November 26th, 2019

завтрак аристократа

А.Воробьева Составлен рейтинг самых веселых названий сел России 25 ноября 2019




Село Мутный Материк в Республике Коми заняло первую позицию в рейтинге самых веселых названий, который составил сервис Туту.ру.

За Мутный Материк проголосовали более 28,4 тыс. человек, отмечается в соцсетях сервиса Туту.ру.

На втором месте оказалось село Хохотуй в Забайкальском крае (более 11 тыс. голосов), далее следует населенный пункт Морозилка в Архангельской области.

Также в первую десятку попали Бухалово – из Ярославской, Мухоудеровка – из Белгородской, Мошонки – из Калужской, Лох – из Саратовской, Палево – из Сахалинской областей, Сахарная Головка – Севастополь, Свиногорье – Татарстан.

Организаторы опроса сообщили, что скоро администрации населенного пункта вручат кубок, а в самом Мутном Материке установят знак «Российский населенный пункт с самым веселым названием – 2019».

завтрак аристократа

АННА СЕРГЕЕВА-КЛЯТИС: «ЧТОБЫ ОСТАТЬСЯ ПРЕКРАСНОЙ ДАМОЙ, НАДО БЫЛО ПРОСТО ПРОМОЛЧАТЬ» 24.10.2019

В издательстве «Молодая гвардия» вышло необычное биографическое исследование — «Заложники любви. Пятнадцать, а точнее шестнадцать, интимных историй из жизни русских поэтов». О значении чувств в судьбе и лирике отечественных мастеров слова — от Василия Жуковского и Михаила Лермонтова до Владислава Ходасевича и Геннадия Шпаликова «Культуре» рассказала автор книги, биограф Батюшкова и Пастернака, доктор филологических наук, профессор МГУ имени М.В. Ломоносова Анна Сергеева-Клятис.



культура: «Заложники любви» звучит интригующе, почти как название рокового романса.


Сергеева-Клятис: Заглавие возникло не сразу, изначально издательство заключало договор под «Часовых любви» — красиво, узнаваемо, еще и с отсылкой к Окуджаве. Но в процессе работы стало ясно, что «Часовые» не годятся: в них заложен романтический подтекст, а книга скорее о возмездии, чем о нежных чувствах. Требовалось другое, более жесткое название. Придумались «Заложники», хотя и это, на мой взгляд, звучит слабовато, не вполне отражает трагизм историй.

культура: Необычный подзаголовок — «Пятнадцать, а точнее шестнадцать, интимных историй русских поэтов». Не уверены?
Сергеева-Клятис: Вот и редактор негодовал, сказал, читатели подумают, что автор то ли не умеет считать, то ли путается в материале. Но в этом и есть смысл: пятнадцать автобиографических сюжетов и один литературный — о любви Юрия Живаго и Лары Гишар, персонажей знаменитого романа Бориса Пастернака. История из «Доктора Живаго», как мне кажется, подсветила кульминационную главу «Природе вопреки»: о многочисленных тройственных союзах в биографиях творческих людей.

культура: Здесь напрашивается сюжет про Маяковского, Лилю и Осипа Брик. Не захотели? 
Сергеева-Клятис: Намеренно не стала его включать, слишком растиражированный любовный треугольник, да и далеко не первый. Не все помнят, но в ситуации, напоминающей положение Анны Андреевны у Пуниных, побывал другой великий русский поэт — Николай Алексеевич Некрасов, увлекшийся женой своего друга и соратника Ивана Панаева Авдотьей Яковлевной. Часть, посвященная Некрасову, вышла на порядок сильнее всех предыдущих глав. Наверное, потому, что ménage à trois прогрессивных людей, ссылавшихся на эмансипацию и авторитет Жорж Санд, был с самого начала обречен на провал.

культура: Наверное, стоит напомнить, что там происходило.
Сергеева-Клятис: Сначала Некрасов появлялся у Панаевых в качестве друга семьи. Роман между ним и Авдотьей Яковлевной совпал по времени с организацией журнала «Современник». Поэт не был в то время богат, а более состоятельный Панаев внес крупный пай в становление издания...

культура: Развод повредил бы общим делам?
Сергеева-Клятис: Возможно, и нет. Панаев был искренним соратником Некрасова, а ко всему прочему, еще и неверным мужем, супругов бы легко развели, но Авдотья Яковлевна относилась к благоверному с известной теплотой, не хотела терять его дружбы. В итоге они приняли решение жить втроем, сняли большую квартиру на Фонтанке, ближний круг их не осуждал. Однако повседневность оказалась трудно переносимой. Главным чувством, окрасившим отношения Некрасова и Панаевой, стала ревность. Скандалы, выяснения отношений были в этом союзе обычным делом. Недовольство Некрасова возлюбленной проявлялось на людях, он мог резко и зло высказаться о ней в их присутствии, желчным замечанием вызвать слезы. Мотив ссоры, заканчивающейся примирением и только подтверждающей глубину и силу чувства, — один из центральных в так называемом «Панаевском цикле». Кстати, о собственно любовной лирике Некрасова до появления в его жизни Панаевой вообще говорить не приходится. Для меня было важно подбирать не просто романтические истории, а те из них, которые бы имели выход в творчество.

культура: Любопытно, что драма Некрасова и Панаевой композиционно объединена с несчастливыми романами Тютчева и Ахматовой. Решили отказаться от хронологического принципа в пользу сюжетной составляющей?
Сергеева-Клятис: Историй таких масса, но мне нужно было сгруппировать их тематически. Структурно книга состоит из пяти глав, в каждой смыкающиеся сюжеты, которые Иннокентий Анненский определил бы как «трилистники»: события могут происходить в разных эпохах или оказаться близкими по времени. Эти сюжеты вечные, типические. 

культура: Первая глава называется «Добровольный отказ» и объединяет Жуковского, Батюшкова и Фета.
Сергеева-Клятис: Тема отказа от любви во имя высшей цели, например, гипотетического счастья возлюбленной, канонизирована главным лицом русской поэзии начала XIX века Василием Жуковским. Другие фигуранты эпохи во многом ему подражали. Речь идет о совершенно особом типе сознания, порожденном европейской сентименталистской литературой: поэт должен быть обязательно несчастен в любви. Опасность перенесения в реальность литературных образов и схем оказалась очевидна уже в пушкинскую эпоху. Счастье и несчастье — понятия на редкость субъективные. Далеко не всегда дальнейшая судьба облагодетельствованной складывается так, как у Лотты из «Страданий юного Вертера» Гёте или Юлии д’Этанж из «Новой Элоизы» Руссо. И личное страдание, на которое поэт обрекал себя отказом от возлюбленной, ни в коей мере не облегчало положение, наоборот, делало его трагически безысходным.

Вторая глава — обратная, когда женщина отвергает мужчину. Герои тут Пушкин и Анна Керн, а также Лермонтов и загадочная Н.Ф.И., адресат многих его стихотворений, ее популяризовал уже в XX веке Ираклий Андроников. Третья история — рассказ о романе Бориса Пастернака и Елены Виноград, который отразился в самой известной его поэтической книге «Сестра моя жизнь».

культура: Пастернак у Вас фигурирует в двух линиях — он и Елена Виноград, он и Марина Цветаева. Кажется, их отношения не выходили за рамки переписки.
Сергеева-Клятис: В традиционном смысле у Цветаевой с Пастернаком романа не было. Но был эпистолярный — такой силы и интенсивности, что даст фору любому «биографическому». Абсолютно любовная переписка, при том, что адресаты оказались разделены государственными границами. Они не могли увидеться, но планы встреч выстраивали. Она присылала ему свои стихи, он ей в ответ — свои. Чувства росли на ощущении абсолютного понимания, восхищения, признания гениальности. Восторг от поэзии, распространившийся на личность творца, Цветаева со свойственной ей прямотой выразила в письмах. «Вы, Пастернак, — писала она через несколько месяцев после знакомства, — мой первый поэт за жизнь. И я так же спокойно ручаюсь за завтрашний день Пастернака, как за вчерашний Байрона». Это признание в любви к писателю тут же дополнилось полупризнанием к человеку. «Последний месяц этой осени я неустанно провела с Вами, не расставаясь, не с книгой. Я одно время часто ездила в Прагу, и вот, ожидание поезда на нашей крохотной сырой станции. Я приходила рано, в сумерки, до фонарей... «Пастернак!» И долгие беседы бок о бок — бродячие. В два места я бы хотела с Вами: в Веймар, к Goethe, и на Кавказ (единственное место в России, где я мыслю Goethe!). Я не скажу, что Вы мне необходимы. Вы в моей жизни необходны...» В итоге эпистолярный роман с Мариной захватил Пастернака настолько, что стал угрожать его браку — жена Евгения Владимировна возмутилась перепиской с неизвестной ей Мариной. Все тоже кончилось трагически, потому что у Пастернака параллельно с Цветаевой многое происходило в жизни. В 1928 году Марина пишет примерно так: «Если чудо возможно, то оно будет связано только с тобой». А Пастернак влюбляется в Зинаиду Николаевну Нейгауз и разводится с первой женой. Уже после этого поэт оказывается в Париже и встречается наконец с Цветаевой. Как она описывает в своих письмах, это была «невстреча», ведь ничего из того, чего Марина ожидала, не произошло. Он был в другом мире, вышел из-под ее ауры. И она разрывает отношения совершенно жестоким, страшным письмом к Пастернаку, где обвиняет его в предательстве. Я цитирую, анализирую этот текст. Пастернак принял вину на себя, хотя на самом деле особой вины не было. То, что происходит в литературе или эпистолярии и в жизни, — разные вещи. Впрочем, думаю, если бы они встретились на пике отношений, получилась бы другая, но не менее трагическая история.

Владислав Ходасевич и Нина Берберова. 1925культура: Еще один описанный у Вас несчастливый союз двух творческих людей — Ходасевича с Берберовой. Вроде бы все сложилось, он расстался с женой, уехали в эмиграцию, и там он ей чуть ли не каждый вечер: не пустить ли газку...
Сергеева-Клятис: Нина Берберова была очень жестким человеком, твердо стоящим на ногах, со здоровой психикой. Это ее, конечно, спасло. Она получила от связи с Ходасевичем самое лучшее и ушла в нужный момент. Ей хватило любви к себе самой. Потому что Ходасевич, конечно, находился в тяжелом нервном состоянии, и если бы она осталась, неизвестно, к чему бы это привело. Страдающей стороной оказалась его брошенная жена, Анна Чулкова. Они вместе пережили тяжелые годы, Анна Ивановна была ему другом и опорой. Владислав Фелицианович много болел, и в страшные годы пореволюционной разрухи, в отсутствие лекарств, жилья, денег, элементарных бытовых вещей, она все тяготы вынесла на своих плечах. И вот в Петербурге возникает юная, прекрасная, восторженно смотрящая на Ходасевича, воспринимающая его как абсолютного гения, — Нина Берберова. Разрыв оказался тяжелым, потому что поэт безобразно оставлял жену, обманывал ее. Ему не хватало духа все честно сказать.

Фото: РИА Новостикультура: Многим читателям, наверное, будет особенно интересна близкая к нашему времени история Иосифа Бродского и Марианны Басмановой. Тем более, адресат лирики живет в Петербурге, многим известен ее адрес, но только в дом она никого не пускает и не дает интервью...
Сергеева-Клятис: Басманова не хочет об этом рассказывать. И мне кажется, ведет себя очень значительно. Она сумела сделать то, чего многие не смогли. Анна Ахматова говорила про Л.Д. Менделееву: «Чтобы остаться Прекрасной Дамой, ей надо было просто промолчать». Но Любовь Дмитриевна не промолчала, а выпустила мемуары, где вся история с Блоком оказалась на поверхности.

То же можно сказать и про саму Анну Андреевну. Воспоминаний она не оставила, но очень многим делилась, зная, что за ней записывают. А Басманова не говорит ничего, и мне кажется, это достойная позиция. Очевидно, она не хочет делать свою любовь достоянием общественности. Мы можем восстановить канву, пытаясь лучше понять стихи с посвящением М.Б. Но история получится вынужденно пунктирная. Хотя тоже очень яркая и трагическая. Я не стремлюсь проникнуть в закрытые от нас вещи. Все сказанное — в стихах.

культура: А почему сюжеты в книге исключительно трагические?
Сергеева-Клятис: Так вышло, я не старалась специально выискивать. Более того, мне хотелось бы услышать счастливую историю любви русских поэтов. Может быть, есть какие-то исключения, но в основном применительно к русским лирикам слово «трагедия» непременно следует за
словом «любовь».



http://portal-kultura.ru/articles/books/293347-anna-sergeeva-klyatis-chtoby-ostatsya-prekrasnoy-damoy-nado-bylo-prosto-promolchat/



завтрак аристократа

Яков Миркин Несгораемый 1 августа 2019 г.

Диалог нашего современника с современницей революции на фоне Пушкина и полыхающего Михайловского

В номере, посвященном 220-летию со дня рождения А.С. Пушкина ("Родина" №6, 2019), Яков Миркин опубликовал очерк "Другой". Побывав на июньских юбилейных торжествах в Михайловском, наш постоянный автор принес в редакцию неожиданное продолжение...

Ф. Федоров. А.С. Пушкин.
Ф. Федоров. А.С. Пушкин.

Нет ничего хуже, чем попасть в пересменок властей. Власти нет. Нет никого, кто бы мог защитить вас. Вы - общедоступны. Грабь награбленное.

Да, так было. 1905, 1917 - 1918 годы. А свидетели есть?

Да, есть. Михайловское, Тригорское, Петровское - то самое, святое Пушкиногорье. Или Святые Горы. Не такими уж невинными они были в феврале 1918-го.

Может ли у нас быть еще один "черный передел"?


А. Дейнека. Разгром барской усадьбы. Эскиз. 1939 год.
А. Дейнека. Разгром барской усадьбы. Эскиз. 1939 год.

"В три дня чтобы сжечь все села..."

