November 18th, 2019

завтрак аристократа

А.Ганин "Теперешние события надо взвешивать в масштабе десятилетий, столетий..." 2015 г.

Офицер в революции (по дневникам штабс-капитана Василия Цейтлина)

История Первой мировой войны широкому кругу читателей известна, в основном, по воспоминаниям крупных военачальников или выдающихся политических деятелей, которые оставили свидетельства глобального противостояния с высоты занимаемого ими положения. Однако читателю намного ближе и понятнее "окопная правда", изложенная простыми участниками событий - рядовыми или младшими офицерами. К сожалению, таких свидетельств сохранилось крайне мало, поэтому каждое из них представляет особую ценность.





В архиве Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (АВИМАИВиВС) в Санкт-Петербурге автору этих строк посчастливилось ознакомиться с уникальным дневником штабс-капитана русской армии Василия Михайловича Цейтлина, посвященным эпохе 1914-1918 гг. На долю этого офицера выпало стать свидетелем переломных событий Первой мировой войны, революционного 1917 года и войны Гражданской. Материалы его дневника - уникального документа эпохи - охватывают события с августа 1914 г. по май 1918 г. и приближают нас к пониманию того, чем жил обыкновенный человек, попавший в водоворот глобальных исторических перемен и вынесший на своих плечах все тяготы походной жизни мировой войны. Благодаря дневнику, становится понятным, как такие люди восприняли приход революции и перемены в стране, и почему они оказались у истоков Красной армии1.

Наша справка. Василий Михайлович Цейтлин (2 августа 1888 - 28 июня 1933) - сын коллежского советника, уроженец Гродненской губернии. Окончил Суворовский кадетский корпус, Александровское военное училище по 1-му разряду (1908), курс двух классов при Николаевской военной академии (1918). Последний чин в русской императорской армии - штабс-капитан. Участник Первой мировой войны. Принимал участие в боях под Августовым, на реках Бзуре и Равке, на Стоходе и Западной Двине. Получил шесть боевых орденов. В качестве военного специалиста поступил на службу в Красную армию. Участник обороны Петрограда от немцев в 1918 году. Участник Гражданской войны. Занимался вопросами организации военной разведки. Штатный преподаватель Военной академии РККА. В период советско-польской войны был начальником оперативной связи Западного фронта. Помощник начальника связи Красной армии. Организовывал военную связь частей Красной армии во время борьбы с Врангелем и подавления антоновского восстания. Крупный теоретик и практик военной связи. Автор ряда научных трудов, в том числе книги "Связь" (М., 1925), удостоенной премии им. М.В. Фрунзе. Умер в Москве от сыпного тифа.

Дневник В.М. Цейтлина представляет собой машинописный текст с внесенной авторской правкой. Рукопись дневника, по всей видимости, утрачена. По неизвестным причинам в тексте содержится немало пропусков. Возможно, в связи с неразборчивостью рукописи, в которой, насколько можно судить, автор прибегал к стенографированию.

Из документов архива Цейтлина следует, что уже в 1920-е гг. автор изучал различные свидетельства участников событий для корректировки своего дневника (в частности, конспектировал "Очерки русской смуты" генерала Антона Деникина). Можно предположить, что дневник содержит какие-то последующие правки. Об этом косвенно свидетельствует высокая степень зрелости суждений автора дневника, нетипичная для современника, впервые сталкивающегося с событиями такого масштаба и допускающая "послезнание".

Дневник написан живым языком, содержит многочисленные зарисовки фронтового быта и будней революционного Петрограда. Большая часть дневника посвящена Первой мировой войне, повседневной боевой жизни тех частей, в которых довелось служить автору. Однако, пожалуй, наиболее интересна заключительная часть документа, в которой зафиксированы события революции в Петрограде и начинавшейся в стране Гражданской войны. Автор дневника тогда обучался на ускоренных курсах Николаевской военной академии.

Цейтлин, еще молодой человек, оставил удивительное описание переломных для страны и для него лично событий. На страницах дневника он рассуждает о происходящем, высказывает свое отношение к Временному правительству, выступлению генерала Лавра Корнилова, приходу к власти большевиков и многим другим событиям, которыми была так богата революционная эпоха. Материалы дневника позволяют проследить эволюцию взглядов офицера, дают возможность разобраться в причинах его перехода в Красную армию, погрузиться во внутренний мир одного из представителей военной элиты страны - а Цейтлин, пусть и по сокращенной программе2, но получил высшее военное образование в Николаевской военной академии (к началу 1918 г. генштабисты составляли только около 1% русского офицерского корпуса).

Революция и последовавшая Гражданская война привели к невиданному прежде расколу русского общества, стали сложнейшими жизненными испытаниями для офицерства. В условиях взаимного ожесточения сторон от выбора офицеров зависел исход вооруженной борьбы, а, следовательно, и дальнейший путь развития страны. Как и все население бывшей империи, офицерство оказалось расколотым между красными, белыми и сторонниками национальных государств. Некоторая его часть предпочла уклониться от вовлечения в братоубийственную войну и заняла нейтральную позицию.

В своих наблюдениях Цейтлин критически оценивал реалии старой России. Сказывалась специфика мировоззрения фронтовика - на фронте всегда болезненно воспринимаются любые тыловые неурядицы. 13 июля 1916 г. он записал: "Тяжелых снарядов все нет, на орудие самые пустяки. Кругом видишь сплошное воровство под разным соусом, десятки паразитов, ничего не делающих, и получающих бездну денег"3. А вот запись от 29 августа 1916 г.: "Теперь, приглядевшись, я понимаю, почему настолько бездарна и лишена инициативы общая масса офицеров Генерального штаба. В академии, а потом на маленьких должностях их каждый старается задержать, оскорбить, пользуясь тем, что почти всегда каждый начальник может закрыть дорогу в Генер[альный] штаб и вот человек терпит, переносит всякие обиды, глотает оскорбления лишь бы добраться до своей цели"4. 13 октября 1917 года о Главном штабе он отозвался как об авгиевых конюшнях, в которых "давно пора произвести фундаментальную чистку"5. Не будет преувеличением отнести автора дневника к группе реформистски настроенных молодых генштабистов, стремившихся к кардинальным переменам в военном руководстве страны.

Период с середины ноября 1916 г. по конец мая 1917 г. в дневнике почему-то пропущен. Однако многие важные оценки касательно деятелей этого периода можно почерпнуть из последующих записей. Пришедшее к власти в стране Временное правительство Цейтлин оценивал отрицательно, считал разрушительным для страны. Надо сказать, что подобная оценка была распространена в офицерской среде. Военного министра А.Ф. Керенского Цейтлин откровенно презирал, не скрывал взглядов от товарищей и не стеснялся в выражениях, именуя жалким, истеричным адвокатишкой, прохвостом и фигляром6.

Определенной вехой идейной эволюции автора дневника стали события 3-5 июля в Петрограде, воспринимавшиеся как попытка большевиков захватить власть в столице. В этой связи 6 июля 1917 г. Цейтлин записал: "С большевиками шутить не приходится, а надо действовать очень энергично"7. Восприятие большевиков офицером в этот период было резко негативным.

Узнав о том, что их лидеры попали в Россию через Германию, по которой ехали в запломбированных вагонах, Цейтлин 8 июля записал: "Это сообщение просто придавило своей тяжестью, мне до сих пор не верится, чтобы Ленин мог быть агентом герман[ского] Ген. штаба, они его могут использовать в своих целях, он может быть оказался игрушкой в руках германской активной контрразведки. Но не за деньги же, и не на немецкие деньги.

Что тут замешаны агенты германского Генерального штаба - нет сомнений и много немецких шпионов работает под флагом большевиков, есть, вероятно, среди них негодяи, в этом нет сомнений. Также нет сомнения, что в смысле агитации, даже самым идейным большевикам по одному пути с герман[ским] Ген. штабом. И тем и другим нужен хаос в тылу, кабак на фронте и свержение Временного правительства"8.

Перемены в стране, развал армии, преследование офицеров как контрреволюционеров вселяли тревогу. По словам Цейтлина, офицеры революционной армии - это "какие-то бесправные отщепенцы с массой обязанностей"9. Между тем, как отмечал автор дневника, "масса армейского офицерства крайне демократична, и если с кадетских лет и была воспитана "самодержавнейшим и благочестивейшим", то русско-японская война, революция 1904-05 года (так в тексте. - А.Г.), распутинщина и разгромы в течение нынешней войны, особенно отход 15-го года, заставили многих призадуматься. Только необходимость продолжения войны, абсолютная необходимость сохранить фронт, давят сверху, сдерживая от личных выступлений.

Не будь войны, надо думать многие из офицеров сами активно выступили бы за Госуд[арственную] Думу, за ответственное министерство и за республику.

Ведь в сущности, чем армейский офицер, получающий гроши и не имевший никаких привилегий, был связан с царской властью, и чем ему было бы хуже при другом образе правления... Только лучше.

Но революция сразу приказом N1 озлобила офицерство, натравила на него солдатскую массу. Офицеры растерялись, потеряли почву под ногами, особенно, когда к революции стали подыгрываться такие генералы, как Брусилов и другие"10.

Офицерство утратило единство. Сохранялись прежние противоречия между гвардейцами и армейцами, усугублявшиеся политическими разногласиями. Цейтлин, безусловно, выражал интересы вторых. Гвардейцы же, по свидетельству автора дневника, были склонны к революционному карьеризму - раньше пресмыкались перед императором, а теперь проявили приспособленчество по отношению к новым властям. Все это создавало почву для раскола офицерского корпуса, произошедшего в Гражданскую войну.

Наиболее реалистичным части командного состава армии казался силовой вариант выхода из кризиса. Предпринимались попытки тайной самоорганизации офицерства для спасения страны11. В конечном итоге это привело к вооруженному выступлению Верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова против Временного правительства. Впрочем, попытка путча успехом не увенчалась.

После "корниловских дней" солдаты и вовсе возненавидели офицеров. В дневниковой записи от 2 сентября 1917 г. отмечено: "Армия до корниловского выступления уже дошла до предела развала и держалась по инерции на плечах офицеров, а сейчас и эта последняя опора выбита.

Надо сознаться, что настал физический конец войне, воевать с немцами никто больше не будет, нет такой силы, которая бы заставила солдат идти на смерть и гибнуть. За что?.. За кого?..

Надо заставить союзников мириться, пока мы все же числимся армией с таким-то количеством корпусов, чем дальше, тем будет хуже"12. Цейтлин высказал идею заключения сепаратного мира, которая вызывала отторжение у многих его сослуживцев.

Положение офицерства оставалось затруднительным не только в моральном, но и в материальном отношении. 9 октября прибывший в академию Цейтлин записал: "Живи, как хочешь, сейчас каждый дворник получает гораздо больше меня, а жить ему легче и живет он, конечно, проще. Придется голодать..."13. Давила и окружающая обстановка. 10 октября в дневнике записано: "В сущности, если вдуматься сейчас в положение России... то оно безнадежно, и нет никаких оснований на что-либо надеяться"14. Незадолго до большевистского переворота Цейтлин описал свое настроение: "Апатия положительно ко всему, ничего не хочется делать, ни во что не веришь..."15.

Солдатские массы жаждали скорейшего окончания войны. Но у Временного правительства и офицерских кругов эти настроения понимания не встречали. Чаяниями фронтовиков воспользовались большевики. На предложение военного министра А.И. Верховского заключить сепаратный мир с Германией Цейтлин откликнулся 21 октября: "Конечно, Верховский, во многом, предал русскую армию из-за карьеры, и тайно заключать мир подло и глупо, но я держусь того мнения, что сепаратный мир надо заключить возможно скорее и объявив об этом заранее союзникам. Если же союзники не пожелают заключить мир, то плевать на них... Немедленно сепаратный мир с немцами и борьба с большевиками. А достаточно заключить мир, и главный козырь большевиков выбивается у них из-под ног.

Массы идут за ними из-за "мира"16. В академии подобные взгляды разделяли лишь несколько слушателей, большинство же оставалось за войну до победы.

22 октября Цейтлин зафиксировал другое важное наблюдение о том, что настал удачный момент для восстания большевиков. При этом он сомневался в том, что захват власти поддержат в стране17. Неумолимо приближался исторический день 25 октября 1917 г. Накануне в городе были разведены мосты, не ходили трамваи, в полках шли митинги и производилась выдача боеприпасов. Было понятно, что силовой захват власти начнется в ближайшие часы. 24 октября Цейтлин записал: "Разбирая вопрос со шкурной точки зрения, страшен не захват власти Лениным, Троцким и др. идейными культурными большевиками, а страшны произвол, грабежи и убийства разнузданной, пьяной солдатской массы, которые, очевидно, сегодня начнутся, а, может быть, и уже начались. Особенное озлобление, конечно, будет как всегда против нас"18.

Слушатели академии решили не уезжать из Петрограда и не вмешиваться в события, а автор дневника обзавелся штатским костюмом, поскольку офицеры уже не могли свободно ходить по городу, не опасаясь эксцессов19. Цейтлин, как и прежде, сильнее всего возмущался Керенским, принесшим, по его мнению, огромный вред России. Теперь же этот неудачливый политик лишь пассивно ждал выступления большевиков.

В 17 часов Цейтлин записал: "Начальник академии сказал удивительную речь, суть ее в том, что "академия, дескать, вне партии и политики", а поэтому надо беречь свое здоровье, нервы и продолжать заниматься, выжидая положение. По сообщению Андогского, Керенский с Временным правительством осаждены в Зимнем дворце, защищают Зимний дворец юнкера и женский батальон. Министру Кишкину даны диктаторские полномочия по водворению порядка. Но вот при помощи чего водворять - этого никто не говорит.

В борьбу с большевиками решено не ввязываться...

На Суворовском [проспекте] полный порядок, встретил много солдат и красногвардейцев с ружьями, как группами, так и в одиночку. Никто не задел, даже шашку не пробовали отымать.

По Суворовскому прошло много матросов, говорят, приехали из Кронштадта. Раз эта публика - "краса и гордость революции" - приехала, значит, будет кровь...20.

Затем, в 2 часа ночи с 25 на 26 октября, в дневнике появилось новое описание: "Зимний дворец взят. Сейчас я только вернулся с Невского, по которому бродил в своем импровизированном штатском костюме. Риск был большой, т.к. удостоверение у меня офицерское и, если бы выяснили, что офицер в штатском, могли бы тут же прикончить.

Вышел из дому около 8 часов вечера, на улицах большое оживление, много грузовых автомобилей с вооруженными матросами и красногвардейцами, толпами бродят солдаты, но настроение у них не воинственное, и что самое приятное не хулиганское, как, напр., после первых дней во время февральской революции...

Изредка встречались офицеры, все без оружия.

На Знаменской площади несколько митингов, я как штатский вошел в толпу, а приятель остался на тротуаре ждать. Говорили о большевиках, восстании. Какой-то солдат кричал, что Ленин берет власть в свои руки, заключит мир с немцами, отдаст землю крестьянам и, словом, будет рай на земле.

Следующий оратор, видимо, с[оциалист]-р[еволюционер], говорил, что захват власти неправильный, что, дескать, даже 2-й съезд [Советов] против, что надо было бы ждать решения Учредительного собрания.

Настроение толпы было против большевиков, но вообще очень умеренное.

На Невском патрули из солдат и красной гвардии, народу много. К приятелю стали подходить и спрашивать, есть ли оружие, какой части, я посоветовал ему идти домой, обещав зайти все рассказать, а сам пошел далее.

В толпе узнал, что Зимний дворец осажден Красной гвардией и солдатами, а с Невы крейсером "Аврора". Около 9 часов раздались пушечные выстрелы и вслед за тем ружейная трескотня, говорили, что начался штурм дворца. Обойдя несколько патрулей, пошел далее. На пути видел несколько арестов как офицеров, так и, видимо, каких-либо важных лиц и правительства, двоих сняли с извозчика. Настроение толпы было определенно враждебное к арестованным и можно было ожидать самосуда, правда, большею частью в толпе были солдаты. Офицеров далее на Невском уже совсем не было видно. У редакции "Вечернего времени" толпа. В ней настроение противобольшевистское, но весьма нерешительное, вступают в споры с проходящими патрулями, доказывая им бесцельность кровопролития. У Гостиного двора толпа еще больше. Ружейные выстрелы слышны сильнее. Говорят идет перестрелка юнкеров и женского батальона, которые забаррикадировались во дворце. Керенский руководит обороной дворца. Патруль из матросов привел несколько арестованных офицеров, хорошо я в штатском, да еще в пролетарском. Хуже всего попасть к этим зверям, убьют просто ради удовольствия... С красногвардейцами можно говорить, объяснить, а это какие-то садисты-бандиты...

Дошел до Мойки, дальше не пускали. Ружейная стрельба все продолжалась. Слухи самые разноречивые. По одним сведениям, Зимний дворец взят, по другим, только ворвались в первый этаж с одной стороны.

Подъезжают броневики, подходят новые отряды солдат. По моим наблюдениям, наибольший порядок в отрядах Красной гвардии.

Юнкерам, защищающим Зимний дворец, предъявили ультиматум сдаться.

Решил было идти домой, но рассудил, что здесь, пожалуй, самое безопасное место и остался ждать дальнейших событий, хотя промерз и проголодался вдребезги.

Вероятно, около 12 часов ночи, может быть немного позже, снова раздались орудийные выстрелы и ружейная трескотня, я был около Гостиного двора, все двинулись к Морской и Зимнему.

Стреляли с Авроры и из Петропавловской крепости. У Морской стояли красногвардейцы и солдаты, дальше не пускали. Дворец был уже взят, юнкера сдались, правительство арестовано, так сообщил какой-то большевистский комиссар...

Керенский оказался себе верным до конца и в решительный момент рано утром бежал из дворца. Жаль, что этого прохвоста не поймали"21.

Следующую запись Цейтлин сделал в 19 часов 26 октября: "После вчерашней ночи долго не мог заснуть и потому проснулся поздно около 12 часов.

Пока что какое-то дикое положение. В общем спокойно, вышли все газеты, как буржуазные, так и другие, на улицах все спокойно. Грабежей и погромов, кажется, совсем не было, солдаты, пожалуй, даже подтянулись, не видно вечных торгашей папиросами. Видимо, патрули подтягивают...

