November 29th, 2019

завтрак аристократа

А. ЩИПКОВ: «ЛИБЕРАЛИЗМ И МАРКСИЗМ — ПРОДУКТЫ ПРОТЕСТАНТСКОЙ КУЛЬТУРЫ» 31.10.2019

Алексей ЗВЕРЕВ

Ровно 150 лет назад был отпечатан первый русский перевод «Манифеста коммунистической партии» Маркса и Энгельса. О том, как эта брошюра повлияла на развертывание революционного движения в Российской империи, о трансформации учения основоположников в Советском Союзе и в нынешнем глобальном мире «Культуре» рассказал политический философ, заместитель главы Всемирного русского народного собора Александр Щипков.

Фото: Сергей Киселев/mskagency.ru

культура: Какова роль этой работы Маркса и Энгельса в истории нашей страны?
Щипков: Я бы не преувеличивал значение «Манифеста» для России. В литературном отношении этот документ довольно сильно написан. Но не надо воспринимать его как некий сакральный текст, волшебным образом запустивший какие-то социальные сдвиги. Все ровно наоборот — логика социальных процессов породила и сам марксизм как явление, и «Манифест».

Марксизм возник в лоне протестантской культуры как ее частичное отрицание. С теологической точки зрения это своего рода неудавшаяся попытка «повторной Контрреформации», ведь марксизм декларировал: а) отмену частного присвоения ссудного процента, в свое время легализованного Мартином Лютером; и б) отказ от протестантской идеи религиозно-социальной «избранности» (в марксистском словаре — «социального неравенства»).

С этой точки зрения программа марксизма — попытка соединить евангельские ценности любви и равенства людей перед Богом с теологемой всеобщего Прогресса, столь характерной для протестантского мира, — но при этом отказавшись от исторической религии.

Идея общества с социальной справедливостью и системой политической защиты этого курса не может быть монополизирована марксизмом. Это вообще естественная идея, особенно для христианина. Неестественно обратное: закон джунглей и принцип выживания сильнейшего. Но ведь об этом не только марксисты говорили. Есть школа мир-системного анализа, есть «теология освобождения», есть радикальное кейнсианство, есть социально-политическая программа «радикальной ортодоксии» Джона Милбанка. Есть и в России альтернативные мнения, но не буду называть их, чтобы не прослыть политическим пиарщиком.

Противоестественность и конечность либерального капитализма — явление объективное. Мнение марксистов к этому ничего не добавляет. Саморазрушение капитализма — вопрос времени. Коммунисты попытались подтолкнуть этот процесс, но не справились — получилось у них криво и кроваво.

Отождествлять марксизм и антикапитализм — это стереотип. Другой стереотип связан с запретом на частную собственность. Надо помнить, что она была до капитализма и возможна без капитализма. Капитал — особое качество денег, а самодержавие капитала (в том числе финансового) — явление, не тождественное наличию частной собственности. Важным отправным пунктом в развитии финансового капитала и капитализма стала легализация ростовщичества в ходе Реформации Мартином Лютером. Это закономерная сцепка.

культура: Современные марксисты считают, что «Манифест» направил революционное движение от слепого терроризма к системной борьбе за власть. Так или это?
Щипков: «Манифест» сам по себе ничего и никуда не мог направить. Это же не священная скрижаль. Он — побочный продукт усилий по созданию коммунистического интернационала.

Вспомните трения в рамках Первого интернационала марксистов с русским революционером Михаилом Бакуниным, который пытался развернуть там свой анархистский проект, отрицавший государство. Кстати, первый русский перевод «Манифеста» был выполнен как раз Бакуниным — и, как считают марксисты, с некоторыми искажениями, которые потом исправил Плеханов.

культура: Заострим вопрос: кровавый характер большевистского режима — прямое следствие марксизма?
Щипков: Революционный террор и репрессии придумали не марксисты и не большевики, они были просто талантливыми учениками. Надо все-таки помнить, что гильотину изобрели французы в ходе буржуазной революции, а концлагеря — британцы в ходе англо-бурской войны.

Капитализм пробивал себе дорогу не менее кровавыми способами, чем социализм. Капиталистические сверхдержавы выросли на торговле «живым товаром». Десятки тысяч людей перевозили, как скот, для работ на плантациях Нового Света. В Англии крестьян насильно сгоняли с земельных наделов, чтобы отнять землю под разведение овец, потому что капиталистический глобальный рынок требовал поставок шерсти. Согласно Акту о наказаниях бродяг и нищих 1597 года, вернувшиеся из принудительного изгнания, подвергались смертной казни. А чего стоят сверхприбыли на опиумной зависимости Китая? Почему мы всё это боимся назвать словом «тоталитаризм»? Это, разумеется, не оправдывает репрессии советского времени, как одно преступление не оправдывает другое преступление. Но видеть полную историческую перспективу необходимо.

культура: Не странно ли, что самые крупные всходы марксизм пустил именно в России? Ведь сами основоположники нашу страну не любили, боялись, высмеивали в своих произведениях.
Щипков: Маркс и Энгельс зачастую сами противоречили собственной классовой теории и впадали в расизм — говорили, например, о «реакционных народах», особенно славянах, в частности о русских. Это обычный западный расизм, выросший на протестантской культуре. Генетические особенности данной культуры марксисты не преодолели в целом ряде отношений (хотя кое в чем честно пытались), в том числе и в этом. Отсюда и русофобия. Не случайно тот же Бакунин, помимо анархизма, продвигал идею союза славянских народов и спорил с марксистами.

Обратите внимание — русофобию наши советские «интернационалисты» в полной мере переняли у марксистов, назвав саму идею русскости «великодержавным шовинизмом». Русские были дискриминированы в СССР. Антирелигиозная политика била в первую очередь по православию. А сейчас бывшие национальные окраины возлагают вину за репрессии именно на русских, на тех, кто больше всех пострадал. Возникает ощущение, что большевики и нынешние антикоммунисты — это люди из одного лагеря, меняющие дресс-код. Возникает вопрос: в политической ли идеологии дело или в более глубинных мировоззренческих ориентациях?

культура: Популярно и мнение, что Сталин создавал «красную империю», лишь прикрываясь марксистскими догмами. Вы согласны?
Щипков: Скажу больше: и ленинская часть советского проекта имела не так много общего с марксизмом. Понятно, что и дальше марксизма не «прибавилось». Марксизм в мировом масштабе начал быстро сдуваться — проект мировой революции по-тихому был свернут. Постоянно звучавшая в позднесоветский период идея «мирного сосуществования двух систем» — это же явная ересь с точки зрения классического марксизма. Заметьте — европейские молодежные бунты 1960-х СССР не поддержал. Брежневский СССР — скорее, консервативное этатистское государство с формальной идеологией. Ну, и роспуск СССР был осуществлен на уровне высшего советского руководства.

культура: Насколько актуально учение Маркса сегодня? Есть мнение, что западная экономика выживает лишь благодаря включению элементов планового хозяйства.
Щипков: Управляемая экономика есть всегда, об этом как о «непрозрачных зонах» рынка писал, скажем, Фернан Бродель. Не случайно советскую экономику в мире воспринимали как мегакорпорацию, которая производит тысячи видов товаров. Вот санкции или стремление заставить качать газ через Украину вопреки экономической логике — разве это не политическое вмешательство в рынок? Западная экономика выживает отчасти за счет заполнения бывшего пространства социалистической экономической зоны. Но в большей степени — за счет создания системы накачки спроса и экономики неограниченного кредита в 1980-е, что подкреплено неограниченной же эмиссией. Понятно, что это отодвигает, но не отменяет момент кардинальной перестройки господствующей социально-экономической модели.