В 1911 году в Михайловском, купленном казной у сына Пушкина Григория, основали приют для престарелых литераторов. И волею судеб там оказалась Варвара Васильевна Тимофеева (Починковская). Писательница в возрасте чуть за шестьдесят. Влюбленная в пушкинское. Готовая хранить, бытописать, очаровывать - пусть даже бильярдными шарами, бывшими когда-то в пушкинской руке.

"17 февраля. Утром донеслись откуда-то слухи: летал аэроплан и сбросил "приказ", в три дня чтобы сжечь все села. Вторую ночь видим зарево влево от Тригорского"1.

Тригорское - место девичье, онегинское, место библиотеки, место семейства Вульф - там Пушкин обитал днями.

Читаем дальше:

"Вчера и третьего дня сожгли три усадьбы: Васильевское, Батово, Вече. Сегодня жгут, вероятно, Лысую Гору.

18 февраля. Грабят Дериглазово...".

Все это - пушкинские, соседские усадьбы. Через сто лет мы с Варварой Васильевной, стоя рядом, смотрим на них.

"Утром была там случайной свидетельницей. При мне и началось... Кучки парней и мужиков рассыпались по саду в направлении к дому. Кучка девок и баб, пересмеиваясь, толпилась у открытых настежь ворот. Две или три пустые телеги стояли подле них в ожидании... А на террасе в саду уже стучат топоры и звенят разбитые стекла. В кучке девок и баб слышатся смех и задорные окрики. "Что, небось не взломать? А еще хвастался - всех, мол, дюжее!"... Сугробы и быстро надвигающиеся сумерки вынуждают меня вернуться назад в Воронич..."

Воронич - древний холм, разоренное городище шестнадцатого века, в нескольких сотнях шагов от Тригорского, церковь, деревня, кладбище. Пробираемся по снегу туда вместе с Варварой Васильевной.

"Не проходит и часа, как в доме дьяконицы передается известие, что грабят Тригорское (это в саженях двадцати от нас - только спуститься с горы и подняться на гору)".

Это не горы, а холмы. Пять минут хода, между травами, под битым солнцем. И так бесконечно далеко...


И. Владимиров. Развлечения подростков в императорском саду Петрограда. 1922 год.
И. Владимиров. Развлечения подростков в императорском саду Петрограда. 1922 год.

"Зажигать начинают!"

"Оттуда доносится к нам грохот и треск разбиваемых окон... Вбегает с воплем старая служанка Софии Борисовны (баронессы Вревской) и кричит на весь дом: "Грабят ведь нас! Зажигать начинают! Куда мне барышню мою деть, не знаю... Примите вы нас!"

София Вревская - дочь Евпраксии Вульф, в замужестве баронессы Вревской.

Евпраксия - одна из бабочек, девушек, муз Тригорского. На десять лет младше Пушкина. Она - в "Евгении Онегине". Она же - в шалостях Александра Сергеевича. И она же в него влюблена. Очень. Знаменита жжёнкой (пуншем). Жгла ее в парке Тригорского для компании шалопаев (с Пушкиным, конечно). Что еще? Замужем за Вревским с лета 1831 года, сразу вслед за женитьбой Пушкина. Не хотела, но пошла. Брак был счастлив, 13 детей.

Она же - Зизи. Из Онегина: "Да вот в бутылке засмоленной, между жарким и блан-манже, цимлянское несут уже; за ним строй рюмок узких, длинных, подобно талии твоей, Зизи, кристалл души моей, предмет стихов моих невинных, любви приманчивый фиал, ты, от кого я пьян бывал!"

Барышне Софии Вревской, ее дочери, в горящем Тригорском - 79 лет. Седьмой ребенок. Вытащили из окна уже горящего дома. Доживала свой век в Риге в 1920-е годы.

Ей очень благодарны пушкинисты. Именно она отдала в Пушкинский Дом вещи, связанные с Пушкиным. И она же сожгла пачку писем Пушкина Евпраксии - по завещанию матери. Не хотела, но сожгла. Исполнила волю. Нам остается только бесконечно сожалеть об этом.


"Как бесы снуют зловещие черные тени..."

Идем дальше. Рядом разбивают Тригорское. Мы все видим, Варвара Васильевна, спасибо. Мы вместе с Вами.

"В доме дьяконицы общая паника. Кто-то предупредил их, что зажгут и дом отца Александра, в двух шагах от нас, на той же горе".

Отец Александр - это, скорее всего, священник Александр Петрович Невежин. Ему - 66 лет. 15 лет служил в Георгиевской церкви - здесь же, на Ворониче2.

"Духовная" семья эта, и без того похожая на муравейник с битком набитым жильем, мечется теперь взад и вперед, в огород и на кладбище. Детей отсылают к бабке - просвирне на другую гору. Я не вижу еще никакой опасности, но бессознательно подчиняюсь общей тревоге, хватаясь то за одно, то за другое. Прежде всего за книги и рукописи".

Остановимся на минуту. "Прежде всего за книги и рукописи".

Книги. Рукописи.

"Молодая попадья, дочь старой дьяконицы и сестра двух псаломщиков, подбегает ко мне на помощь, хватает платье и белье из корзины, срывает ковер со стены и уносит куда-то".

Унести хоть что-то - случится еще в миллионах семей. 1917 - 1921. 1930-е. 1940-е.

"На пороге появляется сам отец Александр, озирает всеобщую суматоху и с изумлением восклицает: "Что вы делаете? Что вы делаете?" - "Тригорское зажигают! Разве не видите сами?" - отвечают ему на бегу".

В Тригорском, действительно, зажигают костры и внутри, и снаружи. Целые хороводы носятся там вокруг костров, держась за руки и распевая какие-то дикие, разудалые песни. Крыша занимается, из труб вырывается дымное пламя, искры снопами разлетаются в воздухе. Дом уже весь сквозной, пронизан огнями и напоминает какую-то адскую клетку... Как бесы снуют там зловещие черные тени... Не хватает духу смотреть. Но отец Александр "не выносится". Он приютил у себя старушку баронессу с семьей ее слуг, сторожит всю ночь дом, и никто не является поджигать его. Тригорское догорает... Мы ложимся, не раздеваясь, в ожидании судьбы..."


"Чтобы не ездили и не вспоминали!"

Варвара Васильевна, конечно, не знает, что впереди у нее - долгая судьба. В 1920-х она работала над первым пушкинским заповедником. Ушла, когда ей было за восемьдесят. Но пока на календаре 19 февраля 1918 года. Смертный день для пушкинского Михайловского.

"Грабят Петровское и Михайловское", - возвещают мне утром. А я лежу, как в параличе, без движения от всех этих дум. И только про себя запоминаю заглавия из "истории российской революции": "Власть злобы и тьмы"... "Власть завистливой злобы и бессмысленной тьмы".

Через 100 лет мы этим заглавиям не удивимся. А чему, собственно, удивляться? Огромный разрыв в имуществе и доходах между усадьбами (барскими и новыми торгово-промышленными) и "местными". Плюс безвластье - рядом дома, огромные, никем не защищенные дома, набитые ценностями. "Грабь награбленное". "Это всё наше, нами созданное".

Мы не знаем общих данных по Псковской губернии, но в Пензенской к концу 1918 года не разрушенные, не сожженные дома сохранились только в 25% бывших поместьях3.Разгром помещичьих усадеб был массовым, повсеместным. "Крестьянское отрицание прошлого стало предельным. Оно находило выражение, прежде всего, в стремлении смести помещичьи имения так, "чтобы некуда (им) было возвращаться, ... чтобы не были они здесь совсем"4.

"Под вечер вижу в окне новое зарево. И вот там над лесом - большое и яркое. "Зажгли Зуево! - снова возвещают мне, - чтобы не ездили туда и не вспоминали". Вот оно что - "чтобы не ездили и не вспоминали!".

Зуево - это и есть Михайловское. Пушкин. Зуй - болотная птица, их много в тех местах.


"Страдальческий висок разбитой вдребезги его посмертной маски"

Другая судьба - у пушкинского Болдино в Нижегородской губернии Его не сожгли. Там был сход крестьян, и решено было - не жечь. Вот приговор схода от 11 апреля 1918 г.:

"...Мы имеем полное желание эту усадьбу... взять на учет своего сельского Совета, соблюсти, сохранить, а доход сохранять в общественных классах и употреблять единственно для просветительских целей. И на месте сим желательно увековечить память великого поэта А. С. Пушкина (нашего помещика), а также равно день Великой нашей русской революции, по обсуждении чего единогласно постановили данную усадьбу, на ней постройки, сад и при ней полевую землю взять на предохранительный учет. На подлинном приговоре участвовало 45 домохозяев неграмотных, 29 грамотных, расписавшихся за себя и за неграмотных"5.

"Память Пушкина - нашего помещика". 45 неграмотных и 29 грамотных.

Сельский сход села Болдино и его приговор, отстоявший Пушкина.
Сельский сход села Болдино и его приговор, отстоявший Пушкина.

Усадьбу Поленова, художника - тоже не сожгли. Он собрал сход крестьян и спросил: можно ли семье остаться жить.

Сход решил - остаться. Сегодня это -знаменитое "Поленово". Его директор - правнучка художника. Семья больше 100 лет удерживает поместье в своих руках.

Так спасались. Но только те, кто мог, кто сумел, кто придумал.

Я прервал Вас, Варвара Васильевна, рассказывайте дальше, пожалуйста:

"Не знаю, будут ли ездить и вспоминать пушкинское Михайловское, но два дня спустя я ходила туда пешком, как на заветное кладбище, и я вспоминала... Шла по лесу, видела потухшие костры из сожженных томов "Отечественных записок", "Русского богатства", "Вестника Европы" и других современных изданий и вспоминала славную эпоху мечтаний о просветительном освобождении мысли и совести, о борьбе и гонениях за эти мечты... Подняла из тлеющего мха обгорелую страничку "Капитанской дочки" посмертного издания 1838 года и вспоминала восторги детских лет, когда впервые мне попала в руки эта повесть... Издалека завидела, как двое мужиков и баба вывозят кирпич и железо с обуглившихся развалин дома - музея.

- Испортили вам ваше гулянье... - сказал пожилой мужик, мельком оглянувшись, когда я подошла.

- Что гулянье испортили, это еще невелика беда. Гулять везде можно. А вот что память Пушкина разрушили, это уже непростительно!

- Память Пушкина? А какая тут память его?

- А этот вот самый дом и есть его память. Он тут жил со своей няней. Мы этот дом бережем, а вы его зачем-то разрушили...

- А-а! - равнодушно протянул он, не оборачиваясь".

"...Нашла в снегу осколки бюста, куски разбитой топорами мраморной доски от старого бильярда и вспомнила, как он играл одним кием. Взяла на память страдальческий висок разбитой вдребезги его посмертной маски и обошла кругом полуразрушенный "домик няни" - единственный предмет, сохранившийся в неизменном виде с его юности, но не уцелевший теперь. Ничего не пощадили и тут: рамы, печки, обшивка стен, старинные толстые двери, заслонки, задвижки, замки - все было обобрано уже дочиста...".

Повторим за ней, только медленно: "Страдальческий висок разбитой вдребезги его посмертной маски".


Пушкин. Тригорское. Навсегда.  / РИА Новости
Пушкин. Тригорское. Навсегда. Фото: РИА Новости

"Не может умереть страна!"

Мы - дети выживших. Мы - те, кто здесь через сто лет - просто не случились бы, если бы все это не произошло с Вами, Варвара Васильевна. И мы не знаем, никогда не знаем доподлинно, что было в жизни наших семей - тогда, в 1918 году. Они безвинны? Они в чем-то виноваты? Доподлинно сказать нельзя.

Но Вы в конце концов обрели надежду в глухом 1918 году. Это Вы ведь написали:

"26 мая 1918 года. Суббота. Дивное впечатление пережила я сегодня. Ушла пешком в 9 утра в Святые горы. Несла пучок незабудок и ландышей из Тригорского, чтобы положить его к драгоценному имени. Шла точно к родному к изгнаннику Михайловского, изгнанная оттуда..."

26 мая по старому стилю - день рождения Пушкина. 6 июня по нашему календарю. Пушкин лежит в Святогорском монастыре.

"...Вероятно, никого нет, думаю про себя... храм пуст. Выхожу к памятнику и вижу: хор певчих в полном сборе, иеромонах и дьякон с кадилом и одинокая фигура настоятеля поодаль с головой, опущенной на грудь, с скрещенными на посохе руками. Слышу торжественный возглас: "Душу преставившегося боярина Александра... и еже простятся ему согрешения, вольная же и невольная... Слезы радости и благодарения - монастырю монахам, певчим, настоятелю. Торжественная, полная, с трогательным чувством отслуженная панихида производила глубокое, неизгладимое впечатление..."

И, может быть, главное.

"Я... со слезами, не отрываясь, глядела на памятник с кощунственно отбитым золотым крестом и бронзовыми украшениями, тоже отбитыми. Чувство потерянного отечества болезненно угнетало душу. Но то, что он был еще тут, этот беломраморный обелиск с именем, прославившим Россию... и лежит под этой надписью свежий букетик лиловой сирени с белою розой рядом с пучком тригорских незабудок и ландышей - все это радостно волновало меня и окрыляло душу надеждой на иное, более светлое будущее. С неумирающей памятью о родном своем гении не может умереть страна, породившая этого гения!"


Pushkiniana для потомков

Низкий поклон Вам, Варвара Васильевна! Вы сказали: "Не может умереть страна"! Да, она не умерла. Но так же, как и Вы, мы терзаемся сомнениями, не наступит ли новый черный передел? Не слишком ли заносятся имущие? Не глухи ли они к бедности, к пропащим душам, к невозможности выбраться из самых стесненных обстоятельств жизни по всем городам и весям великой страны? Идем ли мы к миру, сытости, скорости, радости - или же, как Вы, попадем в пересменок и нам тоже скажут: "Испортили вам ваше гуляние". И хорошо, если только скажут. И сейчас ведь много домов, отдельных домов, якобы защищенных домов - и где будут их защитники, если пересменок?