Как говорят, вчера при штурме дворца жертв было не так много, но возмутительно, что взятых в плен женщин-ударниц отвели в Павловские казармы и на "Аврору", где всех изнасиловали, а матросы потом всех раздели донага и топили в Неве.

Сколько честной и хорошей молодежи погибло из-за этого негодяя Керенского. И как глупо погибло среди полного разгильдяйства и нерешительности.

Керенский удрал и, вероятно, постарается при помощи войск с фронта взять Петроград, только кто пойдет за этим фигляром. Теперь поздно..."22.

Примечания

1 Материалы дневника уже привлекали внимание исследователей (впрочем, в публикации дневник почему-то назван мемуарами): Жарский А.П., Михайлов А.А. Первая мировая война в неопубликованных воспоминаниях В.М. Цейтлина, офицера Российской императорской и Красной армий // Первая мировая война и Европейский Север России. Архангельск. 2014. С. 114-121; Жарский А.П., Михайлов А.А., Шептура В.Н. Первая мировая война в неопубликованных воспоминаниях В.М. Цейтлина, офицера Российской императорской и Красной армий // Вестник архивиста. 2014. N 3. С. 92-110.
2 Подробнее см.: Ганин А.В. "Недоноски"? Выпускники ускоренных курсов Императорской Николаевской военной академии в годы Первой мировой войны // Родина. 2014. N 8. С. 62-66.
3 АВИМАИВиВС. Ф. 13р. Оп. 1. Д. 2. Л. 136.
4 Там же. Л. 153.
5 Там же. Л. 249.
6 Там же. Л. 199, 213, 226, 260.
7 Там же. Л. 199.
8 Там же. Л. 204.
9 Там же. Л. 208.
10 Там же.
11 Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. - ноябрь 1920 г.). Ч. 1. М., 1992. С. 45-47; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. Борьба генерала Корнилова август 1917 г. - апрель 1918 г. М., 2003. С. 26-30.
12 АВИМАИВиВС. Ф. 13р. Оп. 1. Д. 2. Л. 229.
13 Там же. Л. 248.
14 Там же.
15 Там же. Л. 252.
16 Там же. Л. 255.
17 Там же. Л. 256.
18 Там же. Л. 258.
19 Там же. Л. 260.
20 Там же. Л. 261-262.
21 Там же. Л. 262-264.

22 Там же. Л. 264-265.23 Там же. Л. 266.



https://rg.ru/2015/03/12/rodina-oficer.html

завтрак аристократа

А.Ганин "Теперешние события надо взвешивать в масштабе десятилетий, столетий..." 2015 г. - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1523298.html

Многое удивляло Цейтлина: "Все министры сидят арестованными... большевики хотели захватить генерала Алексеева, но он, слава Богу, скрылся...

Самое странное, что на улице полный порядок. Солдаты ведут себя прилично. Сегодня в трамвае один уступил мне место, я настолько обалдел, что сразу сел. О грабежах во всяком случае ничего не слышно. Объявлены в газетах телефоны комиссаров военно-революционного комитета, по которым надо звонить в случае грабежей или налетов.

Надо сказать беспристрастно, что порядок в такое тяжелое время прямо образцовый. На долго ли только, вот вопрос..."23.

На этих тревожных нотках описание исторического дня 25 октября 1917 г. в дневнике заканчивается.

Выборы в Учредительное собрание в ноябре Цейтлин встречал уже с усталым безразличием. Сказывалось сильнейшее нервное переутомление. Из последующих записей видно, что в перспективы форума офицер не верил, справедливо полагая, что собрание будет существовать ровно столько, сколько позволит новая власть24.

12 ноября в дневнике отмечено: "Народ безмолвствует, интеллигенция боится.

Как сильными людьми Лениным и Троцким можно восхищаться. Можно их ненавидеть, не соглашаться, но это дела не меняет.

Определенно, открыто, от самого начала и до конца идут к своей цели, иногда, быть может и не стесняясь средствами.

Ну разве они одни только считают, что цель оправдывает средства. А в общем власть их - безусловная сила"25.

Перед нами очевидная трансформация взглядов офицера. Стоявший прежде на резко антибольшевистских позициях офицер увидел в новой власти ту силу, которая способна прекратить хаос в стране. Он по-прежнему иронично воспринимал утопизм и идеализм большевиков, но их разумные инициативы (например, введение института гражданского бракосочетания вместо церковного) оценивал по достоинству.

В это время в стране уже разгоралась Гражданская война, не чувствовать приближения которой военные профессионалы не могли. 27 ноября Цейтлин записал: "Мне лично сейчас Россия представляется громадной степью и на всем протяжении, насколько видит глаз бараны, бараны, бараны и так до бесконечности, сливаясь с горизонтом вокруг"26.

Практически с первых дней существования новой власти выявилась ее антиофицерская направленность. Офицеров огульно считали контрреволюционерами, относились к ним подозрительно, по стране прокатилась волна бессудных расправ. Очередным ударом по офицерству стал декрет от 16 декабря 1917 г. "Об уравнении всех военнослужащих в правах", по которому были упразднены погоны и воинские звания. Погоны всегда были символом офицерской чести и принадлежности к корпорации. До революции их срезали только с провинившихся. Тем оскорбительнее была эта мера, ударявшая по традиционному офицерскому мировоззрению и системе ценностей. По мнению Цейтлина, теперь офицеры приобрели "вид дикий" или "очень глупый"27.

Брестский мир, положивший конец участию России в Первой мировой войне, Цейтлин именовал не только похабным, но и "препохабным", позорным для страны, при том, что осенью 1917 г. был активным сторонником мирных переговоров. Цейтлин не сомневался в необходимости выхода России из войны, но был убежден в том, что необходимо создавать новую армию и готовиться к отражению будущих внешних угроз. Неудивительно, что в дальнейшем он поддержал идею создания Красной армии.

Отметим, что в это время среди слушателей появились и те, для кого ненависть к большевикам оказалась сильнее любви к родине - кто ждал победы Германии и надеялся на ликвидацию большевизма при помощи немцев. 3 марта Цейтлин рассуждал в дневнике о таких своих товарищах: "Как слепы или, вернее, близоруки многие, благодаря озлоблению против большевиков - страшно желают прихода немцев. Какой толк, ведь только для того, чтобы ему, мне было лучше на время моей жизни и, пожалуй, это будет. Но ведь теперешние события надо взвешивать в масштабе десятилетий, столетий, для этого надо сосредоточиться спокойно без злобы уйти от всех ужасных подробностей. И у меня часто бывали мысли, пусть уж лучше немцы... Но теперь я все же пришел к заключению. Пусть лучше вся Россия будет советской республикой, лишь бы ее не рвали по частям, и не попала она под немецкое ярмо"28. Эти слова кажутся значимыми и вне своего временного контекста.

Наконец, в феврале - марте 1918 г. выпускники курсов получили назначения в части зарождавшейся Красной армии. Дневник Цейтлина обрывается на событиях мая 1918го и сомнениях в успехе создания Красной армии. Однако будущее показало, что новую армию как раз и создали, благодаря знаниям и опыту таких, как Цейтлин, бывших офицеров, принявших революцию и именовавшихся теперь военными специалистами.

К столетию начала Первой мировой войны в издательстве "Книжница" (Москва) увидела свет новая книга А.В. Ганина "Закат Николаевской военной академии 1914-1922", в которой на основе прежде неизвестных документов российских и зарубежных архивов подробно освещаются события, зафиксированные В.М. Цейтлиным в его дневнике.

Примечания

23 Там же. Л. 266.
24 Там же. Л. 270, 274.
25 Там же. Л. 270-271.
26 Там же. Л. 274.
27 Там же. Л. 277.
28 Там же. Л. 283.


https://rg.ru/2015/03/12/rodina-oficer.html

завтрак аристократа

Евгений Верлин Искусство танца с драконом 24.10.2019

Как некитайцам научиться понимать китайцев



(китай, кнр, россия. бизнес, культура, психология, философия, сотрудничество, эверест, стратагемы, война Дракон ­­– признанный символ Китая, он отличается хитростью и безжалостностью. Фото Pixabay








Книга Константина Батанова, вышедшая в канун 70‑летия Китайской Народной Республики, – любопытная попытка показать нам китайцев такими, каковы они есть, а не такими, какими те порой пред нами предстают или какими их кому‑то хочется представить. Обложка книги выглядит провокативной: молодой человек в костюме, шляпе и при галстуке танцует дракона, вернее драконшу. Присмотревшись, вы обнаруживаете, что драконий хвост уже обвивает ноги кавалера.

Книга изобилует весьма точными наблюдениями и умозаключениями (которые, кстати, четко и понятно разъясняются). Например: «чужаков (китайцам) не жалко и их не так страшно обманывать», «дружбы в европейском понимании этого слова (у китайцев) быть не может», «все хитрости, взятые на вооружение в современном Китае, произошли от тех, что практиковались давным‑давно», «сообщая китайцу информацию, вы как бы складываете перед ним часть пазла».

38-15-11 350.jpg
Константин Батанов. Ни хао!
Как вести дела с китайскими
партнерами.– М.: Альпина
Паблишер, 2019. – 304 с.
Книга Батанова отличается от многих комплиментарных и повторяющихся описаний Китая и китайцев. Прежде всего тем, что наблюдения сделаны им лично, а не заимствованы из трудов других экспертов, а во‑вторых, они сделаны китаеведом, который за два десятка лет профессиональной карьеры успел поработать как дипломатом (в том числе переводившим переговоры на высшем уровне), так и сотрудником бизнес‑структур (был, например, единственным некитайцем в китайской компании). Так что, рассказывая о культурных и психологических особенностях китайцев, автор как бы писал «портреты» с китайских политиков, чиновников, разного калибра бизнесменов и просто китайцев.

Автор, явно хорошо проварившийся в «китайском бульоне», демонстрирует читателям взгляд изнутри на многие проблемы, с которыми столкнутся иностранцы, решившие работать с китайцами, на специфичные явления повседневной жизни в Китае, особенности поведения и мышления обитателей Поднебесной. И когда вы дойдете до четвертой главы книги и хотя бы бегло прочтете ее, то станет понятным, почему в заглавие ее автор вынес почти оруэлловский постулат «сотрудничество – это война» и почему этот постулат он считает ключевым в цепочке своих умозаключений о китайцах и их особенностях.

Свои наблюдения и оценки Батанов называет субъективными, не претендующими на новое слово в китаеведении или человековедении. Может быть, оно и так, но вот лично мне, китаисту с почтенным стажем, многое в книге показалось весьма познавательным. А если когда‑то и прочитанным, то преподнесенным здесь в весьма свежей трактовке.

Симпатично написан раздел о стратагемах. Автор тонко замечает: «Китайцы первыми в истории написали и однозначно обозначили книги о хитрости как учебники, то есть систематизировали знания, приобщили к ним эмпирические данные и дали четкие рекомендации по их применению».

К «книгам о хитрости» здесь отнесены «Искусство войны» Сунь‑цзы, «36 стратагем», а также трактаты Гуй Гуцзы. Представленные в этих сочинениях тактики и стратегии, замечает Батанов, до сих пор применяются людьми разных профессий, позволяя им манипулировать оппонентом, ослаблять его позиции и соответственно усиливать свои.

Несмотря на то что эти труды преподносятся как пособия по ведению войны, упор в них делается на различные хитрости, а не на физическую силу воинов, тренировки и вооружение. Кстати, автор описал – одну за другой – все 36 китайских стратагем и при этом объяснил, как их применяют в бизнесе, более того, предложил возможное «противоядие», то есть способы противодействия.

При этом сам Батанов впервые обратил внимание на книгу Сунь‑цзы, когда китайские коллеги подарили ее главе российской делегации. Тогда же он задался вопросом, «почему для успешного ведения бизнеса китайцам предлагается изучать книгу о войне, а не о взаимном процветании, чистой дружбе настоящих друзей, совместном преодолении трудностей и т.п.?» А когда автор позже прочитал «Искусство войны», то обнаружил, что многие хитрости в поведении китайских друзей буквально прописаны в данном трактате.

Кстати, многие китайцы не читали самой книги о 36 стратагемах, и если начать с ними разговор на эту тему – например, спросить, как они видят применение стратагемы номер такой‑то в сложившейся ситуации, – то они необязательно смогут поддержать беседу. Но в разрозненном виде стратагемы известны всем – в форме легенд, преданий и пословиц.

А вот весьма значимый фрагмент сочинения Батанова: «Китайцы по причине гигантского давления со стороны общества, острой конкуренции и передающейся с генами привычки выживать в любых условиях, как правило, не оставляют войну никогда. Все вопросы, связанные с деньгами, входят в число принципиальных – тех, за которые надо воевать. Ваши китайские друзья могут добровольно пожертвовать большую сумму или сделать очень дорогой подарок, но просто так отказаться от части прибыли в пользу партнера им очень тяжело».

Обычно труды китайских философов в нашей стране изучаются в сугубо научном ключе, Батанов же сумел «перекинуть мостик» между трактатами, написанными тысячелетия назад, и нашим днем, доходчиво объяснив, какую роль играют эти древние знания в современном Китае.

С другой стороны, некоторые идеи автора даны в провокационной манере и местами выглядят даже цинично и жестко, хотя и с неизменной долей уважения к китайской нации. Например, Батанов утверждает, что «работа или бизнес – это поле боя, на котором нет однополчан. Во избежание разочарований проще исходить из того, что сотрудники и партнеры являются соперниками».

И еще одно авторское суждение: «Помните, что вы всегда будете чужими для китайцев. Чтобы быть своим, вашей душе надо было тщательнее выбирать место, где родиться, и семью – и своевременно сделать выбор в пользу Китая. Даже если вы выпили со своими китайскими друзьями миллион литров алкоголя, вместе покорили Эверест или даже женились на китаянке, вы все равно останетесь немного «не таким» в глазах китайцев, включая и китаянку, на которой женились. Свою роль здесь сыграли культурные, языковые, исторические, ментальные и другие различия. Но это совсем не значит, что вас не любят или только и ждут, чтобы сделать вам плохо. Просто вы «не такой».

Резюмируя, можно сказать, что в России наконец издана книга, прочитав которую, мы если и не научимся понимать и обгонять китайцев, то поймем, почему китайцы поняли и обогнали нас. По крайней мере в этом веке.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-10-24/15_1003_china.html

завтрак аристократа

Б.Парамонов, И.Толстой Шекспир и бомба 24 апреля 2016

Уильям Шекспир и Мигель де Сервантес


Иван Толстой:

23 апреля даже не стукнуло, не громыхнуло, а вроде как сотрясло земную ось: в один день два юбилея: 400 лет со смерти двух титанов, Шекспира и Сервантеса. Мы с Борисом Михайловичем Парамоновым последние годы ведем литературные беседы. Сегодня мы поговорим не о русских, а о европейских классиках. Как же впрячь их в одну телегу?

Борис Парамонов: Это, конечно, соблазнительное совпадение, неожиданный и тем прекрасный повод убить одним выстрелом двух, скажем так, слонов. Но я, Иван Никитич, не могу решиться на такую дерзость, и вот по какой причине; достаточно простой, если угодно. Я не хочу говорить о Сервантесе, нечего мне о нем сказать. Говорить надо о Дон Кихоте, а не о его авторе. Дон Кихот - мировой образ, великий культурный миф западной цивилизации, а в тени этого мифа теряется, тушуется, как сказал бы Достоевский, его автор. Дон Кихоту уже не нужен автор, он существует сам по себе, вне авторского текста. Это образ, а не текст. Сервантес относится к числу тех авторов, которые, создав могучие, знаковые, символические культурные образы, сами уходят в тень, ведут уже чисто номинальное существование. Скажу проще и грубее: книгу Сервантеса «Дон Кихот» читать неинтересно, это уже не живая книга. Она кажется какой-то совсем уж простенькой на фоне той могучей символической жизни, которую ведет с тех пор ее герой. Конечно, она остается богатым предметом для всякого рода интерпретаций, добычей разного рода теоретиков.

Иван Толстой: «Как сделан Дон Кихот» Виктора Шкловского.

Борис Парамонов: Ну да, конечно. Сейчас, думаю, Дон Кихот сделался добычей семиологов, вот уж где им раздолье. Богатейшая игра ихних означающих и означаемых. Не говоря уже о провербиальных мельницах - чего стоит эпизод из второй книги, когда Дон Кихот нападает на кукольный театр. Полный переворот рыцарской стратегии: уже не реальность, взятая как знак чего-то иного, а знаки, куклы, принятые за реальность. Уверен, что тут есть о чем поговорить семиологам, наверно уже и поговорили.

Иван Толстой: У Владимира Сорокина есть текст, в котором начальник на колхозном собрании уничтожает макет колхоза.

Борис Парамонов: Да, мое внимание на этот текст обратил наш коллега А.А.Генис. Не исключено, что это у Сорокина реминисценция того же Дон Кихота. Но вот вне таких интерпретационных игр, вне такого, будь он неладен, постмодернизма, книга Сервантеса интереса не представляет - именно как чтение. Это, можно сказать, детское чтение, детишки с интересом и, так сказать, на свежую голову читают про избиение пастухов, сторожащих овец, по той причине, что овец бедный рыцарь принял за каторжников, а пастухов за конвой.

Иван Толстой: Есть мнение, что главный текст «Дон Кихота» - не приключения бедного рыцаря, а вставные новеллы.

Борис Парамонов: Да, немецкие романтики так считали. Они же говорили, что лучшее у Шекспира - его комедии. У каждого времени свои эстетические авторитеты.

Иван Толстой: И неизбежная судьба классики - переход ее в детское чтение.

Борис Парамонов: По крайней мере в начальные хрестоматии, где только и находится место для каких-нибудь Ахиллов и Гекторов. То есть все эти великие хрестоматийные герои - Дон Кихота включая - сами делаются знаками. Не надо читать Сервантеса, чтобы назвать Дон Кихотом благородного, но глуповатого идеалиста. Или Дон Жуаном - бабника, кто бы его ни написал, хоть Мольер, хоть Проспер Мериме, хоть Пушкин.

