех и горе", "Шерамур" и "Таинственные предвестия", у Чехова в рассказе "Брожение умов", у А. М. Горького в романе "Жизнь Клима Самгина", пьесе "Мещане", у Куприна в рассказе "Мирное житие".



https://www.vestifinance.ru/articles/128296

Подробнее: https://www.vestifinance.ru/articles/128296
завтрак аристократа

Асар ЭППЕЛЬ Теплый миазм с нашей речки

– Я теряю мышей, Кубланыч, но тебя это не ужасает! – пенял пустейший человек Государцев сидевшему рядом с ним на завалинке дельному Кубланову.

Кубланов – его сосед по неказистому домишке – замеряет сияющим на утреннем солнце микрометром особые проволочки и откладывает в уме результаты.

Он – цеховой мастер на расположенном в версте от здешних задворок заводе “Калибр”, с которого герой давних наших повестей Хиня приволок в дни московской паники мешок сухого киселя, но без сахара, и – отдельно – мешок сахарного песку.


После войны, то есть в данный момент, сказанный завод изготовления свои, вопреки облупленной эпохе, срабатывает на удивление изрядно. Микрометры и штангели, удивляя полировкой, меряют всё, чего на глаз хер смеришь.


Однако сперва про здешнее место. Мы живем на задних улочках столицы нашего отечества. Вплотную к слободскому обитанию прилегает длинная свалка. За свалкой непролазная дикая трава, позади которой валяется поруганная речка.

С речки дует когда освежающий, когда тепловатый, но всегда миазм.

Поглощенный эталонными толщинами Кубланов – он взял для доводок заводскую продукцию домой – помалкивает.

Государцев же высказываться не останавливается:

– У нас белая мышь гибнет, но вы плевать хотели! Шестьдесят хвостов! Святые угодники!

Затем, уронив руки, говорит стихом:


– Хули нам, малярам,

Нету краски – по домам!

Про мышей чистая правда. Размножаемые Государцевым для института, они недокормлены, поскольку из положенного на них проса он варит себе кашу и – заправленную конопляным маслом – сколько ни сварит, съест. На дворе послевоенный тощий год. Государцев, как многие тогда, бедствует впроголодь тоже. Спасительная свекольная ботва ожидается только через месяц, а есть охота всегда.

– Они глазкими умоляют. Стойком стоят. Божечка ты мой!

Кубланов по-прежнему сосредоточен. Он вглядывается в нониус.

Тут из щелки в земляной завалинке, на которой обое сидят, во множестве побежали мелкие муравьи. Края щелки сразу заобсыпались, а муравьи, выталкивая головами почвенную крошку, струйкой куда-то устремляются.

Государцев примечает, что в главных ногах каждый тащит по белому яйцу – как все равно московская паника не кончилась и муравьи уносят с предприятия рис. А это в солнечный день они проветривают яйца. “Не подкормить ли мышат муравьиным яйцом, – озабочивается Государцев, – чтобы просо совсем полностью не тратить?”

Он пробует изъять у одного мурашки ношу, и тот, засопротивлявшись, в конце концов раздавливается. На втором яйце обеспокоенные сородичи павшего начинают по Кубланову и Государцеву бегать. Получается, что не поговоришь, потому что надо их убивать.

– Кубланыч, у муравея нога – микрон будет? Берешься подтвердить?

Кубланыч глух и нем. Он постигает новую проволочку.


А вокруг – двор. Низкий домишко, в котором оба, как сказано, соседи, располагается позади дома большого. С улицы двор обнесен кованой решеткой царского еще времени. Ни пустить ее в войну на дрова, ни просто по слободской привычке уволочь к себе в сарай ни у кого не вышло. Разгребая неопрятными ногами сор, ходят куры. Они несут яйца тоже. Сейчас, к примеру, душераздирающие вопли оповещают всех во дворе и кто проходят мимо, что из курицы вот-вот довысунется яйцо.

И, значит, у Юливанны будет еда.

Надрывается в родовых муках несушка, закричала недоенная Юливанны коза. Становится жарко. Гудят керогазы, коптят керосинки и только Государцев, когда варит кашу, накачивает примус. От запрещенного бензина примус уже однажды рванул, правда, крестом заклеенные с войны стекла не вылетели, хотя сколько-то мышей в ужасе поумирали.


Причудливый разум Государцева, невзирая на теперь уже духоту, держит в уме стоящих стойком мышей, дойную козу, молоко, яйца муравьиные, яйца куриные и еще которые чешутся.

Кубланов измеряет проволочки.

– Ты чего внизу не почешешься? – удивляется Государцев – Меряешь и меряешь! Я вот, например, чешу, не откладывая…

А в уме держит: “Что-то чешется муде, не помереть бы, Борьк, тебе…”

Кому “тебе”? Кубланова зовут не “Борьк”, а “Сёмк”, но дознаться, где околачивается мышление Государцева, невозможно. К тому же Государцев, как сам он говорит, любит “соврать правду”; недавно, например, рассказал поглощенному делом соседу – причем на ухо – секретную тайну: чернобурок, мол, госудурство откармливает курицами, а куриц ободратой и провернутой в мясорубке лисятиной.

То есть круговорот еды в природе.


А Юливанна питается сытно – омлеты козьим молоком запивает. У ней, между прочим, и чернобурка есть…

Сияет на микрометре маленькое солнце. В нониус, или, по-старинному говоря, верньер, из-за ослепительного блика толком не вглядишься.

По булыжному тракту поперек травяной улицы провозит телегу лошадь. Она в шляпке. Потому что солнце уже невыносимое.

Над взошедшим стеночкой молодым луком проплывает внезапный красивый плюмаж. Что такое?! А это прошел кот. Хвост – плюмаж кота! Здорово подмечено!

По жаре – какая куда – в сарафанах на потных с ночи телах отправляются по хозяйству женщины, а мальчишки поднимают беготню в одних трусах. Но это зря. Могут сдернуть. Кто-нибудь подкрадется сзади и сдерет. “Как тебе не стыдно, у тебя всё видно!” – заладят девочки.


Словом, замечательное утро. Лучше не бывает. И завтра бы такое же повторилось. И послезавтра тоже – если бы у Юливанны не пропал петух.

– Петушишку моего не видели? – спрашивает, возникнув перед Государцевым и Кублановым, Юливанна.

“Чужих каких-нибудь куриц использовывает!” – хочет сказать Государцев, но уважая женский организм Юливанны, говорит не относящееся:

– Сёмк, ты задачки на предположение как?

Огнепламенный петух Юливанны был исключительно сладострастной тварью – беззащитные куры, свои и зазаборные, от него непрестанно беременели, а потом в муках рожали.

Спрашивая, Юливанна словно бы глянула на Государцева.

Между прочим, с ней, опасливо озираясь, он тоже поделился насчет куриц и чернобурок.


Петух пропадает не поймешь куда. Его станут искать целый день и не найдут. При этом может показаться, что дворовые обитатели, одурев от поисков, нет-нет и глянут на Государцева.

Даже Кубланов поглядел, правда, когда ему снова было предложено почесать где говорили.

Государцев, тот, конечно, сразу заподозрил, что его заподозрили. И, хотя был неправ, с горя выпил и божится мышам, что петуха не брал, а они глядят из ненакрытого ящика красными глазками – думают, он проса принес. От бескормицы задние ножки их сделались худые, а беленькие мешочки тел сильно одрябли и перестали плавно переходить в розовые, как аскариды первоклассников, хвосты. Неужто же Государцев кормит их глистогонным цитварным семенем? Купил в аптеке у провизора Эпштейна и кормит?

Чепуха! Он лучше четвертинку возьмет и пива потом докупит, которое пивная тетка специально греет на плитке (тогда признавалось только подогретое). И соли в него доложит. Такой тоже был фасон.


Но что я говорю! Мы же повествуем о жарком дне, а в жару пиво не греют – в него ларечная торговка воду из колонки додает.

– Мышаты, пусики мои! Разве б я петуха взял – от него же яйца оплодотворяются! – убеждает ящичных заморышей Государцев, хотя говорит это, чтобы хоть что-то сказать. Мыши, давно подметившие вороватость кормильца, ему верить перестали. – Я знаю, вы хочете питаться. Разумеется, просом. Но где его взять? Давайте забудемте о нем и вспомним питательное сорго! В сорге ведь и сахарá, и белки, и, открою вам по дружбе, желтки есть. Как в яйцах. Опять не верите? Что ж, не верьте, а эта шамовка как раз вот она!

И насыпает сорго не сорго, а некую собственноручную смесь – провернутые в мясорубке царские, времен кованого забора, обои, сорванные в углу комнаты. Местами на них сохранился старинный желтоватый клейстер. Обойная сечка обогащена сухим навозом, подобранным с пересекающего травяную улицу гужевого булыжника. Теоретически в навозе предполагаются неусвоенные конем зерна овса.

Засыпав такового корма, он уходит околачиваться по уставленному объектами жизни двору, дабы все убедились, что он чужого ни у кого не своровывает. При этом напоказ роется в догнивающих кучах прошлых листьев и даже заглядывает под забытые в углу ржавые бородавчатые куски кровельного железа. Он же всё-таки пьян.