Вы дали нам урок, Варвара Васильевна! В нашей жизни, в нашей политике - сделать так, чтобы даже мысли о переделе, даже тени ее не могло возникнуть нигде и никогда!

И еще один Ваш урок - медленного, пленительного чтения. Как это Вы сказали:

"Вот там налево, в угловой комнате, где помещался, по преданию, его кабинет, стоял старинный, красного дерева шкаф - я назвала его Pushkiniana - c собранием всех изданий, какие находились тогда в продаже. Эта комната, зимой "вся как янтарная" в часы заката..."

Как хочется там расположиться.

Тому, кто читает, никогда не поднять руки на книгу.

1. Здесь и ниже: В.В. Тимофеева - Починковская. Шесть лет в Михайловском (отрывки из дневника). Цит. по кн.: Святые Горы (сост. И.Т. Будылин). Москва - Санкт-Петербург: Диля, 2010. С. 107 - 116.
2. Архивный сайт (Псковская губерния)
http://i-nventory.ru
3. Л.В. Рассказова. Разгром дворянских усадеб (1917 - 1919): официальные документы и крестьянские практики // Общество. Среда. Развитие (Terra Humana). 2010. 2 (15). С. 47.
4. В.П. Данилов. Крестьянская революция в России, 1902 - 1922 гг. Материалы конференции "Крестьяне и власть", Москва-Тамбов, 1996, С. 4-23.
5. Интернет-сайт пушкинского музея в Болдино:
http://www.boldinomuzey.ru/index.php/obytiya-2018/231-18-04-12.


https://rg.ru/2019/08/21/rodina-pushkinogore-1918.html

завтрак аристократа

Г.Олтаржевский Заложники чести: почему адмиралы в Севастополе искали смерти 28 сентября 2019

КАК РУССКИЕ МОРЯКИ ЦЕНОЙ СВОИХ ЖИЗНЕЙ СПАСАЛИ ОТЕЧЕСТВО


В конце сентября 1854 года положение Севастополя стало критическим. Разбитые при Альме русские полки откатились к городу, но по приказу командующего, князя Меншикова, повернули в сторону Бахчисарая. Черноморская эскадра готова была выйти в море и дать бой, однако преимущество противника было таково, что открытое сражение больше напоминало бы самоубийство. Вскоре началась осада города — «Известия» вспоминают об этом героическом периоде русской истории.

«Один против двух»

Однозначного момента начала осады Севастополя не существует, во всяком случае, эта дата вызывает дискуссии. Некоторые специалисты отсчитывают ее от объявления осадного положения — 25 сентября (все даты даны по новому стилю), другие с 17 октября — первой бомбардировки города. В западной историографии встречается вариант с 28 сентября — началом сооружения союзниками осадных укреплений, или с занятия ими Балаклавы и Камышовой бухты.

Малахов курган после занятия его французскими войсками в 1855 году, литография художника Вильяма Симпсона, Государственный исторический музей в Москве

Фото: РИА Новости

Военные и гражданские историки уже полтора столетия недоумевают, как Россия попала в такое катастрофическое положение. Традиционно принято всё сваливать на политические просчеты правительства (с чем трудно спорить), а также на ошибки армейского и морского командования на Черном море, которое было сосредоточено в руках одного человека — светлейшего князя Александра Сергеевича Меншикова. Но парадокс в том, что он хорошо владел ситуацией и весьма проницательно предвидел возможное развитие событий. Вот что писал Меншиков императору Николаю I в середине лета, когда союзные войска еще находись в Варне, а нападение на Крым виделось лишь как один из возможных, но маловероятных вариантов развития событий:



Всеподданнейшая записка генерал-адъютанта князя Меншикова об обороне Севастополя и всего Крыма за № 384 от 29 июня 1854 года:

...Важнее всех покушений может быть покушение на Севастополь. При этом, естественно, представляется вопрос, достаточны ли для сего настоящие наличные силы неприятеля. При отделении дивизии на Адрианополь, при подкреплении Омер-паши отрядом и при занятии Варны сильным гарнизоном не вероятно, чтобы у неприятеля осталось достаточное количество войск для успешного действия против Севастополя.

Но с занятием Валлахии австрийцами ему не представится уже надобности укреплять столь значительно турок и тогда он, кажется, мог бы от 50 до 60 тыс. англо-французских войск, а сверх еще турецких обратить на действия против Крыма.



Мы здесь имеем в строю:

В 26 батальонах — 22 700 штыков.

В 8 эскадронах гусар — 1128 сабель.

В 41/2 батареях — 36 легких орудий.

Сверх того, я могу с кордонов собрать в резерв от 500 до 600 казаков.

Из этого видно, что численное превосходство будет на стороне неприятеля. Равномерно на его же стороне будет и выгода, какая в выборе места для высадки войск, так и по возможности держать нас в недоумении фальшивыми десантами.



Морской атаки он, без сомнения, не предпримет. Но, имея в своем распоряжении значительно превосходящую нас силу, поведет атаку берегом.

Высадку для этого войска может сделать за два или три перехода севернее Севастополя, в Евпатории, например, как и пояснено выше, и следовать вдоль берега, фланкируемого флотами.



...Против внезапного нападения Севастополь, конечно, обеспечен достаточно своими временными укреплениями. Но против правильной осады многочисленного врага и против бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко несоразмерны будут со средствами осаждающего...



...Мы положим животы свои в отчаянной битве на защиту Святой Руси и правого ее дела; каждый из нас исполнит долг верного слуги своего Государя и честного сына Отечества, но битва эта будет одного против двух, чего, конечно, желательно бы избегнуть.

Все изложенное здесь я счел моим долгом повергнуть благоусмотрению Вашего Императорского Величества.


Как показало развитие событий, командующий точно предсказал действия врага. А как отреагировали на этот не то доклад, не то мольбу о помощи в Санкт-Петербурге? Ровным счетом никак. Император был уверен, что враг на Крым не нападет, а ограничится демонстрацией — например, обстрелом крепостей с моря. Тогда Меншиков в отчаянии пишет князю Горчакову, надеясь на его поддержку: «Я настаиваю в Петербурге на необходимости подкрепления и прошу Вас, любезный князь, принять мою просьбу в серьезное соображение». Но в подкрепление Меншиков получил всего одну дивизию и встречал врага, уступая ему двукратно. Командующий принял решение не мешать высадке и встречать врага на подготовленной позиции, прикрывавшей дорогу к Севастополю.

Русская армия на Альме столкнулась с двукратно превосходившим ее численно противником — 35 тыс. против 60 тыс. Орудий у англичан и французов было в полтора раза больше — 134 против наших 84. Плюс пушки на подошедших к берегу кораблях, не дававшие русским полкам занять позицию близко к морю.

Автор панорамы «Оборона Севастополя 1854–1855 годов» Ф. Рубо (1856–1928) запечатлел один день из 11-месячной обороны города — 6 июня 1855 года, когда 75-тысячная русская армия отразила штурм 173-тысячного англо-французского войска

Фото: РИА Новости

Часто причины поражения сводят к пресловутому техническому превосходству союзников, вспоминая пароходы, нарезные ружья, конические пули и т.д. Но у нас они тоже были, пусть и в не очень большом количестве. Дело скорее в пренебрежении русских генералов и адмиралов к техническим новациям, в нежелании приспосабливать привычную им тактику к новым условиям. Например, в нашей армии были нарезные штуцеры, но если англичане и французы перевооружали ими целые части (кстати, у французов лишь треть бойцов имела штуцеры, а у англичан — половина), то у нас нарезным оружием вооружали только унтер-офицеров и оно было «размазано» по частям. Естественно, что это принципиально не меняло огневой мощи и прицельной дальности батальонного залпа.

Столкновение на Альме состоялось 20 сентября. После прорыва французов вдоль моря Меншиков вынужден был отступить, чтобы не оказаться в окружении, причем отход получился хаотическим. Разбитые войска отошли через Бельбек к Северной стороне Севастополя, но командующий решил не пускать их в город, а увести вглубь полуострова, к Симферополю. Он опасался, что если армия будет заперта в крепости и отрезана от «большой земли», это неизбежно приведет к недостатку запасов продовольствия и вооружения, а тяжелое моральное состояние солдат может перекинуться на горожан и флотские экипажи. Логика в действиях Меншикова, бесспорно, была, и, нависая над врагом с тыла, он действительно мог оказать больше поддержки защитникам города. Некоторые специалисты даже сравнивают этот ход со знаменитым Тарутинским маневром фельдмаршала Кутузова.

«Что ожидать, кроме позора...»

Меншиков спасал армию, но он не мог увести с собой эскадру и жителей Севастополя. И что было делать флотскому начальству, которое фактически осталось один на один с врагом? Этот вопрос впервые был поднят сразу после Альминского боя, и Меншиков приказал прибывшему на место сражения начальнику штаба флота вице-адмиралу Владимиру Алексеевичу Корнилову затопить корабли в фарватере, а экипажи и орудия отправить на усиление гарнизона города. Для ученика великого Лазарева это было немыслимо, поэтому он решился на крайнюю меру — на следующий день, не уведомляя командующего, собрал флагманов и командиров кораблей на военный совет. Там Корнилов предложил выйти в море и напасть на вражеские корабли, что, по его словам, было единственной надеждой спасти честь Черноморского флота. В крайнем случае — сцепиться на абордаж, взорвать себя и корабли союзников.

Открыто поддержали Корнилова только отчаянный Вукотич, да молодые капитан-лейтенанты Ильинский и Асланбегов. Адмиралы Нахимов и Истомин промолчали. Уважаемый среди офицеров опытный капитан 1-го ранга Аполлинарий Зарин предложил затопить часть старых кораблей (в том числе свой линкор «Селафаил») поперек фарватера, а орудия перенести на берег для укрепления батарей. Большинство офицеров придерживались такого же мнения. По сути, это было повторением приказа Меншикова (причем Зарин о нем знать не мог), что было весьма болезненно встречено Корниловым. Начальник штаба в эмоциональном порыве предложил всем быть готовым выйти в море и ждать его приказа, но, по счастью, в разгар совещания пришло известие о возвращении в город Меншикова. Корнилов распустил капитанов и отправился к командующему. Произошла бурная сцена, Меншиков даже пригрозил, что отправит Корнилова из Севастополя в Николаев. Вице-адмиралу пришлось подчиниться. Враг был рядом, и корабли (фрегаты «Сизополь», «Флора», линейные корабли «Уриил», «Три святителя», «Селафаил», «Силистрия», «Варна») топили в такой спешке, что не со всех успели снять орудия, выгрузить порох, ядра и даже запас продуктов.

Памятник вице-адмиралу Владимиру Корнилову на месте смертельного ранения 5 октября 1854 года

Фото: РИА Новости/Алексей Никольский

«Но что ожидать, кроме позора, с таким клочком войска, разбитого по огромной местности, при укреплениях, созданных в двухнедельное время?» — эмоционально написал Корнилов в своем дневнике. И его можно понять: армия ушла, в городе остались лишь флотские экипажи (около 18 тыс.) и небольшой состоявший из резервистов гарнизон. Тем не менее адмирал энергично взялся за сооружение укреплений вокруг города. Свою роль сыграл и хитрый психологический ход Меншикова, который фактически поручил ему руководство обороной города, хотя по званию и старшинству командовать должен был начальник сухопутных войск крепости генерал-лейтенант Федор Моллер. Кроме того, несмотря на скудость собственных сил, командующий всё же выделил для усиления гарнизона 16-ю дивизию генерала Осипа Жабокритского, что сразу сделало положение Севастополя более обнадеживающим.

Меншиков и Корнилов были убеждены, что первый удар врага придется на Северную сторону, поэтому сначала новые укрепления возводили именно там. Но союзники решили иначе. После победы при Альме британский командующий генерал Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан, призвал союзников немедленно броситься за врагом и на плечах разбитых русских полков ворваться в Севастополь. Однако французский командующий маршал Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно заявил, что его войскам нужен отдых, поэтому наступать отказался. Единственное, что оправдывало французского маршала, — это его болезнь: он жестоко страдал от холеры и скончался через несколько дней. Пока союзники медлили, Меншиков получил время на перегруппировку, а защитники Севастополя — на сооружение укреплений.

До конца не понятно, почему англичане и французы даже не попытались атаковать Северную сторону, а неторопливо обошли Севастопольскую бухту, после чего приступили к осаде с юга. Возможно, они хотели обмануть русских или переоценили мощь форта «Звезда» и новых укреплений на Северной. В течение всей осады через Северную сторону шло снабжение города, подходили подкрепления, туда через год уйдут оставляющие Севастополь воины. Можно предположить, что союзники не хотели лишать защитников выхода, как бы предлагали им оставить город. В этом случае задача кампании была бы решена и можно было бы начинать переговоры о мире.

Князь Александр Меншиков

Фото: commons.wikimedia.org

Хотя по большому счету к этому времени главные цели войны союзниками уже были достигнуты — летом Россия увела войска из дунайских областей. Стоит вспомнить, что отправной точкой, сделавшей вступление в войну Англии и Франции неизбежными, стало Синопское сражение с турками, которое в Лондоне и Париже восприняли как публичную пощечину. Игнорирование требований союзников было объявлено оскорблением, которое требовало сатисфакции, и прежде всего достойного ответа русскому флоту. Не случайно Меншиков сначала дистанцировался от Синопской победы, подчеркивая, что адмиралы Корнилов и Нахимов действовали на свой страх и риск. Теперь наши корабли были затоплены, оставалось уничтожить базу флота. Завоевывать и оккупировать Крым или другие области на юге России союзники не собирались. С другой стороны, основные военные силы России, сконцентрированные на западной границе, и Балтийский флот были целы и готовы к бою. Пруссия и Австрия так и не вступили в войну, а англичане с французами к большому сухопутному конфликту с Россией были не готовы. Но честь не позволяла им уйти из Крыма, не взяв уже осажденный Севастополь, так же как честь не позволяла русским морякам отдать врагу свою базу. «Жизнь — Отечеству, честь — никому», гласил кодекс чести русского офицера.