Иван Толстой: Но это, если подумать, и есть высшая слава: когда одно имя героя значимо вне конкретного его текста. Как, например, высшая судьба стихотворения - стать народной песней, утратив автора.

Борис Парамонов: Но тут та заковыка, что обычно таким утратившим имя автором делается второстепенный поэт, которого помнят только профессионалы - историки литературы. Какой-нибудь Глинка, уже не помню, Федор или Сергей.

Иван Толстой: Федор, если я не путаю, автор песен «Вот мчится тройка удалая» и «Не слышно шума городского».

Борис Парамонов: Из больших поэтов, сподобившихся такой анонимной славы, могу вспомнить только Некрасова: «Меж высоких следов затерялося Небогатое наше село…»

Иван Толстой: Горе горькое по свету шлялося / И на нас невзначай набрело.

Борис Парамонов: Хорошая песня.

Иван Толстой: И у Блока, как минимум, одно стихотворение сделалось песней: «Свежий ветер играет терновником…»

Борис Парамонов: А, да-да, вспомнил: ты ушла на свиданье с любовником. Приходилось слышать. А вот самое неожиданное из этой области: песню «Слышен звон бубенцов издалёка», оказывается, сочинил Александр Кусиков. Ай да имажинист.

Иван Толстой: Не великий поэт, прямо скажем.

Борис Парамонов: Согласен. Но вернемся к утратившим авторство мировым образам. Тут ведь действительно происходит не столько индивидуально-авторское творчество, сколько припадание к неким вечным источникам. К архетипам, говоря по-нынешнему. Дон Кихот - несомненный архетип, причем существующий вне той или иной конкретно культурно-исторической ситуации, как и полагается архетипу. Это, если угодно, образ человека вообще, и в нем важно, что человек глуп. То есть склонен переоценивать жизнь, мир, бытие и собственные свои силы. Это образ несбывающейся надежды. Насмешка неба над землей, как сказал Пушкин. Это несостоятельность всякого идеализма, смерть Платону. Платон мне друг, но истина дороже. А истина всегда оказывается низкой. Но человек неисправимое существо, и вот эта несущественность истины, само ее несуществование в рамках пространства и времени готов считать гарантией ее некоего потустороннего существования. Делает то, что Киркегор назвал прыжок к вере.

Так что, как ни относиться к тексту Сервантеса, Дон Кихот - великий образ. Такое написав, можно и умереть, по известному рецепту: умри - лучше не напишешь.

А можно сказать и совсем просто, и ближе к делу в то же время: проза устаревает, а поэзия нет. Проза со времен Сервантеса стала много сложнее, искуснее, по сравнению с ней он действительно простоват. А можно ли сказать, что Бродский лучше или даже сложнее Горация? Он сам так бы не сказал.

Иван Толстой: У вас, Борис Михайлович, получилось некое вроде поминовения Сервантесу, вполне, впрочем, уместного в день четырехсотлетия его смерти. Так что можно переходить ко второму юбиляру - Шекспиру. Неужели к нему вы так же готовы отнестись, как к Сервантесу? То есть, признав мировое значение его образов, готовы дезавуировать его как писателя?

Борис Парамонов: Что вы! Шекспир как писатель не прейдет никогда. Он гениальный мастер слова, и читать его будут всегда, по крайней мере до тех пор, пока существует поэзия. А поэзия, мне сдается, будет существовать всегда, это константа человеческого бытия, как, скажем, религия. И тут уместно подчеркнуть, что Шекспир прежде всего - не автор пьес, а поэт, в таком качестве и останется. Мое твердое мнение: его незачем смотреть в театре, его достаточно читать. Кстати, и Джойс так думал.

Иван Толстой: А ведь были и резкие голоса против, более того - высказывались сомнения чуть ли не в самом его существовании.

Борис Парамонов: Сколько мне - и всему прогрессивному человечеству - известно, таким критиком Шекспира был Лев Толстой. Мы еще поговорим об этом эпизоде в культурной истории человечества, сюжет стоит того. Но сначала - несколько презрительных плевков в сторону людей, усомнившихся в авторстве Шекспира и придумывавших настоящих якобы авторов его сочинений. Начала всю эту постыдную историю одна тетка из Америки, из Северо-Американских Соединенных Штатов, как говорили в старину. Фамилия ее была Бэкон, и она автором шекспировых пьес объявила своего однофамильца Фрэнсиса Бэкона, человека знаменитого и в истории Англии (лордом-канцлером был), и в истории европейской мысли (основатель индуктивной философии, по существу отец методологии научного знания). Фигура, конечно, заметная. Но одним Бэконом не обошлось, пошли в дело и другие видные современники актера Уильяма Шекспира, скажем, Эдвард де Вир, граф Оксфордский. И с большим, надо сказать, основанием, чем Бэкон: сам недурные стихи писал, и театрам покровительствовал. Были и другие кандидатуры, но общей аргументацией в любом случае было одно: не мог малообразованный человек невысокого происхождения, сын ремесленника, написать такие тексты.

Это, конечно, вздорный аргумент, но он очень в духе того времени, когда усомнились в авторстве Шекспира. Какое это было время? Да с середины 19-го века начиная, когда начался бурный расцвет естественных наук и техническое их применение. Фрэнсис Бэкон может вполне считаться их отцом-покровителем, и недаром его имя первым всплыло.

Иван Толстой: Но вот граф Оксфордский отнюдь не был ученым-естественником, - наоборот, сам был поэт.

Борис Парамонов: Да, нужно уточнение: не просто подъем естественных наук, но вообще тогдашняя культурная парадигма, построенная на модели знания, высшего знания, научной образованности. Культура, даже гений стали отождествляться с суммой знания. Интегральным исчислением занимались люди, позабыв про дифференциальное. Синтезов всяческих искали, в том числе синтеза наук (не нашли), а про анализ забыли. Про бесконечно малые забыли. А где таковые водятся? Да на дне человеческой души. И без всякого высшего образования. Этой самой душой тогда вошло в привычку пренебрегать в пользу научного знания, которое одно что-то может открыть и объяснить, а всё остальное - субъективный вздор. Как сказал позднее Зощенко: чушь, блекота и слабое развитие техники.

В русской литературе есть книга, хорошо показавшая ту духовную атмосферу, в которой стал возможен пресловутый шекспировский вопрос. Это первая книга Льва Шестова «Шекспир и его критик Брандес». Шестов так ставит вопрос: современному человеку - то есть человеку начала ХХ века, надо подчеркнуть, - совершенно не нужна красота. Она так же не нужна ему, чужда ему, как Бог или нравственность. Ему нужен закон причинности, якобы всеобъясняющий, чтобы он всё объяснил. Наука, духовный климат современности в принципе враждебны красоте, искусству, особенно великому искусству, ставящему последние вопросы бытия. Если таковые нельзя свести к принципу причинности, к естествознанию, так и не следует о них думать. То, что не познаваемо в модели математического естествознания, то и не требует внимания, то забыть. Это позитивизм, чистой воды позитивизм, во всех своих вариантах сохраняющий этот тезис. Вплоть до Витгенштейна сверхтонкого: о чем нельзя говорить, о том следует молчать. Это всё тот же бессмертный аптекарь Омэ из Флобера - варвар с химической посудой. Образ позитивизма, тупиковой буржуазной культуры, образ 19-го самодовольного века.

Иван Толстой: Но ведь все эти отрицатели Шекспира, эти бэконианцы и оксфордианцы, отнюдь не дезавуировали сами пьесы, известные под шекспировским именем, не отрицали их ценность.

Борис Парамонов: Ну это, знаете, как у Маяковского на футуристическом вечере: пристав предупредил, что Пушкина и другого начальства касаться не следует. Но одно уже то, что вопрос о сочинениях Шекспира подменили вопросом о его авторстве, показывает, в какую культурную пустыню забрело человечество со своим позитивизмом.

Вообще же сама эта история с поиском настоящего автора необыкновенно интересна, крайне характерна для тогдашней культурной атмосферы. Шекспира постепенно подменили не Бэконом или Оксфордом - а Шерлоком Холмсом. Стоит открыть только Википедию и посмотреть, какие безумства творились в этом поиске. Находились какие-то маньяки, расшифровывающие чьи-то завещания, и в этих завещаниях якобы сообщалось место захоронения соответствующих текстов. Подавали петиции на раскопку могил - того же Бэкона, но не разрешили. А еще один придурок внушил публике, что нужные документы спрятаны в реке, закопаны на ее дне, и действительно, провели дноуглубительные работы. Ничего, естественно, не нашли.

Иван Толстой: Но всё-таки были и более внятные, более понятные гипотезы: например, что пьесы Шекспира написаны Кристофером Марлоу. А это был действительно талантливый автор.

Борис Парамонов: Но ведь и в этом случае до безумства доходили. Известно, что Марлоу погиб в кабацкой драке, в возрасте двадцати девяти лет. Так вот, выдвинули гипотезу, что он эту драку и смерть симулировал (надо было, якобы, чтоб избегнуть столкновения с законом, парень он был буйный), - а сам прожил еще много лет и сочинял Шекспира.

Иван Толстой: Такие разговоры и в наше время не затихли, а продолжают вестись, подчас очень громко. Я имею в виду не такой уж давний голливудский фильм «Аноним».

Борис Парамонов: А как же, помню, хорошо помню. Мы с Генисом сделали об этом фильме радиопередачу. О фильме разговоры начались еще за две недели до его выхода на экран. Первым, помню, высказался в ''Нью-Йорк Таймс'' профессор Колумбийского университета Джэймс Шапиро. Его статья называлась ''Голливуд позорит Барда''. Бардом называют в англоязычных странах исключительно Шекспира, причем пишут слово ''бард'' с большой буквы. Как ясно уже из заглавия этой статьи, специалист был возмущен.

Иван Толстой: В чем же состоял позор?

Борис Парамонов: Надо сказать, что линия Шекспира, сюжет о Шекспире в фильме исчезающе малы. Главная интрига строится вокруг связей графа Оксфордского с королевой Елизаветой и шумных происшествиях ее царствования. Особенно заговора любимца королевы Эссекса и последующей его казни. Это, конечно, сюжет, требовавший другого, отдельного фильма. Эдвард де Вир связан с этой линией тем, что второй важный заговорщик - Саутгемптон - сделан в фильме тайным сыном де Вира и самой королевы. Роман юного де Вира с королевой тоже всячески демонстрируется – со всеми приемами новейшего Голливуда, включающими непременный оральный секс.

Иван Толстой: Минуточку - а как же быть с известным прозвищем Елизаветы Первой - “королева-девственница”?

Борис Парамонов: Надо полагать, что у великой королевы были если не любовники в строго техническом смысле слова, то любимцы, и Эссекс был последним из них. Какие-то манипуляции, надо думать, происходили, но королева оставалась, что называется, virgo intacta. Есть сведения, что она страдала так называемым вагинизмом: при попытке сближения с мужчиной у нее происходила влагалищная спазма. Предполагают, что это было следствием травматического опыта: ее мать Анна Болейн была казнена мужем Генрихом Восьмым, отцом Елизаветы. Возник непреодолимый страх перед мужчинами, при всех попытках его преодолеть. Так что детей у нее, уж точно, быть не могло хоть бы и незаконных.

Впрочем, Шекспир в фильме – на десятом месте. Аноним – это именно граф Оксфордский. Главный советник королевы лорд Сесил, на дочери которого де Вир женат, хочет использовать тайного сына своего зятя для возведения на английский престол после смерти официально бездетной Елизаветы. Для этого, естественно, нужно сделать отца юного Саутгемптона – самого де Вира - участником этой сложной, многоходовой, на длительное время рассчитанной интриги. А де Вир как раз этим и не интересуется: он стихи пишет. В фильме есть сцена, меня неудержимо рассмешившая: жена Оксфорда, дочь Сесила Анна, знающая обо всех этих планах, возмущается, в очередной раз увидев своего мужа пишущим, и разбрасывая бумаги с его стола, кричит: ''Прекрати писать!''
Мне это напомнило случай из лагерной жизни Николая Заболоцкого. Какой-то охранник, зная, что Заболоцкий поэт, при каждом подходящем случае спрашивал:
“Ну что, Заболоцкий, больше не будешь стихи писать?”
“Не буду, гражданин начальник”, - смиренно отвечал Заболоцкий.
Вот это в фильме вроде как главное: человек отказался от больших политических возможностей из-за высокой страсти для ''звуков жизни не щадить''. Кульминационная сцена фильма: граф Оксфордский просит королеву пощадить Саутгемптона, вместе с Эссексом приговоренного к казни, и она ставит условие. Королева помилует их сына, если де Вир навсегда откажется от своего авторства, о котором королева знает: де Вир послал ей свою (то есть Шекспирову, как мы ныне считаем) поэму ''Венера и Адонис'', зашифрованно рассказывающую об их любви. Причем неясно, зачем ей понадобилось такое условие ставить, какое отношение авторство де Вира имеет ко всем этим тайнам. Вот тут, если угодно, ''пойнт''. Графу Оксфорду совсем не было резонов скрываться, он ведь не только писал, но и печатался, был в свое время весьма известным поэтом.

Иван Толстой: Самым слабым звеном в аргументации оксфордианцев считается то, что после смерти графа появилось еще одиннадцать пьес Шекспира.

Борис Парамонов: Да, как раз в той передаче Генис об этом напомнил. Но в фильме это соответствующим образом объяснено. Квази объяснено, конечно. Начинается с того, что Оксфорд делает своим доверенным лицом Бена Джонсона – известного драматурга елизаветинской эпохи. Но актерик Шекспир – пьяница, жулик и всячески недостойная личность – в какой-то момент приписывает авторство себе, и Джонсон не имеет возможности его опровергнуть, не разоблачив Оксфорда. Потом дело доходит аж до того, что Шекспир вроде как убивает Кристофера Марлоу. В общем, Бард - кругом негодяй. К тому же, пронюхав истинного автора, шантажирует Оксфорда, требуя мзды за молчание. Авторам фильма, конечно, наплевать на Шекспира, они хотели рассказать об Оксфорде, а шекспировский вопрос оказался припутанным случайно, это - вторичная линия, отнюдь не на первом плане стоящая. Что им какой-то Шекспир, когда есть интереснейший вопрос об английском престолонаследии.

Иван Толстой: А каков, по-вашему, Борис Михайлович, главный аргумент в пользу авторства самого Шекспира - Уильяма Шекспира, уроженца Стратфорда и актера королевского театра “Глобус”?

Борис Парамонов: Самое общее соображение: нужно просто допустить, что Шекспир был гений. Для того, чтобы быть гением, необязательно стоять на высоте современной этому гению культуры. Он сам эту культуру делает и обогащает. Гений – вопрос не культуры, а вовлеченности в бездны и тайны бытия, способности выразить их в индивидуальном творчестве. Гений – это даже не талант, не просто талант. Бердяев сказал: гений – это не талант, о целостная собранность духа. Помню, мне в том разговоре пришел на ум такой аргумент, забавная параллель шекспировского вопроса с одним нынешним сюжетом: если принять аргументацию врагов Шекспира, то, при прочих равных условиях, нужно было бы сказать, что стихи Бродского написал Лев Лосев. Он же не только поэт, но и профессор, а Бродский ушел из восьмого класса.

Но, конечно, главный, неотразимый, из самих глубин поэтической работы идущий аргумент в пользу авторства Шекспира дал Борис Леонидович Пастернак, много его переводивший. Он обратил внимание на то, что в тексте Шекспира масса мелких погрешностей, повторов, нескладиц, что может быть объяснено только спешной работой человека, готовящего текст пьесы к очередному спектаклю, к такому-то конкретному сроку. Человек спешил, некогда ему было вчитываться в самого себя.

Иван Толстой: Замечательный аргумент! Но знатоки Шекспира и его эпохи вообще настаивают на том, что в пьесах Шекспира прежде всего виден человек театра, тогдашнего театра, начала 17-го века.

Борис Парамонов: А вот давайте приведем слова самого Пастернака из той его статьи “Заметки к переводу драм Шекспира”:


Диктор: ''Начинаешь еще больше удивляться тому, зачем понадобилось простоту и правдоподобие Шекспировой биографии заменять путаницей выдуманных тайн, подтасовок и их мнимых раскрытий. Почему именно посредственность с таким пристрастием занята законами великого? У нее свое представление о художнике, бездеятельное, усладительное, ложное. Она начинает с допущения, что Шекспир должен быть гением в ее понимании, прилагает к нему свое мерило, и Шекспир ему не удовлетворяет. Его жизнь оказывается слишком глухой и будничной для такого имени. И удивляются, и удивляются, забыв, что такой большой художник, как Шекспир, неизбежно есть всё человечество, вместе взятое''.

Борис Парамонов: И вот такую забывчивость, такую слепоту можно опять-таки вывести из культурной атмосферы 19-го века, когда заговорили о неподлинности Шекспира. Культура, ориентированная на естественнонаучное знание, не знает темы гения, гений в науке не нужен. Это еще Кант говорил: почему ученый не может быть гением? Почему мы называем гением только художника, человека искусства? Потому что науке можно научить, а искусству не научишь.

Иван Толстой: А как насчет Энштейна? Он гений?

Борис Парамонов: Тут другое, тут главным образом математика, а в математике главное, конечно, природный дар. Собственно, слово “гений” как раз на природу и указывает: оно происходит от слова “ген”.

Иван Толстой: Будем считать, Борис Михайлович, вместе с Пастернаком, что Уильям Шекспир реальное лицо и это он сочинил всем известные пьесы. Более того, примкнем к общей оценке шекспировского гения. Но как же в таком случае быть с тем, что однажды прозвучала уничижительная критика Шекспира и что этим критиком был не кто иной, как Лев Толстой, сам первостатейный гений?

Борис Парамонов: Это, конечно, был скандал, причем, слухи об отрицании Толстым Шекспира пошли задолго до того, как он наконец напечатал пресловутую статью «О Шекспире и о драме». У Чехова не раз упоминается об этом чудачестве гения, а в печати текст появился уже после смерти Чехова. Чехов в одном письме говорит: Толстой - литературный генерал, и как все генералы капризен и деспотичен.

Иван Толстой: Вообще-то чехов сказал это о толстовской философии вообще.