Наши пьяные, между прочим, себя соблюдают, если, конечно, не считать проживающих в бараке. Они, наши пьяные, – народ безобидный, опять же исключая проживающих в бараке. Бровкина, скажем, или пришлого кого-нибудь.

Вчера, например, замеченного на улице побродягу сильно мотало к канаве, и он, соблюдая не упасть в нее, пел “Девица красная хвать я щуку в руку!..”


Наши, когда выпьют, этой песней не пользуются, а если кого отфугасит, допустим, на забор, разглядывают на уцепленной штакетине какую-нибудь нехорошую букву, дырку от сучка или божью коровку, чтобы никто плохо не подумали. И всем сокрушенно улыбаются.

Государцев же перемещается по двору. Теперь он приподымает щепки, а еще, выпятив сухощавый диагоналевый зад, встает на четвереньки, чтобы заглянуть в фундаментный отдушник, для чего вытаскивает закладной зимний кирпич. Выпрямившись и не отряхнув коленок, он задирает голову и принимается глядеть на скворешню, даже кидает в нее камушком – полагая наверно, что удар отзовется внутри и петух из скворешни выскочит.

Дурак он что ли, Государцев? Да нет же! Говорят вам – он выпил! Он же заподозренный, он переживает. Вот снова приподнят ржавый обломок кровельной жести – под ней теперь вертится дождевой червяк. Государцев обдумывает – не отнести ли вертлявую находку мышам, но затем, нахамив червяку, опускает приподнятую жесть, которая обламывается по ржавой обглоданной каверне.


Вдоль бревенчатой стены главного дворового дома тихо идет Варя – седая от женских болезней девушка. По причине неотвязных мыслей она по ночам не спит и ощущает себя ничему в жизни не предназначенной.

Варины руки повисли. Голова поникла. Глаза глядят в землю. Вчера соседка ей довела, что у нас высоко стоит подземная вода и это влияет на женское. Варя, идучи к воротам, обдумывает, как такое одно с другим связано.

Держа в руке жестяное крошево, Государцев двинулся к ней и – насколько получилось – надвинулся. Варя от внезапной мужеской близости совсем опустила глаза.

Государцев печально выдыхает в сторону водочный дух:

– Не любит нас жизнь, Варя. Ты вот настоящая пирожок по красоте была. А сейчас у тебя женские клапана барахлят… И я без приплода от мышей… И кот, зараза, умывается… Ждет, собака, своего! Я тут гляжу, а кот этот – мышеловшиц и птицелившиц! – танцует на задних ногах, играет, видишь ли, с добычей. Я дверь не припер – он Люську и зарубил… мышонку мою белую… Коты! Мыши! Люди! Вонючий снизу человек! Это, штоль, звучит гордо?!


Он вглядывается в Варины седины и уже навзрыд говорит: “Я, Варька, лучше военную песню запою, ладно?” – и поет:


– Еще годик и два,

И настанет пора

За мужчинами в ряд становиться,

И ты с карточкой будешь стоять до утра,

Старикашку пытаясь добиться.

А потом второй куплет:


– Еще годик один,

И не станет мужчин,

Но пусть будет же всё между нами –

Скоро будут мужчин по рецептам давать

Грамм по двадцать, по тридцать на даму…

Пропевши таковые глупости, он поворачивается уходить на улицу, однако, бормоча неотвязное “хули нам!”, укладывается вдоль воротины, причем – изнутри двора, потому что совестно от людей. Но так, чтобы туловищем дорогу к воротам не перекрывать.

Горестная Варя выходит за ворота и, увидев торчащую из-под них человечью ногу, обмирает. А это Государцев для удобства пьяного отдыха высунул на земляной тротуар мужскую конечность в задратой брючине.

– Вы чего, дядя Государцев! – ужасаясь бормочет Варя окаменевшему за воротиной мужчине и заталкивает постыдную ногу во двор.


Пока Государцев, припав к родной земле, спит, хвастая во сне: “Я Харьков брал, я кровь мешками проливал!” (что неправда), – на его крыльце возникает кот. Предвидя падёж мышей, он уселся кувшинчиком, свалил со ступеньки меховой хвост, собрал правую переднюю лапу в кулачок и вылизывает ее, ждет выноса покойников.

А петуха украли мальчишки, вот кто.

Но как и зачем?

А так и затем.

Их будоражили сведения, что, если петуху отрубить голову, он сразу не помрет, а станет бегать как психованный, что, разумеется, событие невероятное и, главное, подтверждающее факт безголового житья, ибо в один прекрасный день до многих дошло, что они не бессмертны. Отсюда интерес к возможной модификации жизни, каким-то косвенным образом освобождающей от появившихся с возрастом страхов: вдруг они, например, гермафродиты, как местный человек Юлий Ленский, и не смогут, когда вырастут и получат паспорт, вдуть которой захотят.

В дебрях долговязой непролазной травы на бережке нашей речки им была известна укромная делянка, огороженная ржавой, в разных местах рваной металлической военной сеткой. В потайное это место пацаны забирались сравнивать по длине половые отростки, пускать, кто дальше, детские струи, зачем-то глядеть друг дружке в задницы…


Боже, какие были замечательные времена!


Сейчас, одержимые палаческой мыслью проверить на петухе Юливанны живучесть куриного рода, они и направляются к баснословной речке, ради такого забросивши даже освоенный недавно способ приканчивания уловленных в кулак мух резким швырком об пол.


Стоит, как помним, жара. По травяным кочкам движется в сторону свалки не разберешь какая ростом и годами орава, общий признак которой – наличие на каждом только трусов, из-под которых виднеется множество коленок в коростах и ссадинах от утыканий и преткновений. Загорелые голени под коленками замызганы, причем в расчесах от комаров. У одного на большом пальце ноги обретаются нечистые бинты, а еще кто-то украшен метинами зеленки.

Какой-то из них, давно и хорошо мне знакомый, несет секач. Сейчас это орудие да и само слово почти забыты, а жаль! Секач – небольшая кухонная утварь, для необходимой увесистости (им ведь перерубают кости) целиком, вместе с рукоятью, изготовленная из толстой железной пластины. Как бы вырезанный из тяжкого этого листа он цветом черный, поверхностью гладкий, с идеально ухватистой по причине правильно угаданного лекального абриса рукоятью.

Стащивший с материнской кухни секач идет чванясь, поскольку добыл нужную вещь, и предполагает, что, уважая принос, ему достанется оттяпать петушиную голову. Но это предположительно.


Теперь касательно петуха. Суетливый ходок был предварительно подстерегаем у дворового забора, глядевшего на пустырь, оставшийся после сгоревшего от зажигалки дома. Поставщик секача засел в прилегавших кустах. В кошелке у него ворочалась несушка, которую со своего двора притащил другой пацан. Еще двое держали наготове старый материн капот, и, когда на кошелочный куриный стон из подзаборной прорехи вылез одолеваемый похотью петушина Юливанны, капот моментально его накрыл, а на клюв была насажена подходящая по величине стреляная гильза (сейчас, когда его несут на декапитацию, гильзу заменила взятая вдвое аптечная резинка). Чтобы не хлопал крыльями и не дрался шпорами, пленник был обмотан поперек и по ногам черной изоляционной лентой.

В таком виде и в известной уже нам кошелке его и несут в приречную дебрь.


Завидев внезапную процессию, запыленные наши воробьи принялись перелетать туда-сюда, какой-то издал тревожное чириканье, применяемое, если замечена кошка, но кошки нигде не виднелось и остальные не стали его слушать, а расселись по верхушкам как всегда смердевшего конского щавеля и, не упуская из виду раздвигавшую заросли ораву, стали тихо оповещать один другого воробьиными своими догадками.

Действо требовало скрытности, а посему была применена дымовая завеса. Делается это так. Обрывок кинопленки плотно сматывают и заворачивают в бумажку, концы которой закручивают на манер конфетных. Потом в произвольном месте поджигают и, когда пленка займется, огонь затаптывают. Из плотной скрутки появляется густой дым, и пахнет, если не пожаром, то паленым лаком для ногтей.

Таких подожгли несколько и в посиневшем воздухе сразу стали кашлять. Потом убрали с петушиного клюва аптечную резинку, а с лап изоляцию. Петух сперва тоже закашлялся, но, прижатый к глядевшему из земли голому камню, смолк.

Секач был вручен долговязому верховоду (иначе и быть не могло), а не дождавшийся своего поставщик палаческого орудия заколотил по дну кастрюли, в которой, набрав воды из речки, собирались петуха сварить, чтобы съесть, а потом гасить костер ссаками.


Когда взметнулся секач, отворотившийся в ужасе мальчишка, колотя в кастрюлю, загорланил:


– Петух там поет тарантеллу

И русского пляшут козлы…


Внезапно петух рванулся, вскинулся и побежал. Без головы! Всё оказалось правдой! Мальчишка шарахнулся, а обезглавленная птица понеслась сломя голову, расшвыривая кровь из перерубленной шеи на отпрыгивавших кто куда негодяев.

Безголовый петух уверенно угадывал свободное для бега пространство. Круг, еще круг, еще один! Кровь толчками вылетает в воздух, мальчишки, обступившие лобное место, орут: “Во, сука, дает!”, а сказненная жертва вдруг взяла и метнулась к драной огороже и, безошибочно угадав какую-то прореху, унырнула в заросли. Словно бы всё видела! Но как это? Ей же бошку отрубили! Вон же валяется! С глазами же!