культура: А что Вы думаете о китайском эксперименте, соединяющем политическую власть компартии и рыночные отношения в экономике?
Щипков: Секрет «китайского экономического чуда» чрезвычайно прост. Национальный капитал для китайского правящего класса важнее глобального, и ему обеспечена политическая поддержка. Если бы так действовали в России, у нас тоже было бы «русское экономическое чудо».

культура: Другой аспект марксизма — тотальное раскрепощение личности, освобождение от христианской морали, семейных ценностей, национальной культуры — мы также наблюдаем сегодня в западном мире. Выходит, правы апологеты: марксизм актуален, причем он гораздо живее, чем, например, лет тридцать назад? Что может Россия противопоставить подобным неомарксистским трендам?
Щипков: Эмансипация XIX века переродилась в трансгуманизм XXI века. Неомарксизм дал себя поглотить, стал частью либерального мейнстрима. У нас это видно по тому, как КПРФ прислуживает либеральной псевдооппозиции, негласно консолидируется с ней. Это закономерный сценарий: ведь и либерализм, и марксизм — продукты протестантской культуры, у них общие корни. Противопоставить такому вот либерал-марксизму можно только любовь к традиции. Альтернатива только одна — справедливое общество и государство социальных гарантий, выстроенные в традиционалистской (консервативной) логике.

Все революции одинаково разрушительны — и буржуазные, и социалистические, и ультраправые «оранжевые». Мы или отвергаем их все, или допускаем — тоже все. Избирательный подход здесь невозможен.

И еще, это очень важно. Классовая борьба — ведь тоже форма «естественного отбора» и «тотальной конкуренции». Если эта философия «естественного отбора» не отрицается в рамках капитализма, то почему она отрицается в формате социализма? Иными словами, критика марксизма не может быть социал-дарвинистской и либерально-капиталистической, это лицемерие. Такая критика может проводиться только с нравственных, ценностных, в том числе религиозных, позиций. И марксизм, и коммунизм можно и нужно критиковать вместе со всей культурной матрицей протестантского модерна, из которой они так и не смогли вырваться.

Критика либерального капитализма христианами должна быть именно христианской. Традиция критики денежного общества и эксплуатации в христианстве существует. В первую очередь следует указать на школу Иоанна Златоуста, для которой идея социальной справедливости одна из магистральных. Вообще сакрализация «экономической необходимости» не оправданна с христианской точки зрения, как и любое идолопоклонство. Экономика должна служить интересам человека, а не человек интересам безличной экономики или экономических субъектов.


http://portal-kultura.ru/articles/history/294973-aleksandr-shchipkov-liberalizm-i-marksizm-produkty-protestantskoy-kultury/


завтрак аристократа

Илья Щеголев Нина Петрова: Женщина, ставшая воплощением образа "Родина-мать" 06.06.2014

Нина Петрова - удивительная женщина. Худенькая, невысокая, она стала лучшим снайпером советской армии в Великую Отечественную войну, когда ей было уже 52 года. Женщина - полный кавалер Ордена Славы. Женщина, которая лично обезвредила трех немецких офицеров и на себе отнесла их к своим в плен. Женщина, которая перевязывала раны и подшивала воротнички своим солдатикам. Женщина, ставшая воплощением символического образа "Родина-мать". "РГ" не могла не рассказать читателям о настоящей героине Второй мировой войны.

Мирное время

Самая известная женщина-снайпер Великой Отечественной войны родилась в 1893 году в местечке с труднопроизносимым названием Ораниенбаум, ныне - город Ломоносов Ленинградской области. Семья была многодетная, поэтому с детства маленькую Нину приучали к труду и заботе о братьях и сестрах. В мирное время она сменила много профессий: была и счетоводом во Владивостоке, и кадровиком на верфи в Таллине, и инструктором Осоавиахим в своем любимом Ленинграде.

Увлечений было еще больше - велосипед, плавание, баскетбол, конный спорт. В хоккее с мячом она доросла до капитана женской команды Ленинграда (ей тогда было уже 43 года). В 42 года она стала победителем в лыжном пробеге на всеармейской зимней спартакиаде 1934 года. Но особое место в увлечениях Нины Павловны всегда занимала пулевая стрельба. Количество вымпелов, грамот и наград, завоеванных ей одной, с легкостью бы хватило на несколько спортивных школ и училищ. За первое место на стрелковых соревнованиях Смольнинского района в 1931 году она была награждена именной винтовкой. 70 кубков, грамот и медалей - и это только за пулевую стрельбу, а ведь были и другие виды спорта, где Нина Петрова преуспевала. В стрельбу она пришла, когда ей было уже за тридцать, но природное упорство и тяга к новым умениям помогли ей стать одним из лучших (включая мужчин!) снайперов Советского Союза.

В 30-х годах прошлого века молодежь массово стала увлекаться спортом, профильные училища ломились от желающих, а вот квалифицированных преподавателей не всегда хватало. Именно тогда, уже широко известного стрелка Нину Петрову ставят обучать новых "ворошиловских стрелков", и достигнутый ей результат поражает: только за 1936-37 годы ей удалось успешно подготовить более двухсот специалистов!

Родина-мать

Когда началась Советско-финская война, кипучий характер Нины Павловны не давал ей сидеть дома, она забрасывала военкоматы прошениями о своем призыве. Но худенькую невысокую женщину, да еще и в 46 лет, принимать категорически не хотели. Помог прошлый опыт сестринского дела - Петрову все-таки взяли в реабилитационный госпиталь. Здесь и открылась еще одна грань этой великолепной женщины: она окружала заботой лечившихся солдат, всегда находила теплые слова для выздоравливающих и никогда не жаловалась на усталость. Уже тогда раненые дали ей прозвище "Мать", ведь ее забота была сродни материнской.

В райвоенкомате она говорила:

- Я в совершенстве владею боевой винтовкой и личным оружием. Работала в госпитале, сдала нормы на значок "Готов к труду и обороне". Прошу немедленно направить меня на фронт.

- Но ваш возраст. Вам 48 лет…

- И все-таки я могу быть полезна на фронте.

- У вас семья...

- Наша Родина в опасности!

- На фронт мы отправить вас не можем... - ответили ей. Впрочем, скоро передумали.

На начало Великой Отечественной Войны нашей героине было уже 48 лет, возраст более чем солидный, но потребность в квалифицированных кадрах была в разы сильнее, чем в финскую войну - Петрову взяли в медсанбат. А уже в ноябре 1941 года она перевелась в стрелковый батальон Тартуской дивизии, ей выпала честь оберегать любимый Ленинград от осаждающих его немцев, а после пройти с дивизией всю войну и пол-Европы до немецкого Штеттина. В батальоне ей удалось побывать практически на всех ролях - лазутчицы, снайпера, командира, пригодились и навыки из госпиталя - не раз и не два она стирала белье молоденьким солдатам и помогала им подшивать воротнички. А когда она первая поднималась из окопа в атаку со звонким "Ура!", боевой дух новобранцев креп на глазах.

"Снайпер-то, видать, еще юнец, коль по волосам стреляет!"

В письмах к дочери она много рассказывала о войне, о ранениях или чудесных спасениях: "Как-то пуля немецкого снайпера пробила мне шапку и опалила волосы", - вскользь упоминала она. Но ее сослуживцы вспоминали этот случай так:

"Петрова бежала чуть впереди комбата. Вдруг она резко остановилась и упала. Сидоров кубарем полетел через лежащую Нину Павловну.