Борис Парамонов: Да, там еще такие слова Чехов говорит: справедливость требует от меня признать, что в паре и электричестве больше любви к человечеству, чем в целомудрии и воздержании от мяса.

Иван Толстой: Тот же самый расхожий позитивизм девятнадцатого века. Знал бы Чехов, какие сюрпризы готовят человечеству эти самые парЫ, эта физика и техника.

Борис Парамонов: Конечно, к позитивизму Чехова не свести, в художестве он куда как глубок. И сам-то он любил Шекспира. В одном письме, говоря об иррациональности художественных оценок, он сказал: я не могу объяснить, почему мне нравится Шекспир и не нравится Златовратский. И он знал об отношении Толстого к Шекспиру. Он рассказывал Бунину, как Толстой сказал ему однажды: только не пишите пьес. Шекспир писал пьесы плохо, а вы еще хуже.

Иван Толстой: Еще известен такой отзыв Чехова. Он говорил современнику: Толстой снисходительно похваливает нас, потому что мы ничто в сравнении с ним, смешно равняться, а вот Шекспир это уже нечто серьезное, тут даже Толстому есть о чем задуматься.

Борис Парамонов: Есть два измерения в этой статье: одно художественное, а другое психологическое. Мне бросилось в глаза при чтении этой статьи, что она удивительно напоминает одно знаменитое место из «Войны и мира»: Наташа Ростова в опере. Там, помните, Наташа не оперу воспринимает, не музыку и пение, а механизм театрального представления.

Иван Толстой: Ну да, и на этом примере Шкловский построил свое понятие остранения как главного художественного приема: сделать вещь необычной, чтоб она воспринималась как бы впервые.

Полностью -    https://www.svoboda.org/a/27695888.html

завтрак аристократа

Г.Олтаржевский Земля в иллюминаторе: кто же на самом деле открыл Америку 12 октября 2019

ПРАВДА И ВЫМЫСЕЛ В ОБРЕТЕНИИ ЕВРОПЕЙЦАМИ НОВОГО СВЕТА

Кто же открыл Америку? Казалось бы, вопрос риторический: каждый школьник знает, что первым на американский континент ступили испанцы под командованием Христофора Колумба и произошло это 12 октября 1492 года. Однако споры о первенстве не утихают уже несколько столетий. «Известия» об очевидном и почти невероятном вокруг открытия Нового Света.

День Колумба

12 октября считается национальным праздником в Испании и практически во всех испаноязычных странах Нового Света. Уважают его даже в англоговорящих США. Отмечать его начали в 1913 году по предложению Фаустино Родригеса Сан Педро — известного и влиятельного предпринимателя и юриста, возглавлявшего в то время Латиноамериканский союз. Первоначально он именовался Фиеста де ля Раса — праздник испанской расы — и должен был олицетворять культурное и религиозное единство всех стран, говорящих на одном языке. В годы правления генерала Франко праздник стал особенно популярен, хотя и получил менее вызывающее название — День Испании.

Почему 12 октября? Да потому, что именно в этот день матрос Родриго де Триана с каравеллы «Пинта» заметил неизвестную землю. На следующий день адмирал Колумб высадился на остров, ныне носящий имя Сан-Сальвадор, водрузил на нем знамя Кастилии и увидел местных туземцев. Но правильно ли называть это открытием? Или встречей, ведь этот контакт был первым для обеих сторон. И был ли он первым?

Мифы и легенды народов мира

Первые предположения о контактах между европейцами и жителями Америки в доколумбовы времена стали появляться в XIX столетии. Все они основывались либо на абстрактных умозаключениях, либо на косвенных свидетельствах, дающих возможность для вольной трактовки. Так, исходя из некоторых иудейских текстов, ученые XIX века сделали вывод о том, что одно из «колен Израилевых» еще в древности оказалось в Новом Свете. Это утверждение по сей день популярно среди представителей секты мормонов, правда, остальные религиозные течения относятся к нему с большим скепсисом.

Другие ученые той же эпохи предположили, что первыми посетителями Нового Света были финикийцы. Эта концепция зиждилась исключительно на том, что они были лучшими европейскими мореходами древности, а значит, могли дойти до Америки. Правда, могли — еще не значит, что ходили. Еще один вариант — египтяне. Их с американцами сближают пирамиды, иероглифы, схожие астрономические достижения и даже аналогичная манера трепанации черепов. Знаменитый норвежский экспериментатор и мореплаватель Тур Хейердал решил проверить теоретическую возможность таких путешествий и на построенной по аутентичной технологии тростниковой лодке «Ра» сумел пересечь Атлантический океан. Но других доказательств контактов между строителями пирамид по разные стороны Атлантики пока не найдено.

Изображения торговых и военных судов Финикийцев 

Изображения торговых и военных судов финикийцев

Фото: Getty Images/Universal History Archive

Во вполне научных кругах высказывалось мнение, что с Америкой имели связь римляне, во всяком случае, на росписях в Помпеях ученые увидели ананасы и некоторые другие плоды, которые на тот момент произрастали исключительно в Новом Свете. Рационального объяснения этому факту нет, как и иных подтверждений наличия контактов между римлянами и индейцами. Упоминается еще один прецедент: в ацтекском захоронении якобы была обнаружена римская терракотовая статуэтка. Но обстоятельства появления и археологический контекст находки не позволяют всерьез воспринимать этот артефакт. В любом случае, если бы контакты между цивилизациями имели место, материальных и письменных свидетельств тому должно быть гораздо больше.

Следующий популярный кандидат в первооткрыватели — святой Брендан Клонфертский, ирландский монах, живший в VI веке и прославившийся своими странствиями. На куррахе (кожаная лодка с деревянным каркасом) он, если верить житийной литературе, доходил до неведомой земли на западе, где жили какие-то люди. Правда, записаны легенды о монахе-путешественнике были лет на пятьсот позже и за это время могли обрасти не совсем достоверными подробностями. Материальных же свидетельств плавания св. Брендана нет вовсе..

Раз свой «первооткрыватель» есть у ирландцев, от них не могли отстать и другие жители Британских островов. Валлийцы уверены, что в XII веке Америку посетил незаконнорожденный сын их короля Оуайна ап Грифида по имени Мадог. Когда после смерти Оуайна началась свара за престол, не желавший участвовать в кровопролитии принц собрал своих сторонников и на кораблях отплыл на запад. Там они обнаружили плодородные земли, где часть людей осталась, а Мадог вернулся, чтобы известить соотечественников и пригласить еще поселенцев. Желающих нашлось много, и на нескольких кораблях они ушли с принцем на запад. Больше никто их не видел, но рассказ о Мадоге и его путешествии стал частью национального эпоса.

Впоследствии, уже в эпоху колонизации Америки, британские миссионеры рассказывали об индейцах, которые отличались светлой кожей и понимали некоторые валлийские слова. Так легенда о Мадоге обрела новую жизнь. Однако сказка кончилась в начале XXI века, когда ученые провели массовые генетические исследования среди потомков индейского племени и не смогли обнаружить никаких намеков на наличие у них характерной для валлийцев ДНК.

На восток, в Америку

Но не только европейцев влекла романтика дальних странствий, представители Азии тоже предпринимали опасные путешествия. И теоретически могли доходить до Америки. Точных данных на то нет, но легенд — сколько угодно. Например, существует немало гипотез, связывающих китайскую цивилизацию и культуру ольмеков, которая была распространена на территории Мексики до ацтеков. Основой для этих предположений стало отдаленное внешнее сходство культовых каменных голов, которые делали ольмеки, с типичными китайскими изображениями.

Памятник адмиралу Чжэн Хэ 

Памятник адмиралу Чжэн Хэ

Фото: commons.wikimedia.org/flickr/hassan saeed

Еще одна тема, не дающая покоя любителям «альтернативной» истории, связана с путешествием китайского адмирала Чжэн Хэ. В начале XV столетия по приказу императора Чжу Ди он совершил семь больших экспедиций к берегам Индостана, Индокитая, Аравии и Африки. Его корабли побывали в Красном море и достигали мыса Доброй Надежды еще до того, как он был открыт португальцами. Все плавания Чжэн Хэ были пунктуально запротоколированы, берега, события и встречи подробно описаны в многотомной «Истории династии Мин». В них ни слова не говорится о визите в Америку, однако на одной из древнекитайских карт присутствует неведомая земля, расположенная именно на месте американского континента. Этого оказалось достаточно для того, чтобы появилась гипотеза относительно того, что Чжэн Хэ не только открыл Америку, но и совершил первое кругосветное плавание. В Китае, где любят хвастать своим приоритетом в научных открытиях, к этому относятся серьезно, в остальных странах — не слишком.

За 500 лет до Колумба

Но есть два факта, которые считаются научно доказанными и не оспариваются никем из ученых. Оба они относятся примерно к одному времени — рубежу I–II тысячелетий нашей эры.

Первое — и более известное — посещение Америки связано с викингами. Около 900 года корабль некоего Гуннбьорна сбился с курса и, промахнувшись мимо Исландии, дошел до неведомой земли на западе. Считается, что это первое относительно достоверное упоминание о Новом Свете. В 982 году приговоренный за убийство к изгнанию из Исландии Эрик Торвальдсон по прозвищу Рыжий решил отправиться к земле, виденной Гуннбьорном. Ему и его сородичам удалось добраться до нее, высадиться и основать поселение. Землю он назвал Гренландией. Через год Эрик вернулся в Исландию, чтобы позвать с собой еще людей. На нескольких десятках кораблей викинги вышли к Гренландии. Уже под руководством Лейфа Эрикссона (то есть сына Эрика) по прозвищу Счастливый они совершали походы дальше на запад и на юг вдоль побережья и, видимо, доходили до Ньюфаундленда. Эрик назвал эти земли Винланд, поскольку на них было много лоз дикого винограда. Викинги перезимовали там, а потом вернулись обратно.

Викинги не обрели в Америке новой родины. Земли оказались плодородны, но за них нужно было сражаться с весьма воинственными местными племенами, которые не собирались просто так отдавать свои угодья. Брат Лейфа Торвальд и многие другие поселенцы погибли в боях с ними. Викинги решили, что игра не стоит свеч, и покинули Новый Свет. Но их походы подробно описаны в «Саге об Эрике Рыжем» и «Саге о гренландцах».

До второй половины XX века о походах Эрика и Лейфа говорили примерно так же, как о монахе Брендане и принце Мадоге. Но серьезные археологические исследования доказали, что саги не врут — в Гренландии и на побережье были найдены знаменитые «длинные дома» и многочисленные артефакты эпохи викингов. Раскопанное поселение Л’Анс-о-Медоуз даже превращено в музей и стало объектом всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. А в Исландии найдено датированное Х веком захоронение индейской женщины, что подтверждено анализом ДНК.

Лейф Эрикссон открывает Америку

Лейф Эрикссон открывает Америку

Фото: wikipedia.org/Кристиан Крог

Когда выводы ученых стали общедоступными, скандинавская община США подняла вопрос о приоритете в открытии континента, утверждая, что странно почитать память никогда, строго говоря, не бывавшего в Северной Америке Колумба, когда есть доказательства присутствия на территории штатов других европейцев. В итоге президент Линдон Джонсон принял компромиссное решение, и с 1964 года официально существует два праздника: 9 октября отмечают День Лейфа Эрикссона, а 12 — День Колумба. И памятники им часто стоят рядом, например, в Бостоне.

Подтвержденным считается и еще один случай контакта американцев с другой цивилизацией: с полинезийцами. Правда, не ясно, кто к кому приплывал и кто кого открыл. Главным аргументом служит... картофель, точнее его разновидность — батат. Произрастал он изначально только в Америке, но к моменту появления первых европейцев в Полинезии, местные жители уже знали и возделывали его. Можно было бы счесть, что клубни случайно пересекли океан (в желудках птиц, например), но дело в том, что местные жители называют его тем же словом, что и индейцы кечуа. Ученые считают этот факт практически доказанным, хотя место контактов и другие подробности пока не уточнены. И снова придется вспомнить Тура Хейердала и его товарищей, которые на плоту из базальтового дерева совершили путешествие из Америки в Полинезию, подтвердив техническую возможность таких контактов.

Загадка Колумба

Общепринятый образ Колумба сформировали в основном приключенческие романы и снятые по ним кинофильмы, для историков же в биографии адмирала не меньше белых пятен, чем на географической карте его эпохи. Например, мы не имеем почти никаких сведений о его происхождении, о котором он сам очень не любил распространяться. В популярной литературе можно встретить предположения, что он был испанцем, португальцем, евреем, британцем и даже французом. Но скорее всего, Кристобаль родился близ Генуи в семье шерстяника Доминико Коломбо и Сусанны Фонтанароза, на что указывают нотариальные документы. Есть и свидетельство о принадлежности его к генуэзскому шерстяному цеху (laneiro de Janua).

Следующие страницы жизненного пути мореплавателя тоже остаются весьма туманными. Чем он занимался в Италии в молодости? Было ли у него какое-то образование? Он утверждал, что был опытным мореходом, но у кого учился и на каких судах ходил — остается неведомым, а по документам он числился комиссионером торгового дома Паоло Негро и Лодовико Чентурионе и в этом качестве попал в Португалию. Колумб запутывал свое прошлое, вскользь давая противоречивые намеки и ничего не поясняя точно. Кстати, о девяти прожитых им в Португалии годах тоже мало что известно. Он удачно женился на донье Фелипе Монис де Палестрелло и благодаря связям семьи супруги вошел в круг португальских торговцев, судовладельцев и мореходов. Он упоминал, что бывал в Ирландии, Англии и Гвинее, но не понятно, в каком качестве.

Фрагмент портрета на котором предположительно изображен Христофор Колумб

Фрагмент портрета на котором предположительно изображен Христофор Колумб

Фото: commons.wikimedia.org/художник Sebastiano del Piombo

В 1485 году овдовевший Колумб обращается к португальскому королю Жуану II с предложением отправиться на запад, чтобы достичь Азии с другой стороны. Король отправил его в «Совет математиков», где рассматривались подобные вопросы. Заседали в нем самые известные ученые, картографы и мореплаватели страны. Идея Колумба их не удивила: в те времена уже никто из образованных людей не мыслил категориями плоской земли, стоявшей на слонах, китах и черепахе. То, что земля круглая, было общепринято, как и то, что двигаясь на запад, можно попасть в Азию. Другое дело, что расстояние, которое отделяло Европу от острова Сипанго (так называли Японию — самую восточную из известных в Азии земель), представлялось непреодолимым для кораблей того времени. Единственное новшество, которое предложил Колумб, состояло в том, что он примерно втрое уменьшил расстояние до предполагаемой цели, предложив иной способ подсчета. Манипулируя разными мерами (итальянской и испанской морской милей) и сократив количество меридианов, он предположил, что кораблям по силам будет одолеть необходимое расстояние. Ученые из совета, руководствуясь научными постулатами (абсолютно справедливыми и по сей день), его аргументы разгромили и идею отвергли.

Колумб покинул Португалию и отправился в Испанию, причем не столько за поддержкой тамошних правителей, сколько убегая от кредиторов. Тем не менее, в Испании он вернулся к своей идее. В отличие от Португалии, Испания еще не была великой морской державой. Более того, страна только объединилась (Арагон и Кастилия), и все силы были брошены на реконкисту, освобождение от владычества мавров — последний их оплот, Гранада, пала лишь в 1492 году. Колумб со своими «лженаучными» идеями не встретил понимания, что не удивительно: почему, собственно, Фердинанд и Изабелла должны были довериться немолодому, неудачливому и необразованному иностранцу сомнительного происхождения, да еще банкроту? Колумб грозил обратиться к государям Англии и Франции, но вряд ли кто-то воспринимал это иначе, как бредом полусумасшедшего.

Но через восемь лет королева стала союзницей мореплавателя и даже пожелала заложить драгоценности, чтобы помочь организовать экспедицию. И, пожалуй, главная загадка Колумба состоит как раз в том, как ему удалось убедить Изабеллу. Очевидно, что ему помогали люди, которых он смог заразить своими идеями, прежде всего священник Хуан Перес де Марчена и капитан Мартин Алонсо Пинсон. Важную роль сыграли духовник королевы Эрнандо де Талавера, а также архиепископ Толедо и великий кардинал Испании Педро Гонсалес де Мендоса. Видных деятелей католической церкви заинтриговала идея распространения веры и возможности нанести удар в спину исламскому миру, который считался главным врагом Испании. А в перспективе, даже вновь освободить Иерусалим.

Примерно на том расстоянии, где Колумб ожидал увидеть остров Сипанго, действительно оказалась земля. Научный мир Европы встретил его достижения с недоумением (неужели его расчеты оказались правильными?), но постепенно стало понятно, что открытые им земли вовсе не Япония и не Индия, как решил мореплаватель, а совершенно иной континент. Колумб этого так и не понял (или не признал), до последнего времени считая, что открыл неведомые доселе окраинные территории Азии. Он гордился не открытием нового континента, а тем, что его расчеты оказались правильными и он посрамил ученое сообщество того времени. Впрочем, с ним особенно никто и не спорил, да и сам он так увлекся дележом славы, что ему было не до науки. Остальное за него домыслили романтические литераторы последующих столетий.


https://iz.ru/931316/georgii-oltarzhevskii/zemlia-v-illiuminatore-kto-zhe-na-samom-dele-otkryl-ameriku

завтрак аристократа

С.Сычев «В сценариях мы наравне с американцами» 05.11.2019

Почему кинодраматург Ариф Алиев считает сегодняшнюю Россию лучшей в мире страной


Ариф Алиев уверен: сочинительство — занятие таинственное

Сценарист сериала «Екатерина» Ариф Алиев — об исторической правде в кино, сирийской Пальмире и о том, почему Россия не Америка.





Литература для кино / Визитная карточка

Ариф Алиев родился в 1960 году. Окончил электротехнический факультет Ленинградского института киноинженеров. Работал звукорежиссером на киностудии им. Горького. В 1990 году окончил сценарный факультет ВГИКа, мастерская Николая Николаевича Фигуровского. В 1990-е работал журналистом в туристических изданиях. Сценарист фильмов «Кавказский пленник» (1996, режиссер Сергей Бодров-старший), «Мама» (1999, режиссер Денис Евстигнеев), «Монгол» (2007, режиссер Сергей Бодров-старший). Обладатель премий «Ника», «Феликс» Европейской киноакадемии и Госпремии России.