И тут один из присутствующих, о котором сообщим далее, стал биться на окровавленной земле.

Отыскать петуха не представлялось возможным, так что ощипывание, варка и поедание отпали, и всё закончилось спором – может ли петух нести яйца без кур, раз куры без петуха могут, – а потом, конечно, небольшой дракой.

И по детству многих из них, а у некоторых по всей предстоящей жизни заметалась безголовая птица. Вся в кровянке по синему и рыжему перу…



Журнал "Октябрь" 2009 г. № 9

https://magazines.gorky.media/october/2009/9/teplyj-miazm-s-nashej-rechki.html

завтрак аристократа

Асар ЭППЕЛЬ Теплый миазм с нашей речки (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1521959.html


…Опускается на растревоженную нашу улочку теплая ночь. Часа два уже как по-вечернему отблагоухала свалка и потянуло перламутровой ее вонью. Когда не бывает луны, пахнет сильней. Когда луна светит и мутные перламутры различимы, в отчетливом запахе вроде бы необходимости нет, а когда луны не бывает или она еще не взошла, тогда благоухание присутствует и смешивается с сухими ароматами дурной травы, причем особенно тянет оттуда, где был обезглавлен петух.

А у Кублановых ищут иголку. Это – мистерия. Тайнодействие на четвереньках. Если вам так понятнее, – на карачках.

Потерять иголку или уронить ее на пол меж венских стульев – большая неприятность. Иголка может кому-нибудь войти в тело, а это уже несчастье, и хуже этого несчастья нету.

И, значит, потерю следует обнаружить.

Обретение найденной иглы – радостная удача, припольное счастье, гора с плеч. Углядеть в потемках ртутный ее проблеск – событие и свершение. Он может завиднеться из щели меж старых досок, а может вообще обнаружиться черт знает где.

По полу небольшой комнатенки, тесно уставленной стульями, столом и фикусом в кадке, ползает остальная, кроме Кубланова, семья. Жена, ихняя бабка и подползающий то и дело сын-школьник являют сейчас низовой уровень слободского бытованья. Головы всех опущены, обувные подошвы виднеются позади туловищ носками внутрь. Пощелкивают колени, поскрипывают сухожилия.

– Эсли она входит в тело, она идет к сэрцу… – сопит бабка. Жена вздыхает. Мальчик шваркает коленками, обнаруживая в щелях между истертых, когда-то крашенных желтой краской половиц вещественные доказательства своего детства. Вот попалась ржавая с приплюснутой ножкой кнопка, которую два года назад он подложил на стул пришедшему делать уроки товарищу, тому самому, который сегодня припадочно рыдал в береговых зарослях, а тот – мальчик нервный, вернее сказать, психованный – в ярости стал ее топтать и каблуком скороходовского ботинка наверняка сплющил.

Еще попадаются сухие осенние мухи, чувствительно коловшиеся прошлой осенью. Обнаружилась прозрачная косточка куриной грудки. Нашлась монета Лжедмитрия, пропавшая из его коллекции, по поводу чего было решено, что ее украл тот, кто затоптал кнопку.

От натуги мальчик уже два раза испортил воздух, и оба раза бабка, перестав сопеть, говорила “фе!” Еще она все время бормочет, что, войдя в тело, иголка обязательно пойдет в сердце… Тут вступает мать: “Неправда, мама, она может выйти через любой бок, как у Мани!”

Сам Кубланов никаким образом ни на что не откликается. Он сидит в углу возле настольной лампы, измеряя проволочки. Одна, между прочим, была обнаружена матерью на полу и протянута ему из-под свисающей со стола клеенки.

Внизу кое-где полупотемки, а кое-где совсем потемки, но, раз горит настольная лампа, считается, что света для поисков достаточно, хотя тень Кубланова, тени от столпившихся стульев, от стола, на котором лампа, и вообще вечерние тени, хоть днем, хоть ночью обязательно присутствующие в неказистых домах, – всё создает околопольную темень.

“Эсли она входит в тело…” – бормочет бабка. “Вы это уже говорили, мама. Такое, конечно, случается… но у Мани вышла из бока…” – снова откликается жена Кубланова, обнадеживая себя, ибо иголку, кажется, уронила она, когда пришивала пуговицу и кончилась нитка, которую она вдевала-вдевала, вдела наконец, а иголка упала и куда-то подевалась! Попробуй вечером вдень сороковую нитку, а теперь попробуй найди иголку…

“Дал бы Бог, дал бы Бог!” – бормочет бабка.

А поскольку потерю можно не найти, мать всю жизнь станет холодеть при мысли, что та достигнет сердца ползающего рядом сына. Боже мой!

В какой-то момент она восклицает: “О!”, однако блеснувшая меж досок черточка оказывается вереницей шариков ртути разбитого когда-то термометра. Шарики запылились от времени и завиднелись только с того места, куда мать сейчас приползла.

Кубланов сидит в углу, разложив ноги, и продолжает измерения. Слышно, как он шепчет цифры. Судя по спокойному их повторению, все у него идет как надо.

Припольные запахи – особенные. Они тоже память детства. Незабываемо пахнет только что вымытый и не совсем просохший пол. Сухой, не помытый – пахнет пылью. Еще возле пола шибает керосином. Еще пахнет землей – она близко: дом на низком фундаменте, а подпочвенная вода высоко. По-особому пахнут ножки стульев. Описать это не представляется возможным – в каждом доме свои стулья. Пахнет оброненным комочком пластилина и зимней хвоей последней елки, пахнет свечными огарками с дедушкиного изголовья, когда тот был покойником и лежал на соломе. С этого места, между прочим, как раз и получились видны шарики ртути. А солому, без которой покойному деду лежать было запрещено Богом, принес Государцев. Маленький скрюченный при жизни дедушка, лежа на соломе, удлинился и стал продолговатый. По сторонам дедовой головы горели две свечи. На половицы, где лежал мертвяк, мальчик искать иголку не заползает, в особо неразличимые места тоже – ему мерещится, что откуда-нибудь, раскидывая по сторонам кровь, может выскочить безголовый петух.

Словом, если существуют запахи детства, они – у пола. Это к ним ты приобщался, сидя на горшке. Это их обонял, прячась под скатертью, чтоб залаять, когда дед усаживался почитать газету “Московский большевик”. Это их запомнил, заглядывая под юбку тете Мане, приходившей к матери кроить на столе одежу. И это их будешь угадывать, когда тебя самого положат на солому, если к тому времени еще не переведется на земле солома и сохранится твой домишко, и не переведутся те, кто знает, как надо положить покойника.

Отца с микрометром уж точно не будет, хотя сейчас, пока его домашние ползают на четвереньках, он измеряет проволочки и, поглощенный своим усердием, не замечает, как снова какая-то упала, но ее, конечно, замечает мальчик, и прячет в потайное место, где хранит разные редкости: немецкий карандашик, маленькую пульку, шнурок соседской девочки и разное другое.

Найдется ли фатальная иголка? И когда? Наш рассказ ведь не бесконечен. Продолжатся ли поиски, когда он будет дописан? А может, иголку все же отыщут и облегченно воткнут в серую подушечку, набитую выческами бабкиных волос? Она ведь оттуда сейчас и торчит, просто бабка сослепу ткнула ее с обратной стороны, причем так, что только ушко видно.

Ошиблась, видите ли.

И только отец не ошибается – в руках у него безошибочное изделие славного завода “Калибр”.

Наступает совсем ночь. Под одеялом ощупывает несостоявшуюся плоть седая девушка Варя. У нее – мы просто забыли сообщить – есть еще старшая сестра Калерия, красивая милая женщина. Варя, когда бывает нужно, прикладывает ей подорожники к пояснице. Калерия была и до сих пор остается замужем за летчиком, и жизнь ее проходила как ни у кого, потому что летчики до войны почитались существами избранными, при том что не вернувшийся с войны муж был вообще каких не бывает.

А теперь что!? Днем работа и очереди. Женихи появились. Однорукий один – из местных, и второй, который воевал в Бресте и уцелел в тамошних боях, а сейчас капитан. Но что они ей!

Ее муж приезжал домой на мотоцикле. По уличной траве бежали дети, крича: “Дядь, прокати!” Меж детей тогда неоспоримо считалось, что всякий летчик – и Чкалов тоже! – обязательно умеет ездить на мотоциклетке.

За обедом летчик рассказывал про небеса или, когда слушали радио (у них, конечно, была радиотарелка), объяснял, как делается бочка, мертвая петля и про “от винта” тоже. Тогда ведь все увлекались разговорами про элероны, ланжероны и летчицкий шоколад, который пилотам обязательно выдают как легкий по весу и калорийный продукт. В небе, оказывается, страшный мороз и можно простудиться – самолет же брезентовый, а место пилота на ветру.

Но ни в войну, ни теперь после войны летчик больше не появился… И редко-редко снится. А один раз во сне, к ее интернациональному изумлению, почему-то сказал про обходительного брестского капитана: “Так он же из этих!..”

Она лежит на боку и гладит пустоту. Так уже несколько лет. А пустота (иногда такое получается) гладит ее. Она ждет этого, чтоб оказаться на спине и воспользоваться…

Всякий ожидающий любви или приезда любимого человека в конце концов прикосновения дождется. И она ждет, но то и дело спохватывается, что – нет, не приедет…

И прижимается к пустоте.