«Отстаивайте же Севастополь»

По всей линии обороны длинной в 7,5 км были сооружены окопы, земляные батареи, люнеты и редуты, устроены пороховые погреба и укрытия-землянки. В несколько смен трудились моряки, солдаты, рабочие команды, арестантские роты и горожане, в том числе женщины и подростки, ведь большинство севастопольских семей были так или иначе связаны с военным флотом и защищали свой дом. Не хватало шанцевого инструмента — люди приносили свой или копали землю буквально подручными средствами. А портовые мастерские спешно ковали кайла и делали лопаты. Энтузиазм был исключительный, о чем в один голос свидетельствовали все очевидцы. Руководил инженерными работами подполковник Эдуард Тотлебен, поначалу даже не занимавший официального поста. Его послали в Крым для оценки состояния укреплений, но неожиданно он оказался в самой гуще событий и возглавил их создание. Тотлебен показал себя выдающимся военным инженером, новатором и гением минной войны. Его заслуги в деле обороны города огромны, хотя он ничего не смог бы сделать без достаточного количества корабельных орудий и, главное, квалифицированных канониров. Все бастионы, кроме одного (№ 6), были укомплектованы тяжелыми морскими орудиями, всеми командовали флотские офицеры.

Тотлебен в первую очередь укреплял не уже имевшиеся узловые центры обороны — бастионы, а пространство между ними, причем старался устанавливать там достаточно мощные орудия. А еще он ввел в правило отвечать на каждый ход противника — батарея против батареи, окоп против окопа и т.д. Только старался располагать свои укрепления на более выгодной позиции. Для французов и англичан эта активная оборонительная тактика стала неприятным сюрпризом.

Костомаровская батарея 4-го бастиона, где воевал Лев Толстой, памятник участникам обороны Севастополя в 1854–1855 годах

Фото: РИА Новости/Михаил Озерский

Союзники поначалу действовали неторопливо и методично: обошли город, обустроились в Балаклаве (британцы) и в районе Камышовой бухты (французы), приступили к возведению укреплений. Постепенно войска втягивались в боевые действия, но первая решительная атака была предпринята лишь 17 октября. Предполагалось, что на город будет обрушен шквал огня, после чего начнется штурм. Но в действительности бомбардировка началась не синхронно и ожидаемого ущерба русским позициям она не принесла. А на море союзники и вовсе не добились никакого успеха, потеряв два корабля — их пришлось срочно отправлять в Стамбул для серьезного ремонта.

Главной драмой защитников во время первой бомбардировки стала гибель адмирала Корнилова. Он тяжело переживал утопление и разоружение кораблей и, главное, расхождение во взглядах с товарищами — флотскими офицерами. Адъютант Корнилова Александр Жандр, который постоянно находился при адмирале в тот роковой день, считал, что он словно искал смерти, находясь на самых опасных участках под ожесточенным огнем врага. Корнилов объехал все передовые позиции, а на Малаховом кургане был жестоко ранен прямым попаданием ядра в бедро. Его последними словами были знаменитые «отстаивайте же Севастополь». В тот же день получил ранение Нахимов. Он тоже постоянно был под огнем, а его сюртук с золотыми адмиральскими эполетами был отличной мишенью. Павел Степанович был забрызган кровью, но «в порыве геройского увлечения сам направлял орудия, открыто становясь в амбразуры».

Бой без права на победу

Союзники так и не смогли подавить русские батареи, поэтому на штурм не пошли. При восстановлении укреплений защитники устранили просчеты, укрепили слабые места. Англичане и французы после этой неудачи осознали, что Севастополь не сдастся и им придется пролить еще немало крови, чтобы сломить оборону. Кампания, которая после Альмы представлялась легкой прогулкой, превращалась в длительное, тяжелое предприятие. При этом в частных письмах солдат и офицеров из Крыма всё чаще проскакивало слово «спектакль». Англичане проложили железную дорогу от Балаклавы до Севастополя и посменно ездили на позиции, как на фабричную смену. Французы ежедневно устраивали перерыв для утреннего кофе, который подавали прямо в окопы. Это действительно немного напоминало театр, только русские пули, зимний холод и болезни были самыми настоящими. Достаточно вспомнить, что оба командующих — Сент-Арно и Реглан — умерли от холеры, да и в целом смертность от разных хворей превышала боевые потери.

«Севастополь времен Крымской войны», Леон-Эжен Мехеден, экспонат выставки «Крымская война 1853–1856 годов» из собрания музея Армии города Парижа

Фото: ТАСС

В Севастополе относились к ситуации иначе. Здесь готовы были терпеть нужду и страдания, но оборона теряла смысл без надежды на успех, а он был связан с действиями армии, которая должна была рано или поздно разблокировать город. Однако лучшие русские войска оставались на западной границе, а группировка в Крыму хоть и несколько увеличилась численно, всё равно не имела решающего превосходства над экспедиционным корпусом союзников. Постепенно становилось ясно, что в Петербурге мысленно уже пожертвовали Севастополем. Другое дело, что вслух сказать подобное было невозможно, а защитники города продолжали верить и сражаться.

Осень сменилась тяжелейшей зимой, потом пришли долгожданная весна и жаркое лето. Бомбардировки сменялись штурмами, атаки — контратаками, а перестрелки рукопашными схватками, но принципиально ситуация под Севастополем не менялась. А людей убивали каждый день, общий счет потерь исчислялся уже многими десятками тысяч. Погиб на позиции адмирал Владимир Истомин, был тяжело ранен и переправлен на «большую землю» Тотлебен. 10 июля 1855 погиб и Павел Степанович Нахимов. В адмиральском мундире с золотыми эполетами с подзорной трубой в руках он стоял на батарейном бруствере под огнем вражеских снайперов. Когда несколько пуль просвистели около адмирала, он бросил командовавшему укреплением капитану 1-ранга Керну и лейтенанту Колтовскому: «Сегодня они хорошо стреляют». Следующая пуля попала Нахимову в голову. Адмирала похоронили во Владимирском соборе рядом с Корниловым, Истоминым и их учителем Лазаревым.

Командование перешло к последнему из «лазаревской когорты», вице-адмиралу Федору Новосильскому, но фактически руководство обороной взял на себя сменивший Меншикова князь Михаил Горчаков. Он не был связан флотской «клятвой чести», поэтому относился к ситуации более рационально. Назначение Горчакова командующим произошло после смерти Николая I, имперская политика которого и привела к тому, что Россия оказалась одна против всего мира, а Севастополь стал заложником в этом конфликте.

Михаил Горчаков в Севастополе, 1855 год. Портрет, сделанный неприятельским фотографом

Фото: commons.wikimedia.org

Александр II, назначая нового командующего, просил его «предпринять что-либо решительное, дабы положить конец сей ужасной бойне». В середине августа Горчаков попытался вновь силой деблокировать город, но прорвать позиции союзников у Черной речки при численном равенстве сил не удалось. А потом были пятая и шестая бомбардировки, после которой французы взяли Малахов курган — главенствующую над Севастополем высоту. Командующий принял решение об эвакуации защитников и жителей, благо Северная сторона по-прежнему была в руках русских войск и путь на Симферополь оставался открытым.

Операция была проведена исключительно четко, союзники переправе не мешали. В некотором смысле это был единственный выход, который устраивал обе стороны. Севастополь вынужден был принести себя в жертву, как ранее это сделал черноморский флот и его отважные адмиралы.


https://iz.ru/926148/georgii-oltarzhevskii/zalozhniki-chesti-pochemu-admiraly-v-sevastopole-iskali-smerti

завтрак аристократа

Юрий Татаренко Когда девушки поют Пастернака 07.11.2019

Андрей Родионов о Кирилле Серебренникове и лесе, где живет либеральная и патриотическая нечисть



Андрей Викторович Родионов (р. 1971) – поэт, драматург, культуртрегер. Окончил Московский полиграфический институт. Работал в музыкальном театре Станиславского и Немировича‑Данченко в красильном цехе. Победитель турнира «Русский слэм» (2002). С 2002 по 2005‑й – член товарищества мастеров искусств «Осумбез» («Осумасшедшевшие Безумцы»). Сотрудничал с рок‑группой «Окраина». Организатор и ведущий Московского поэтического слэма с 2003 года и Всероссийского слэма – с 2010 года. Автор книг «Добро пожаловать в Москву» (2003), «Пельмени устрицы» (2004), «Портрет с натуры» (2005), «Морро Касл» (2006), «Игрушки для окраин» (2007), «Люди безнадежно устаревших профессий» (2008), «Новая драматургия» (2010), «Звериный стиль» (2013). Шорт‑лист Премии Андрея Белого (2005). Лауреат молодежной премии «Триумф» (2006), Григорьевской поэтической премии (2013), премии журнала «Дети Ра» (2016).



поэзия, театр, москва, вера полозкова, серебряный век, ленин, красная площадь, красноярск, мавзолей, пролетариат, день победы, керчь, футбол, кирилл серебренников, вгик, тула При взгляде на лес за окном возник замысел спектакля «Зарница». Иван Шишкин. Темный лес. 1890. Харьковский художественный музей, Украина

Популярный поэт и активный культуртрегер Андрей Родионов продолжает творить на стыке поэзии и театра. Вместе с соавтором – женой Екатериной Троепольской они написали пять поэтических пьес, каждые два года проходит организованный ими фестиваль видеопоэзии «Пятая нога». Андрей исполняет роль Сократа в постановке диалога Платона «Пир» в Театре.doc и неожиданно – роль Лешего в спектакле «Зарница» в Театральном центре им. Вс. Мейерхольда. С Андреем РОДИОНОВЫМ побеседовал Юрий ТАТАРЕНКО.

– Андрей, что, на ваш взгляд, представляет собой современная Москва поэтическая?

– Главный признак Москвы поэтической – ее сегментированность, этих частей много, и они между собой не пересекаются. Некоторые группы лиц даже слыхом не слыхивали друг о друге. Актуальная поэзия – «Воздух» Дмитрия Кузьмина, премия Драгомощенко, поэтическая площадка Центра Вознесенского, где литературную программу ведет Илья Данишевский. Политическая поэзия левацкой направленности – Кирилл Медведев, отстаивающие права женщин Оксана Васякина, Дарья Серенко, Галина Рымбу. Есть Вера Полозкова. Есть поэтический театр, где много работаем мы с Катей, ставим композиции из стихов современных поэтов и пишем пьесы в стихах – эта наша инициатива сейчас получила продолжение: Дмитрий Данилов, Михаил Чевега, Дана Сидерос. Есть поэзия на слэмах, ее приходят слушать. Это то, что слышу и вижу, в чем участвую я. Но есть очень много такого, с чем я знаком только понаслышке.

– А насколько авторитетны, к примеру, такие организации, как Союз писателей России и Союз писателей Москвы?

– Они не эффективны и не авторитетны в силу своей космической огромности. Маленькие сообщества привыкли каким‑то образом управляться со своими потребностями. А большая организация в лучшем случае играет на руку организаторам, рядовые там не у дел. Поэтому авторитет у таких сообществ нулевой.

– Вы служили в Театре им. Станиславского и Немировича‑Данченко 17 лет. Почему эти отношения прекратились?

– Директор театра неоднократно просил меня решить проблему дисциплины. Я обещал ему исправиться – и тут же срывался по новой. Расставаться с красильным цехом было тяжело. Я успел сильно привыкнуть к своей работе. После увольнения, совпавшего с уходом из семьи, был сложный период. Спас меня Марат Гельман, пригласивший в Пермь, где я прожил два года. Вернее, вдвоем с Катей.

– Вы там делали поэтические фестивали, верно?

– Основное, что я делал в Перми, – приходил в себя. Но там была возможность научиться проводить большие мероприятия, я воспользовался этой возможностью.

– Отчасти шутливый взрослый вопрос: сколько грамм на грудь вам помогает перед выступлением, а сколько – мешает?

– Немного не повредит – впрочем, сейчас я не пью перед выступлением.

– Есть люди, с кем откажетесь выпить?

– Да!

– Это литераторы?

– Да.

– Их много?

– Да.

– Возможно ли повторение Серебряного века – в поэзии прежде всего?

– В то время у интеллигентных людей были деньги… Повторение этой ситуации возможно – но лишь теоретически.

– «Блажен, кто верует…» Продолжаем разговор. Прочел в Сети, что вас визуально сравнивают с Лениным. Тоже считаете, что похожи на него?

– Нет. Не могу причинить вред другому человеку в отличие от вождя мирового пролетариата! В детстве побывал в Мавзолее из любопытства. Сейчас не готов обсуждать дальнейшую судьбу Мавзолея.

– Будем считать, его место на Красной площади неизменно. А как меняется слэм за последние годы?

– В прошлом году была нетипичная история: первые два места на Всероссийском слэме заняли поэты из Питера. До этого на финал в Красноярск 10 лет поочередно приезжали два победителя отборочных этапов в Санкт‑Петербурге – и занимали предпоследние места. А тут появились новые люди – и выиграли. Видимо, сказались сногсшибательные питерские рэп‑батлы.

– А самому выйти на батл – слабо?

– Неохота. Я жюрил многие поединки, этого опыта мне достаточно. Чтобы выходить на бой, нужна мотивация. Ты должен понимать, зачем тебе нужна победа. Просто быть услышанным – этого мало. Мне, во всяком случае.

– Финал Московского слэма собрал 200 зрителей. Реально ли собрать 2000?

– Нужна реклама, телевизор нужен.

– Вы провели слэм в День Победы. Получается, «Бессмертный полк» прошел мимо вас?

– Мимо меня ничего не может пройти! Я – поэт.

– Закрылись журналы «Арион» и «Октябрь». Где теперь посоветуете печататься молодым поэтам?