Автор трех романов: «Новая земля», «1612», «Мама».


— Стоит в России выйти историческому фильму или сериалу, как сразу начинается скандал. Не избежала упреков в исторической недостоверности и «Екатерина». Что не так с нашим историческим кино?

— Когда проект «Екатерина» только начинался, продюсеры с трудом представляли себе, каким он должен быть. Было предложение сделать экранизацию книги Анри Труайя «Екатерина Великая». Но мой мастер во ВГИКе Николай Николаевич Фигуровский завещал по возможности не делать экранизаций. В шестидесятых годах он написал сценарий для «Преступления и наказания» с Тараторкиным в роли Раскольникова. Стоило прислушаться. Так вот, он утверждал, что в русской литературе можно экранизировать две книги: «Тихий Дон» и «Хождение по мукам». Во всех прочих нет годного сюжета. Причина? Романистам дела нет до драматургии, они понятия не имеют, что это такое. Сюжет придется придумывать, используя чужих героев, маяться в драматургических тупиках, и непременно получится что-то непохожее на источник или, скорее, ничего путного не выйдет. Если рассматривать классическое произведение, то в экранизации еще есть смысл, но экранизировать скучных, устаревших путаников, вроде Труайя? В общем, я отказался.

— Похоже, не окончательно…

— Мне предложили писать самому. Но сюжет-то все равно надо придумать. Это и есть главная проблема любого фильма, основанного на исторических, реальных событиях, любой биографической картины. В романе нет киносюжета, а в жизни — тем более. Надо сочинять, но едва начнешь сочинять, сразу произвольно перемешиваются события, даты, персонажи бунтуют. Невозможно рассказать о каждом дне героя, невозможно рассказать обо всех занятиях и заботах, о всех сомнениях, раскаяниях, любовях, грехах, поражениях и победах. Приходится сгущать время, убирать лишних персонажей.

Екатерину Великую окружали сотни выдающихся деятелей, каждый из которых — я не преувеличиваю — достоин экранной роли. Но зритель может следить за двумя-тремя главными героями и десятью-двенадцатью героями второго плана, удел остальных — появиться в эпизодической роли или вовсе прозябать без реплик и толпиться в массовке.

Шуваловых было три — оставим одного, Паниных — два, обойдемся без одного, Орловых четверо — двое останутся в стороне. Воронцову не нашлось места, Дашкова исчезла без следа.

Также и с драматургическими деталями, то есть с деталями, которые двигают, закручивают сюжет, необратимо меняют судьбу. В жизни великого человека их множество, а останется какая-нибудь табакерка турецкая.

Поясню. Я еще до этого проекта где-то прочел, что граф Никита Иванович Панин подарил своей невесте, Анне Шереметевой, турецкую табакерку. Тогда предпочитали не курить и даже не жевать, а нюхать табак. Анна Шереметева, понюхав, заболела оспой и умерла. Это факт, к неудовольствию насмешливых историков, подтверждает «Википедия». И я начинаю сочинять. Вот что получается: в начале 1768 года посол России в Османском государстве предупреждает Панина, что турки ищут повод для войны, просит выделить из казны двести тысяч на подкуп, а Панин казенные деньги проигрывает. Панин был самым известным игроком империи, проигрывал сотни тысяч рублей — все равно что сейчас миллиарды долларов. Он государственник, патриот на свой лад, но нечистоплотен в связях и делах, ради денег мог пойти на многое, в частности мог украсть табакерку из турецких подарков. А все события происходят накануне войны. Так вот турки посылают Екатерине табакерку с оспой, но она попадает не к ней, а через Панина к его невесте, которая и умирает, заразившись. Тогда Екатерина первой в России делает себе прививку и, чтобы все видели отметины, просит сделать укол в плечо, разрезав ради этого платье, с тех пор в России прививку от оспы делали в плечо, а не куда-то еще. Справедливо назвать это не сочинительством даже, а созданием художественной правды.

Вы спросили про специфические российские проблемы исторического кино. Есть английский фильм «Молодая Екатерина» с Джулией Ормонд, и там безжалостно перепутано все: даты, личности, последовательность событий, цели героев. Сделано неплохо, актеры талантливо играют, фильм получился. Но мы не можем быть настолько свободными и безответственными, у нас Григорий Орлов не может встретить юную Екатерину на границе, мы не можем утаить тот факт, что Иоанн Антонович задушен из-за приказа Екатерины, много чего не можем — ведь живем в России и думаем по-русски. Конечно, диванный эксперт отловит неточности, потому что мы всматриваемся в восемнадцатый век из двадцать первого и могли что-то во мгле не разглядеть, могли что-то не услышать. Но если реальная Шереметева умерла накануне Турецкой войны от оспы, то и у меня она умрет не раньше и не позже. И Бецкой оденет в гранит Неву, и княжна Тараканова погибнет в Петропавловской крепости, и Суворов привезет Пугачева на казнь в железной клетке.

— О чем вы писали «Екатерину»?

— Эта история о золушке, которую из нищей немецкой дыры привозят в блистательный Петербург. У золушки есть хрустальные башмачки — два старых платья. Но ее принц оказался с изъяном, и с ним она семь лет после свадьбы оставалась девственницей. Она хочет женского счастья, она хочет семью, но для достижения такой простой цели ей придется победить врагов, совершить плохие поступки, стать императрицей. Став императрицей, семейного счастья она не получила. Она пытается, надеется, но нет ей ни счастья, ни покоя, любимые мужчины оставляют ее, а врагов все больше, и дальние они, и ближние, и даже от сына — опасность.

Когда сценарий написан вчерне, сочинительство уступает первенство редактированию. Работаю над структурой, по сто раз переписываю. Как удержать зрительский интерес? Чтобы не переключили канал, чтобы всякую минуту зрителю было интересно, чтобы вопрос держал: а что же дальше?

Драматургам в помощь — правила, ремесленные способы удержать интерес. Например, нужен антагонист — в сериале он, пожалуй, важнее главного героя. Не враг, как иногда ошибочно понимают, а соперник, противник, это прямой перевод с греческого. В сериале антагонист должен быть рядом с главным героем. Какие могут быть пары? Он — она, муж — жена, друг — лучший друг, свекровь — невестка, мать — сын. Для Екатерины антагонист — не турецкий султан, не Пугачев и не княжна Тараканова, даже не Петр Федорович. В первом сезоне — Елизавета Петровна, во втором и третьем — Павел Петрович. Это наша, сценарная кухня, она не видна зрителю. Но она есть.

Впрочем, сочинительство — занятие таинственное. В Москве, помимо ВГИКа и Высших курсов, больше двадцати сценарных школ, факультетов и сект, а еще периодически наезжают американские проповедники, болтуны и шарлатаны. Кроме ВГИКа и Высших курсов, везде обманывают малых сих, учат не сочинительству, а одним лишь правилам, диктуют рецепты, советуют придерживаться строгих структурных схем, которые непременно сработают, преподают НЛП для сценаристов, я не шучу. Но схемы не работают, хитрованов с опытом НЛП дальше приемной не пускают. На кухне главное не посуда и фирменная плита, а повар.

— Хейтеров в интернете читаете?

— Нет, не знаю, где они обитают. И фильмы, к которым пишу сценарии, стараюсь не смотреть, чтобы не горевать. Россия — страна начальников, для любого дела сначала ищут не того, кто будет дело делать, а начальника. Кино у нас продюсерское. Продюсер может вмешаться в фильм на любом этапе и сделать все, что считает нужным. Может выкинуть ключевую сцену, убрать линию важную. Например, на канале запретили упоминать в сериале о крепостных. Дескать, зритель не хочет ничего знать о них, у них кровь не голубая, а красная. А потом на том же канале вдруг вышел сериал «Кровавая барыня», вполне успешный и любимый зрителями.

Другая проблема исторического кино — русофобия. Да-да, именно это слово подходит. Вот пара примеров. В сериале «Пером и шпагой» первое появление Елизаветы Петровны: просыпается в безумном мятом пеньюаре, в ногах карлик спал, Разумовский похмельный на ногах не стоит, фингал под глазом. Елизавета Петровна — выдающаяся императрица, это она Петербург построила, а не Петр и не Екатерина, при ней выиграли тяжелейшую Семилетнюю войну, взяли Берлин и Кенигсберг, навсегда отбили охоту у Фридриха Великого лезть в Россию, она ни одного человека не казнила за двадцать лет. Это не ошибка авторов и не глупость, это мировоззрение такое, ненависть к стране, в которой живут. Хейтеры смотрели «Пером и шпагой»? Наверно, понравился сериал.

А сколько фильмов, где Петр Федорович не просыхает. А он — и свидетельств тому предостаточно — пить просто не мог, была физиологическая непереносимость. У нас в сериале он пьяный всего один раз, и это вынужденная условность, чтобы у Екатерины Павел Петрович родился именно от него. Хотя кто его знает, от кого он на самом деле родился. По легенде, Александр III, узнав, что Екатерина родила Павла Петровича от Салтыкова, воскликнул: «Слава Богу, я русский».

— На экранах уже третий сезон «Екатерины», она превратилась во франшизу. Получается, вы — шоураннер, отвечающий за основное направление и развитие проекта?

— В Америке это так и было бы. В современных западных сериалах настолько большой объем смыслов, настолько большая ответственность перед зрителем и перед кассой, что тот, кто пишет сценарий, тот всем и руководит — вплоть до подбора актеров. Это называется created by, что у нас неправильно переводят, как «идея такого-то». Нет, не идея, а — все. Шоураннер — не начальник, а именно создатель.

Но в российских сериалах такое представить трудно. У нас актеров утверждают даже не продюсеры, а руководство канала. Есть книжка «Почему Россия не Америка»…

— Да, бестселлер Андрея Паршева!

— Вот потому и не Америка. Не из-за климата, как пишет Паршев, а из-за того, что последнее слово всегда за начальством. Вот в США давно поняли, что мастеру надо доверять, потому что это принесет прибыль. Поэтому у них формула created by многое значит. У нас даже когда сценарист выбивается в руководители, все меняется — он просто перестает писать и начинает руководить, нанимает сценаристов.

— Вы как-то говорили, что на сценарий одного сезона «Екатерины» потратили год…

— Не просто год. А год тяжелейшей работы, без выходных. По 10–12 часов в день. И это я еще быстро пишу и простудами не болею.

— Можете подсчитать, какой процент вашего сценария остается в готовом продукте?

— Я не смотрю фильмы по своим сценариям — иначе потом спать не могу, когда вижу, что сделано с написанным. Так происходит всегда.

У меня был случай, когда из моего сценария выбросили любовную сцену в трамвае, потому что арендовать трамвай было слишком дорого: это должен был быть старый трамвай образца 1941 года. Ключевая сцена, завязка сюжета. Я узнал об этом, когда сериал уже вышел. Почему не сказали? Я бы переделал, была бы сцена на остановке. Отвратительная ситуация. Это был украинский сериал, и с тех пор слово «Украина» имеет для меня особый смысл — причем произошло это задолго до известных событий. Или вот еще пример: в сценарии наш разведчик получает американскую медаль «Пурпурное сердце». Важная драматургическая деталь, крайне необходимая в сюжете. Художник сделал ее из пластилина за 500 долларов, вот только медаль взяла да и растаяла на солнце. А на e-bay можно было купить настоящую — за 95. Ну как это называется?! Украина это называется.

— С полнометражными фильмами у вас было так же?

— Не всегда, есть исключения. Наиболее уважительно к сценарию Владимир Хотиненко снял «1612». Мне очень понравился этот фильм. Но там была другая проблема. Планировалось четыре серии, а остался только один полный метр. Поэтому половины сценария там нет, хотя это все было снято. То есть Пожарский у нас есть, а Минина — нет.

— Некоторые ваши сценарии существуют в виде романов, там уж, наверное, вам удалось сказать все, что хотелось.

— В книгу можно добавить больше, избавиться от накопившегося груза. Но это имело смысл, когда книги еще читали.

— Так ведь и сейчас читают…

— Вы посмотрите, какие тиражи у серьезных книг. Я как-то разговаривал с Юрием Николаевичем Арабовым, спросил про тираж его новой книги. Оказалось, две тысячи. У Арабова! Значит, не читают. И не говорите про скачивания, скачиваний еще меньше. Кроме того, есть удивительная взаимосвязь: люди перестали читать — и качество литературы катастрофически упало. То, что я читаю сегодня, — это очень плохо. Конечно, есть исключения, но их все меньше. В советское время даже средний, малоизвестный автор владел ремеслом так, как сегодня не владеет никто. При этом люди пишут, пишут. Каждый получил возможность что-нибудь написать. И не всегда это тексты о приготовлении яиц в мешочек. Я сам провожу время на интернет-форумах, где собираются специалисты, там мне интересно. И не важно, что это не литература, бывает, текст безграмотный, а впечатление сильное. Еще и видео в придачу, да такое, что душу вывернет.

Профессии писателя больше нет. Не верю, что кто-то будет зачитываться современным романом. Кроме того, слишком много уже написано.



«Екатерина» — история о золушке, которую из нищей немецкой дыры привозят в блистательный Петербург

«Екатерина» — история о золушке, которую из нищей немецкой дыры привозят в блистательный Петербург

Фото: Космос / Амедиа / ВГТРК


Ученикам, студентам и праздным читателям пока достаточно. А кто хочет современных смыслов, для того — блоги, форумы. Там реальные эмоции, споры, оскорбления.

— Сценарий «Пальмиры» — это ваш первый полный метр за десять лет после «Новой земли». Почему решили вернуться к полнометражной форме?

— Я от нее и не уходил, сценариев для фильмов за последнее время написано немало, только эти фильмы так и не сняты. Мне даже гонорары выплачивали, но проекты лопались, откладывались. И несколько сериалов написал, которых тоже нет и не будет. Не повезло. Где-то продюсер не договорился о деньгах, где-то произошло еще что-то мне неведомое. Капитализм. У нас в роте была стенгазета «Там, где мычит золотой телец», о жизни на загнивающем Западе. Сорок лет прошло, теперь золотой телец мычит в Москве.

— А что скажете о коллегах? Нравится что-то из увиденного?

— Я в советские времена работал звукорежиссером, это профессия по первому образованию. Помню, как Станислав Иосифович Ростоцкий на съемках фильма «И на камнях растут деревья» зарубил дорогостоящий дубль, потому что актер в кадре «хлопотал лицом». А сейчас в сериалах сплошь «хлопочут», это считается нормальным. Актрисы визжат зачем-то, истерят. Спрашиваю знакомого продюсера про актрису: «Почему она у тебя визжит все время?» — «Зрителям нравится». А мне не нравится, я работать не могу после этих истерик.

Когда я работал над «1612», Хотиненко сказал, что его ученица сняла сериал «Золотой теленок». Я вечером решил отдохнуть, включил телевизор, выдержал полчаса — мне не понравилось. А был самый разгар работы — переписывания, сроки. Сажусь за компьютер — не получается, не пишется. А так не бывает. Стал думать, в чем дело? Оказалось (раньше не замечал), что, когда пишешь сценарий, герои разговаривают с соответствующими интонациями. А тут они начали разговаривать с чудовищными интонациями персонажей «Золотого теленка». Я позвонил Хотиненко, сказал, не могу работать. А он сразу понял причину: «Ты отравился».

Так что, когда работаю, фильмы смотрю с осторожностью.

Что понравилось из нового у коллег? «Монах и бес» — очень, очень хороший фильм. «Лето» — фильм-праздник.

— Они не про современность…

— Это для вас не современность. А для меня — современность, начало 1980-х, я тогда в Ленинграде учился, летом 1982 года уже в армии был, но все равно это и мое лето тоже. А в «Монахе и бесе» время условное, как будто его остановили. Вроде XIX век, а вроде — и наша жизнь.

— Ну а какие современные темы, на ваш взгляд, в кино можно было бы описать? #metoo, Сирия, митинги оппозиции, экология, экономический кризис… То, что сейчас все обсуждают. Из этого можно сделать кино?

— Считаете, все только и делают, что спорят о митингах и о том, кто кого дубинкой побил? Открою страшную тайну: это никому не интересно, кроме сотой доли одного процента жителей центра Москвы. Потому что слишком мелко. В Чили недавно случилось восстание, погибли 10 человек. А все потому, что на 3,5 процента повысили плату за метро (в Сантьяго, кстати, лучшее метро в Америке — колеса на резиновом ходу, чистота и порядок). Стоило ли это того? Вот и у нас... Выборы в Мосгордуму. Тот ли повод, чтобы протестовать? И тот ли повод, чтобы снимать кино?

Вот Сирия — это да, там судьбоносные события. Те, кто пришел служить в советскую армию в 1980-х или в 1990-х, от безденежья собирали металлолом, спивались, чем только не занимались. Советские времена тоже не надо идеализировать, тогда от безделья спивались, командиры от скуки издевались над подчиненными, все сплошь бабники и балагуры пустые. А сейчас посмотрите — там профессионалы, патриоты, семья, дети — на первом месте. Современная русская армия стала ядром государства.

Что до протестов… Мне кажется, люди протестуют от недостатка информации. Я о тех, кто не лукавит. Не знают, как живут, например, в США. А там не кино.

Мы в 2019 году вдруг очутились в лучшей во всех смыслах стране. Я много поездил и могу сказать: успокойтесь, вам Бог дал жить в России — живите и не ищите лучшего. Не найдете. Работы бы еще побольше да начальников поменьше. Но на земле идеала не найти, идеал — на небе.

Полностью -

https://www.kommersant.ru/doc/4141095

завтрак аристократа

К.В.Душенко "История знаменитых цитат" Дубинка Петра Великого / Дураки и дороги

Дубинка Петра Великого



Иван Голиков в т. 6 «Деяний Петра Великого» (1788–1789) рассказывает, что Петр наказывал проворовавшихся вельмож без огласки, дабы народ «не потерял должного уважения к их достоинствам, которое возвратить им требовала польза отечества; а сие и исправила без свидетелей собственная его палка».