- Что с вами, старшина?

Комбат снял с ее головы сбившуюся на затылок шапку и почувствовал запах паленых волос. Шапка-ушанка была прострелена, торчали клочья ваты.

Нина Павловна, опомнившись, стала успокаивать капитана:

- Ерунда! Снайпер-то, видать, еще юнец, коль по волосам стреляет. Я поздно заметила. Его пуля закрутилась в моих волосах. Пустяки!"

Даже о серьезных ранениях Нина Павловна рассказывала дочери Ксении, шутя.

"Сидим мы со старшим лейтенантом артиллерии на крылечке, немец бьет из орудий, снаряды ложатся далеко за домом, - писала она позже дочери. - Он говорит: четвертый год воюю и еще не был даже ранен... Я ему отвечаю: четвертый год и я на войне, тоже не ранена, несмотря на то, что все время на передовой". Его вызвал командир. Через минуту разорвался вражеский снаряд. Двух человек убило, нескольких - ранило. Старший лейтенант артиллерии ранен в руки и ноги, а меня поцарапало, оглушило, получилась общая контузия, отчего и болит спина. Вот и похвасталась".

Мастер-класс на поле боя

Нина Павловна не прекращала обучать снайперов прямо на передовой и даже в бою. Однажды со своим лучшим учеником Георгием Даудовым она следила за позициями противника: от артиллерийского огня фашистский дот потерял часть крыши и двое рядовых немцев тащили к нему бревна из соседнего леса. Увидев приближающихся солдат, Петрова спросила у ученика:

- Как ты думаешь, кого из них стоит первым снять?

- Первого!

- Но ведь тогда задний поймет, что где-то сидит снайпер и тут же прыгнет в окоп. Лучше снять заднего и первый подумает, что тот просто споткнулся, а у нас будет лишних пара секунд!

Звучит щелчок, потом еще один и вот оба немца падают. Такая вот педагогика на передовой…

Сослуживцы вспоминали потом ее слова, что на войну ее привела: "лютая ненависть к врагу". Чем не "Родина-мать", которая любит своих детей и заботится о них, но не дает спуску врагу?

В январе 1944 года полк Петровой стоял в районе села Зарудины Ленинградской области. Село было занято врагом, который прочно там укрепился. Периодически звучали пулеметные очереди, но полноценный бой никак не завязывался, уже возникала опасность подхода резервных немецких частей. В этот момент бывшая на передовой Петрова заметила вражеского связиста, который пытался починить телефонную линию, что неминуемо привело бы к подходу подкреплений. Выстрел и солдат упал ничком в грязь. На шум выскочил еще один, и его тоже нашла пуля великолепного снайпера, еще движение у противника - еще трое мертвых солдат.

До конца зимы Нина Павловна довела свой личный счет до 26 человек и получила первый Орден Славы, 3-й степени. В августе того же 1944 года, уже в боях за Эстонию, уничтожив за неполную неделю 12 немцев она получает Орден Славы 2-й степени.

"Бабушка будет полным кавалером, если доносит голову до конца..."

Генерал армии Иван Федюнинский впоследствии вспоминал: "Знакомство наше произошло следующим образом. Как-то после боев под немецким Эльбингом я подписывал представления к правительственным наградам. Внимание мое привлек наградной лист, заполненный на снайпера старшину Петрову, которая представлялась к ордену Славы I степени. В наградном листе указывалось, что Петровой 52 года. Я не хотел верить глазам: неужели ей больше пятидесяти? Спрашиваю начальника штаба: "Может, машинистка допустила опечатку?" Нет, ошибки не было".

За успехи Нине Павловне выдали снайперскую винтовку с оптическим прицелом. На прикладе укрепили золоченую пластинку с надписью "Старшине Н. П. Петровой от командующего армией".

Всего за годы войны на личном счету Нины Павловны 122 солдата и офицера противника числятся убитыми, трое - захваченными в плен. Сложно представить, как миниатюрная женщина тащила на себе трех фрицев, предварительно их обезоружив, но все было действительно так.

"...Петрова - участница всех боевых операций полка, несмотря на свой преклонный возраст (52 года), вынослива, мужественна и отважна. Во время передышек ею подготовлено 512 снайперов. В боях за Эльбингтов Петрова истребила из своей снайперской винтовки 32 немецких солдата и офицера, доведя личный счет до 100. Достойна награждения орденом Славы I степени".

Полным Кавалером Ордена Славы (а таких среди женщин было только четыре) Нина Петрова стала уже посмертно. Нелепый случай 1 мая 1945, за 8 дней до Победы, обрывает ее жизнь…. Ночью автомобиль ЗИС-5 с героиней и несколькими минометчиками едет занимать позиции под немецким Штеттином и в условиях плохой видимости срывается с обрыва в пропасть. Нина Павловна, словно заговоренная от пуль, погибает в автомобильной аварии.
За несколько дней до гибели она написала письмо в Ленинград любимой дочке:

"Дорогая моя, родная дочурка! Устала я воевать, детка, ведь уже четвертый год на фронте. Скорее бы закончить эту проклятую войну и вернуться домой. Как хочется обнять вас, поцеловать милую внученьку! Может, и доживем до этого счастливого дня. ...Скоро мне вручат орден Славы первой степени, так что бабушка будет полным кавалером, если доносит голову до конца...".



https://rg.ru/2014/06/06/petrova-site.html

завтрак аристократа

А.В.Корнеев Загадка одного портрета 14.11.2019

Судьба зятя Пушкина оказалась незавидной



41-12-1_a.jpg
Майор Михаил Леонтьевич Дубельт.
Кисть Григория Гагарина? Или Василия Тимма?
Ок. 1850. Эрмитаж
В 1988 году в свет вышел альбом Владислава Глинки «Русский военный костюм ХVIII – начала ХХ века».  В альбоме был опубликован портрет молодого офицера в щегольском мундире с эполетами майора на фоне кавказского пейзажа. «Обращает внимание молодость этого штаб‑офицера, – говорится в комментарии, – и, хотя пехота Кавказского корпуса почти непрерывно участвовала в боевых действиях, наличие на его груди ордена Святой Анны третьей степени без банта, то есть полученного за «мирную службу». Естественно предположить, что этот офицер, только получив чин капитана в гвардии, переведен в армейский полк на Кавказе в чине майора. Такое предположение подтверждает щегольской покрой мундира и новенькие эполеты… Такую форму пехота Кавказского корпуса носила с 1848 по 1855 год». Позднее было уточнено, что изображенный на портрете майор служил в Апшеронском пехотном полку 20‑й пехотной дивизии Отдельного Кавказского корпуса.

После публикации в альбоме великолепный портрет большого размера, написанный маслом, искусной кистью, привлек внимание многих исследователей, стремившихся определить, кто же изображен на нем. Казалось, сделать это не столь сложно, поскольку в 1892 году была издана трехтомная история Апшеронского пехотного полка, в последнем томе которой находится перечень всех офицеров этого полка за все время его существования до 1890 года. Высказывались предположения и назывались фамилии аристократов, однако их биографии и награды не соответствовали изображенному на портрете. К перечню офицеров Апшеронского полка в течение двадцати лет не один раз безуспешно обращался знаток русского военного костюма Александр Владимирович Кибовский, с марта 2015 года руководитель Департамента культуры Москвы. Наконец, он решил по документам выяснить, кто из офицеров был переведен в 1848–1855 годы из гвардии в названный полк. Для этого следовало просмотреть все высочайшие приказы о назначениях офицеров за этот период. Предстояло проделать колоссальную работу, поскольку такие приказы выходили почти ежедневно, в общей сложности насчитывали около 2500 документов.