А между тем… А между тем текёт в слободской нашей ночи поганая речка. Непрерывно бежит сальная ее вода, мыльная вода, могильная вода, взлезая беловатой во тьме пеной на мокрую гниль и прель, на несусветные нагромождения, на торчащие из воды железины и кривые палки, а в одном месте на утоплый до половины солдатский сапог. Прискорбная влага минует и травяную чащу, где совершалось убиение петуха. Тут она малость замедляется, стихает, отчего становятся слышны невнятные какие-то разговорцы, неясные бормотания, какой-то вроде бы мотивчик – петух там поет та-ри-ри-ра…

Скорей нытье, а не мотивчик.

Там вроде бы обретаются непостижимые существа – верней, не существа, а сути. Описать их не выйдет, потому что проявлений у них никаких. Сути – они сути и есть. Разные поганые душонки. Прохожих не пугающие. В жилье не проникающие. Тут ведь ни прохожих, ни жилья. Правда, за притолокой домишки у моста – помните? – прислонен высохший, как большой сухарь, писатель Гоголь. А в сорной траве чего только не перебывало! И ото всего осталася суть. Как у бродяги – путь, как у призрака – жуть, так у всякой чепухи – чернильной кляксы, пуговицы, яблочного огрызка – суть. Обретались там, к примеру, в спичечных коробках сухие жуки – майские самцы с коричневым заголовьем. Многие ведь мальчишки теряли из дырявых карманов свои сокровища…

Точных имен этой нежити не узнать, не упомнить. Один, вроде, звался Никакирь. Еще были Тухлецы, Чмырня-мужеложцы, дева Позабудь, жуковатые Кузя и Пизя. Верховодил всей босотой некий Исчезанец – суть вполне жуткая, а чья не поймешь.

Друг дружку они во тьме никогда не видели и знали один другого скорее на ощупь воздуха.

В тихом нытье угадывается словно бы скрип, словно бы курьим пером пишется какая-то кляуза, а это, похоже, травяная шелупонь вечеряет сутью загубленного петуха со всеми его перьями и ногами.

– Давайте я ему голову физиологическим клейстером оплодотворения приклею, чтоб целиком был… – предлагается сиплый голосишко.

– Откудова возьмем столь клейкую суть? – вяло гнусавит кто-то.

– Пацаны же наизвергали…

– Исчезанец не дозволит!

– Именно! Не дозволю!

– Во! Помянули серого – он уже и тут!

– Да, тут! И не дозволю! Разве не сказано “Зло было пред очами Господа то, что они делали”?

– Александр Сергеич высказывались по-другому…

– Опять эта курва Позабудь плачет! – ябедничают из-под лебеды.

– А мы ей удовлетворение устроим. По кустам растаскаем.

– Кто устроит? Пушкин? Мы же бестелесные.

– Зато страна светлых людей… – Это голос Кузи.

– …хотя и темных сил. – Это Пизя.

– Сказал тоже! – не согласен Кузя, а Пизя свое:

– Пушкин наше усё…

Журнал "Октябрь" 2009 г. № 9

https://magazines.gorky.media/october/2009/9/teplyj-miazm-s-nashej-rechki.html

завтрак аристократа

А.Генис Как выпить от души и закусить на славу 2010 г.

Кириллица для варваров

Самобытность русской кухни доказывают ошибки, которые допускает иноземный ресторан, пытаясь воссоздать наше застолье за границей. Особенно тогда, когда дорогое выдают за вкусное, а безграмотное — за национальное.

Сам по себе я никогда не хожу в именитые рестораны отечественного происхождения. Слишком часто они заменяют обед смутной эмигрантской легендой: компот из икры с цыганами. Но в тот вечер карта легла так, что отказаться было невозможно, и я осторожно переступил порог знаменитой «Русской чайной». В свое время здесь сидел Рахманинов, в мое — Ростропович, сейчас — те, кто о них слышал. Последний раз я здесь был с четверть века назад, когда без пиджака еще не пускали, но интерьер уже обветшал. После ремонта все сверкало, начиная со швейцара. На стенах густо висели картины — Шагал, Рерих, Кустодиев.

— Копии, — объяснил официант, понизив голос, чтобы не разочаровать американцев.

Я, впрочем, и сам догадался. Знаменитые холсты были выполнены одной шаловливой рукой, поленившейся вдаваться в подробности.

Кухня оказалась столь же постмодернистской — меню-симулякр, еда, которая только притворяется собой. В Голливуде так имитируют русское письмо, переворачивая «К» и «Я» в другую сторону: кириллица для варваров.

Кошмар начался с икры. Красная и невкусная, она лежала на пухлых и сладких оладьях, неразумно сбежавших от десертного стола к закусочному.

Неизбежный салат отличался зиянием. Оливье в определенном смысле напоминает дворовый футбол. Он терпит любое насилие, пока мяч не трогают руками. Такова субстанциальная условность игры. В нашем салате ее роль играют соленые (не маринованные или — уже совсем дикость — малосольные) огурцы. Без них не обходятся и те, кто добавляет лук и морковку. Здесь тоже было много лишнего, но не хватало простого и необходимого соленого огурца.

Дальше обед шел по нисходящей. Пельмени заменяли даже не дамплинги, что еще можно понять в свете харбинских традиций, а китайские вонтоны с неопределенной начинкой, которая производила впечатление пережеванной.

С горячим — того хуже. Вкусный шашлык — из баранины, сносный — из свинины, дешевый — из курицы, несъедобный — из говядины. В Кахетии, правда, умеют делать мцвади из молодого бычка на вертеле. Но здесь вам не Грузия, и мясо, вымоченное для безнадежности в уксусе, нельзя было ни раскусить, ни разрезать. Зато с этим справились, подавая котлету по-киевски. Успех этого блюда хранится внутри, где расплавленное масло, словно жидкая магма, обмывает поджаристую корочку. Заранее расчленив котлету, вы с ней и останетесь — сухой и пресной.

Сладкое, как бы витиевато его ни называло кожаное меню, было незатейливым мороженым.

Наиболее впечатляющим эпизодом застолья, чего и следовало ожидать, стал счет. В таких случаях мне всегда хочется позвать полицию, но я, конечно, никогда не решаюсь, сводя вместо этого счеты с оскорбленным желудком.

Размышляя над причинами очередного гастрономического преступления, я решил, что тайны нашей кухни не открываются чужестранцам, ибо они слишком очевидны для соотечественников. Дело не в рецептах, а в кулинарном коде, напоминающем генетический тем, что его тоже нельзя выучить. Леви-Стросс писал: «Национальная кухня остается невидимой для тех, кому она своя. Собственные вкусовые привычки кажутся слишком самоочевидными, естественными, не требующими объяснений».

И впрямь, как перечислить мириады правил, делающих русскую кухню родной и вкусной. Почему селедку едят с черным хлебом, а икру — с белым? Из-за чего мясную солянку подают со сметаной, а рыбную — без? Зачем воблу колотят об стол? Отчего водку пьют залпом, грузди солят, боровики сушат, рукавом занюхивают, а сырок называется «Дружба»?

Из ответов на подобные вопросы с помощью коллег, едоков и читателей можно было бы составить бесценную энциклопедию русского застолья. Но и она не поможет иностранцу: узнав все перечисленное, он перестанет им быть.

Зачем фаршируют рыбу

В этом году у меня умерла мама. И хотя это случилось еще в январе, только сейчас, к праздникам, я понял, что вместе с ней ушло и то экуменическое меню, которым мы отмечали все торжества — от Седьмого ноября до Рождества Христова.

Шестьдесят лет русско-еврейского брака создали дружное застолье. С отцовской стороны — форшмак из вымоченной в молоке селедки, нарубленной с яйцом, луком и непременной антоновкой. С материнской — русский холодец с копытом. Еврейский паштет и гусиные шкварки никак не мешали маринованным маслятам и винегрету с домашней капустой. Но подлинной царицей праздничного стола всегда считалась фаршированная рыба. В нашей семье она играла ту же роль, что Ясная Поляна: где рыба, там и дом.

Поэтому мне и непонятно, как без нее жить. Не то чтобы в Америке не было фаршированной рыбы — сколько угодно! Предприимчивая фирма «Манишевиц» продает полтора миллиона банок «Гефилте фиш» — по одной на десять евреев. И из каждой банки на нас глядит серая котлета без головы и хвоста. К фаршированной рыбе этот унылый суррогат имеет такое же отношение, как Шолом-Алейхем к журналу «Советиш Геймланд». Другое дело, что никто уже не знает разницы, потому что в ленивой Америке традиция вымерла, как идиш. Настоящую фаршированную рыбу пора заносить в кулинарную Красную книгу и беречь, как уссурийского тигра, ибо о ней уже почти ничего не известно. Остались только смутные слухи: где-то на дальнем востоке Нью-Йорка, между Атлантическим океаном и бруклинским сабвеем, еще живут люди, которые помнят аутентичную — восточноевропейскую — рыбу, начиненную самой собой.

Побоявшись унести эту память в могилу, я отправился в Бостон к школьному другу, оказавшемуся в схожем, но лучшем моего положении — его мама жила в Израиле. Хотя нашей дружбе исполнилось сорок лет, мы изменились меньше, чем могли бы. Он понял меня с полуслова и сразу взялся за снасти: чтобы приготовить рыбу, ее следовало поймать.