– Давайте отталкиваться от того, что сейчас читает образованная публика – и в каком формате: электронном или бумажном. С учетом этого поэту и предстоит выстраивать свою стратегию выхода к читателю. Мне сложно судить о толстых литературных журналах. Потому что сложно представить, кто входит в число тысячи‑двух подписчиков. Ну, хорошо, 500 экземпляров уходит в библиотеки. А остальное – раздаривается авторами журнала? Вероятность прославиться после публикации в каком‑либо «толстяке» – небольшая, но, вероятно, для многих это дело статуса.

– Сотням тысяч авторам портала «Стихи.ру» неинтересно читать «Новый мир» и «Знамя»?

– Видите ли, в каждом деле есть профессионалы и любители, дилетанты, новички. Поэзия, литературное творчество – не исключение. Если тебя не зовут в другой город выступить – значит, организаторы уверены, что ты не соберешь зал…

– А куда вас приглашали, где, как вам казалось, вас плохо знают?

– Когда Крым был еще украинским, меня позвали выступить в колонии строгого режима в Керчи перед 1500 заключенных. Нас приехала целая делегация. Там был самый удивительный прием. После меня читал Герман Лукомников. Он произнес: «Казалось/ Коза – лось». И зал взорвался, эта фраза пошла по рядам. В конце встречи все цветы достались Анне Русс, уголовники выстроились в очередь – это было прелестно…

– Двум медведям не ужиться в одной берлоге – а двум литераторам в семье?

– Слава богу, мы с Катей умеем переключаться с творческих вопросов на бытовые. Хотя недавно вместе работали над пьесой. Спорили яростно.

– Вы вспыльчивый?

– Да, и Катя вспыльчивая, отстаивает свою позицию до конца. И возникают тупиковые ситуации. Но через час‑два начинается такой разговор: «Может быть, ты был прав?» – «Да нет, пожалуй, ты была права».

– Спрошу о сложном – с точки зрения воплощения замысла. Каковы перспективы такого феномена, как видеопоэзия?

– Фестиваль видеопоэзии «Пятая нога» проходит раз в два года. Планируем очередной форум. В декабре ездили в Берлин на международный фестиваль видеопоэзии «Зебра» с лучшими российскими роликами. Выступили довольно успешно…

– Много ли у нас роликов, где видеоряд работает на умножение смыслов – в том числе поэтических?

– Я сторонник экспериментального видео. Например, в прошлом году режиссер Андрей Сильвестров на стихотворение Дмитрия Данилова про футбол сделал видео, которое можно смотреть только в очках ЗD. Такие вещи мне нравятся. Кирилл Серебренников лет 10 назад снял по нашей просьбе ролик на стихотворение Бродского – его обругали все и везде, но это одно из двух‑трех фестивальных видео, которое мне не скучно смотреть! Вроде бы и виды Ростова не ахти какие – а полное ощущение того, что ты один, а вокруг то, что постичь невозможно…

– Допустима ли музыка в видеопоэзии?

– Народ не обманешь: никакие украшательства плохому ролику не помогут. Должна быть интересная и убедительная режиссерская трактовка выбранного им стихотворения. Конкурсный отбор не проходят несколько типовых видео: когда человек, читая стихи, идет по осеннему парку и шуршит листьями, когда герой оказывается в загаженном подвале или на крыше.

– В то же время есть немало самодостаточных стихов, не требующих картинки, – согласны?

– Конкурс «Пятая нога» мы позиционируем как кинематографический. И призы вручаем – режиссерам. Они выбирают стихи, которые их зацепили.

– Это в основном вгиковцы?

– Фестиваль собирает огромное количество людей. Но в 2002–2004 годах начинали снимать видеопоэзию действительно вгиковцы.

– Следите ли вы за театральной карьерой Кирилла Серебренникова?

– Сначала надо сказать, что дело на Кирилла Семеновича еще не закрыто, это очень плохо. Конечно же, стараюсь смотреть все его спектакли.  А в фильме «Юрьев день» я даже снялся в эпизодической роли. Но есть для меня и другие интересные режиссеры. Например, Максим Диденко. «Пастернак. Сестра моя – жизнь» в Гоголь‑центре – великий спектакль, от него рвется сердце. Когда девушки на сцене начинают петь стихи Пастернака, ты просто улетаешь.

– В Центре им. Мейерхольда с аншлагами идет спектакль «Зарница» по вашей пьесе, сюжет которого напоминает «Сон в летнюю ночь». Как вам пришла идея взаимодействия с Шекспиром?

– Как‑то мы ехали с Катей в Тулу, смотрели на лес за окном. И вдруг мы поняли, что там может жить и либеральная, и патриотическая нечисть – со своими конфликтами и перетираниями. Так возник замысел «Зарницы». Это детская игра – но я и занимаюсь с детьми в поэтической мастерской…

– Вы проходили кастинг на роль Лешего в спектакле «Зарница»?

– Актер не мог сыграть два премьерных спектакля – был занят в своем театре. Предстояло срочно ввести на его роль кого‑то другого. Я вертелся рядом – и к тому же знал текст. Поэтому режиссер Квятковский сказал: «Пусть Родионов и сыграет!» Мне нравится играть. Артистизм у меня в крови. Хотя прекрасно понимаю, что артистизм и актерская профессия – разные вещи. Режиссер Юрий Квятковский доволен моей работой в спектакле, это главное.

– Есть ли роли, о которых мечтаете?

– Нет. У меня все нормально в жизни. Становиться актером не хочу. Роль в спектакле – приятный бонус к жизни, не более того. Актер – профессия подневольная. Мне это не близко.




http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-11-07/10_1005_interview.html
завтрак аристократа

О. Филина «Специфически русское явление» 11.11.2019

Что общего у средневековых юродивых и современных оппозиционеров



Поиск истоков русской оппозиции приводит в… Средневековье.

Проблема с «обратной связью» в Отечестве была всегда: управленцы во все времена мнением подданных интересовались крайне редко, а самодержавная власть и вовсе считала за благо не слышать ни общества, ни его «избранных представителей». И все же есть в русской истории одна категория людей, которых даже цари боялись. В чем их сила, «Огонек» спросил профессора факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ Сергея Иванова, который пролил свет на неизученные особенности российского социального протеста, написав книгу о… юродивых.

— Почему разговор о юродивых актуален сегодня, когда на улице их уже не встретишь?



Сергей Иванов, профессор НИУ ВШЭ

Сергей Иванов, профессор НИУ ВШЭ


— Юродивых не встретишь, а юродствующее поведение — попытка копировать этот поведенческий стереотип — присутствует в культуре. Юродство — форма выражения массового мировосприятия. Поэтому, чтобы понять, что нам ждать от самих себя, полезно знать истоки.

— В своей книге вы пишете, что юродство возникло в Византии в период «заиливания», господства рутины в общественной жизни — как некий протест. При этом в России оно заявляет о себе в XV веке: вам кажется, что тогда у нас все было слишком спокойно?

— Смотря что понимать под спокойствием. Проблем всегда хватает: набеги, бедность, несправедливость. Но при этом может поддерживаться некий статус-кво, в частности, в Византии в V веке как раз закончилось формирование государственной идеологии в виде христианства, эта некогда гонимая религия остепеняется и вписывается в имперскую политику. Вот тут-то и появляется юродство — как некая реакция на эти процессы. У нас в XV веке формируется свой статус-кво: московская власть утверждает себя в качестве главного распорядителя жизни. Еще за век до того все было сложно и, заметим, не было никакого юродства. Во всяком случае, у нас нет оснований считать, что в XIV веке существовал культ хоть одного юродивого. Где-то в XI веке в Киеве мелькает один персонаж, но очень подражательный по отношению к византийской традиции. А вот засвидетельствованный культ первого нашего юродивого, Исидора Ростовского, складывается только в XV веке. Можно строить разные гипотезы, почему так происходит.

Я полагаю, что популярность юродства растет вместе с централизацией власти, являясь реакцией на последнюю.

— В чем выражалась эта популярность? Она возникает внезапно?

— Стремительно, но не внезапно, конечно. В целом этот специфический тип святости, который в Византии оставался на периферии церковной жизни, полюбился Руси. Скажем, вся иконография юродивых — изобретение отечественных иконописцев. Единственное изображение Андрея Юродивого, которое есть в Византии, рисует этого святого посетителем рая с цветком в руке, а вовсе не в его земной роли хулигана. Русь же порождает отдельный праздник — Покров, который хоть и приурочен к событию византийской истории, в самой Византии неизвестен, потому что основан просто на главе из жития Андрея Юродивого. Но то, что в Константинополе рядовая глава из жития, во Владимирской Руси XII века — одно из центральных событий священной истории. Андрей Цареградский становится своего рода образцом святости, но все-таки до собственных юродивых пока еще далеко. А вот в XV и особенно в XVI веке русское юродство расцветает пышным цветом. По количеству икон, по спискам юродивых, которых поминали в храмах того или иного города, по запискам иностранных гостей и послов можно сделать вывод: число юродивых нарастает, и они опознаются уже как отдельное сообщество, если хотите, социальная сила. Тогда же рождается идея писать коллективные иконы юродивых, визуально подтвердить то объединение, которое уже имело место в народном сознании. И вот тут власти начинают беспокоиться. То есть власть была готова вступать в персональные отношения с отдельными юродивыми, но, как только они стали организовываться в некий «социальный институт», этому был положен конец.

— То есть юродивый может существовать при власти только потому, что он исключение из правил? Его протест принципиально не институционализируется?

— Юродивый — это вообще длящийся культурный эксцесс. Как только какой-то конкретный человек приходит и говорит: «Я как юродивый имею право» — все, он перестает быть юродивым. И его, конечно, сметает власть. Борьба с юродивыми со стороны властей предержащих начинается практически сразу после смерти Федора Иоанновича, а конечным актом этой драмы была агрессия Петра Великого, то есть старт прямых репрессий против этих народных кумиров.

— У юродивого, получается, нет прав, есть только внезапные возможности — повлиять на власть, что-то изменить в социальном контексте… Это такая «случайная русская оппозиция».



Обложка книги Сергея Иванова «Блаженные похабы. Культурная история юродства»

Обложка книги Сергея Иванова «Блаженные похабы. Культурная история юродства»

Фото: Corpus


— Да, юродивый бесправен и существует в пространстве без гарантий, да он и сам отвергает все гарантии. Однако репутация народного защитника, закрепившаяся за ним в фольклоре и литературе, не вполне оправдана: если мы вспомним, например, ростовского Артемия, то он как раз приветствовал расправы Ивана Грозного. Интересно, например, что иностранец Сигизмунд Герберштейн, побывав в России XVI века, оставил воспоминания о юродивом, который ходил по Москве с метлой, чтобы выметать крамолу. В каком-то смысле этот символ предугадал опричнину, так что коммуникация юродивых с властью была сложнее, чем нам кажется.

— Откуда вообще возникла коммуникация между юродивым и царем? Что сближает эту пару?

— Ситуации диалога и конфликта юродивого с самодержцем, действительно, специфически русское явление, поскольку в той же Византии провокации юродивых, как правило, не адресовались светской власти. Почему? Я думаю, разгадка в том, что культурный слой Византии был весьма глубок и ее цивилизация имела много «этажей». Например, в Византии один и тот же человек мог быть митрополитом и автором комментариев к Гомеру. Здесь не возникало противоречия, люди имели разные ипостаси, и государство, его идеология не пытались приводить их к общему знаменателю. Но молодая русская культура, образно говоря, цивилизационные этажи сплавляет в один… Это не какой-то изъян нашей культуры, это ее проблема роста — перенимая византийские образцы, мы воспринимали их по-своему. И понятно, что священное и властное на Руси находилось в «сплюснутом» состоянии. В таком специфическом культурном пространстве, где абсолютно все значимые вещи, в том числе и священные, опосредованы властью, эта же власть становится главным адресатом любой провокации.

— Но и сама власть, похоже, перенимает практику «длящегося культурного эксцесса»: вспомнить, например, правление Ивана Грозного...

- Странно говорить, что Иван Грозный — юродивый, он, конечно, царь. Но этот царь ведет себя так, что в современном контексте мы легко прочитываем его эскапады как нечто «юродствующее», то есть проявление показного смирения, за которым на деле таится страшная агрессия. Иван Грозный, по-видимому, первый активно юродствующий на Руси человек: именно что не юродивый, а копирующий этот культурный тип. Когда он заявляет о себе, что он «Ивашка Васильев», и склоняется перед Симеоном Бекбулатовичем — все понимают, что этого всерьез быть не может. Когда он сажает боярина на свой трон, тот уже прекрасно знает, что концом представления будет его смерть. Грозный стремится подчеркнуть запредельность своей власти, ее необусловленность никакими внешними знаками, добродетелями, качествами… Он будет в рубище, под столом, без царского венца — все это не имеет никакого значения, потому что царственность неотчуждаема от него и сверхъестественна. Такими же «запредельными» фигурами царю, по-видимому, представлялись юродивые. Отсюда его страх перед ними: псковский Никола — персонаж, позднее опознанный в качестве юродивого, — по легенде, одним словом заставляет царя отозвать свое войско от города.

— Интересен социальный контекст, в котором возможны такие эскапады. Будто речь идет об отказе от всякого рационального суждения о том, что хорошо, а что плохо — уличный провокатор может оказаться святым, убийца будет помилован и так далее…

— Действительно, мы чувствуем здесь какую-то благодатную почву для всякого произвола. Я не исключаю, что почерпнутое из реальной жизни наблюдение — что правосудия нет — переносилось человеком XVI века на загробную жизнь, увеличивая симпатии к юродивым. Отсюда идеи, что спастись можно «дуриком», что помилован будет нераскаявшийся преступник. В Византии тоже существовали идеи, что мы на самом деле не знаем, кто служит Богу, а кто нет, однако они распространялись в основном в монашеской среде в качестве специфического духовного размышления. А на Руси мысль о полной «неисповедимости» Божьего суда становится самодовлеющей, идет в массы и порождает совсем не христианские рассуждения о том, что от человека в этом мире вообще ничего не зависит: как ни живи, исход непредсказуем. Распространяется парадоксалистское восприятие: «Не согрешишь — не покаешься». Здесь нет и тени западнохристианского концепта земной жизни как времени, отведенного для накопления добрых дел. Святость запредельна и часто сама на себя не похожа, как у юродивого: не с кого брать пример.