В результате разысканий удалось установить, что 22 февраля 1849 года Николай I «соизволил отдать следующий приказ», согласно которому в Апшеронский пехотный полк был переведен майором «Кавалергардского Ее Величества полка штабс‑ротмистр Дубельт 2‑й». Сравнение известных его изображений с портретом из собрания Эрмитажа позволило установить, что на нем запечатлен Михаил Леонтьевич Дубельт.

Однако в известном перечне офицеров Апшеронского полка Дубельт по непонятной причине оказался пропущен, хотя в истории названного полка эта фамилия встречается неоднократно – там говорится и о его наградах, и о ранении. Следует пояснить: Дубельт 2‑й, как и Дубельт 1‑й, – офицеры Кавалергардского полка, младший и старший сыновья, Михаил и Николай, Леонтия Васильевича Дубельта, видного сановника, управляющего Третьего отделения императорской канцелярии, ведавшего политической полицией. В 1837 году Николай Дубельт с отличием окончил Пажеский корпус – его имя было занесено на мраморную доску – и был определен корнетом в Кавалергардский полк – один из самых привилегированных полков русской гвардии. Вслед за братом Пажеский корпус в 1840 году окончил Михаил (в 1853‑м он обвенчается с дочерью Пушкина Натали – см. «НГ‑EL» от 07.02.19) и тогда же был принят в Кавалергардский полк. Исправный и примерный по службе, отличный наездник, он считался одним из первых офицеров полка и постоянно назначался ординарцем на разводах, проходивших в присутствии императора Николая I в торжественные праздники или по случаю приезда в Петербург влиятельных иностранных особ. В1843 году он поручик, в 1848-м – штабс‑ротмистр. За несколько месяцев до получения последнего чина награжден орденом Святой Анны 3-й степени. С 1846 года Михаил был адъютантом при командире Главного кавалерийского корпуса генерал‑лейтенанте Павле Петровиче Ланском, брате второго мужа Наталии Николаевны Пушкиной.

В 1848 году граф Алексей Федорович Орлов предложил Михаилу Дубельту должность старшего адъютанта Императорской Главной квартиры, командующим которой был сам. Молодой человек с радостью принял предложение: должность почетная и престижная – адъютант обязан сопровождать императора во всех вояжах, которые проходили почти ежегодно. Несколько дней спустя на разводе в Михайловском манеже Николай I, объехав войска и поздоровавшись с ними, подозвал к себе Дубельта и, осведомившись, знает ли тот о назначении, сказал:

– Ну, поздравляю тебя. Будем служить вместе.

Однако командир гвардейского корпуса великий князь Михаил Павлович неожиданно воспрепятствовал назначению Дубельта, заявив графу Орлову:

– Я нахожу полезным, чтобы он еще некоторое время прослужил в полку.

Самолюбие великого князя было задето, поскольку Орлов, предварительно не испросив его согласия, доложил императору о назначении Дубельта. Орлов почтительно возразил, что не сделал это потому, что должность, о которой шла речь, входит в личный штат императора. Николай I, ставший свидетелем разговора великого князя с Орловым, решил:

– Если брат не отдает тебе младшего Дубельта, возьмем старшего, – и сказал Орлову: – Прикажи отдать в приказе, что я назначаю старшего Дубельта моим флигель‑адъютантом и вместе с тем – старшим адъютантом Императорской Главной квартиры.

Еще год Михаил Дубельт продолжал службу в Кавалергардском полку, однако ее однообразие перестало удовлетворять молодого человека. В феврале 1849 года Михаил Дубельт круто меняет судьбу: оставляет Петербург, блистательный Кавалергардский полк, престижную должность адъютанта и «по собственному желанию», как говорится в его формулярном списке, переводится на Кавказ в скромный армейский Апшеронский пехотный полк.

Следует отметить, что решительный шаг в жизни молодого человека одобрил не отец – в прошлом сам боевой офицер, участник «грозы двенадцатого года» и заграничных походов, а мать Михаила Анна Николаевна. Вот что писала она мужу 28 февраля 1849 года: «Во всех последних письмах твоих, дорогой Левочка, я вижу, как ты сокрушаешься о Мишиньке. Но что делать, мой ангел, ведь он уже не дитя, надо ему дать волю избирать самому свою будущность, чтобы он после не роптал на нас, что мы помешали его призванию, его страстному желанию отличиться в военном поприще… Ему 27 лет, как же ему не знать уже, что он делает? Притом жизнь его в Петербурге слишком ничтожна и бесполезна, чтобы не наскучить ему. Все пустяки, все баклуши бить надоест, когда нет конца такой жизни. Ты скажешь, зачем оставаться у Ланского, служи во фронте. Да что такое фронт в Петербурге? Манеж, да Марсово поле, да маневры, да Красное Село! – а что тут пользы?  Для человека всего дороже быть полезным и иметь возможность отличиться на том поприще, где он поставлен. Труды, заботы, хлопоты, ночи без сна, дни без пищи, огорчения – все ничего не значит, как скоро он знает и уверен, что все‑таки он приносит пользу отечеству и ближним. А какую же пользу может принести Мишинька в Петербурге, даже во фронте? Между тем такая бесполезная жизнь раздражает его, от скуки он блажит и балуется, нрав его делается нестерпимым, и даже страшно подумать, что при таких обстоятельствах, если б не было никакой перемены, он мог бы сойти с ума. А этого хуже на свете быть ничего не может. Лучше быть убитым. Сумасшествие – та же смерть, но какие страдания»

Когда Анна Николаевна писала это письмо, она не знала, что уже 22 февраля подписан приказ о переводе Михаила в Апшеронский полк. Поскольку полк был пехотным, то перед отъездом на Кавказ недавний кавалерист в течение месяца должен был пройти обучение правилам строевой службы в Образцовом пехотном полку.

24 мая Дубельт прибыл в Апшеронский полк, расположенный в Дагестане, а месяц спустя уже участвовал в военных действиях. Дагестанский отряд под командованием генерал‑лейтенанта князя Моисея Захаровича Аргутинского‑Долгорукова выступил из крепости Темир‑Хан‑Шура, 5 июля подошел к укрепленному аулу Чох и начал его осаду. Поскольку в Апшеронском полку Дубельт не имел определенной должности, то он обратился с рапортом к князю Аргутинскому, в результате чего в его формулярном списке появилась запись: «По словесному приказу, отданному на 13 июля 1849 [года] по Дагестанскому отряду, прикомандирован к пехотному генерал‑фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича‑Эриванского полку за младшего штаб‑офицера в 1‑й батальон данного полка».

Осада Чоха продолжалась более месяца. «Никто не сомневался в том, что приблизилось время для окончательной развязки нашего предприятия и что не сегодня, так завтра будет назначен штурм укрепления – как решительное и обыкновенное заключение всякой осады и общего бомбардирования», – писал участник осады Чоха. Однако вопреки ожиданию этого не произошло. Мотивируя свои действия, Аргутинский-Долгоруков писал  главнокомандующему князю Михаилу Воронцову:  «Осталось бы затем занять самое место бывшего укрепления. Но занятие его штурмом потребовало бы много времени и больших жертв.  Принимая во внимание, с одной стороны, что главная цель – разрушение чохского укрепления достигнуто, а с другой стороны, то, что занятие его окружающих высот не может нам доставить существенной пользы, а было бы сопряжено с большими пожертвованиями в людях, и что, наконец, скопища Шамиля уже наказаны огромными потерями, – я снял осаду Чоха».