Вооружившись удочками, мы пришли на тот немалый кусок пляжа, на который мой товарищ успел заработать. Честно говоря, мне казалось, что в эту мелкую воду рыба может заплыть только боком. Но через час обе лески натянулись, и мы вытащили на песок двух круглых, как торпеда, рыбин. Полосатые басы, гордость всякого меню, отличаются мускулистой плотью и не переводятся на русский.

Сперва мы выпотрошили, не разрезая живота, могучие туши. Потом установили телефонную связь с Ближним Востоком и, как сионские мудрецы, принялись за дело, послушно выполняя указания из Тель-Авива.

Труднее всего было вырезать из каждого куска мякоть, не повредив кожи. На этом обычно кончается терпение, но мы упрямо наскребли полведра жемчужного мяса без костей. (Собственно, из-за них фаршированная рыба вошла в иудейское меню: раввины разрешали ее есть по субботам, когда нельзя вынимать кости изо рта.)

Дальше в ход пошла мясорубка, конечно же, ручная, в которой мы прокрутили рыбу с луком и булкой. Добавив сырые яйца, соль, перец, но не сахар, как иногда и зря делают, мы стали заправлять фарш обратно в кожаные кармашки. С тщанием скульптора мы любовно вылепили каждый кусок, не исключая головы. Оглядев заваленную полуфабрикатом кухню, мы сообразили, что наделали лишнего, и поехали в магазин за новой кастрюлей армейского размера. Только в нее нам удалось уложить рыбу вместе со свеклой и морковкой и залить ее бульоном, подсунув марлевый мешочек с чешуей.

Час спустя наступил отчаянный момент. Строго говоря, фаршированную рыбу едят и теплой, но холодной лучше. Поэтому мы выставили блюдо в сад — на холод, а сами, смирив — но не перебив — аппетит, уселись за преферанс. Игра шла с переменным успехом, и я взял три взятки на мизере, потому что бегал проверять, не добрались ли до нашей рыбы чайки, вороны или наглые еноты.

Солнце, с восходом которого началось приключение, давно зашло, когда мы уселись за стол. Бегло закусив под первую, чтобы умерить голод со зверского до приличного, мы разложили рыбу по тарелкам, добавили хрена, желе, овощей — и попробовали. Рыба оказалась точно такого вкуса, как надо, — богаче Ротшильда. Сварившись внутри шкуры (а не в сиротливом одиночестве, как у жуликоватой «Манишевиц»), фарш, набрав аромата, сгустил лучшие качества рыбы. Вернувшаяся в нее начинка не мешала свежему вкусу исходного продукта, но насытила его мудрыми оттенками, подняв обед до трапезы и уложив его в традицию.

Ввиду сокрушительного триумфа мы жевали молча, тихо радуясь за судьбу фаршированной рыбы, которую мы спасли для Америки.

Кухня престижа и еда комфорта

Ланч был деловым, но ресторан — роскошным, а пейзаж — московским, поэтому я не особенно удивился заказу: фуа-гра (потому что так надо), селедка (потому что без нее нельзя).

— К рыбе — белое? — спросил официант.

— К какой рыбе? — закричал я, чувствуя, что тупею.

— А селедка? — не сдавался он, но я настоял на своем, и даже увернулся от попытки отлакировать выпитое дорогим портвейном.

В той Москве, которая может себе это позволить, по-моему, редко едят, что хотят. Чаще, что модно. Только этим я могу объяснить полоумное увлечение суши.

Я думаю, что Москва — единственная, кроме Токио, столица, где японских ресторанов больше, чем китайских. И никого не смущает, что рядом нет моря. Киото, положим, тоже не на берегу, но там и не едят суши, разве что сашими из пресноводной рыбы с озера Бива. Видимо, в сегодняшней Москве суши играют ту же роль, что в мою молодость — джинсы, причем польские, потому что настоящих не было. Я убедился в этом, когда зашел лет пять назад в недешевую закусочную, которая называлась «Лукоморье», находилась на Тверской и предлагала комплексный обед, состоящий из борща, пельменей и суши, наверное — на сладкое.

Москва, конечно, не исключение. Здесь просто все еще едят на новенького, поэтому и подают спаржу в молоке кокоса. Хотя первое не растет рядом со вторым, оба достаточно далеки от среднерусской грядки, чтобы соблазнить доверчивого. В Нью-Йорке для этого есть французские рестораны средней руки. В дорогие ходят те, кто разбирается, в дешевые — тоже. Остальные заманивают тех, кому важно съесть то, что они не могут произнести. Однажды в таком мне принесли на гарнир крутое яйцо — как в станционном буфете, и мне до сих пор стыдно, что я не швырнул им в хозяина.

Есть для престижа — все равно что читать для экзамена. Без любви не будет знаний, а без них — роскоши.

Невежество нувориша начинается с презрения к домашнему. Как-то в Москве у меня брал интервью молодой человек, которому страшно хотелось ответить вместо меня на свои же вопросы. Во всяком случае, он мне всеми силами помогал.

— Какую кухню вы предпочитаете? Тайландскую?

— Русскую, — ответил я.

— А потом? Тайландскую?

— Украинскую, — стоял я на своем.

— Ну, а на третьем месте — тайландская?

— Тайская, — исправил я наконец, — но еврейская мне нравится больше.

— А продукты, — не отставал юноша, — устрицы, омары?

— Хлеб и картошка, — окончательно разочаровал я его, не покривив душой, потому что из их сочетания получается блюдо, которое лечит грусть, прогоняет хандру и отодвигает старость.

«Коль мысли мрачные к тебе придут, — советовал пушкинский Моцарт, — откупори шампанского бутылку иль перечти «Женитьбу Фигаро».

Вместо этого я жарю котлеты. Они, как река, в которую хочется войти дважды: всегда разные и всегда одинаковые. Рецепт котлет терпит все, кроме явных глупостей, к которым относится мой стыдный дебют: стакан сладкой «Варны» в мясной фарш. В остальном нет предела фантазии, соединяющей разное мясо — от курицы до бизона, с разным хлебом — от халы до овсяного. Самому удачному, впрочем, меня научила Толстая, которая заменяет мучное двумя ложками крахмала.

Котлеты надо есть либо сразу, на кухне, либо завтра, на пленэре. В первом случае их снимают со сковороды и шмякают на огненное пюре с разведенным сливками маслом. И тут же — соленый огурец. Водки не предлагаю, потому что пить надо не с горя, а на радостях. Зато без нее не обойдется извечный дорожный деликатес — холодная котлета, распластанная на черном хлебе с тем же огурцом.

Вот это — еда комфорта, а престиж греет душу тем, у кого ее нет.



Как выпить от души

За всю жизнь я напивался дважды — в первый и в последний раз. Как и предупреждала школа, меня подвело низкопоклонничество перед Западом, от которого я узнал про коктейль мартини. Не помню, где, но точно знаю, когда: нам всем было по 14. Соблазн был нестерпим, как «Битлы», рецепт проще пареной репы (о которой разговор отдельный), и родителей не было дома.

— Мартини, — объяснял я друзьям, гордясь вычитанным, — это вермут и джин с лимоном.

Беда в том, что в магазинах не было даже лимонов. Их пришлось заменить лимонной кислотой, сперев белый порошок у мамы на кухне. С джином вышло проще: что это — никто не знал, поэтому купили «Московскую». Зато вермута, правда, бобруйского розлива, было хоть залейся. Получив литра полтора мутной жижи, мы разлили ее по бокалам и пустились в разгул. Через час блевали все. С тех пор один из нас стал физиком, другой — лириком, третий — врачом, четвертый — мормоном, пятый продает оружие канадской армии, и никто не любит мартини, остальное — пожалуйста.

Я никогда не был особо разборчивым. По мне, всякая водка хороша, кроме уж совсем отвратительной. Но такой здесь и не торгуют.

— Тайна водки, — говорит мой друг, тот самый, что торгует оружием, — в том, что сама лишенная вкуса, она все делает вкуснее.

— Как Бог, — добавил мормон.

— И любовь, — согласился я, и все, включая мормона, выпили, потому что не пил только великий Похлебкин.

Он сам мне это написал, но я ему не поверил — алкоголь слишком часто упоминается на его страницах. Из следующего письма выяснилось, что это не в счет, потому что своевременно употребленное за обедом входит в трапезу, как соль, перец и салфетки. С педантизмом ученого-гастронома Вильям Васильевич объяснил, какую настойку (чистую водку он не признавал) подают к икре, как с супом пьют херес за хозяйку, кахетинское — с дичью, портвейн — с грушей дюшес и сыром стилтоном, сладкий ликер — с кофе, горький — после него. Насчитав 11 перемен, я навсегда успокоился и никогда себе ни в чем не отказываю.

Чтобы пить от души, однако, нужно следить за телом. Прежде всего не позволяйте ему выпивать в одиночку. Алкоголь, как счастье, умножает радость, когда мы им делимся.

Во-вторых, только у Шолохова «после первой не закусывают». На самом деле — еще как. Быстрый танец вилки с рюмкой ведет застолье в темпе обратного крещендо. Стопка под острое, другая — под соленое, третья — под грибок, четвертая — с горячим… Впрочем, считать все умеют. Важно вовремя снизить (а не повысить, как говорит дворовая мудрость) градус, плавно перейдя на вино, чтобы не свалиться к десерту.