— Еще немножко, и мы выясним, что уже в XV веке был поставлен крест на вызревании в России гражданского общества… А если серьезно: на Западе были свои юродивые, свои провокаторы?

— Это очень интересный сюжет. В Средней Италии, конкретно в Умбрии, во времена Средневековья возникает несколько фигур, похожих на наших юродивых. Они тоже провоцируют благовоспитанных горожан, нарушают общественные приличия.

Однако, несмотря на все безобразия, которые они чинят, свои жизни эти подвижники непременно заканчивают позитивным социальным действием — то какой-то госпиталь организуют, то орден создадут, в общем, чтобы земная жизнь все-таки устраивалась. У настоящих юродивых такого быть не может — позитивное социальное действие им прямо противопоказано. Я бы даже сказал, что у нас здесь больше сходства с мусульманским миром. Нет никаких оснований считать, что ислам заимствовал у христианства практики юродства, в конце концов там даже святость воспринимается иначе. Однако ряд почитаемых фигур в некоторых течениях ислама как раз очень похож на православных юродивых.

— По-видимому, отечественный провокатор отличается полной социальной безответственностью: он не боится ввести окружающих в соблазн и не собирается никак о них заботиться. Не сближает ли его с царем то обстоятельство, что и юродивый, и самодержец — оба могут делать гадости, причем безнаказанно?

— Юродивый эсхатологичен. Он как бы приводит мир в идеальное состояние: вне-государственное, бездомное, нестяжающее, бессемейное и вне-логическое. Он обращает людей к Абсолюту, и в этом его серьезное богословское оправдание. Но в обществе он снижает социальный протест, изолируя его в качестве хулиганской эскапады.

— Однако даже такую оппозицию власть постепенно отказывается терпеть.

— Архивные документы XVIII века, повествующие о преследовании юродивых, страшно читать: они сочатся кровью. Юродивые спасаются разве что при старообрядческих общинах и в купеческих семьях, при этом они сильно теряют в градусе своего протеста. В конце концов они превращаются в безобидных попрошаек-приживалок при богатых домах.

— Как вам кажется, юродство и юродствующее поведение кануло в Лету? Эта форма протеста больше не востребована?

— В общественном сознании юродивый — это в первую очередь человек, который может что-то неприятное сказать власти. Как Николка в «Борисе Годунове». А теперь давайте посмотрим на каких-нибудь новых народно чтимых святых. Вот, скажем, Матрона Московская. Этот культ связан с преданием о том, как Матронушка благословила товарища Сталина. Можно было бы ожидать, что она ему, как смелый Николка Годунову, скажет всю правду: кровопийца, убил тысячи священников, монахов и прихожан, а вот нет, она его благословляет. Видимо, сознанию, создавшему эту легенду, все-таки не хочется эксцессов, а хочется, наоборот, прислониться к власти. В подобной ситуации настоящему юродству не обрести популярности. Впрочем, про новейшее время рассуждать может всякий, в книге я о нем не пишу: у меня главный интерес сосредоточен на древности, и горжусь я вовсе не трюизмами о судьбах России (о чем меня всегда спрашивают), а тем, что нашел в византийских и древнерусских источниках, подчас неопубликованных, таких колоритных персонажей, о которых никто до меня не писал. Теории приходят и уходят, а вот архивные находки остаются!..



Книга Сергея Иванова «Блаженные похабы: культурная история юродства» вышла в издательстве Corpus.



https://www.kommersant.ru/doc/4148336


завтрак аристократа

Из книги Евг.Рейна "Мне скучно без Довлатова" (извлечения) - 12

МИШКА НА СЕВЕРЕ



В давние годы на Н-ской киностудии снимался фильм «Полярная охота». Интересную роль в этом фильме должен был играть белый медведь. Должен — значит надо достать. Для кино в те годы не было ничего невозможного. Достали белого медведя, и он неплохо сыграл свою роль.

Но съемки закончились, и хорошо оплаченный белый медведь попал на баланс киностудии. Списать его было невозможно. Его надо было кормить и где-то содержать. На киностудии решили и эту задачу. Медведя перевезли в Ленинград и поместили в зоопарк, но на правах имущества киностудии. И больше это никого не касалось, кроме бухгалтера киностудии.

О медведе скоро забыли, и так прошел целый год. Сумма, в которую влетел отечественному киноискусству белый медведь, астрономически выросла. И это бы ничего, но на киностудии прошел верный слух, что близится московская тотальная ревизия. И перед дирекцией вопрос белого медведя встал ребром. Ясно было, что московскую ревизию полярный иждивенец, мягко говоря, удивит. И принято было разумное решение белого медведя как-то оправдать коммерчески, то есть задействовать его еще в какой-нибудь выдающейся кинокартине.

Директор вызвал одного из постоянных сценаристов студии и объяснил ему сложившуюся ситуацию.

— Вот тебе договор, можешь получить аванс. Что же касается будущего фильма, то себе это мыслю как эксцентрическую комедию в оптимистическом ключе, — сказал директор сценаристу.

После слов об авансе сценарист живо поддержал идею директора и уже на другой день уехал в Дом творчества кинематографистов в Репино сочинять комедию «Мишка на севере».

В те времена в кино все делалось долго. Прошла ревизия, ей предъявили договор на будущую кинокомедию. Медведя утвердили, и дела пошли своим чередом. Писался и утверждался сценарий, подбирались актеры, выбиралась натура. И наконец наступил долгожданный первый съемочный день.

В этот первый день медведь уже должен был предстать перед камерой, при этом все вдруг вспомнили о медведе, который неожиданно из иждивенца превратился в кормильца. Ему были куплены в студийном буфете гостинцы и не забыта бутылка шампанского, разбитием которой о край медвежьего вольера следовало отметить начало съемок.

По дороге к зоосаду все с симпатией говорили о медведе и жалели, что никто его так долго не навещал и он провел столько времени вне коллектива киностудии.

И вот транспорт кино въехал на территорию зоосада. После легкого митинга у проходной режиссер вспомнил, что съемочная смена уже началась и, скрывая смущение, спросил у директора:

— А где, простите за забывчивость, наш медведь?

И директор повел его в глубину зоопарка.

Что произошло дальше, передать абсолютно невозможно, ибо я не обладаю пером Николая Васильевича Гоголя. Дело в том, что в вольере оказался не полярный, белый, а обыкновенный среднерусский бурый медведь. И это означало, что кинокомедия о приключениях белого медведя на севере отменяется.

Героиня фильма, известная в прошлом балерина, совершенно откровенно в голос по-бабьи запричитала, оператор стал рассуждать в том смысле, что с помощью особой цветовой гаммы он может попытаться спасти не белую природу этого персонажа. Отношение к медведю менялось на глазах. Никого он уже не умилял, наоборот, вызывал раздражение. Как получилось, что он из белого стал бурым, где его подменили? Директор зоопарка вмешался со словами, что у него есть белый медведь и он может предоставить его для съемок, но директор фильма сказал, что это явится нарушением финансовой дисциплины. Снимать надо именно этого медведя, как балансовую собственность студии.

И все-таки эта трагедия закончилась на оптимистической ноте. Дело в том, что среди присутствующих киноработников находился и автор сценария, и он сказал решительное слово. Он понял, что судьба этой немалой группы людей зависит сейчас только от него.

— Братцы, — обратился он к коллегам, — давайте все-таки разобьем шампанское и будем считать, что съемки начались. Я сейчас же на такси еду в Репино и в три дня переделываю белого медведя на бурого, а вы пока снимайте какой-нибудь эпизод без медведя. Короче говоря, сейчас пятница, а в понедельник ждите меня с новым вариантом. Только пусть мне за это дополнительно заплатят, а то я ничего делать не буду.

На этом и порешили. И отправились к побережью Финского залива снимать лирическую сцену без медведя.

И тут наступает естественный конец истории, и надо отметить только одну психологическую деталь — это изменение отношения к медведю. На прощание ни единого доброго слова ему сказано не было, гостинцы ему так и не отдали, полагая, что после съемок на побережье они пригодятся в виде легкой закуски, а одна женщина-помреж даже бросила в бурого медведя яблочный огрызок.

И это подтверждает искреннюю мысль автора о том, что мы с явной несимпатией относимся к объекту наших неприятностей, совершенно не считаясь с тем, виноват этот объект в них или нет. Есть неприятности — есть неприязнь. Остальное, анализ ситуации нас не заботит. И это, очевидно, уходит в глубину времени и не скоро окончится, хотя, возможно, лет через пятьсот-шестьсот, прогресс преодолеет и это.



БЮСТ РАБОТЫ МУХИНОЙ



Я давно хотел написать о розыгрышах. Сколько таланта, энергии, сообразительности ушло на эти странные шутки, порой безобидные, а порой и очень жестокие. Я даже коллекционировал рассказы о розыгрышах, но действительно гениальным розыгрышем был только один.

В тридцатые годы жил в Ленинграде преуспевающий драматург Щеглов. Его пьеса «Пурга» шла чуть ли не в шестистах театрах, и по законам тех лет Щеглов собирал весьма солидные деньги. И это, естественно, раздражало его коллег и товарищей.

В ту пору в Ленинграде резвилась компания весельчаков — Стенич, Алексей Толстой и ныне забытый историк Яков Давидович. Вот они и задумали наказать Щеглова за его большие заработки.

Через подставного человека они позвонили ему и сообщили следующее.

— По завещанию Максима Горького в Москве организуется Музей современной литературы. Там будет отдел драматургии. Естественно, там будет и ваш стенд. Мы мыслим его так: на стенах фотографии ваши пьесы в самых разных постановках, затем витрина — в ней под стеклом ваши черновики, издания, личные вещи. Но изюминка экспозиции — это ваш бронзовый бюст в центре зала. Мы могли бы заказать его и сами, но вам виднее в смысле выбора скульптора, близкого вам по творческому методу. Деньги у нас неограничены, любая цена, назначенная скульптором, вас смущать не должна. Закажите бюст по собственному вкусу, оплатите работу, возьмите расписку у автора скульптуры. Мы вам через три месяца позвоним, вернем деньги, а бюст заберем в Москву.

И Щеглов так ценил свой талант и успех, что во все это поверил. И он в своей гордыни и безумии заказал бюст Вере Мухиной, в те времена первому скульптору страны и заплатил ей, что называется, сполна.

Через три месяца бюст был готов, и Щеглов перевез его к себе на дачу в Сестрорецк.

А вскоре в его городской квартире раздался звонок.

— Говорят из Музея советской литературы, мы насчет бюста для нашей экспозиции.

— Бюст готов, находится у меня на даче.

— Очень хорошо. В эту субботу мы перевозим ленинградские материалы в Москву, в «Красной стреле» мы погружаем все экспонаты в вагон номер одиннадцать.

Номер вагона был рассчитан так, чтобы он находился перед окном вокзального ресторана. В час отхода поезда вся веселая компания собралась в ресторане. За пятнадцать минут до третьего звонка на платформе появился Щеглов. За ним носильщик вез тележку, на которой стоял бюст, бережно укутанный в одеяло. Щеглов гордо подошел к проводнику одиннадцатого вагона и поинтересовался, где находятся представители литературного музея. Проводник развел руками.

Сообразительный Щеглов через минуту догадался, что его жестоко разыграли. Компания в вокзальном ресторане удовлетворенно хохотала, глядя на всю эту действительно потешную сцену. «Красная стрела» отправилась в Москву, а все участники этой истории с сознанием выполненного долга разошлись кто куда.

Щеглов вместе с бюстом отправился к себе на дачу в Сестрорецк и водрузил мухинское произведение посреди цветочной клумбы.

И, казалось бы, все, розыгрыш удался, но история уготовила ему, я бы сказал, метафизическое продолжение.

22 июня 1941 года началась Отечественная война. Через несколько недель немцы уже были под Ленинградом, и началась подготовка города к обороне. Щеглов, как ценный литературный кадр, вывозился в эвакуацию, и перед отъездом он задумался о судьбе бюста. Все-таки это была художественная ценность. Во-первых, в смысле модели, и во-вторых, все-таки в смысле исполнения. И тогда перед отъездом в эвакуацию он отвез бюст в музей и сдал его на хранение. А сам уехал в Ташкент.

Прошли долгие годы. Ни одна живая душа, даже среди специалистов, не знает, кто такой Щеглов и что за пьеса его сочинения «Пурга», но его бюст работы великой Веры Мухиной находится в экспозиции музея, где я его и видел собственными глазами. И получается, что Щеглов все-таки остался в нашей художественной жизни и истории. Жестокие шутники, разыгравшие и, выражаясь сегодняшним языком, «кинувшие» его на немалую сумму, оказали ему по сути невероятную услугу. Они одарили его бессмертием.



ФАЛЬШИВАЯ ПЕЧАТЬ



У знаменитого художника И. И., ныне уже вполне остепенившегося человека, было пять жен. Первая — Стелла, известная балерина, имя которой и сейчас гремит по всему миру. Потом он женился просто на красавице по имени Валя.

Удивительно, что Стелла и Валя необычайно тепло и нежно дружили и даже довольно часто выпивали вместе. Кроме того, обе они были заядлыми автомобилистками. И иногда казалось, что автомобили интересуют их гораздо больше, чем семейная жизнь с И. И.

Надо сказать, что все трое были люди неформальные и большого значения всякому казуистическому бюрократизму не придавали. Так и получилось, что И. И. разошелся со Стеллой, стал мужем Вали и, по сути, был единственным в этой триаде, кто позаботился проставить соответствующие отметки в своих документах. Иными словами, Стелла, получив развод, напрочь забыла поставить в паспорте штамп, удостоверяющий ее свободу.