При отходе русских войск, пользуясь чрезвычайно густым туманом, толпы горцев повели атаку за атакой, преследуя их, но были отбрасываемы штыками пяти батальонов, прикрывавших отступление. В этом сражении участвовал и батальон, в котором младшим штаб‑офицером (помощником командира батальона) был Михаил Дубельт. Анна Николаевна ожидала, что сын будет отмечен в сообщении о ходе военных действий на Кавказе. Однако в реляции его имени не оказалось. Быть может, это произошло оттого, что он, числясь в Апшеронском полку, на время осады Чоха был прикомандирован к другому – князя Варшавского (Орловскому) и участвовал в боевых действиях в его составе. Этим вызвано несоответствие в решении вопроса: командир какого полка должен сообщить в реляции о майоре Дубельте.

6 октября мать Михаила с недоумением писала мужу: «Вчера получила я газеты, где производятся за отличие против горцев те военные, которые принимали участие в деле 23 августа, а нашего Мишиньки нет в том числе. Государь награждает, кто только повернется в сражении, а Миша целую экспедицию вел себя блистательно, как говорил князь Арбелиан Николеньке (командир Апшеронского полка князь Григорий Дмитриевич Орбелиани – старшему брату Михаила Дубельта Николаю. – А.К.).

Отчего же так? Так, видно, Мишу не представили к награде? Начальники осыпали его похвалами, а о нем в их донесениях и речи нет… За что же Миша оставлен без внимания, когда поступал не хуже других?» 12 октября Анна Николаевна снова писала мужу: «Когда же Мише отдадут справедливость, когда его убьют черкесы? За себя хлопотать нельзя, но за сына – это твоя обязанность, тем более что ты имеешь на то все средства». В конце концов 3 июня 1850 года Михаил Дубельт вместе с другими отличившимися в сражении 23 августа 1849 года получил награду – золотую саблю с надписью «За храбрость». Зиму 1850/51 года Михаил Дубельт провел на Кавказе. 8 января 1851 года он был утвержден командиром 3‑го батальона Апшеронского полка. Летом вновь участвует в военных действиях против горцев под командованием князя Аргутинского‑Долгорукого.

Неподалеку от Чоха находится горное плато Турчидаг. «Возвышаясь почти на восемь тысяч фут над поверхностью моря и будучи окружен с двух сторон реками, – так описывает Турчидаг участник экспедиции, – он замечателен своим здоровым, более чем умеренным климатом, тучною хорошею травою и чистою ключевою водою. В стратегическом отношении он важен тем, что служит срединным пунктом между северным и южным Дагестаном и на всем широком плато, имевшем до десяти с половиною квадратных верст, мог без труда дать место 25 тысячам войска. Единственный недостаток Турчидага в том, что на нем нет леса. Зато с голой вершины его вид на далекое пространство восхитителен».

Теперь русским войскам предстояло взять Турчидаг штурмом – там находились массы горцев под началом Шамиля. Дубельту довелось отличиться в самом начале сражения. «Князь Аргутинский направил 3‑й батальон апшеронцев и роту стрелков кратчайшим путем по крутому скалистому скату Турчидага прямо на скопище горцев, открывших «убийственную» стрельбу. Карабкаясь с одного уступа на другой, апшеронцы поднялись на обрывистый край Турчидага. В реляции князь Аргутинский‑Долгоруков отметил Дубельта в числе офицеров, которые «наиболее обратили на себя внимание распорядительностью и отважностью своею».

Вот как описывает Михаил в письме отцу 22 июня 1851 года штурм Турчидага: «К моей великой радости, мой батальон был назначен в авангард. Рота стрелков следовала за мною, и при ней взвод крепостных ружей – все это под командою полковника Кишинского. Лишь только неприятель завидел нас, он занял застрельщиками весь гребень горы и выставил до 14 знаменных значков.

Дабы иметь понятие о величине Турчидага, необходимо видеть его собственными глазами, и тогда только поймешь, сколько нужно мужества, хладнокровия и ловкости, чтобы штурмовать его высоты. Представьте себе, дорогой папаша, отвесную кручу, почти перпендикулярную, в особенности на высоте, и вышиною не менее двух верст. Проложенная нами два года перед тем дорога во время осады крепости Чох, хотя довольно удачная, представляла слишком очевидную опасность, ибо, достигнув половины подъема, она поворачивала вправо и тянулась на протяжении доброй версты совершенно открытою и (1 нрзб.) на расстоянии близкого ружейного выстрела. Было очевидно, что, пойди мы этой дорогой, мы, наверное, потеряли бы более половины наших людей. Тогда я, вполне доверяя энергии, мужеству и ловкости моего храброго батальона, решился с разрешения полковника Кишинского вскарабкаться прямиком по отвесным скалам. Следуя все время вперед и под градом пуль, я с удовольствием видел неутомимость и усердие моих подчиненных, не отстававших от меня ни на шаг. В иных местах местность, расположенная как бы порогами, была до того недоступна, что солдаты, становясь на плечи товарищей, вытаскивали оставшихся внизу, протягивая им свои ружья, и все это под сильнейшим ружейным огнем. Расторопность моих солдат воодушевляла меня до крайности, и я в особенности любовался их хладнокровием, как они, несмотря на тягость ружей и ранцев, неудержимо все лезли кверху, не обращая ни малейшего внимания на пули врага. В это самое время Кишинский, заняв со стрелками местность влево от нас, открыл столь сильный огонь по горцам, что их стрельба по нас стала заметно ослабленной. Мы добрались уже до последнего яруса скал, и в то самое время, когда я ожидал рукопашной схватки с неприятелем, пуля пронизала мне правую ногу на 4 вершка выше колена, к моему великому счастью, кость осталась неповрежденной.

Я поневоле передал командование батальонному майору Васильеву и тут же с радостью увидел отступление неприятеля». Тогда горцы, не решаясь вступить в рукопашный бой, поспешно отступили.

25 февраля 1852 года Михаил Леонтьевич получил чин подполковника со старшинством 21 июня 1851 года – даты сражения под Турчидагом. 16 июня 1853 года уже в Петербурге он был произведен в полковники. Следует отметить, что «за отличие в делах против горцев» Дубельта за короткое время дважды повышали в чине, что было среди служивших на Кавказе офицеров немалой редкостью – как правило, их награждали орденами, но не чинами. Как отмечает Лермонтов, рисуя в очерке «Кавказец» портрет типичного кавказского офицера, «хотя грудь его увешана крестами, а чины нейдут». Михаил Леонтьевич прослужил полтора года, выполняя особые поручения при военном министре. «За это время, – как пишет он в воспоминаниях, – пролетел на курьерских до 36 тысяч верст». В декабре 1854 года Дубельт был назначен начальником штаба кавалерийского корпуса, в состав которого входило 30 полков. Но это уже другая история…