В 1812–1813 гг. в России вышел перевод с немецкого книги Г. А. фон Галема «Жизнь Петра Великого» (1803–1804). Здесь говорилось, что для наказания провинившихся «употреблял государь свою дубинку». В примечании пояснялось: «Известная дубинка Петра Великого была толстая камышевая трость с набалдашником из слоновой кости. (…) Дубинка сия долгое время хранилась также в Академической Кунсткамере…»

Но, пожалуй, самым популярным источником сведений о «дубинке» были «Рассказы Нартова о Петре Великом». Фрагменты из этого сборника публиковались в «Сыне Отечества» за 1819 год («Достоверные повествования и речи Петра Великого»). В 1842 году «Достоверные повествования…» были напечатаны в гораздо более полном виде в журнале «Москвитянин», а в 1891 году появилось научное издание «Рассказов Нартова», подготовленное академиком Л. Н. Майковым. Майков пришел к выводу, что «Рассказы…» составил в 1770-е годы Андрей Андреевич Нартов, сын Андрея Константиновича Нартова, который с 1714 года был токарем Петра Великого.

Вот несколько примеров из «Рассказов Нартова» (по изданию Майкова):

Кости точу я долотом изрядно, а не могу обточить дубиною упрямцев.

…Я крылья обстригу им [царским денщикам] завтра дубиной.

Государь, возвратясь из сената и видя встречающую и прыгающую около себя собачку, сел и гладил ее, а при том говорил: «Когда б послушны были в добре так упрямцы, как послушна мне Лизета (любимая его собачка), тогда не гладил бы я их дубиною».

Когда о корыстолюбивых преступлениях князя Меншикова представляемо было его величеству докладом (…), то сказал государь: «Вина немалая, да прежния заслуги более». Правда, вина была уголовная, однако государь наказал его только денежным взысканием, а в токарной тайно при мне одном выколотил его дубиной и потом сказал: «Теперь в последний раз дубина; ей, впредь, Александра, берегись!»

На протяжении большей части XIX века «дубинка Петра Великого» не сходила со страниц газет, журналов и книг. Никто не славил петровский кнут, но петровская дубинка – дело другое. Ведь у Голикова и Нартова дубинка Петра работает избирательно – она опускается только на спины нерадивых или проворовавшихся царевых слуг и вельмож. «Дубинка Петра» стала метафорой благодетельного насилия, осуществляемого просвещенным правителем.

Попытки истолковать «дубинку» в смысле «крепкого кулака» решительно пресекались либеральными публицистами. Один из них, Григорий Градовский, писал в 1908 году:

«Дубинка Петра очень ценится; но приверженцы диктатуры забывают, что эта дубинка, как и другие насилия Петра, направлялись против реакционеров» («Из воспоминаний. “Роковое пятилетие. 1878–1882 гг.”»).

Долгое время рассказы Нартова считались вполне достоверными, и даже современные историки нередко цитируют их без оговорок.

Авторскую рукопись «Рассказов Нартова» обнаружил петербургский историк П. А. Кротов и в 2001 году издал ее со своим комментарием. Согласно Кротову, это «художественное произведение в жанре исторического анекдота». (Цитирую статью Кротова «Рассказы Нартова о Петре Великом…», опубликованная в 2014 г.). Что же касается «дубинки Петра Великого», то это «литературный фантом послепетровских времен». «Петр Великий вообще никогда не ходил с дубинкой за отсутствием у него таковой. (…) В музеях наличествуют только небольшие легкие трости монарха, которые он использовал как линейки в своей созидательной деятельности. Бить кого-либо ими было бы совершенно не “эффективно”».

Вторично «дубина» – уже не петровская – появилась в нашем политическом языке на исходе XX века.

26 октября 2000 года парижская газета «Фигаро» опубликовала интервью с президентом РФ. На вопрос о свободе печати в России Путин ответил, что в 90-е годы «два или три человека, сколотив огромные состояния, завладели в непонятных условиях национальными СМИ. Они превратили их в инструменты своего могущества…».

– Я думаю скорее, – продолжал президент, – что государство держит в руках дубину, которая может ударить только один раз. Но по голове. Пока мы еще не использовали эту дубину. Мы ее только взяли в руки, и этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание. Когда мы действительно рассердимся, мы без колебаний пустим ее в ход – недопустимо шантажировать государство. Если будет необходимо, мы уничтожим инструменты шантажа.

Непосредственными адресатами этого заявления были Борис Березовский и Владимир Гусинский, но многими оно было понято как предупреждение любым независимым от государства СМИ. Позднейшие события лишь утвердили их в этом мнении, а в печати получил хождение оборот «дубина (или: дубинка) власти».

«Дубина власти» тоже действует избирательно, но с «дубинкой Петра Великого» общего у нее немного.

Дураки и дороги



«С младенчества мы знакомы с поговоркой: в России две беды, дураки и дороги».

«Вездесущая фраза “дураки и дороги” сопровождает нас из поколения в поколение».

«Меня просто тошнит, когда я встречаю цитаты о дураках и дорогах спустя полторы сотни лет после первой публикации этой мысли».

Такими замечаниями пестрит Рунет. Между тем я не нашел примеров цитирования этого изречения ранее 15 декабря 1989 года, когда на II съезде народных депутатов СССР депутат от Коми АССР В. П. Филиппов заметил:

– Николай Васильевич Гоголь почти 150 лет назад говорил, что России мешают две вещи – плохие дороги и дураки. За время перестройки мы все понемножечку поумнели, а вот с дорогами, особенно в селах, по-прежнему плохо.

Версия об авторстве Гоголя наиболее популярна, хотя изречение приписывалось и другим: Салтыкову-Щедрину, Карамзину, Петру Вяземскому. А в журнале «Россия XXI», 2010, № 2, читаем:

«Император Николай I был крут и афористичен. Его фраза о том, что в России две беды – дураки и дороги, известна, пожалуй, всем соотечественникам, хотя и без указания авторства. В другой раз царь сказал: “Расстояния – наше проклятье”». (Владимир Ланин, «История России в рамках истории технологий».)

Фразу «Расстояния – бич России» Николай I действительно произнес в беседе с французом де Кюстином в июле 1839 года, но о дураках и дорогах государь дипломатично умолчал.

Жалобы на дороги обычны у наших классиков, достаточно вспомнить хрестоматийное:

Пока у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют…

Сетования по поводу дураков тоже не были редкостью. Самая известная цитата, где в одной строке встречаются «Россия» и «дураки», принадлежит Некрасову:

Дураков не убавим в России,
А на умных тоску наведем.
(«Убогая и нарядная», 1857)

Изречение о дураках и дорогах встречается также в форме: «В России две напасти – дураки и дороги». «Две напасти» заимствованы из эпиграммы Владимира Гиляровского, написанной в 1886 году, после запрещения постановки драмы Льва Толстого «Власть тьмы»:

В России две напасти:
Внизу – власть тьмы,
А наверху – тьма власти.

Как видим, дороги в русской литературе были отдельно, а дураки отдельно. Ближе всего к формуле «дураки и дороги» подошли Ильф и Петров («бездорожье и разгильдяйство»), но они в качестве предполагаемых авторов не называются из-за всеобщего убеждения в древности этой сентенции.

Так что же, выходит, это безымянное народное творчество, и автора у фразы о дураках и дорогах нет?

Автор есть. И мы хорошо его знаем. Это наш современник Михаил Задорнов. В конце 1980-х годов, в разгар перестройки, он с успехом читал с эстрады сатирический монолог «Страна героев» (в печати монолог появился в 1989 году). Согласно Задорнову, «Н. В. Гоголь писал: “В России есть две беды: дороги и дураки”. Вот такое завидное постоянство мы сохраняем по сей день».

Ничего подобного Гоголь, разумеется, не писал; ссылка на классика должна была послужить охранной грамотой подцензурному советскому сатирику и придать его мысли бо́льшую авторитетность. Эта цель была блестяще достигнута: версия об авторстве Гоголя стала основной.

Из задорновской цитаты вскоре исчезло необязательное слово «есть», а «дороги и дураки» были вытеснены ритмически более точным «дураки и дороги». Повальное распространение этой формулы стало возможным как раз благодаря ее замечательному фонетическому оформлению: формула врезается в память мгновенно.

Фраза Задорнова породила множество других фраз. Вот некоторые из них:

Сейчас в России три беды: дороги, дураки и дураки на дорогах. (Сатирик Анатолий Рас.)

В России две беды, и одна постоянно чинит другую. (Автор неизвестен.)

В России две беды, и если с одной можно справиться при помощи асфальтоукладчика, то с дорогами придется повозиться. (Излюбленная фраза в лекциях дьякона Андрея Кураева.)

Кроме дураков и дорог, в России есть еще одна беда: дураки, указывающие, какой дорогой идти. (Афорист Борис Крутиер.)

В 2006 году журнал «Профиль» цитировал замечание воронежского градоначальника Александра Ковалева: «В Воронеже, как и в России, две главные проблемы. Все, здесь сидящие, относятся к первой, а дороги – ко второй».

В День дурака 1 апреля 2012 года в городах России прошли акции «Дороги без дураков», имевшие целью ударить по разгильдяйству дорожных служб.

А годом раньше группа «Ундервуд» сочинила песню «Дураки и дороги». Ундервудовцы тоже считали авторство Гоголя несомненным:

Горьким смехом моим посмеюсь,
Но это не повод для тревоги.
Минус на минус всегда дает плюс,
Вот так вот, дураки и дороги,
Дураки и дороги…
Подскажите, как выйти к Третьему Риму,
Кто-нибудь знает?

Европа может подождать!



Население СССР не часто баловали новыми телефильмами. Поэтому в 1979 году вся страна, затаив дыхание, следила за интригами царедворцев в телефильме «Стакан воды».

Интригу вели Кирилл Лавров (лорд Болингброк), Алла Демидова (герцогиня Мальборо) и юная Светлана Смирнова (леди Абигайль). В один из ключевых моментов лорд Болингброк, занятый делами государственными, беседует с Абигайль, занятой исключительно тем, как отстоять любимого от коронованной соперницы.

– Как вы можете думать о любви, когда речь идет о судьбе всей Европы? – спрашивает Болингброк.

Абигайль нетерпеливо перебивает:

– Европа может подождать!

Благодарная аудитория (прежде всего, разумеется, женская) подхватила фразу мгновенно.

Но откуда она взялась? В пьесе Эжена Скриба «Стакан воды, или Причины и следствия» (1840) ее нет; там Абигайль говорит:

– Европа может сама постоять за себя.

Однако фраза «Европа может подождать!» имелась в переводе К. Фельдмана 1938 года. В позднейшей публикации этого перевода (серия «Библиотека драматурга», 1960) ее заменили другой – вероятно, как отсебятину переводчика.

Эту фразу Фельдман не выдумал, а заимствовал из русского исторического анекдота. Его ранняя версия приведена в статье Н. Н. Фирсова «Личная характеристика Александра III» («Былое», 1925, № 1):

Когда однажды надо было дать ответ на какой-то запрос, в котором были заинтересованы европейские державы, а Александр III в это время занимался в Финляндии ужением рыбы, то, как рассказывают, помазанник божий лицу, докладывавшему о спешности общеевропейского дипломатического дела, нимало не усумнился ответить так: «Когда русский князь [вероятно, описка вместо: царь. – К.Д.] удит рыбу, Европа может подождать!»

С обозначением «анекдот» эта история приведена в эмигрантском журнале «Новый Град» (Париж, 1931, № 1): «Государь удил рыбу, когда ему доложили, что один европейский посланник хочет его видеть. Александр III ответил: “Европа может подождать, пока русский император удит рыбу”».

Это не что иное, как вариант исторического анекдота, приведенного в журнале «Русский архив» за 1893 год. Здесь рассказывалось, что на просьбу британского посла об аудиенции канцлер Александр Горчаков, беседовавший со староверами, высокомерно ответил:

– Когда я говорю с русским народом, посол Великобритании может подождать.

Впрочем, если верить очень поздним мемуарам Павла Шостаковского, который незадолго до смерти Александра III вступил в Александровское военное училище в Москве, анекдот о государе-рыболове появился еще при жизни императора. Юнкерам, вспоминал Шостаковский, «нравился (…) этакий руссизм Александра III: “Когда русский царь ловит рыбу, Европа может подождать!” Эта фраза имела у нас успех. Вот мы, мол, каковы!» («Путь к правде», 1960, гл. «На военной службе».)

В 1991 году в России впервые была издана «Книга воспоминаний» великого князя Александра Михайловича, зятя Александра III и дяди Николая II. В гл. 11 читаем:

– Когда Русский Царь удит рыбу, Европа может подождать, – ответил он одному министру, который настаивал в Гатчине, чтобы Александр III принял немедленно посла какой-то великой державы.

Приведя еще ряд подобных высказываний Александра III, мемуарист замечает: «Часть этих изречений доподлинно исторична, другая прибавлена и разукрашена людской молвой».

Наконец, в 2008 году в России были опубликованы «Воспоминания» князя Александра Дмитриевича Голицына (1874–1957), одного из основателей Союза 17 октября, а с 1949 года – председателя Союза русских дворян в Европе. Здесь анекдот из «Былого» развернут в целую фантастическую историю:

Во время одной из своих любимых прогулок по Финляндским шхерам, во время отдыха Императора Александра III, в Европе произошел конфликт на почве Алжеризаса (??), грозивший разразиться в размерах первой мировой войны, причем были серьезно затронуты интересы нашей новой союзницы – Франции. Министр Иностранных Дел счел своим долгом телеграфировать в Императорскую Квартиру о том, что Государю следовало бы прервать свой отдых и прибыть в Санкт-Петербург для принятия личного участия в переговорах, которые имели место по поводу разразившегося конфликта, грозившего перейти в вооруженное столкновение Европейских Держав. Когда Государю доложили содержание телеграммы, он, спокойно выслушав ее, велел ответить своему Министру буквально следующее: «Когда Русский Император удит рыбу, Европа может подождать».

Ныне фраза «Европа может подождать!» приводится почти исключительно со ссылкой на императора, а не на леди Абигайль. Цитируют это изречение с чувством законной гордости и без каких-либо сомнений в его достоверности.


http://flibustahezeous3.onion/b/541330/read#t20
завтрак аристократа

А.Генис Археология смеха 14 января 2011 г.

На четырех углах главного перекрестка Гринвич-Виллидж стоит по одинаковому кафе, но мы, играя в Париж, выбрали себе любимое — «Борджиа». Несмотря на живописное имя, в нем не было ровно ничего особенного, во всяком случае до тех пор, пока мы не привели туда Довлатова. Он очаровал официанток, занял два стула и смеялся, ухая, как марсианин из Уэллса. Сидя в кафе до закрытия, мы говорили о своем, вернее — чужом, ибо больше всего Сергей любил цитировать, чаще всего — Достоевского. Довлатов истово верил, что в отечественной словесности нет книги смешнее «Бесов»:

«Попробуй я завещать мою кожу на барабан примерно в Акмолинский пехотный полк, с тем чтобы каждый день выбивать на нем перед полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу».

Надеясь разъяснить этот феномен, Сергей всех уговаривал написать диссертацию, но к тому времени я уже убедился, что юмор не поддается толкованию. Остроумию нельзя научить, шутку — растолковать, юмор — исследовать.

Правда, если много людей запереть в темном зале, то их можно заставить смеяться. Секрет этого фокуса открыл мне обаятельный Буба Касторский, который под именем этого популярного персонажа веселил русскую Америку, чрезвычайно похоже изображая Брежнева.

— Зрителю, — поучал он меня с высоты своего огромного опыта, — надо знать, когда смеяться, поэтому, доведя анекдот до соли, ты тормозишь, оглядываешь зал слева направо, потом — справа налево и, наконец, доносишь концовку — в сущности, все равно какую.

«Цезура перед кодой», — записал я для простоты, но так и не воспользовался советом, стесняясь смешить людей даже за деньги. Профессиональные юмористы казались мне отчаявшимися людьми, обреченными вымаливать смех, как несчастливые влюбленные — поцелуи. Иногда мы, слушатели, тоже сдаемся — из жалости, по слабости характера, но чаще — за компанию. В массе люди глупее, чем поодиночке, поэтому многих рассмешить проще, чем одного — собеседника, собутыльника, даже жену. Не зря в театре всегда смеются — и на Шекспире, и на Шатрове. Что говорить, в мое время смешным считался спектакль под названием «Затюканный апостол». Но настоящий юмор, как все ценное — от эрудиции до вокала, — идет из глубины.

— Голос, — говорят певицам в консерватории, — надо опирать на матку.

Писателям ею часто служит юмор.

Тогда, в «Борджиа», отдуваясь от скверного кофе, который мы заказывали, чтоб не гнали из-за стола, я научился у Довлатова мнительности остроумия. Подозревая в юморе каждую фразу классиков, я обнаружил, что все они пишут смешно, хотя это далеко не всегда заметно с первого взгляда.

Чем лучше спрятан юмор, тем сильней его воздействие. Серый кардинал книги, он исподтишка меняет ее структуру, добавляя лишнее — насмешливое — измерение. Текст с юмором действует не сразу, но наверняка. Уже поэтому юмор лучше всего принимать в гомеопатических дозах. Согласно адептам этого мистического учения, одна молекула может «заразить» собой ведро водопроводной воды, которая уже никогда не будет пресной. И в этом — прелесть целевого чтения. Нет радости больше той, что доставляет раскопанный юмор, — тот, что сам заметил, отряхнул от риторической пыли, натер до блеска и вернул на место, которое теперь уже никогда не забудешь. Я не помню своих автомобильных номеров, хотя и не менял их уже 30 лет, но все смешное, что прочел в жизни, держится в памяти, вроде татуировки.

Упустив шанс стать археологом, я вынужден сравнить поиски смешного с грибной охотой. Известно и где, и что, и когда, но потом находишь боровик у заплеванного порога дачного вокзала, и счастье навсегда с тобой.