Третья хитрость застолья — в его пределе. Но чем считать алкоголь — стаканами? спиртом? песнями? дракой? У меня есть универсальный ответ, который годится на все случаи нетрезвой жизни. Мера пьянству — аппетит: пейте, пока хочется есть.

Конечно, это сейчас я такой умный. Молодым — по бедности, глупости и от безделья — я нарушал все правила, включая собственные. Я пил сытым и натощак, днями и ночами, что попало, но не с кем придется. Даже тогда, зная границу беспутству, мы выпивали в сопровождении дам, чтобы не ругаться матом, чокались с видом на изысканный пейзаж и говорили только о прекрасном, запрещая себе ругать советскую власть.

Черствые именины

Новогодние дни — лучший повод задуматься о тайнах календаря. Особенно в России, где история так щедро распорядилась зимними праздниками, что их оказалось вдвое больше, чем у всех остальных.

Меня, впрочем, еще с ранней молодости занимала другая аномалия отечественного календаря, а именно — загадочный, но непременный День После. В самом деле, всем ясно, что мы отмечали Седьмого ноября и Первого мая. Но вот каким праздникам мы были обязаны выходными днями восьмого ноября и второго мая? На этот вопрос есть один ответ: нерабочими эти дни сделало узаконенное похмелье.

У этого обычая есть и другой, более древний титул: черствые именины. Название происходит от зачерствевшего на следующий день традиционного именинного пирога, которым виновнику торжества полагалась одаривать расходящихся с пира гостей. В нашем обиходе, однако, черствые именины означают всякий праздник второго дня, когда проспавшиеся гости с утра собираются доедать остатки.

Иными словами, это — постскриптум застолья. Надо признать, что в этом торжестве есть и усталая поэзия, и отчетливый кулинарный характер. Особенно когда дело происходит после Нового года, который мы по нелепому, но неистребимому обычаю встречаем обильной полуночной трапезой.

Кому же незнакомо это брожение вокруг накрытого стола, когда слюна течет, как у собаки Павлова, но часы стоят, словно убитые, отдаляя первый бокал шампанского и первый, уже час назад намазанный бутерброд с икрой. Бешеный новогодний голод мешает с умом распорядиться праздничным угощением. Пихая в себя все подряд, то и дело отрываясь на хлопушки и танцы, мы знаем, что в награду за бесшабашный ужин нас ждет несравнимый завтрак: праздник объедков — черствые именины.

Вот почему рачительный хозяин не ляжет спать, пока не вытащит окурки из масла (заодно узнав, кого больше не приглашать) и не распорядится наготовленным. Он отправится на покой, лишь рассовав закуски в холодильник и выставив за окно никуда не влезающий противень с обворожительным, но так и непочатым гусем.

А на следующий день начинается новое, на этот раз уж точно кулинарное торжество. В новогоднюю ночь все мы склонны умиляться поступкам ближних, философствовать о природе времени и заодно сплетничать о начальстве. Но черствые именины — праздник только и именно желудка. Похмельный аппетит все делает вкуснее — и потерявшее форму, но не суть заливное, и взгромоздившуюся на одну тарелку деликатесную рыбу всех сортов и оттенков и неизбежный, но очень вкусный салат оливье, из которого успели разве что выдернуть все равно лишние креветки. Ну и, конечно, только на следующий день можно по-настоящему распробовать разогретое горячее. Хорошо приготовленный окорок или талантливо зажаренная птица за проведенную на морозе ночь только наберутся вкуса.

Господи, как же славно пьется водка под все эти запасенные впрок радости! И с каждой рюмкой все живее течет проникновенная незаконченная накануне беседа — если не о близких и не о философской природе времени, то уж точно о кознях начальства.



http://flibustahezeous3.onion/b/323782/read
завтрак аристократа

Из новой книги С.Гандлевского СЧАСТЛИВАЯ ОШИБКА Стихи и эссе о стихах

«Картина мира, милая уму…»



Картина мира, милая уму: писатель сочиняет про Муму; шоферы колесят по всей земле со Сталиным на лобовом стекле; любимец телевиденья чабан кастрирует козла во весь экран; агукая, играючи, шутя, мать пестует щекастое дитя. Сдается мне, согражданам не лень усердствовать. В трудах проходит день, а к полночи созреет в аккурат мажорный гимн, как некий виноград.

Бог в помощь всем. Но мой физкульт-привет писателю. Писатель (он поэт), несносных наблюдений виртуоз, сквозь окна видит бледный лес берез, вникая в смысл житейских передряг, причуд, коллизий. Вроде бы пустяк по имени хандра, и во врачах нет надобности, но и в мелочах видна утечка жизни. Невзначай он адрес свой забудет или чай на рукопись прольет, то вообще купает галстук бархатный в борще. Смех да и только. Выпал первый снег. На улице какой-то человек, срывая голос, битых два часа отчитывал нашкодившего пса.

Писатель принимается писать. Давно ль он умудрился променять объем на вакуум, проточный звук на паузу? Жизнь валится из рук безделкою, безделицею в щель, внезапно перейдя в разряд вещей еще душемутительных, уже музейных, как то: баночка драже с истекшим сроком годности, альбом колониальных марок в голубом налете пыли, шелковый шнурок…

В романе Достоевского «Игрок» описан странный случай. Гувернер влюбился не на шутку, но позор безденежья преследует его. Добро бы лишь его, но существо небесное, предмет любви — и та наделала долгов. О, нищета! Спасая положенье, наш герой сперва, как Германн, вчуже за игрой в рулетку наблюдал, но вот и он выигрывает сдуру миллион. Итак, женитьба? — Дудки! Грозный пыл объемлет бедолагу. Он забыл про барышню, ему предрешено в испарине толкаться в казино. Лишения, долги, потом тюрьма. «Ужели я тогда сошел с ума?» — себя и опечаленных друзей резонно вопрошает Алексей Иванович. А на кого пенять?

Давно ль мы умудрились променять простосердечье, женскую любовь на эти пять похабных рифм: свекровь, кровь, бровь, морковь и вновь! И вновь поэт включает за полночь настольный свет, по комнате описывает круг. Тошнехонько и нужен верный друг. Таким была бы проза. Дай-то Бог. На весь поселок брешет кабысдох. Поэт глядит в холодное окно. Гармония, как это ни смешно, вот цель его, точнее, идеал. Что выиграл он, что он проиграл? Но это разве в картах и лото есть выигрыш и проигрыш. Ни то изящные материи, ни се. Скорее розыгрыш. И это все? Еще не все. Ценить свою беду, найти вверху любимую звезду, испарину труда стереть со лба и сообщить кому-то: «Не судьба».

1982



«Расцветали яблони и груши…»



«Расцветали яблони и груши», —
Звонко пела в кухне Линда Браун.
Я хлебал портвейн, развесив уши.
Это время было бравым.
Я тогда рассчитывал на счастье,
И поэтому всерьез
Я воспринимал свои несчастья —
Помню, было много слез.
Разные истории бывали.
Но теперь иная полоса
На полуподвальном карнавале:
Пауза, повисли паруса.
Больше мне не баловаться чачей,
Сдуру не шокировать народ.
Молодость, она не хер собачий,
Вспоминаешь — оторопь берет.
В тихий час заката под сиренью
На зеленой лавочке сижу.
Бормочу свои стихотворенья,
Воровскую стройку сторожу.
Под сиренью в тихий час заката
Бьют, срывая голос, соловьи.
Капает по капельке зарплата,
Денежки дурацкие мои.
Не жалею, не зову, не плачу,
Не кричу, не требую суда.
Потому что так и не иначе
Жизнь сложилась раз и навсегда.
1981



«Дай Бог памяти вспомнить работы мои…»



Дай Бог памяти вспомнить работы мои,
Дать отчет обстоятельный в очерке сжатом.
Перво-наперво следует лагерь МЭИ,
Я работал тогда пионерским вожатым.
Там стояли два Ленина: бодрый старик
И угрюмый бутуз серебристого цвета.
По утрам раздавался воинственный крик
«Будь готов», отражаясь у стен сельсовета.
Было много других серебристых химер —
Знаменосцы, горнисты, скульптура лосихи.
У забора трудился живой пионер,
Утоляя вручную любовь к поварихе.
Жизнерадостный труд мой расцвел колесом
Обозрения с видом от Омска до Оша.
Хватишь лишку и Симонову в унисон
Знай бубнишь помаленьку: «Ты помнишь, Алеша?»
Гадом буду, в столичный театр загляну,
Где примерно полгода за скромную плату
Мы кадили актрисам, роняя слюну,
И катали на фурке тяжелого Плятта.
Верный лозунгу молодости «Будь готов!»,
Я готовился к зрелости неутомимо.
Вот и стал я в неполные тридцать годов
Очарованным странником с пачки «Памира».
На реке Иртыше говорила резня.
На реке Сырдарье говорили о чуде.
Подвозили, кормили, поили меня
Окаянные ожесточенные люди.
Научился я древней науке вранья,
Разучился спросить о погоде без мата.
Мельтешит предо мной одиссея моя
Кинолентою шосткинского комбината.
Ничего, ничего, ничего не боюсь,
Разве только ленивых убийц в полумасках.
Отшучусь как-нибудь, как-нибудь отсижусь
С Божьей помощью в придурковатых подпасках.
В настоящее время я числюсь при СУ —
206 под началом Н. В. Соткилавы.
Раз в три дня караульную службу несу,
Шельмоватый кавказец содержит ораву
Очарованных странников. Форменный зо —
омузей посетителям на удивленье:
Величанский, Сопровский, Гандлевский, Шаззо —
Часовые строительного управленья.
Разговоры опасные, дождь проливной,
Запрещенные книжки, окурки в жестянке.
Стало быть, продолжается диспут ночной
Чернокнижников Кракова и Саламанки.
Здесь бы мне и осесть, да шалят тормоза.
Ближе к лету уйду, и в минуту ухода
Жизнь моя улыбнется, закроет глаза
И откроет их медленно снова — свобода.
Как впервые, когда рассчитался в МЭИ,
Сдал казенное кладовщику дяде Васе,
Уложил в чемодан причиндалы свои,
Встал ни свет ни заря и пошел восвояси.
Дети спали. Физорг починял силомер.
Повариха дремала в объятьях завхоза.
До свидания, лагерь. Прощай, пионер,
Торопливо глотающий крупные слезы.
1981