В январе 2013 года Кибовский установил личность человека, изображенного на эрмитажном портрете. В третьем номере журнала «Старый цейхгауз» того же года он сообщил о своем открытии в очерке «Нестарые кавказцы». При этом Кибовский опроверг высказывавшееся ранее суждение, что портрет принадлежит кисти знаменитого художника князя Григория Григорьевича Гагарина, пояснив, что хотя князь уделял в своем творчестве большое внимание Кавказу, однако в то время, когда Дубельт воевал в Дагестане, Гагарин находился за сотни верст от тех мест, по другую сторону Главного Кавказского хребта – в Тифлисе. В Темир‑Хан‑Шуре он окажется позднее, в 1859–1861 годы – там по его эскизам выстроят собор, который он будет расписывать. Вопрос об авторстве эрмитажного портрета остался нерешенным. Как считает Кибовский, датировать портрет следует «периодом между производством Дубельта в майоры 22 февраля 1849 г. и получением им следующего чина – подполковника – 25 февраля 1852 г.». Уточнить дату позволяет указанная историком следующая деталь. 3 июля 1850 года Михаил получил золотую саблю с надписью «За храбрость». Однако Дубельт изображен с обычной саблей, следовательно, портрет написан еще до награждения золотым оружием. «С учетом изложенного наиболее вероятно, – пишет Кибовский, – что портрет… выполнен в Петербурге кем‑то из столичных художников». Обнаруженные автором этих строк сведения позволяют установить, что портрет действительно написан столичным художником, не менее знаменитым, чем князь Гагарин, – но не в Петербурге, а на Кавказе.

Как пишет Михаил Дубельт в всоих воспоминаниях, хранящихся в Российском государственном военно‑историческом архиве, осенью 1849 года, после осады аула Чох, он, выполняя поручение князя Аргутинского‑Долгорукова, осматривал работы по проведению войсками вьючной дороги в Кубанском уезде. В поездке его сопровождали капитан Эдуард Иванович Тотлебен, тогда еще безвестный инженер‑строитель, но ставший в скором времени знаменитым – во время Крымской войны как руководитель обороны Севастополя, и художник Василий Федорович Тимм. Свидетельство крайне интересное – Тимм был известным живописцем и графиком, кисти и карандашу которого принадлежат многие работы, в частности портреты императоров Николая I и Александра II. Неудивительно, что во время поездки художник решил написать портрет молодого красивого офицера, сына известного всей России сановника, по собственному желанию переведенного из Петербурга, знаменитого Кавалергардского полка, на Кавказ в скромный армейский полк. Совместная поездка Тимма с Дубельтом состоялась в то время, когда тот еще оставался майором и не был награжден золотой саблей. Таким он изображен на полотне – с эполетами майора и обычной саблей. Именно этот период Кибовский указывает как наиболее вероятное время создания портрета, находящегося в Государственном Эрмитаже. Таким образом, благодаря свидетельству Дубельта можно считать установленным, что автором портрета, запечатлевшего его, был Василий Федорович Тимм.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-11-14/12_1006_kafedra1.html

завтрак аристократа

Г.Олтаржевский «Поэтическая речь из бардовской песни сейчас исчезла» 4 августа 2019

АЛЕКСАНДР ГОРОДНИЦКИЙ - О ШЕСТИДЕСЯТНИКАХ, ЕВГЕНИИ ЕВТУШЕНКО И ПОЮЩИХ ПОЭТАХ


Первым лауреатом премии «Поэт в России — больше, чем поэт» стал знаменитый бард, ученый, доктор геолого-минералогических наук и замечательный поэт Александр Моисеевич Городницкий. Премия эта была учреждена Фондом Евтушенко и теперь будет регулярно вручаться каждые два года. Номинантов отбирает авторитетное жюри, причем оцениваются не только профессиональные качества, но и гражданская позиция. А вот первого лауреата выбрал сам Евтушенко. «Известия» поговорили с Городницким — и не только о поэзии.

Об истории награждения

— История получилась забавная. Мы с Евтушенко ровесники и были шапочно знакомы в течение многих лет. Но поскольку я ленинградец, а он москвич, да еще член знаменитой поэтической «квадриги», мы жили как-бы в разных мирах, которые почти не пересекались. Хотя иногда встречались на каких-то мероприятиях — например, на юбилеях новосибирского Академгородка. Песни мои он, конечно, слышал, но стихов я ему никогда не показывал. Можно сказать, что мы были в приятельских отношениях, обращались друг к другу на «ты», но профессионального общения у нас никогда не было. А за год или два до смерти он приехал на знаменитый Грушинский фестиваль — самый большой фестиваль авторской песни в мире. А так уж исторически сложилось, что с 1970 года я там постоянный председатель жюри. Там мы, конечно, пересеклись, и вот тогда я впервые подарил жене Евтушенко Маше книгу своих стихов. Кстати, Евгений Александрович вел себя героически — хотя он уже сильно болел и с трудом передвигался, но вступал со сцены потрясающе.

Поэт Евгений Евтушенко во время выступления на своем творческом вечере 

Поэт Евгений Евтушенко во время выступления на своем творческом вечере

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Александр Казаков

И вот, в последний день фестиваля приехал человек, который должен был вести нас в аэропорт и сказал, что меня очень хочет видеть Евтушенко. Но поскольку мы уже собрались выезжать, а жили мы в разных местах, то я ему позвонил по телефону. Он взял трубку и буквально закричал: «Саша, Саша, я так перед тобой виноват!» Я, естественно, удивился, говорю: «Что случилось?» И тогда он говорит: «Понимаешь, я думал, что ты бард, а ты замечательный русский поэт! Я же этого не знал, никогда не читал твоих стихов». Я-то, дурак, еще посмеялся, говорю: «Женя, ты что-нибудь выпивал сегодня?» Он возмутился: «Ты меня оскорбляешь! Я читал твои стихи всю ночь, я плакал над твоими стихами». Потом он даже послал мне книжку, где галочками отметил стихи, которые ему особенно понравились.

Больше мы не виделись. А за неделю до его смерти (он ушел 1 апреля 2017 года) в газете появилась его статья обо мне, приуроченная к моему дню рождения. Называлась она «Из породы Атлантов». И совсем недавно Маша Евтушенко показала мне еще одну его статью обо мне, которая называлась «Два Городницких в одном», в журнале «Театрал» (я о ней даже не знал) и стихи, мне посвященные. Причем это было последнее, что он вообще написал!

И вот Фонд Евтушенко совместно с Государственным центральным музеем современной истории России, филиалом которого является Музей-галерея Е. Евтушенко в Переделкино, учредили премию «Поэт в России — больше, чем поэт» и решили присудить ее мне. Я ничего подобного не ожидал, но был чрезвычайно тронут и горд.

О значении премии

— Для меня в этом много личного. Я тоже шестидесятник, а нас осталось совсем немного. Мы были близки по духу, хотя общались не часто. Помню, когда его не стало, это был очень тяжелый удар для меня и я написал стихи памяти Евгения Евтушенко:

Прощание с поэтом Е.Евтушенко в Центральном доме литераторов в Москве

Прощание с поэтом Евгением Евтушенко в Центральном доме литераторов в Москве

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Михаил Терещенко


«Безжалостна беда сей горестной утраты.

К минувшим временам назад дороги нет.

Он первым был тогда, в пору шестидесятых,

Когда забрезжил нам в окне неяркий свет.

Тот век теперь далек. Припомним годы оны —

Мир песен и бесед тех юношеских лет,

Когда от звонких строк гудели стадионы,

И на Руси поэт был больше, чем поэт.

Кружится лист, скользя над плитами надгробий.

Оборвана стезя, и всё пошло не в лад.

Ушли его друзья: Андрей, Василий, Роберт.

Ушли его друзья — и Белла, и Булат.

Умолкли в век иной тех песен отголоски.

Всё в Лете утечет сегодняшней порой.