Для меня Гончаров — вроде такого боровика. Гоголь — понятно, Чехов — тем более («старая дева пишет трактат «Трамвай благочестия»). Другое дело — одутловатый Гончаров. Он сам себя описал Обломовым: «Полный, с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными, глазами». Гончаров так долго жил в наших краях, что главную на Рижском взморье дорогу при царе назвали его именем, но потом переименовали, дважды: сперва — за то, что был цензором, потом — за то, что был русским. Гончарова мучила зависть, он писал в кабинете, обитом пробкой, его раздражали шум и современники. Но есть у Гончарова очерк «Слуги старого времени», по которому русский язык преподавали викторианцам, соблазняя их вполне диккенсианским парадом эксцентриков.

Один из них, камердинер Валентин, составлял словарь «сенонимов» из однозвучных слов. В нем, рассказывает Гончаров, «рядом стояли: «эмансипация и констипация», далее «конституция и проституция», потом «тлетворный и нерукотворный», «нумизмат и кастрат».

Это живо напоминает прием, который мы когда-то называли «поливом»: семантика, взятая в заложники фонетикой, водоворот случайных ассоциаций, буйный поток приблизительной речи, свальный грех словаря. Сейчас я бы добавил — заумь рэпа. Его великим мастером был Веничка Ерофеев. Решив вслед за Вольтером возделывать свой сад, он вырастил в «Вальпургиевой ночи» диковинную словесную флору:

«Презумпция жеманная, Гольфштрим чечено-ингушский, Пленум придурковатый, Генсек бульбоносый! Пурпуровидные его сорта зовутся по-всякому: «Любовь не умеет шутить», «Гром победы раздавайся», «Крейсер Варяг» и «Сиськи набок».

Смешной эту полувнятную — но все же с диссидентским оттенком — бессмыслицу делает радость бунта. Восстав против тирании смысла, революционная речь сооружает баррикады, находя новое назначение прежним словам. Их скрепляет грамматика — и экстаз опьяневшего от свободы языка.

Своим любимым Ерофеев называл стихотворение Саши Черного, где есть такая строка: «Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется».

Камердинер Гончарова тоже любил стихи и тоже — за это:

«Если все понимать — так и читать не нужно: что тут занятного! То ли дело это:


Земли жиле-е-ц безвыходный —


Cтрада-а-нье,


Ему на ча-а-сть Cудьбы нас обрекли».

Понятно, почему Обломов ничего не читает. Об этом — в самом начале романа, где мы только знакомимся с героем. Квартира Обломова. Хозяин, естественно, лежит, но ему не дают покоя гости. Хуже всех литератор Пенкин: «Умоляю, прочтите одну вещь; готовится великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине». Обломов, который уже почти решился встать из постели, с облегчением падает на подушки: «Нет, Пенкин, я не стану читать». И дальше, потеряв интерес к разговору, Обломов, вырываясь из власти своего образа, с ужасом и жалостью думает о той писательской судьбе, которую выбрал его автор:

«Тратить мысль, душу, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру. И все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, пиши послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все пиши?»

Внимательным читателем этого внутреннего монолога стал молодой Беккет, которого друзья еще до войны прозвали Обломовым. Беккет редко говорил, и делал лишь то, без чего нельзя обойтись, отчего его книги становились все тоньше, а реплики все острее. «Нет ничего смешнее горя», — говорят в его пьесе «Эндшпиль». В ней пережившие апокалипсический кошмар герои устали даже отчаиваться. Им остается лишь уповать на небеса.

Хамм. Помолимся.


(Молятся.)


Хамм. Ну?


Клов. Ничего.


Хамм. Вот подлец. Его же не существует!



Смешно — и страшно, настолько, что даже английская цензура потребовала вырезать слова про Бога — не те, что обидные, а те, где говорится, что Его нет. Понимая цену отчаяния, Беккет оставил еле заметную надежду. После атеистической реплики Хамма: «Его же не существует» — Клов отвечает поразительным образом: «Пока еще». Всякая теологическая концепция опирается на прошлое или вечное, но Беккет вводит богословие будущего времени — двумя словами. Дерзость их так велика, что она (сам видел) взрывает зал хохотом: смех выражает восторг от прыжка веры в сторону. Беккет возводит юмор в куб с помощью трех «не»: невольное, непредсказуемое, неизбежное.

Такие перлы чаще рождаются в диалоге. Юмор, как армянское радио, любит отвечать на вопросы. Я подозреваю, что он для того и существует, чтобы найти выход из положения, когда выхода нет. В этот тупик, писал Бергсон, великий теоретик юмора, нас заводит инерция жизни: «Смешным является машинальная косность там, где хотелось бы видеть живую гибкость человека». Поступая автоматически, мы садимся не на стул, а на пол. Нам смешон дух, подведенный телом. Хайдеггер, говорят, засмеялся всего однажды: когда на Юнгере лопнули штаны. Подражая машине, особенно такой, как компьютер, мы и мыслим машинально — считая, как она, что все на свете делится на два.

Гений юмора в том, что он возвращает нам парадоксальную человечность и выводит к новому. В этом я вижу ответ на коренной вопрос: смеялся ли Иисус Христос? Нет — если судить по словам евангелистов. Да — если судить по его собственным.

Сам Христос, может, и не смеялся, но он острил, причем в те критические минуты, когда выбор между жизнью и смертью припирал Его к стенке. Завязший в традиции разум не дает нам ее преодолеть, юмор ее сносит, ибо он умеет сменить тему. (Поэтому не смеются фанатики — они никогда не меняют темы.)

В сущности, юмор — это решенный коан. Чтобы найти ответ на вопрос, его не имеющий, надо изменить того, кто спрашивает. Христос ставит его перед вызовом, столь трудным и важным, что с новой высоты прежние вопросы кажутся недостойными решения.

— Проблемы, — говорил Юнг, — не решают, над ними поднимаются.

Именно так, радикально сменив масштаб, поступил Христос — удачно пошутив, Он спас блудницу от казни: «Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось в нее камень».

Смешным я называю не все, что вызывает смех. В жизни мы смеемся всегда, в кино — редко, над книгой — в исключительных случаях, вроде того когда Джей уронил в Темзу свою рубашку, а оказалось, что она принадлежит Джорджу. Я тоже люблю такое и знаю, как это трудно. Второй раз даже у Джерома не получилось. Но юмор больше и глубже: он — знак неожиданности, очевидной и убедительной, как молния. Со смешным ведь тоже не спорят. Смех — резюме, неопровержимая точка, сокращающая прения.

Бродский считал, что стихи ускоряют мысль, но юмор — те же стихи. Смешное тоже нельзя пересказать, только — процитировать. От юмора тоже ждут не аргументов, а истины. И смех — тоже не от мира сего. Он проскакивает в щель сознания и берет внезапностью. Всякая неожиданность нас либо пугает, либо смешит. Одно связано с другим — мы веселимся от облегчения, уже от того, что перестали бояться.

Однако любая книга, включая телефонную, где бывают фамилии вроде моей и имена вроде Даздрапермы (Да Здравствует Первое Мая, находка Бахчаняна), кормится неожиданностями. Юмор делает их наглядными. Вот почему удачная шутка — неуместная. У юмора, собственно, и нет своего места, потому что он всегда вместо — вместо того, что нельзя сказать или даже крикнуть.

Не пороки и красота, не добродетель и зависть, а юмор умирает последним. Черный, как тень, он и следует за нами, как тень, — до конца. Когда студентом я писал свою первую работу, мне это еще не приходило в голову, но уже тогда моя брошюрка называлась «Черный юмор у протопопа Аввакума»: «Присланы к нам гостинцы, — цитировал я «Житие», — повесили на Мезени двух детей моих духовных». Много лет спустя, уже в Париже, выяснилось, что Синявский любил это место и часто вспоминал Аввакума в Мордовии.



http://flibustahezeous3.onion/b/323782/read

завтрак аристократа

Из книги Евг.Рейна "Мне скучно без Довлатова" (извлечения) - 5

В РЕСТОРАНЕ «КРЫША»



В молодые годы я любил ленинградский ресторан «Крыша», что помещался на чердаке «Европейской» гостиницы. Там было уютно, вкусно, играл приличный джаз, и всегда находился кто-нибудь знакомый. И уже часов с девяти вечера трудно было найти свободное место.

Я тогда занимался документальным кино, писал сценарии, и временами неплохо зарабатывал, что тоже подталкивало меня к ресторану «Крыша». Но в тот вечер я со своим режиссером отмечал премьеру нашего фильма. Его только что выпустили в прокат. И мы решили устроить бешеный кутеж. Мы были в этом ресторане люди свои, и официант у нас был свой, и носил он редкое имя Иннокентий, в просторечии Кеша.

И вот мы назаказывали водок и коньяков и что-то изысканно-рыбное — миног, угрей, раков (кстати, в двух видах: раков натуральных и суп из раковых шеек — вещь невероятного достоинства). А на второе — осетрину на вертеле и стерлядь кольчиком.

Оркестр заиграл эллингтоновский «Караван», Иннокентий подкатил тележку с начальными закусками. Мы выпили по первой и почувствовали, что вечер удается.

Через час, когда дошла очередь до ракового супа, нас потревожил Иннокентий.

— Такое дело, — вполне учтиво сказал он, — тут один очень приличный человек хочет поужинать, а столика нет. Он не задержится, он после концерта, да и вам не без интереса. Можно подсадить?

Мы согласились. И Иннокентий посадил за наш столик Вертинского. Это было приблизительно за полгода до его смерти. Я совершенно обомлел. Я считал его не только великим артистом, но и замечательным поэтом. Так думаю и сейчас.

Но роскошного знакомства и легендарной беседы не получилось. Он был не расположен. Может быть, утомлен.

Он быстро сделал заказ, который я точно помню. Стакан кефира (для него нашелся), бисквит, сыр, чай с лимоном. Спросил нас, кто мы такие. Мой режиссер сказал, что киношники. Я что-то хотел объяснить про себя отдельное, но увидел, что как-то не получается.

Кеша моментально принес Вертинскому заказанное, а потом занялся нашей осетриной.

— Кутите? — спросил Вертинский. — А чего же без барышень?

— Да ночь еще только начинается, — объяснил ему мой режиссер, — будут и барышни.

— Да, — сказал Вертинский, — я тоже всегда полагал, что барышни бывают разные — вечерные, ночные и утренние. Без вечерних еще можно обойтись.

Мы тут же выступили со своими соображениями. Он только улыбнулся, ничего нам не ответил. Мы пытались угощать его, предлагали заказать двадцатилетний коньяк «ОС Арарат». Он отказался. Выпил пол-рюмки наших пяти звездочек и попросил счет. Счет был (ну, приблизительно) на рубль шестьдесят. Вертинский спросил у меня, сколько будет пятнадцать процентов от этой суммы. Я, как выпускник технического вуза, четко ему ответил. Он достал кошелек, высыпал монетки на скатерть, приложил к ним рубль и все это выложил каким-то замысловатым узором на столе. Потом он попрощался с нами и, не дожидаясь Кеши, поднялся. Но Кеша все-таки успел проявить свою службу, он все это заметил издали и, забежав вперед, отворил перед Вертинским дверь и даже чем-то помог ему в гардеробе.

А мы продолжали свои безумства и в час поднялись, чтобы продолжить ночь. Мы оба были прилично пьяны, но даже в этом виде я подумал, что наш счет слишком уж несоразмерен. Мы подозревали, что Кеша приписывает, но в этот раз он закусил удила.

Точную, правильную цифру я назвать не мог, но порядок ее вполне себе представлял. Дело было не в деньгах (поверьте!), но мы считали Кешу своим человеком, другом, режиссер даже водил его в Дом кино. Нам стало обидно, мы грозно подозвали Кешу и стали его стыдить. Нам на удивление он не врал, он тут же нагло сознался, что да, обсчитал, ну и что, в ресторане как в ресторане, а вот за раковым супом он следил по-дружески, чтобы тот не остыл, да и вообще, он раньше работал на вокзале — вот там обсчет так обсчет.

— Господи, — сказал я ему, — мы бы тебе и так хорошо дали, но ты же нас за идиотов считаешь.

И вдруг мой режиссер сделал слабый проигрышный ход, он сказал про Вертинского.

— Ведь дал же тебе Вертинский двадцать копеек, и ты побежал ему дверь отворять.

Кеша понял, что выиграл. Он выпрямился. Боже, как надменно, какой непреклонной истиной блеснул его взор!

— Вертинский? — переспросил он. — Двадцать копеек? Да хоть бы и не одной. Ведь это барин… — он задумался, но ничего не придумал и снова с растяжкой повторил: — Баааарин, а вы…

И он кратко сказал, кто мы по его мнению.

ЮБИЛЕЙ



24 мая 1965 года Бродскому исполнялось двадцать пять лет. Он находился в это время в ссылке в деревне Норенское Архангельской области. Вместе с Анатолием Найманом мы поехали к нему, чтобы отметить этот день.

Но по приезде Бродского на месте не застали. За самовольную отлучку он получил 15 суток и отсиживал их в КПЗ на станции Коноша, это километрах в двадцати от Норенской. Найман взял две бутылки водки и пошел в Коношу добывать Бродского хотя бы на один вечер. А я остался в Норенской накрывать стол и вообще координировать события, ибо местная почта каждый час передавала телеграммы и требовала к прямому проводу ввиду всяких чрезвычайных сообщений и поздравлений.

Часам к шести вечера Бродский и Найман наконец-то вернулись, был с ними еще и третий человек много старше нас, лет пятидесяти пяти. Он представился: «Черномордик». Потом я узнал его историю. Во время войны он был офицером СМЕРШа, участвовал в охране Потсдамской конференции. После разъезда Большой Тройки решил вместе с товарищами отдохнуть. С целью отдыха в огромный «хорьх» запрягли два десятка молодых немок, получились бурлаки на Эльбе. Немки катили «хорьх» по Потсдаму, а Черномордик с товарищами специально для них пели народную балладу про Стеньку Разина и персидскую княжну. И все, как уверял меня впоследствии Черномордик, были чрезвычайно довольны и не имели друг к другу никаких претензий. И вдруг эта история попала в какую-то английскую газету. Черномордика неохотно судили и дали десятку. После лагеря домой в Одессу он не вернулся. Я поинтересовался, почему?

— Понимаешь, мой младший брат в Одессе главный музыкальный редактор на телевидении. Как же я вернусь, я ведь старший брат.

Он был гордым человеком. Он стал начальником АХО Коношского района, заведовал банями и парикмахерскими, был там человек влиятельный и приметный и действенно покровительствовал Бродскому.

В Норенской Бродский снимал пол-избы у человека по фамилии Пестерев. У этого Пестерева была своя, тоже весьма поучительная история. Войну он провел в плену, но только не в немецком, а в финском. Более того, так как граница между Швецией и Финляндией была в те годы номинальной, да и вообще это было некое двуединое государство, то Пестерев провел четыре года на шведской стороне в качестве дворника, поддерживая традиционную скандинавскую чистоту. После победы он поспешил на Родину со всеми вытекающими отсюда последствиями.

И вот мы вчетвером, невероятно голодные, наконец-то уселись за стол. А Пестерев, как человек воспитанный и церемонный, чудовищно загремел ведром на своей половине, напоминая о себе. Он был немедленно приглашен и появился среди нас в чистой рубашке и побритый только наполовину. Спешил к столу и не успел.

Мы выпили за здоровье юбиляра, причем я налил граненый стакан Пестереву ровнехонько до краев. Невероятно торжественно и со значением, не поднимая глаз, он выпил его до последней капли. А когда выпил и поставил на стол пустой стакан, то внимательно поглядел на нас, и, видимо, что-то открылось его внутреннему взору. Он даже отодвинул второй стакан, ибо овладевший им вопрос требовал немедленного разрешения.

— Ребята, вы какой нации будете? — спросил Пестерев.

— Мы будем еврейской нации, — ответил ему Черномордик.

Пестерев долго молчал, обдумывая такое невероятное положение. Глубочайшая сосредоточенность обозначилась на его лице. Пестерев что-то решал. Наконец, решил и выпил второй стакан.

— Ребята, — сказал он с отчаянием, даже с каким-то трагическим надрывом, — а я буду русской еврейской нации.

Иногда мне кажется, я понимаю, что он имел в виду.

КТО ТАКИЕ ЕВРЕИ?



Шестнадцать лет я ждал издания первого сборника своих стихотворений. Сначала книга томилась в Ленинградском отделении «Советского писателя». Затем — в Московском. Потом она пробилась в печать, но тут я опубликовался в альманахе «Метрополь», и книга по этому поводу из плана издательства вылетела.

Так я и пребывал в сорок семь лет поэтом, не издавшим еще ни одной книги.

Пока книга моя лежала в Московском издательстве, я раз или два в году навещал ее и пробивался в кабинет человека, который ведал там стихами. Это был колоритный тип. Основным качеством его была хитрость, которую он слегка маскировал беседами на всякие вполне практические и убогие темы, выдаваемые им с философским и даже с метафизическим оттенком.

Сам он был известен двумя или тремя бессмысленно длинными поэмами (никогда я не встречал человека, прочитавшего эти поэмы), за кои и удостоился благополучно Ленинской премии.

Эти визиты мои к нему никогда не превышали десяти минут и неизменно оканчивались мудрым советом.

— Рейн, не становись раньше времени профессионалом.

А мне уже настукало сорок семь годков.

Потом автор километровых поэм пошел на повышение, переселился в новый кабинет, — уже в особняке Союза писателей, и на некоторое время я лишился его благодушных и абсолютно никчемных советов.

Но книгу стихов я все-таки должен был издать.

Без этого было непонятно, что вообще делать на белом свете.

Никто не мог мне помочь, хотя несколько весьма известных поэтов изрядно хлопотали в этом направлении. Реальная власть была только у автора упоминавшихся нескончаемых поэм. И я направился в его новый кабинет. Он был куда шикарней прежнего, с предбанником, двумя секретаршами, селекторным устройством. Стоял жаркий, кажется, июльский день.

Хозяин кабинета встретил меня странновато, как бы давая понять, что я появился чрезвычайно вовремя, словно в ответ на его было скучновато в этом кабинете, то ли ему именно сейчас нужна была аудитория для очередного «метафизического» опуса.