«Рабочий, медик ли, прораб ли…»



Рабочий, медик ли, прораб ли —
Одним недугом сражены —
Идут простые, словно грабли,
России хмурые сыны.
В ларьке чудовищная баба
Дает «Молдавского» прорабу.
Смиряя свистопляску рук,
Он выпил, скорчился — и вдруг
Над табором советской власти
Легко взмывает и летит,
Печальным демоном глядит
И алчет африканской страсти.
Есть, правда, трезвенники, но
Они, как правило, говно.
Алкоголизм, хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно.
Мы все от мала до велика
Лакали разное вино.
Оно прелестную свободу
Сулит великому народу.
И я, задумчивый поэт,
Прилежно целых девять лет
От одиночества и злости
Искал спасения в вине,
До той поры, когда ко мне
Наведываться стали в гости
Вампиры в рыбьей чешуе
И чертенята на свинье.
Прощай, хранительница дружбы
И саботажница любви!
Благодарю тебя за службу
Да и за пакости твои.
Я ль за тобой не волочился,
Сходился, ссорился, лечился
И вылечился наконец.
Веди другого под венец
(Молодоженам честь и место),
Форси в стеклянном пиджаке.
Последний раз к твоей руке
Прильну, стыдливая невеста,[1]
Всплакну и брошу на шарап.
Будь с ней поласковей, прораб.
1979



«Вот наша улица, допустим…»



Вот наша улица, допустим,
Орджоникидзержинского,
Родня советским захолустьям,
Но это все-таки Москва.
Вдали топорщатся массивы
Промышленности некрасивой —
Каркасы, трубы, корпуса
Настырно лезут в небеса.
Как видишь, нет примет особых:
Аптека, очередь, фонарь
Под глазом бабы. Всюду гарь.
Рабочие в пунцовых робах
Дорогу много лет подряд
Мостят, ломают, матерят.
Вот автор данного шедевра,
Вдыхая липы и бензин,
Четырнадцать порожних евро —
бутылок тащит в магазин.
Вот женщина немолодая,
Хорошая, почти святая,
Из детской лейки на цветы
Побрызгала и с высоты
Балкона смотрит на дорогу.
На кухне булькает обед,
В квартирах вспыхивает свет.
Ее обманывали много
Родня, любовники, мужья.
Сегодня очередь моя.
Мы здесь росли и превратились
В угрюмых дядь и глупых теть.
Скучали, малость развратились —
Вот наша улица, Господь.
Здесь с окуджавовской пластинкой,
Староарбатскою грустинкой
Годами прячут шиш в карман,
Испепеляют, как древлян,
Свои дурацкие надежды.
С детьми играют в города —
Чита, Сучан, Караганда.
Ветшают лица и одежды.
Бездельничают рыбаки
У мертвой Яузы-реки.
Такая вот Йокнапатофа
Доигрывает в спортлото
Последний тур (а до потопа
Рукой подать), гадает, кто
Всему виною — Пушкин, что ли?
Мы сдали на пять в этой школе
Науку страха и стыда.
Жизнь кончится — и навсегда
Умолкнут брань и пересуды
Под небом старого двора.
Но знала чертова дыра
Родство сиротства — мы отсюда.
Так по родимому пятну
Детей искали в старину.
1980

Парадокс акына



Семена Израилевича Липкина нельзя было не уважать. Помимо других талантов и добродетелей, его отличали неприязнь к красному словцу и точность, затрудняющая безмятежный треп. Как-то я в легком разговоре, совершенно не предвидя возражений, вскользь и пренебрежительно помянул акына Джамбула, лауреата Сталинской премии и многократного орденоносца. «Это вы напрасно, — вдруг сказал Липкин. — Я был с ним знаком. Он был умен и ему принадлежит лучшее из известных мне определений поэзии: „Поэзия утешает, не обманывая“».

Как такое возможно, ведь существует взрослое, основанное на опыте знание, что правда по большей части безрадостна?

Здесь полезно «поверить гармонию алгеброй» и пристальней присмотреться к процессу с торжественным названием «творчество».

Счастливая случайность в искусстве поэзии значит, быть может, больше профессионализма и пресловутой техники. Давным-давно и не раз замечено, что настоящую поэзию мутит от профессионализма, в первую очередь, от собственного. Похвалы вроде «от зубов отскакивает» это не про поэзию, с этим — в конферанс или скоротать ненастье за игрой в буриме. Версификационная сноровка главным образом и пригождается, чтобы счастливую случайность подметить и не упустить.

Больше, чем к любому другому искусству, к поэзии имеет отношение сказочное напутствие — пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

Желаемого результата достигает ремесло — на том стоит мир:

Летчик водит самолеты —
Это очень хорошо!
Повар делает компоты —
Это тоже хорошо.
Доктор лечит нас от кори,
Есть учительница в школе.

А творчество высокой пробы каждый раз изумляется собственной удаче — «ай да Пушкин! ай да сукин сын!» — будто она свалилась как снег на голову, а не была гарантирована талантом и мастерством.

Допустим, Пушкин нам не указ — он всего лишь гений… Но Бог! Бог — Абсолютное Всемогущество по определению! На первой же странице Библии читаем, как Он, создавая свет, небо, флору, фауну и проч., лишь по завершении каждого этапа Творения, задним числом видел, «что это хорошо». (Зубной врач или электрик, простодушно ликующий в связи с удачным исходом профессиональных манипуляций, наверняка внушили бы нам кое-какие опасения.)

Такая вот, на обывательски-здравый взгляд, странная, едва ли не дилетантская реакция на сделанное дело. Однако подмеченная странность кажется не просто занятным совпадением, а стойким признаком всякой творческой работы. И эстетическое удовольствие в большой степени не что иное, как разделенный публикой восторг автора из-за случившегося с ним чуда: он внезапно посрамил свои же представления о собственных возможностях — превзошел себя. (В этом, если вдуматься, — коренное отличие искусства от спорта с его одним-единственным и общим рекордом на всех участников того или иного состязания.)

Занятия искусством, по убеждению Владимира Набокова, наводят на мысль, что «при всех ошибках и промахах внутреннее устройство жизни», как и устройство «точно выверенного произведения искусства… тоже определяется вдохновением и точностью…» А раз так, то применительно к бытию не вовсе заказаны представления о замысле!

Именно эстетическое совершенство какого-

либо изделия человеческого гения может свидетельствовать в пользу метафизической подоплеки искусства. Праведное содержание здесь ни при чем.

Иногда что-то такое подозревая, я с понятной радостью прочел у Аверинцева: «Классическая форма — это как небо, которое Андрей Болконский видит над полем сражения при Аустерлице. Она не то чтобы утешает, по крайней мере, в тривиальном, переслащенном смысле; пожалуй, воздержимся даже и от слова „катарсис“ как чересчур заезженного; она задает свою меру всеобщего, его контекст, — и тем выводит из тупика частного».

Кажется, библейская Книга Иова без насилия поддается прочтению как притча о герое и авторе, о «тупике частного» и о воле замысла[4].

Это история человека, который процветал и благодарил Господа за свое процветание, но Тот по наущению сатаны поставил над счастливым праведником жестокий эксперимент: лишил всего, чтобы проверить, насколько бескорыстна его набожность. И Иов терпел, терпел ужасные лишения, а потом возроптал. И, невзирая на глубокомысленные и красноречивые уговоры советчиков-доброхотов, он оставался безутешен, криком кричал и — докричался до Бога. И Бог Иову ответил, но не на человеческий лад, а на какой-то иной… Вместо разговора о бедах, обрушившихся на Иова, Всевышний повел величественную, пространную, страстную и местами язвительную речь об… «основаниях земли» и «уставах неба», пропитании львов и воронов, сроке беременности и родах ланей, анатомии бегемота и т. д. и т. п. и даже довольно забавно подражал голосу коня, вторящему звуку боевой трубы. По замечанию Честертона, «Создатель отвечает восклицательным знаком на вопросительный». Время от времени Господь прерывает эту торжествующую инвентаризацию риторическим вопрошанием, по силам ли Иову создать нечто подобное.