Покажется смешной и перепалка с Бродским,

И гамбургский расчет на первый и второй.

В круговороте дел, подумав хорошенько,

На свой вопрос ответ отыщешь без труда:

Той славы, что имел Евгений Евтушенко,

Не знал другой поэт нигде и никогда.

Тускнеет неба шелк. Неумолимы будни.

С минувшим рвется нить. Вращается Земля.

Последним он ушел, как капитан на судне,

Что должен уходить последним с корабля.

Далекие года. Забывшиеся сплетни.

Июльского дождя на перепутьях след.

Он первым был тогда, — теперь он стал последним.

Последним уходя, он в доме гасит свет»


На нем закончилась эпоха шестидесятых, наша эпоха. И, оплакивая Евгения Александровича, Женю, я оплакивал время, символом которого он был. Тогда мы были молоды, надеялись на социализм с человеческим лицом. Наверное, мы были наивны, но тогда еще не развалилось то, ради чего мы жили, а многие погибали на фронте или умирали в тылу. Я блокадник, и это сидит во мне с детства... И самым ярким поэтом той эпохи был Евгений Евтушенко. А между тем в России очень трудно быть поэтом, который претендует на роль трибуна, это никогда никому не удавалось. Эту роль примерял на себя Владимир Маяковский, но она привела к полному краху его поэтического кредо и, как следствие, к самоубийству. А Евтушенко смог стать единственным поэтом и трибуном, который всегда старался быть на острие общественных и политических событий. Он, пожалуй, был самым большим гражданином из всех шестидесятников, но за это его били и слева, и справа, и власти, и диссиденты. Я помню, как возмутило меня жестокое интервью Соломона Волкова, взятое у уже глубоко больного Евтушенко, где его принуждали к ответу на очень откровенные и тяжелые вопросы. Это и история с Иосифом Бродским, и другие драматические моменты. Евтушенко держался великолепно, он вообще был боец. И конечно, он остается самым ярким поэтом шестидесятых годов и, что важно, самым искренним поэтом. Всё, что он делал, он делал искренне. И поэтому премия его имени для меня так почетна и дорога.

О поэтах, бардах и авторской песне

Снисходительное отношение «поэтов в законе» к дилетантам-бардам существовало всегда, сохраняется оно и сегодня. Я помню, например, как до хрипоты спорил со своим другом и замечательным ленинградским поэтом Александром Кушнером по поводу того, можно ли считать поэтом другого моего друга, уже московского, Владимира Высоцкого. А поэт и фронтовик Давид Самойлов, которого я боготворил, как-то перечисляя в интервью (помню, это было на его даче в Опалихе) десять самых ярких ныне здравствующих русских поэтов, не назвал Булата Окуджаву. Я его спросил тогда, «Дэзик, вы, наверное, просто забыли Булата?» И он ответил: «Запомни, Саня, настоящая поэзия не нуждается в гитарной подпорке». Такой вот философский тезис... И Андрей Вознесенский в стихах, посвященных смерти Высоцкого, обращается к нему «мой брат меньшой» и просит «не называйте его бардом». Помню, Павел Григорьевич Антокольский когда-то, прочитав мои стихи, сказал: «Слушай, зачем ты песенки пишешь, у тебя же стихи неплохие...» И эта традиция сохраняется.

Поэт Давид Самойлов читает свои стихи на поэтическом вечере, 1983 год

Поэт Давид Самойлов читает свои стихи на поэтическом вечере, 1983 год

Фото: ТАСС/Борис Кавашкин, Владимир Савостьянов

Ведь и Женя Евтушенко тоже бы не чужд такому отношению, когда говорил «я думал, ты бард, а ты поэт». Хотя уж его-то слова не раз клали на музыку, одни «Хотят ли русские войны» чего стоят. Так что мы не так уж далеки друг от друга. Кстати, сейчас мы с режиссером и кинодокументалистом Натальей Касперович делаем фильм «Страна и слово», где пытаемся поставить вопрос об истории авторской песни в России, ее положении сегодня и перспективах на завтра. Я, например, убежден, что авторская песня сегодня испытывает кризис по одной причине: первое поколение бардов — Булат Окуджава, Александр Галич, Владимир Высоцкий, Новелла Матвеева, Юрий Визбор, Юлий Ким и некоторые другие — это были действительно поэты с гитарой в руках. Все они — великолепные литераторы. Если бы Галич не написал ничего, кроме посвященной Янушу Корчаку поэмы «Кадиш», он всё равно вошел бы в русскую поэзию. А им на смену пришли ребята, которые прекрасно играют на гитарах, отлично поют, но стиховой основы у них нет. Кто-то весьма точно сказал, что авторская песня — это «музыкальное интонирование русской поэтической речи». Так вот, поэтическая речь из бардовской песни сейчас исчезла. Но это обязательно пройдет, и авторская песня в той или иной форме непременно возродится. Песня в России, тем более авторская, неубиенна!


https://iz.ru/901890/georgii-oltarzhevskii/poeticheskaia-rech-iz-bardovskoi-pesni-seichas-ischezla

завтрак аристократа

Никита Елисеев Государевы художества 25.11.2019

Откуда берется ностальгия по сильной руке в сфере культуры?



Смешались в кучу кони, люди… О воспитании общественного вкуса говорят не первое столетие, но торжествует с неизменным успехом пошлость

Курс на госконтроль за культурой был решительно взят сто лет назад — с учреждением государственного издательства, национализацией кинодела и другими декретами молодой советской власти. Тот опыт управления культурной сферой вроде бы признан неудачным, но ностальгия по нему просыпается регулярно — как, например, на недавнем Культурном форуме в Санкт-Петербурге. В чем истоки «государственного» соблазна?


Когда Бернард Шоу дарил свою книгу «Назад к Мафусаилу» нашему экстремисту Владимиру Ленину, он снабдил ее подписью: «Николаю Ленину, самому интеллектуальному из всех политических лидеров современной Европы». Надо заметить, что Шоу вообще был человеком остроумным и любил двусмысленности: этой фразой он не столько хвалил Владимира Ульянова (псевдонимом которого был изначально Николай Ленин, а вовсе не Владимир!), сколько унижал других политиков — кто же вы такие, если какой-то журналюга из России оказывается сообразительней вас? А этот журналюга действительно сумел попасть в резонанс не только с грубыми желаниями масс, но и с тайными соблазнами элит.

Я здесь хочу вспомнить его программную статью 1905 года «Партийная организация и партийная литература». Автор в ней очень изящно расправляется с творческой свободой: конечно, говорит он, все художники, которые не связаны партийными обязательствами, могут быть совершенно свободны от нашего контроля! Но вот только учтите, что до конца свободными у вас быть не получится: творец всегда зависит от заказчика и публики. И если художнику предложить: ты от кого хочешь зависеть? От тупой публики, которая не понимает новых течений и не собирается тебя читать/смотреть? От денежного мешка, которому сегодня нравится авангардист, а завтра реалист? Так, может, лучше служить нам? Мы оговариваем, конечно, некоторые условия, но они же такие четкие, элементарные, и что, вы думаете, художник на них не согласится?..