— А, Рейн, рад тебя видеть, — начал он и тут же нажал на невидимую кнопку. Явилась пышнотелая секретарша. — Ко мне никого полчаса не пускать, и отключите селектор.

Я хотел что-нибудь сказать ему о шести положительных рецензиях на мою книгу, но он даже не дал мне открыть рта. Попросту он опередил меня.

— Рейн, — начал он, — я тут возил делегацию в Израиль. Две недели там были: Иерусалим, всякое такое, Голгофа, Вифлеем. Вот приехал и думаю. Хочу, понимаешь, внутренне убедиться.

Ходил я, понимаешь, к этой, как его, Стене Плача, и все сам наблюдал. И хочу я задать тебе один важный вопрос. Только ты не таись, отвечай в лоб и откровенно.

Какая-то интуиция подсказала мне, что от этой минуты многое в моем деле будет зависеть, ибо хозяин кабинета так высоко забрался, что может позволить себе легкое отступление от правил игры, а именно, наконец-то издать мою многострадальную книжечку.

— Я слушаю вас, — сказал я несколько напряженно.

— Ответь мне, Рейн, кто такие евреи? — и он замолчал, вопреки своей привычке отвратительно наслаивать пустопорожние периоды.

Что я мог ему сказать? Вон «Большая Советская Энциклопедия» стоит на полках у него за спиной, может быть он и в Брокгауза заглядывал. История, статистика — всем этим его не удивишь.

Я молчал. Пауза затягивалась. И вдруг я сказал ему, что евреи — народ Книги. И стал довольно путано объяснять, что такое в истории человечества эта книга, чаще именуемая Библией.

Слушал он меня минут семь-восемь, и это было поразительно, ибо он привык говорить сам, и более чем на краткую ответную реплику собеседники его не могли рассчитывать. Но, наконец, ему надоело. Мутноватый его, себе на уме взор затвердел, и он остановил меня движением ладони.

— А как с твоей-то книгой? Пора тебе, пора издаваться, ведь не мальчик уже.

Боже мой, все он прекрасно знал, сколько лет он сам продолжал этот идиотский спектакль! Внезапно он потянулся к телефону и набрал номер.

— Миша, зайди ко мне сейчас, назрело тут, понимаешь, одно дело.

И я понял, что он вызывает главного редактора того самого издательства. Мише было недалеко идти, и через несколько минут он появился в кабинете.

И тут я услышал то, чего никак не мог дождаться четырнадцать лет, то, от чего отводил меня этот же хозяин кабинета столь долгие годы.

— Миша, чего ты тянешь с Рейном? Вот он, седой человек. Со стихами все ясно. Судьба, понимаешь, фортуна не любит долгих ожиданий, у нее дел-то полно, потом ищи-свищи. Надо решать, Миша, затянули мы что-то с Рейном.

На другой день Миша подписал со мной договор. А еще через полтора года моя первая книга «Имена мостов» вышла в свет.




«ДРУГОМУ, КАК ПОНЯТЬ ТЕБЯ…»



Эту историю мне рассказал знаменитый поэт. Ну, очень знаменитый поэт. Все это случилось чрезвычайно давно, в 1968 году. В том году Роберт Кеннеди пытался стать президентом Соединенных Штатов. А наш поэт уже тогда был так знаменит во всемирном масштабе, что состоял во вполне дружеских отношениях с кланом Кеннеди.

И вот в поместье Кеннеди в Новой Англии был устроен праздничный обед. Не простой, а торжественный, церемониальный. На этом обеде друг семьи Кеннеди известный дипломат Аверелл Гарриман объявил, что министр юстиции Роберт Кеннеди принял решение выставить свою кандидатуру на президентских выборах. После чего начались речи и поздравления и пожелания удачи новоявленному кандидату в президенты.

Поднялся со своего места и наш знаменитый поэт и сказал несколько ободряющих слов с пожеланием удачи. И для того, чтобы эффектно закончить свой спич, он поднял над головой старинный бокал и добавил:

— А сейчас я разобью этот бокал, и это будет залогом успеха господина Кеннеди в его предвыборной кампании.

Поэт неплохо говорил по-английски и совершенно ясно и доходчиво выразил свою мысль. И тем не менее американцы его не поняли. То есть они поняли, что он хочет разбить старинный бокал, а вот зачем и как это связано с успехом предвыборной кампании, они не уловили.

Обеспокоенная хозяйка дома попросила поэта не торопиться с бокалом и объяснить, какая тут связь, как разбитый бокал поможет ее мужу в борьбе за голоса избирателей.

И поэт на своем приличном английском языке терпеливо объяснил, что в России есть такой древний обычай: выпить за успех какого-нибудь предприятия, разбить бокал и это каким-то таинственным образом способствует успеху дела.

И опять американцы поняли поэта не до конца. Послышались удивленные реплики: в чем, мол, дело? какая, все-таки, здесь связь? Можно ли в этом случае бить не бокалы, а какую-нибудь другую посуду? Можно ли разбить просто оконное стекло?

Сосед поэта по застолью, тоже друг семьи Кеннеди, известный американский политик спросил, обязательно ли надо разбить именно этот бокал.

— Ну да, — ответил поэт, — тот самый бокал, из которого пьют за успех дела.

Тогда американский политик попросил поэта, если это возможно, осушить и разбить другой бокал. А этот бокал дорог семье Кеннеди, как память. Во-первых, он очень дорогой, ему двести лет, а может быть и больше. А во-вторых, когда-то, когда предки Кеннеди переселялись из Ирландии в Америку, бокал этот захватили с собой как семейный сувенир.

В общем, наш знаменитый поэт увидел, какую смуту он внес в это почтенное собрание. И он согласился с политиком, что в принципе можно разбить другой бокал. Это дела не меняет. Все почему-то с облегчением вздохнули.

Вызвали мажордома и объяснили ему ситуацию. Де по русскому обычаю дорогой гость сейчас будет швырять бокал. Так нужно. Русские знают, что делают. Так поступали русские цари. Ленин и Сталин били посуду перед выборами. Поэт пытался внести дополнительные объяснения.

Но мажордом уже что-то сообразил и принес ему другой бокал, а этот старинный, семейный передал слуге подальше от поэта. Таким образом, все было урегулировано.

Поэт наполнил новый бокал шампанским и подошел с ним к камину. Все привстали со своих мест. Сам Роберт Кеннеди тоже вышел из-за стола и чокнулся с поэтом. Поэт выпил до дна и что было сил ахнул бокал о чугунную решетку камина. Но бокал не разбился. Как мячик от пинг-понга, он подскочил к потолку. Гости зааплодировали, поэт изумился, он поднял бокал и внимательно осмотрел его и только теперь все понял. Мажордом подменил хрустальный бокал пластиковым. Он подумал, что это причуда, каприз русского гостя, а бить дорогую посуду все-таки не полагается. Дело не в цене, Кеннеди могут себе позволить такое, но просто в лучших домах Америки это не принято. Тем более, что мажордом был материально ответственным за эти тысячедолларовые бокалы.

И тут, как рассказывает поэт, он внутренне похолодел, ему что-то почудилось. Это была дурная примета. Он пил за успех Роберта Кеннеди, он хотел разбить бокал в знак этого будущего успеха. А бокал не разбился. И разбиться не мог.

Вмешалось непонимание, косность, тайные силы проявили себя. Не следовало ждать добра от всей этой затеи с выдвижением младшего Кеннеди в президенты. И огорченный поэт снова сел на свое почетное место.

А 6 июня 1968 года в Калифорнии Сирхан-Сирхан застрелил Роберта Кеннеди на предвыборном митинге.


http://flibustahezeous3.onion/b/304613/read#t23
завтрак аристократа

Асар Эппель из книги "IN TELEGA" - 15

VI

...В РАЙКЕ НЕТЕРПЕЛИВО ПЛЕЩУТ...

Любое движение – вперед, назад, вбок, а также движения общественные, не говоря о движениях души, всегда исполнены нетерпения. Всякое ожидание (оцепенение во времени) тоже нетерпеливо, и – вся нетерпение! – свистя в космической пустоте, мчится замкнуть к полуночи 31 декабря оборот вокруг солнца Земля, и ей невтерпеж отмотать последний эллипс – один год нашей с вами жизни, дабы ворваться в третье тысячелетие.

И хотя все режиссеры, начиная с Главного Постановщика, требуют проживать мизансцены, мы с вами предпочитаем оставаться в непрестанной погоняловке, иначе не происходило бы то, чему я оказался свидетелем в ленинградском зоопарке.

Был конец марта, и сверкало солнце. Гнилой снег на ледяной корке круглого водоема выглядел от этого еще грязнее. Посередке из него торчал валун, возле которого, покачиваясь в полынье, сверкала вода. Всё обступал черневший народ, предваряемый детьми. Из полыньи ожидался тюлень, дававший, вероятно, круги подо льдом. Дети в капорах, из-под которых вылезали косынки, давно просились «а-а», и толпа пребывала в невероятном нетерпении: «В-во! Полчаса уже, гад, не выныривает!» Но тут в глянцевых своих тюленьих лосьонах из полыньи, отдуваясь, выставился ожидаемый зверь и, ловко переваливаясь, влез на валун, где разлегся, подставившись теплому солнцу. Толпа возликовала, но, видя, что тюлень свою мизансцену намеревается проживать, закричала «чего разлегся?» и стала швырять в ластоногое ледышками. Тюлень удивленно огляделся и сполз в прорубь, а все нетерпеливо стали ждать, когда же он, гад, выплывет...

...Было мне однажды – хуже не бывает, и попал я в вышеназванном городе в больницу, где меня устроил посещать гипнотическую палату таинственный и недоступный для прочих доктор Буль, мой знакомец. Палата, куда рвались все кто неврастеники, оказалась тесным боксом с густо-синими до потолка стенками, со шторами и потемками. На койках белелись разнополые, судя по рельефу накрывающих простыней, больные. Я пробрался к своей раскладушке. Доктор, накрывшая простыней и меня, негромко настаивала, что всем нам хорошо. «Вот уже тяжелеют руки... – говорила она, – все лекарства действуют...» Я честно попытался ощутить постулируемую тяжесть... «Потом ноги... Вы засыпаете...» «Верочка Петровна, – шепнули в дверь. – Зарплату же выдают!» «Иду... иду... – заудалялся докторшин голос. – Вам хорошо... Пальцы рук... Ног тоже...» В палате сделалось тихо. Только посапывал тот, кто, как пришел, сразу сам и уснул, да в коридоре гомонили студенты-медики, подбивая выскочившую из дореволюционного пола плитку, а я искоса глянул на часы – сколько еще исцеляться. «Молодой человек, – шепнул с высокой койки женский голос, – много прошло?» А из угла заметили: «Этот-то расхрапелся...» Завязалась негромкая беседа о пользе гипноза. Того, кто спал, не сразу, но в разговор вовлекли, и все как всегда заторопились... На этот раз – по палатам...

А зачем? Не спешат же в Неаполе на улице Сан-Себастьяно двое мастеров, целый год ладивших к Рождеству то, что зовется там «presepio» (Художественное исполнение! Всевозможные эффекты! Персонажи по требованию! Антураж любой эпохи!), а у нас именовалось вертепом и являло собой рождественскую сцену в яслях.

Так что каждый год, несмотря ни на что, нарождается Младенец. Из теплых укромных яслей глядит он на обступивших его изумленных людей, на счастливую свою маму, на задумчивых животных, которые тихо стоят, рассчитывая и для себя на какой-нибудь добрый Завет. «Ладно уж, – думает ослик, – въедет он на мне в Иерусалим, но потом-то ездить на нас не станут и погонять не будут. Только пасись да спи...» «И бойни не будет», – думает вол. «И живодерни, – вздыхает конь. – Лев Толстой, правда, “Холстомера” тогда не напишет, и никто не узнает, какой я бываю резвый и нетерпеливый». И дивятся волхвы-короли – Балтазар, Мельхиор и Каспар, что звезда не обманула их, а вокруг, за мольбертами, невидимые в тихих потемках, стоят художники любой эпохи и «проживают», и пишут, пишут с натуры, и мастера с неаполитанской улицы знай себе ладят свое... И звезда сияет, и снежинки падают... И никто никуда не торопится... Ни в аду. Ни в раю.

Хотя в райке нетерпеливо плещут.

VII

ОСКОРБЛЕННЫЕ В ДОСТОИНСТВЕ

Третье тысячелетие и в самом деле стряслось. И привело к тому, что тысячелетия предшествующие от нас отшатнулись, открестились и отряхнули пыль времен со своих сандалий.

Ибо всё ими скопленное и сбереженное – правила бытованья и великие религии, океаны с левиафанами, клюквенная кровь трагедий, музыка сфер, сквозной воздух с красивыми дождями, небеса с божествами и радугами, а также земля, для любопытства разных Магелланов до времени приберегавшая неведомые острова, – все нами растранжирено, испакощено, уменьшено в количестве и качестве, оскорблено в достоинстве.

Мы сделались недоверяющими ничему, хотя – словно дурачки-перволюди – до сих пор наивно клюем на рекламные обманы типа ценников в 2, 99, 3,99, 4,99 и т. п.

Вот-вот и какой-нибудь мастеровитый проходимец по имени, допустим, Л. Рифеншталь, согласно своей содомитской ориентации предпочитающий крепдешиновые шальвары, снимет изумительно изготовленный документальный шедевр. Про то, как роддомовский главврач поедает невостребованных младенцев, сдабривая редкостную еду кетчупом. И мои бесстыжие сотоварищи на элитарных обсуждениях станут настаивать, что фильмец этот – киношедевр о простом человеке с непростыми страстями, но ни в коем случае не явная мерзость. И найдут, что крупные планы гениальны, монтаж поразителен, младенческая массовка безупречна. И будут красоваться у микрофонов ничтожные эти тусовочные краснобаи.

Ушедшие тысячелетия упасали нас, наделив страхом и содроганием при виде крови, отвращением к зловоннию распада. Мы не касались неприкасаемого и сторонились противоестественного.

Было не принято бить лежачих. Не дозволялось целить ниже пояса. Женщину можно было ударить только цветком, а девочку разве что дернуть за косичку.

Что же теперь?

Теперь мы дергаем за косички ДНК самое природу.

А еще это ужасающее словцо «телек».

– Телик» – поправляю я кого могу. – Телик же! Это же детское слово! С уменьшительным суффиксом, как мультик или велик»..

– Нет уж! – отвечают мне выпускники жур-, фил- и прочих факов. – «Телек», потому что корень «теле»!

– И что же? Уменьшительного суффикса в виде буквы «к» ведь не бывает! Бывает «ик»! А корень просто усекся! Как в слове «видик».

Где там! Они не согласны. Они же в третьем тысячелетии! Они сейчас заутверждают, что Тургенев родился в Спасское–Лутовиново, Пушкин творил в Болдино, а Блок проживал в Шахматово, о чем я уже как-то писал. Они – я об этом тоже сокрушался – называют свои статьи «Непобежденный Сараево», хотя сами ведут родословную из села, из Карачарова, всей Россией помнят про день Бородина, танцевали в Останкине на дачных балах, а кое-кто даже почитывал стихи замечательного поэта второго тысячелетия нашей эры Арсения Тарковского.

Казалось, что этого дома хозяева

Навеки одни в довоенной Европе,

Что не было, нет и не будет Сараева,

И где они, эти мазурские топи?

А уж мы-то и подавно не «в довоенной Европе». И не «одни». Мы с теликами и видиками. И плаваем не в изумрудном бульоне бытия, выталкивающем по архимедову правилу Арионов и Афродит, а в мутном помойном отстое. И натыкаемся то на кирзовый сапог с какой-нибудь войны, то на какие-то склизкие смарт-карты, то на выкинутые за борт перегоревшие лампочки Ильича с корабля дураков, который сам давно тоже утоп. Зато во множестве снуют туда-сюда наскоро сложенные из газетины бумажные кораблики, ведомые кривобокими постатейщиками – разным пишущим фуфлом, самоназвание которых – фронтмэны мэйнстримов. И не дай Бог им что-то возразить или разъяснить. Скажем, про телик и Спасское-Лутовиново. Они тебя съедят без кетчупа, а если путем журналистского расследования (есть и такая околесица!) схватят за руку решивших было породить тебя твоих родителей, то закопают сначала их.

Музыка же сфер, именуемая по-нынешнему «тондизайн», совершенно закладывает твои эллинско-иудейско-христинские уши.

Может, пойти на них с лопатой? Зарыть всех, и пускай станут перегноем.

Увы, ты из второго тысячелетии и рыть кому-либо яму полагаешь поступком негодным.

Не рой! – опять и опять убеждаешь ты себя – Не рой другому яму, Ну не рой же, слышишь! Подожди пока он выроет ее тебе и сам в нее упадет…



    завтрак аристократа

    Умер писатель Игорь Сахновский 18 ноября 2019




    "Уральский писатель Игорь Сахновский умер на 62-м году жизни, сообщил его издатель Федор Еремеев.

    Причиной смерти писателя могли стать проблемы с сердцем, передает Ura.ru со ссылкой на Еремеева.

    Коллега и друг Сахновского, член Союза писателей России Евгений Касимов подтвердил ТАСС, что литератор скончался.

    «[Игорь Сахновский] умер в понедельник утром, у него случился разрыв аорты», – уточнил Касимов.

    Сахновский родился в 1958 году в Орске Оренбургской области. Он работал литературным консультантом в Средне-Уральском книжном издательстве и журнале «Уральский следопыт», редактором в Уральском отделении Академии наук СССР и региональном отделении издательства «Наука».

    В 1999 году в журнале «Новый мир» был опубликован первый роман писателя «Насущные нужды умерших». Сахновский является автором произведений «Человек, который знал все», «Заговор ангелов», «Быть может» и других.

    Игорь Сахновский являлся членом Союза писателей России, его книги издавались в Германии, Франции, Англии и Голландии."

    https://vz.ru/news/2019/11/18/1008986.html

       Весьма прискорбное известие. Я высоко ценил писания новопреставившегося. Непонятно только почему Сахновский аттестован как "уральский писатель"? Он был писателем всероссийского масштаба и, как указано выше, переводился на главные европейские языки.
       Царствие ему небесное, земля пухом. Буду помнить, перечитывать...