И вот однажды наступила внезапная московская весна, и Стелла и Валя почувствовали, что они больше не могут томиться в душном городе. Решено было немедленно выехать к Черному морю в поселок Коктебель.

Сказано — сделано. Правда, в автомобиле «Волга», принадлежащем Вале, не было лобового стекла, но девушки на такую мелочь внимания не обратили и немедленно отправились в дорогу. По пути они немного выпивали, настроение было отличное, и так они доехали до города Харькова, где ГАИ все-таки обратило внимание на удивительную «Волгу» без лобового стекла. Машина была остановлена, и у них потребовали документы, в том числе и паспорта.

Лейтенант, просматривавший всю эту документацию, неожиданно обнаружил, что перед ним две жены одного и того же человека. «Аферистки! — мелькнуло в мозгу у лейтенанта. — Немедленно задержать!» И обе наши героини оказались в харьковской милиции.

Там они попытались объяснить, кто они такие и ссылались на авторитет И. И., что особенно раздражало милиционеров, ибо слава и положение И. И. в эти годы возвышались над страной как гора Эверест. Но в конце концов все это показалось милиционерам все-таки забавным, и они дозвонились в Москву до И. И.

— Поймали двух авантюристок, — сообщили они подобострастно всесветской знаменитости, — выдают себя за ваших жен, поставили себе в паспорта фальшивые печати и нарушают правила дорожного движения.

— Кто такие? — нервно поинтересовался И. И.

— Да вот некие Стелла и Валя.

— Это действительно мои жены, — последовал ответ.

Тут милиционеры поняли, что они переборщили и им тоже надо оправдываться.

— А почему машина была без лобового стекла, да и в смысле трезвости имеются нарушения? — уже мирным голосом спросили они.

— Что поделаешь!? — только и ответил наш герой.

— Приезжайте за ними, — был подан мудрый совет. — Только уж, пожалуйста, на исправной машине.

И. И. пришлось сесть за руль своего «Москвича» и двинуться в сторону Харькова.

К этому времени Стелла и Валя уже успели подружиться с милиционерами, и те даже вставили лобовое стекло в их нежно-изумрудную «Волгу». Не бесплатно, конечно, но все-таки. А появление И. И. в милиции было и вовсе отмечено всеобщим бокалом шампанского. И далее уже все втроем они проследовали в благословенный Коктебель, где жил, как известно, старинный поэт и художник Максимилиан Волошин, мало в чем уступавший всемирной знаменитости И. И.


http://flibustahezeous3.onion/b/304613/read#t51

завтрак аристократа

Из новой книги С.Гандлевского СЧАСТЛИВАЯ ОШИБКА Стихи и эссе о стихах

«Устроиться на автобазу…»



Устроиться на автобазу
И петь про черный пистолет.
К старухе матери ни разу
Не заглянуть за десять лет.
Проездом из Газлей на юге
С канистры кислого вина
Одной подруге из Калуги
Заделать сдуру пацана.
В рыгаловке рагу по средам,
Горох с треской по четвергам.
Божиться другу за обедом
Впаять завгару по рогам.
Преодолеть попутный гребень
Тридцатилетия. Чем свет,
Возить «налево» лес и щебень
И петь про черный пистолет.
А не обломится халтура —
Уснуть щекою на руле,
Спросонья вспоминая хмуро
Махаловку в Махачкале.
1985



«Отечество, предание, геройство…»

Д. Пригову

Отечество, предание, геройство…
Бывало раньше, мчится скорый поезд —
Пути разобраны по недосмотру.
Похоже, катастрофа неизбежна,
А там ведь люди. Входит пионер,
Ступает на участок аварийный,
Снимает красный галстук с тонкой шеи
И яркой тканью машет. Машинист
Выглядывает из локомотива
И понимает: что-то здесь не так.
Умело рычаги перебирает —
И катастрофа предупреждена.
Или другой пример. Несется скорый.
Пути разобраны по недосмотру.
Похоже, катастрофа неизбежна.
А там ведь люди. Стрелочник-старик
Выходит на участок аварийный,
Складным ножом себе вскрывает вены,
Горячей кровью тряпку обагряет
И яркой тканью машет. Машинист
Выглядывает из локомотива
И понимает: что-то здесь не так.
Умело рычаги перебирает —
И катастрофа предупреждена.
А в наше время, если едет поезд,
Исправный путь лежит до горизонта.
Условия на диво: знай учись
Или работай, или совмещай
Работу с обучением заочным.
Все изменилось. Вырос пионер.
Слегка обрюзг, вполне остепенился,
Начальником стал железнодорожным,
На стрелочника старого орет,
Грозится в ЛТП его упрятать.
1983



«Что-нибудь о тюрьме и разлуке…»

А. М.

Что-нибудь о тюрьме и разлуке,
Со слезою и пеной у рта.
Кострома ли, Великие Луки —
Но в застолье в чести Воркута.
Это песни о том, как по справке
Сын седым воротился домой.
Пил у Нинки и плакал у Клавки —
Ах ты, Господи Боже ты мой!
Наша станция как на ладони.
Шепелявит свое водосток.
О разлуке поют на перроне.
Хулиганов везут на восток.
День-деньской колесят по отчизне
Люди, хлеб, стратегический груз.
Что-нибудь о загубленной жизни —
У меня невзыскательный вкус.
Выйди осенью в чистое поле,
Ветром родины лоб остуди.
Жаркой розой глоток алкоголя
Разворачивается в груди.
Кружит ночь из семейства вороньих.
Расстояния свищут в кулак.
Для отечества нет посторонних,
Нет, и все тут, — и дышится так,
Будто пасмурным утром проснулся,
Загремели, баланду внесли, —
От дурацких надежд отмахнулся,
И в исподнем ведут, а вдали —
Пруд, покрытый гусиною кожей,
Семафор через силу горит,
Сеет дождь, и небритый прохожий
Сам с собой на ходу говорит.
1984


«Косых Семен. В запое с Первомая…»



Косых Семен. В запое с Первомая.
Сегодня вторник. Он глядит в окно,
Дрожит и щурится, не понимая,
Еще темно или уже темно.
Я знаю умонастроенье это
И сам, кружа по комнате тоски,
Цитирую кого-то: «Больше света»,
Со злостью наступая на шнурки.
Когда я первые стихотворенья,
Волнуясь, сочинял свои
И от волнения и неуменья
Все строчки начинал с союза «и»,
Мне не хватило кликов лебединых,
Ребячливости, пороха, огня,
И тетя Муза в крашеных сединах
Сверкнула фиксой, глядя на меня.
И ахнул я: бывают же ошибки!
Влюблен бездельник, но в кого влюблен!
Концерт для струнных, чембало и скрипки,
Увы, не воспоследует, Семен.
И встречный ангел, шедший пустырями,
Отверз мне, варвару, уста,
И — высказался я.
Но тем упрямей
Склоняют своенравные лета
К поруганной игре воображенья,
К завещанной насмешке над толпой,
К поэзии, прости за выраженье,
Прочь от суровой прозы.
Но тупой
От опыта паду до анекдота.
Ну скажем так: окончена работа.
Супруг супруге накупил обнов,
Врывается в квартиру, смотрит в оба,
Распахивает дверцы гардероба,
А там — Никулин, Вицин, Моргунов.
1990

«Скрипит? А ты лоскут газеты…»



Скрипит? А ты лоскут газеты
Сложи в старательный квадрат
И приспособь, чтоб дверца эта
Не отворялась невпопад.
Порхает в каменном колодце
Невзрачный городской снежок.
Все вроде бы, но остается
Последний небольшой должок.
Еще осталось человеку
Припомнить все, чего он не,
Дорогой, например, в аптеку
В пульсирующей тишине.
И, стоя под аптечной коброй,
Взглянуть на ликованье зла
Без зла, не потому что добрый,
А потому что жизнь прошла.
1993

«Когда я жил на этом свете…»



Когда я жил на этом свете
И этим воздухом дышал,
И совершал поступки эти,
Другие, нет, не совершал;
Когда помалкивал и вякал,
Мотал и запасался впрок,
Храбрился, зубоскалил, плакал —
И ничего не уберег;
И вот теперь, когда я умер
И превратился в вещество,
Никто — ни Кьеркегор, ни Бубер —
Не объяснит мне, для чего,
С какой — не растолкуют — стати,
И то сказать, с какой-такой
Я жил и в собственной кровати
Садился вдруг во тьме ночной…
1995


http://flibustahezeous3.onion/b/564533/read#t75
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре — 54 - II

Дроб

Вот всё, что я нашёл в Интернете о человеке, с которым некогда был знаком:

Журналисты, погибшие при выполнении или в связи с выполнением профессиональных обязанностей.
Обстоятельства:
Основные нападения на журналистов во время московских событий 3 октября происходили рядом со зданиями телецентра “Останкино”. Владимир Дробышев (1932 года рождения), по материалам сайта http://1993.sovnarkom.ru, умер от сердечного приступа во время расстрела у телецентра.
Круг интересов: Неизвестен
Версии: Военные действия
Результаты расследования: Согласно данным расследований, проведенных журналистами, вина за погибших и раненых лежит на солдатах, которые стреляли в каждого, кто приближался к зданию телецентра.
Судебный процесс: Нет данных.

Мы познакомились на какой-то выпивке, но, убей бог, не припомню где. Во всяком случае, не у кого-то в гостях и, скорее всего, в ЦДЛ. Да, конечно, в ЦДЛ, ибо вспомнил, как выходили толпёнкой к исторической стоянке такси на пл. Восстания. И — как-то случилось, что я к нему задрался. И кто-то, кажется, Володя Васильев, дернул меня за рукав и шепнул, что с Дробышевым надо быть осторожнее. Я не внял и — вот только сейчас вспомнил, что где-то вместе заночевали, но отношения с Дробышевым нисколько не осложнились. Дробышев, или для приятелей Дроб, был очень высок, очень крепок, очень пригож, общаясь равно со всеми пренебрежительно.

Встречались мы очень редко, и сейчас вспомнил ещё, как с Сашей Карелиным, вмиг зажавшимся, зашли к Дробышеву домой на Сретенку, сидели и пили портвейн в комнате, заваленной книгами. Я с самого знакомства называл Дробышева Володей и на «ты», тогда как Карелин «выкал», может быть, потому, что занял должность заведующего редакцией критики и литературоведения издательства «Современник» после Дроба.

Когда вышли, Карелин облегченно вздохнул и стал вспоминать, как однажды сидел вот так же у Дробышева и тот, вдруг указав на стул, на котором сидел Сашка, с улыбкой сказал: «Он тоже вот так сидел…»
Речь шла — к тому времени я уже об этом знал — о соседе Дробышева, которого он якобы зарубил, но наказан как-то мягко.

Я много чего не знал и узнавал лишь впоследствии. Так, прочитав не где-нибудь, а в «Правде» интервью Шолохова, данное им Дробышеву, был немало поражен: Шолохов давал интервью крайне редко, это раз, а образ Дроба к тому же как-то не очень сочетался с главной газетой страны. Но затем завертелась нашумевшая истории с руководством издательства «Современник», которая требует определённого отступления.

Грандиозный скандал в издательстве разгорелся после примерно такой телеграммы Шолохова Суслову: «Разберитесь, что там творится в издательстве “Современник”».

На «Современник» нагрянула КПК, всесильная комиссия партийного контроля, и прочие ревизии. Главный редактор Валентин Сорокин и директор Юрий Прокушев в своих воспоминаниях объясняют: причиной травли была их откровенно русская позиция. Но как бы то ни было, за ними обнаружились вполне, впрочем, обыкновенные для тогдашних литературных нравов, грешки: бесконечные издания-переиздания своих книг в обмен на издания-переиздания книг других высокопоставленных коллег, уплата партийных взносов не со всех своих гомерических гонораров и т.п.

Знающие люди объясняли телеграмму тем, что руководство издательства в чем-то притеснило редактора Марию Михайловну Соколову — родную дочь советского классика. Но еще более знающие объясняли гонения увольнением с работы красавца Дробышева, бывшего сердечной привязанностью Соколовой.

Сам же Дроб, личность не просто независимая, но полностью свободная от каких-либо обязательств, и лишившись службы, продолжал вести свой разгульный образ жизни и зарабатывать книжными делишками.

Следствием последних могла быть большая для меня неприятность, слава богу, не состоявшаяся.
Был я тогда заведующим отделом критики и как-то, вернувшись из очередного отпуска, обнаружил у себя на столе среди прочей почты увесистую и разорванную (так!) бандероль с книгой. Когда открыл, то у меня, как выражались в старых романах, потемнело в глазах. Разорванная бандероль содержала книгу Н. Маркова-Второго «Войны тёмных сил. Париж, издательство «Долой зло», 1928, с дарственной надписью: «Дорогой Серёжа, желаю тебе писать в таком же духе. Твой В. Дробышев».
То, что Дроб был провокатором, меня не удивило. Не знаю, как в тогдашней «либеральной» среде, а в «патриотической» 70—80-х годов провокаторство процветало. Вспомню лишь два эпизода.
Вскоре после скандала с альманахом «Метрополь» Олег Михайлов, придя в издательство «Современник», заметил, что работники держатся с ним как-то натянуто, словно бы настороженно, и словно ожидают, когда он наконец уйдёт. Для крайне общительного, приветливого и разговорчивого Олега это было странно и неприятно. Лишь вечером кто-то объяснил ему странные метаморфозы. Незадолго до него в издательстве побывал его друг и единомышленник Виктор Чалмаев и между прочим по секрету сообщил, что Михайлов в пику еврейскому «Метрополю» собирает православно-патриотический альманах и у всех выпрашивает материалы. Такие дружеские шутки бывали тогда в ходу, такие, как бы сейчас сказали, приколы.