Здесь, сдается, ключ к парадоксу Джамбула.

Вероятно, и мы, сопереживая искусству, уподобляемся Андрею Болконскому перед лицом неба или — в миниатюре — многострадальному Иову, озирающему с подачи Творца Его великий замысел одновременно и целиком, и в подробностях. Под порывами мощного авторского воображения мы словно возносимся на творческий ярус мира, и, пока эта иллюзия в силе, маленькая человеческая доля предстает нам сопричастной одухотворенному миропорядку, видится — другими глазами.

Сухо и убедительно высказался на данную тему Владислав Ходасевич: «Кажется, в этом и заключена сущность искусства (или одна из его сущностей). Тематика искусства всегда или почти всегда горестна, само же искусство утешительно. Чем же претворяется горечь в утешение? — Созерцанием творческого акта — ничем более».


Вот они и пришли к одному и тому же выводу — обласканный тираном лукавый долгожитель акын и немолодой беженец в пенсне и демисезонном пальто. Под настроение можно пофантазировать, как теперь в «садах за огненной рекой» они сверяют свои прижизненные умозаключения с правильным ответом.

2017


http://flibustahezeous3.onion/b/564533/read#t137
завтрак аристократа

Из книги Евг.Рейна "Мне скучно без Довлатова" (извлечения) - 4

СОТОЕ ЗЕРКАЛО (Запоздалые воспоминания) - окончание


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1520262.html

Последний раз я видел Анну Андреевну в Боткинской больнице в Москве в феврале 1966 г. Она попросила Ардовых передать ей пачку ее фотографий, у них хранившуюся.


Я собирался навестить Анну Андреевну в больнице, и Нина Антоновна (ближайший друг А. А., жена В. Е. Ардова) поручила мне передать фотографии Ахматовой. Кроме того, я вез врученный мне одной моей знакомой, вернувшейся из ФРГ, толстенный номер какого-то воскресного литературно-газетного приложения. В нем была большая, на целую полосу, статья об Ахматовой. В статье было что-то и о грядущей Нобелевской премии. Я знал, что Анна Андреевна относится к таким вещам с немалым интересом, но и это был не последний повод к моему появлению в больнице (впрочем, какие поводы нужны для посещения больного человека?). И все-таки, прийти с чем-то интересным для Анны Андреевны было для меня важно. Но сейчас о другом: во время этого больничного визита я передал Ахматовой свое стихотворение, посвященное ей. Это было не единственное из посвященных ей стихотворений, но передал я только одно. Теперь это стихотворение опубликовано, вот оно:
У зимней тьмы печали полон рот,
Но прежде, чем она его откроет,
Огонь небесный вдруг произойдет,
Метеорит, ракета, астероид.
Огонь летит над грязной белизной,
Зима глядит на казни и на козни,
Как человек глядит в стакан порожний —
Уже живой, еще полубольной.
Тут смысла нет. И вымысла тут нет.
И сути нет, хотя конец рассказу.
Когда я вижу освещенный снег,
я Ваше имя вспоминаю сразу.

Что я сам об этом стихотворении думаю? Почти ничего. Во всяком случае, не считаю его чем-то удавшимся, особым, совершенным, но думаю, что такие стихи имеют право на жизнь. Написано оно было в конце 1965 г., как-то внезапно, в несколько минут. Его происхождение — от рождественских хлопьев снега, косо летящих в конусе фонарного света. Может быть, сюда примешались и сообщения о болезни Анны Ахматовой. Как раз в это время она и лежала в тяжелом состоянии в больнице в Москве. Стихи эти написаны в Ленинграде, но жизнь моя была в то время такова, что я по 2–3 раза в месяц переезжал из старой столицы в новую и наоборот.

Анна Андреевна прочитала стихи. «Благодарю вас, я положу их в свою папку». Теперь хорошо известно, что это за папка. Ахматова получила за долгую свою жизнь, быть может, сто или больше посвященных ей стихотворений. Часть их она сложила в папку, которую назвала «В ста зеркалах». Теперь эта папка хранится в Публичной библиотеке в Ленинграде. Там есть стихи Гумилева, Блока, Клюева; Мандельштама, Недоброво, Пастернака, Кузмина, Хлебникова, т. е. классиков. Там есть стихи известных поэтов — Асеева, Спасского, есть стихи моих старых друзей Бродского, Наймана, Бобышева.

Но много там стихов, авторы которых мне неизвестны. Быть может, некоторые из них не были поэтами вообще, даже в том профессиональном смысле, когда поэтами называют людей, постоянно пишущих стихи только для себя, для домашнего употребления. Возможно, они написали только для Ахматовой свои стихи, чтобы выразить свое восхищение, ритмически организовать слова и мысли. Я внимательно просматривал эту папку и, помнится, даже сосчитал вложенные в нее стихотворения — их там что-то около 85. Было очень интересно читать все это подряд. Как всегда, замысел Ахматовой оказался гораздо более значительным и глубоким, чем можно бы предположить с первого взгляда. Именно такое отражение «В зеркалах» делает это собрание стихов какой-то особенной повестью со смыслом, который предстоит еще понять. И стоило бы издать все это, — скажем в виде приложения к ахматовским томам «Литературного наследства», как, впрочем, и предполагал И. С. Зильберштейн. Ведь однажды Э. Голлербах уже издал такую антологию. Было это в середине 20-х годов, тем более интересно понять сейчас, что сложила в этот зеркальный ящик сама Ахматова. Судьба рассудила так, что мое стихотворение оказалось самым последним, оно было передано ей дней за 10–15 до кончины. Первым в описи Публичной библиотеки значится стихотворение Гумилева «Русалка».

На русалке горит ожерелье
И рубины греховно красны.

Я не знаю, когда написаны эти стихи Гумилевым, но опубликованы они в сборнике «Путь конквистадоров». Сборник вышел в свет, судя по цензурному разрешению, 3 октября 1905 г. Таким образом, ахматовское отражение «В ста зеркалах» продолжалось 60 лет.

10 марта 1966 г. хоронили Анну Андреевну на Комаровском кладбище, что находится в десяти минутах ходьбы от ее летнего домика. Гроб доставили самолетом накануне. Я был среди тех, кто встречал этот рейс в Пулковском аэропорту. Впрочем, все эти события можно и сегодня увидеть воочию. Сохранилась документальная кинолента, снятая киногруппой ленинградской хроникальной студии, режиссерами С. Арановичем и С. Шустером, операторами Л. Розентулом и А. Шафраном.

Кстати, они жестоко поплатились за эту съемку, а сам фильм был арестован и на долгие годы сгинул в каких-то таинственных сейфах. Выбрался из них на свет Божий он весной 1987 г. Тогда-то в полном одиночестве я посмотрел его. Идут эти куски документальных съемок около часа. Это именно куски, никак не слаженные, не смонтированные, во всяком случае, мне их показали именно в таком хаотичном виде.

Это был, пожалуй, самый невероятный, напряженный час в моей жизни. Я снова увидел события, миновавшие 21 год тому назад, но в темноте крохотного просмотрового кинозальчика я видел их с расстояния двух десятилетий и под грузом всего того, что в эти десятилетия вместилось. На экране промелькнули десятки, даже сотни знакомых лиц. Все мы в обратной проекции помолодели, похорошели, но я уже знал судьбу каждого на этой киноленте.

Я увидел будущих эмигрантов, с которыми все эти долгие годы и не надеялся встретиться. Увидел людей, которые внезапно уйдут из жизни, и один из них будет похоронен где-то в Техасе, а другой — рядом с Ахматовой в Комарово. Я увидел огромную, непроницаемую, обнажившую головы толпу около собора Николы Морского. Гроб в соборе, отпевание, Льва Николаевича Гумилева около гроба, автобусы, остановившиеся около Фонтанного дома, я снова увидел всех нас вместе: Бродского, Наймана, Бобышева, самого себя рядом с ними.

Увидел, как Борис Ардов держит крест, сбитый на киностудии «Ленфильм» из дерева, предназначенного для декораций фильма Алексея Баталова «Три толстяка». Этот крест и стоял над могилой Ахматовой, пока его не заменили железом и камнем.

Я увидел мартовские, уже оплывшие, затененные в этот поздний час снега Комарова и лыжников, случайно попавшихся по дороге.

Несколько лет спустя я начал сочинять книгу рассказов в стихах. Белым пятистопником я попытался соорудить нечто вроде не то хроники, не то панорамы времени, где самое обыденное сочеталось бы с теми днями и событиями, из которых и складывается человеческая судьба. В этой книге есть особая глава — день похорон Ахматовой.

После похорон на ахматовской даче были поминки, студенты консерватории играли музыку, которую любила Ахматова, пили водку, закусывали, как на всяких поминках.

…мы говорим, уже оживлены…
Яснее ясного, что эти сорок восемь
часов нам в жизни не перешибить
и не подняться выше этих тяжких
сугробов на комаровском кладбище.
Они и станут горным перевалом,
откуда будет самый дальний вид
на нашу жизнь, на век, на всю округу…

Сорок восемь часов — это девятое и десятое марта, те дни, когда еще не преданный земле гроб с телом Анны Ахматовой находился в Ленинграде.

1989



http://flibustahezeous3.onion/b/304613/read#t20