А как-то в Малеевке меня познакомили с молодым писателем Сергеем Плехановым. Без долгих предисловий, безуспешно попытавшись меня обнять, он игриво спросил: «Ну что, брат, удавим сионистскую гидру?» И тут же предложил вступить в некую создаваемую партию для борьбы с еврейским засильем. Без юмора я ответил, что уже состою членом одной партии, и постарался с этим скользким человеком не общаться.

Так вот, вернёмся к сочинению знаменитого антисемита Маркова-Второго (до революции такие «приставки» писались цифрами: Марков 2-й). Вскрыть адресованную бандероль мог единственный человек в редакции, милейший Александр Павлович Д., ответственный секретарь. Про него говорили, что, обнаружив в рукописи или вёрстке что-то на его взгляд сомнительное, он идёт посоветоваться в КГБ.

Это слухи, а сам я был свидетелем того, как перед сдачей вычитанной вёрстки номера в типографию он долго, уже в обеденный перерыв, что-то разглядывал на одной из страниц, то вздевая очки на лоб, то опуская их на нос. Обратив на это внимание, я решил непременно выяснить причину его озабоченности. И, дождавшись, когда Александр Павлович вышел в туалет, я юркнул в его кабинетик, и, увидев в лежащей на столе вёрстке закладку, открыл её. Была исправлена подпись под линогравюрой, на который изображены рабочие в ушанках, с папиросками вокруг печурки. В подпись под картинкой «Перекур» Александр Павлович вписал одно слово: «короткий». Нет, недаром он столько лет служил советской печати.

Нетрудно вообразить, какие мысли заметались в моей бедной голове, когда увидел вскрытую бандероль. Александр Павлович, обнаружив адресованное мне белоэмигрантское издание, пролистывает его и, определив, что оно не только антисемитское, но и антисоветское, идёт посоветоваться…

Да, сознаюсь, первое время я постоянно возвращался мыслями к злополучному происшествию, но никаких видимых последствий не последовало.
И вот я решил полюбопытствовать о дальнейшей судьбе Дроба и нашёл лишь то, что он погиб 3–4 октября 1993 году у Останкинского телецентра. Можно не сомневаться, что он был не среди обороняющихся, а в рядах наступавших макашовцев.



Век, равный десятилетию



В 1992 году в литературной среде прошёл шум или слух из тех многочисленных тогда заманчивых новостей, которые встречались с ожидаемой благодарностью — ведь так хотелось нового! Говорили, будто бы Владимир Салимон, известный поэт и всеобщий любимец, добыл каких-то немереных денег и учреждает новый журнал под названием «Золотой век», да такой, что равных ему нет и не было со времён «Золотого Руна» и «Аполлона». И будет он стоить в валюте… И гонорары в нём будут…
Кто-то, побывав на презентации первого номера, рассказывал: бумага ГОЗНАК, нумерованные экземпляры, а уж презентация! а зал Манежа! а блеск речей! а тарталетки! а напитки! а Салимон-барин, ваше благородие, госпожа удача!

И начал «Золотой век» выходить, радуя 2500 читателей стильным оформлением Сергея Семёнова, изысканно-весёлыми текстами, в которых общими были лишь вкус и талант, игрою, в которой литература не терялась, но лишь делалась беззаботной. Да, это точное слово, и в пору не забытой ещё многолетней угрюмости природная легкость «Золотого века» освежала. С годами альманах чуть посуровел, стёбные тексты четвёртой обложки заменили списки меценатов «Золотого века», а каждый выпуск давался составителям, прежде всего главному редактору, всё большими трудами по добыче средств.

А в мае 2001 года была презентация последнего номера — «Избранного» (из 13 вышедших за 10 лет) альманаха «Золотой век» под названием «Дни «Золотого века» в Манеже». Презентовались три дня, точнее, два вечера и один полдень. В первый вечер, в Манеже, в стенах изящной выгородки, украшенной работами художников, авторов «Золотого века», молодые артисты МХАТа имени Чехова озвучивали прозу «Золотого века», а молодые, не очень и совсем не молодые поэты читали собственные стихи. Вход был свободный, и явилось человек двести. Желающие отлучались в расположенный у входа буфет с напитками и закусками.

На второй день вход был по именным билетам, и охране нашлась работа: желающих было неизмеримо больше, чем вчера, по понятной причине: деликатно отгороженные шнурами до поры до времени, гостей поджидали накрытые столы. Аккордеонист у микрофона наигрывал мелодии в духе «Всё вокруг советское, всё вокруг моё». Стол же с напитками функционировал, и из зала с эстрадою, на которой попеременно вели действо соредакторы «Избранного» Владимир Салимон и Евгений Попов, нежно именующие себя Шуров и Рыкунин, публика перемещалась к напиткам и назад, чтобы послушать или выступить, подтверждая метафизическую связь литературного сочинительства и употребления горячительных жидкостей. Наконец были сняты препоны у закусочных столов, и общение вспыхнуло с новой силой единения: не оценить меню было нельзя. По мере опустошения столов общение то воспаряло в разнообразных дискуссиях, то сердечно расцветало в дружеских диалогах, пока наконец не начало двигаться в направлении типа «как бы продолжить», что и претворилось в жизнь в разных общественных и частных местах.

Назавтра озабоченные здоровьем коллег устроители «Дней» пригласили некоторых из них в художественную галерею «Манеж» на «круглый стол» под официальным грифом «Современная литература. Проблемы и задачи», неофициальным же было: «Стол похмельный, он же пивной». Евгений Попов вытащил из багажника своего авто объёмистые мешки, доверху набитые бутылками со свежим «Хамовническим», только что привезённым знаменитым писателем с не менее знаменитого завода (по соседству с которым — кто не знает — жил ещё более знаменитый Лев Толстой, а директором завода был отец знаменитейшего Ильи Эренбурга). Писатель же Салимон, усевшись за отдельным столиком с бутылками «Зубровки» и др. водок, являл собою симбиоз радушного хозяина и строгого буфетчика: по просьбе коллег мог налить больше, меньше или не налить вовсе, руководствуясь ему одному известными основаниями. Пивом же, орешками и чипсами каждый распоряжался как хотел. Густо закурили писатели, и отвыкший в европах от табака Игорь Померанцев страдальчески передергивался от ядовитых клубов дыма. Кто ещё сидел за столом, который вёл замечательный прозаик Сергей Бардин? Кое-кто приходил и уходил, но всё же назову Александра Кабакова, Виктора Ерофеева, Марину Кудимову, Игоря Клеха, Льва Рубинштейна, Надежду Кондакову.

Говорили всякое. Евг. Попов, глядя на меня и, видимо, вспомнив о классовой враждебности художника и критика, предложил присутствующим ликвидировать АРС — Академию современных критиков, членом которой я являюсь. Но кроме подобных хулиганских выходок говорили всерьёз о кризисе самого места беллетристики в современном обществе, о героической и обречённой борьбе «толстых журналов» за право на жизнь. Но более всего говорили о «Золотом веке». О том, что журнал, претендовавший на место наследника «Золотого руна» и «Аполлона», «возник на фоне либеральной эйфории, когда казалось, что коммунисты покинули тонущее российское судно совсем, а корабль тем не менее плывёт неизвестно куда, то есть в очередное светлое будущее, и уже на горизонте восходит новое солнце, и скоро все сольются в братских капиталистических объятиях. Как известно, всё как всегда случилось наоборот. Создавались и рушились репутации, в том числе и литературные. Постмодернизм мёртв, лавровые деревья срублены, дядя Ваня проснулся с похмелья в третьем тысячелетии под звуки гимна третьей свежести».

О том, что авторов альманаха объединяли не политические пристрастия или эстетические платформы, они были «единомышленниками, бескорыстно служащими искусству жить и работать как Бог на душу послал». 13 номеров, среди них волжский, уральский, русско-французский, русско-бельгийский, русско-финский, русско-шведский, объединяла принципиально важная нераздельность жанров, словесности и графики на страницах «Золотого века».

Поспорили о жанрах. Большинство, кажется, всё-таки сошлись во мнении, что прежние романы, повести, рассказы, поэмы, статьи, очерки, эссе и прочая филфаковская незыблемость тихо ушли в мир иной. Синкретизм жанров, шире — их неустановленность даже в процессе писания, когда автор не ведает, да и не желает ведать, что же он такое пишет, и не выводит на листе веское «роман» или легкомысленное «комедия», но пишет нечто, рождающее форму, быть может, и вовсе без названия.
Редакторы-составители «Избранного» призвали не кручиниться по поводу кончины любимого детища, чью «генеральную линию соблазн велит поименовать линией свободы, а также гармонии с окружающим миром и самим собою. (…) За истекший в вечность период современная русская литература окончательно потеряла девственность, вступив в законный брак с окружающей действительностью. Но это не беда, дело житейское, равно как и то, что альманах «Золотой век» разделил (на сегодняшний день) судьбу одноименного понятия и стал литературным мифом».
Но хоть и бодрились собравшиеся и призывали друг друга в компании с «Хамовническим» не унывать, все понимали, что особого оптимизма ситуация с литературными изданиями не внушает. Вспомнили и нашу «Волгу». Желающих расщедриться на поддержку серьёзной литературы, не связанной ни с какого бока с политикой или коммерцией, в современной России почти не наблюдается.



***



В раннем детстве от бабушки я слышал жуткую историю. Дело было на деревенской свадьбе в Белоруссии. Свадьба, как пел Магомаев на стихи Рождественского, пела и плясала. И вдруг все замерли: невеста, смертельно побледнев, упала на пол и тут же скончалась.
Оказывается, весь день, пока невесту одевали да величали, да ездили в церковь, да повели за стол, она сначала не находила времени, а потом уж стеснялась сходить на двор… И умерла от разрыва мочевого пузыря. Нельзя, резюмировала бабушка, долго терпеть малую нужду.
Легко сказать, нельзя! А где можно?

Ведь хоть поэт и вложил следующие строки в уста нехорошего персонажа Чекистова, они столь же актуальны, как и 80 лет назад: «Я ругаюсь и буду упорно ругаться хоть тысячу лет, потому что хочу в уборную, а уборных в России нет!»

Отсутствие уборных причудливым образом сочетается в нашем менталитете с повышенной застенчивостью по части справления малой нужды. Помните, с какой ненавистью герой набоковской «Лолиты» вспоминает визит русского эмигранта, который постеснялся огласить квартиру шумом спускаемой воды, «оставив за собою лужицу зловонной урины».

Но времена меняются, а с ними и нравы, и с удивлением и завистью наблюдаю я, как там и сям молодые люди обоего пола, если приспичило, без особых терзаний и поисков укромности встают или приседают по своей надобности. Это уже «Клинское» поколение, которому не понять белорусскую невесту позапрошлого века!

Да что там невесту позапрошлого! И меня полувековой давности им не понять.
Впервые оказавшись в Москве самостоятельно семнадцати лет, мы с приятелем, естественно, пошли в подвернувшееся кафе. Мы не знали, что там собираются люди особого склада, ибо кафе находилось напротив прославленного театра в проезде МХАТа (нынче вновь Камергергский пер.) и называлось «Артистическое». Мой общительный приятель без труда стал своим в компании студентов школы-судии МХАТ (хотя знаю, что единственным спектаклем, который он в жизни посетил, была сказка «Аленький цветочек» в саратовском ТЮЗе). Я же оказался несколько в стороне от, так сказать, праздника жизни, с любопытством наблюдая за камерным дебошем, по поводу автора которого буфетчица негромко кричала: «Уберите его, я его знаю, он водитель из ресторана “Арарат”» (словно само место работы означало неблагонадежность).

Тем временем на меня положила глаз взрослая женщина лет, как сейчас понимаю, тридцати с хвостиком. Звали ее Алилея, и была она грузинка. Тип — Нани Брегвадзе. С усиками и бархатным взором. Не помню как, но мы простились с кафе и пошли гулять по ночной столице. Дело было в осенние каникулы, была слякоть и мелкий дождь, моя спутница — боже, боже! — своей узкой, в тонкой перчатке рукой взяла меня за руку. Так и добрели мы до разлома будущего нового Арбата. Асфальтированная магистраль, еще не названная проспектом Калинина, пролегала среди растерзанных арбатских улочек и переулков, заборов, кранов, бульдозеров, канав, среди темных и мёртвых видов убитого городского пространства.

И тут я стал испытывать все усиливающуюся потребность, вызванную питьем сухого вина. Алилея, которая, впрочем, сказала, что ей больше нравится, когда ее называют Амилой, предложила вернуться на улицу Горького, где она жила у какой-то родственницы. Мы дошли до Центрального телеграфа. После нескольких недавних поцелуев в арбатской мгле надо было предпринимать следующий шаг, и она предложила зайти к ней домой.

Но мною целиком владело одно бешеное желание облегчить тот орган, что взорвался у белорусской невесты, одновременно с полной невозможностью сказать об этом спутнице! Я простился и, перейдя неспешно, с невыносимыми муками, на другую сторону широченной улицы, ринулся, озираясь, в подъезд «сталинки». На мое счастье (домофонов тогда не было), он был пуст, широкая мраморная, как мне показалось, лестница освещена тускло, и я сделал свое чёрное дело.
Спустя сколько-то лет на этом доме появилась мемориальная доска, сообщавшая, что здесь жил и работал выдающийся советский писатель Илья Эренбург.



***



Сколько бы ни перечитывал Достоевского, всегда вдруг взрываются в восприятии фразы, которые хочется непременно выписать и поделиться ими с другими.
«Возвратясь домой, на некоторое время откладывал мое желание обняться со всем человечеством».
«Я-то один, а они-то все».
«В смятении куриного сердца».
«Всё разом, без усилий тотчас же мне вспомнилось, как будто так и сторожило меня, чтоб опять накинуться».
«Записки из подполья»



***


Немного довелось мне в жизни видеть лиц, светящихся от счастья по поводу радостного события, но как много я видел их по поводу какой-либо неприятности у другого.

2017



Журнал "Урал" 2018 г. № 2