Самое удивительное, что в своих рассуждениях экстремист Ульянов опирался на богатую культурную традицию в отечестве, эдакую нашу предрасположенность. Например, аналог его тирады содержится в русской классике: в «Портрете» Николая Васильевича Гоголя есть заключительный монолог Екатерины II, который обычно никто не замечает. А он важен. Императрица там поясняет, что, вообще говоря, искусство процветает не при демократии, которая губит все творческое, поскольку ориентирована на тупую публику и прибыль, а при просвещенных деспотиях, например у меня. Я, Екатерина, этому художнику Черткову, пошедшему на поводу у публики и превратившемуся в служителя тьмы, я бы ему «грант» дала — рисуй что хочешь, ни о чем не думай, будь гением! И ведь Гоголь не впустую рассуждал. Пожалуй, он и получил самый удачный литературный грант всех времен и народов: Василий Андреевич Жуковский исходатайствовал у Николая I государственных денег для писателя — тот их взял, чтобы жить в Италии и создавать там первый том «Мертвых душ». Впрочем, косвенным поводом для такой государевой щедрости был не самый светлый эпизод нашей истории — трагическая смерть Пушкина…

Но заметим, мечта о государе с его деньгами, который окажется милее пошлой публики и грубого спонсора, в сознании художников присутствовала. Ленин просто предложил ее реализовать — до логического конца. И художники соблазнились.

Об этом как-то не принято говорить: считается, что государство, тем более такое живодерское, как Советский Союз, всех поработило, а деятели культуры — невинные жертвы. Однако это не вся правда, если признать, что именно недовольные «пошлой рыночной» жизнью художники первыми рукоплескали приходу нового Контролера.

Я как-то читал воспоминания очень умного и по-настоящему объективного диссидента Сергея Григорьянца, который прошел и голодовки, и аресты — все, как положено. И вот он рассказывал, как сдавал экзамены и ему по истории партии попался билет как раз о «Партийной организации и партийной литературе». Григорьянц сообщает, что читал эту статью, но совсем не понял, «что автор там несет». Отвечал он на все предыдущие вопросы блестяще, поэтому экзаменатор послал молодого человека в библиотеку: мол, пересмотри текст заново и просто перескажи. И даже после повторного освежения ленинской мысли в голове Григорьянц, согласно его воспоминаниям, был бессилен: абракадабру не перескажешь! Я, ознакомившись с этим свидетельством диссидента, некоторое время был в недоумении. Чего ж там сложного? Ленин в тексте развивает ровно ту нехитрую мысль, которую я привел в начале, последовательно и точно. А потом вспомнил: Григорьянц ведь еще и страстный коллекционер, он очень любит русское искусство, русский авангард и готов его защищать против всех наветов. На ленинский «соблазн» как раз авангардисты клюнули первыми. Они до определенного времени (пока их не стали лупцевать в открытую) с радостью принимали условия, предложенные экстремистами. Только потом выяснилось, что государство, которому они отдали свою звонкую силу, еще нервнее мецената и тупее самой тупой публики…

Но честному защитнику художников сложно даже помыслить, что в 1905 году лозунги Ленина звучали для них соблазнительно и вовсе не были «абракадаброй», а находили самый живой отклик.

Тут дело еще в том, что деятелям искусства очень не нравился НЭП. Вот этот весь рынок, «лихие 90-е» — он никогда не нравится. Пусть литераторы были относительно свободны (цензура все равно присутствовала), но приходилось зависеть от денежных мешков, которые, как мы знаем, часто задерживали гонорары, меняли вкусы и прочее. С высоты пережитого нам, конечно, могут быть даже симпатичны образы многих НЭПманов, но тогда бы нас не поняли. Скажем, в 1924 году в России была создана первая и последняя концессионная кинокомпания, в которой участвовали как НЭПманские деньги, так и иностранный капитал (своеобразный, конечно, иностранный капитал: деньги коммунистической организации со штаб-квартирой в Берлине «Международная рабочая помощь», хочется добавить, и российскому кинематографу тоже). Во главе кинокомпании фактически стояли удивительные люди: купец-старообрядец Михаил Семенович Трофимов, который еще в 1915 году создал свое киноателье «Русь» и выбрал кредо: кино — это не хобби, не способ заработка, а долг перед русским искусством (нужно сделать такое же хорошее, как на Западе), и его друг, Моисей Николаевич Алейников. Это была очень яркая студия: Яков Протазанов на ней снял «Человека из ресторана» по рассказу Шмелева с Михаилом Чеховым в главной роли. «Потомок Чингисхана» Пудовкина по сценарию Осипа Брика и Ивана Новокшонова тоже был снят на этой студии и оказался любимым фильмом Грэма Грина, между прочим.

Но государству всегда хочется сделать ставки на нужных людей, не размениваться на рынок, не беспокоиться о том, сколько людей посмотрят тот или иной фильм. На идеологии не экономить. И режиссеру (если говорить о кино) тоже не очень хочется думать о прокатном успехе или неуспехе своей картины. Заметьте, вот, что интересно: НЭП ведь свернули под общие аплодисменты. Пришел советский контроль над искусством. Казалось бы, уж кто-кто, а люди творческих профессий должны были предчувствовать, ужасаться, но нет! Есть удивительные воспоминания Александра Тимофеевского о великой (без преувеличения) переводчице Надежде Януарьевне Рыковой (это ей посвящено стихотворение Анны Ахматовой: «Всё расхищено, предано, продано...»). Александр Тимофеевский спрашивает у старой уже женщины о ее коротком сталинистском помрачении в начале 1930-х: «Как же так? Вы же в юности за кадетов голосовали в Учредительное собрание! А тут НЭП свернули...». И Надежда Рыкова очень толково всё объяснила молодому тогда Александру Тимофеевскому. Мол, НЭП для творческого человека — не фунт изюма. Гонорары надо выбивать. Издательство, выпустившее переведенную тобой книгу, может разориться. А тут… заказчик — государство! Уж оно-то не разорится! И гонорар выплатит. А если ты вступишь в Союз писателей, в секцию переводчиков, то последуют: Дом отдыха, пансионат... чем не жизнь! Александр Тимофеевский напомнил, что за все эти преференции следует отъем свободы, причем не только творческой, а и физической. «Ну как мы могли это предположить?!» — честно ответила Надежда Рыкова.

Я человек поживший, «можем повторить» — это не для меня. Но вынужден констатировать, что сегодня наряду с часто звучащими речами о том, как ценна свобода творчества, растет — даже внутри художественного цеха — тихая ностальгия о нашем экс-Контролере, о советской культурной политике. Звучит опять некое призывание: а вдруг с Тобой будет лучше… Мне ж говорил с тоской Александр Семенович Кушнер, замечательный поэт: «У меня сейчас книжка вышла тиражом 1000 экземпляров — и это много. А первая моя книжка, в государственном советском издательстве, вышла тиражом 30 тысяч экземпляров, и все тогда мне сказали: "У-у-у, как тебя коммунисты не любят!" 30 тысяч тиража по тем временам — дискриминация». А еще кто-то вспоминает лом народа на подпольные выставки, стадионы тех, кто слушал шестидесятников… Что здесь противопоставишь?

Я, конечно, говорю, что Бродского до дурдома довели, арестовали, в ссылку отправили, что андерграундные, неофициальные художники жили в полной нищете, под прессом враждебной им власти, говорю, что, может, нет ничего хорошего в «стадионах, слушающих поэзию», и поэзия вообще-то создана для небольшого количества людей… Но все это по нынешним временам, как ни странно, слабо. Мне возразят: вот смотрите — растет будущий писатель Даниил Гранин, заходит он в книжный магазин и случайно покупает брошюрку про Майкла Фарадея (за копейки, разумеется). Потом он эту брошюрку читает и вдохновляется так, что хочет стать физиком. Попробуйте представить юного нынешнего Гранина, заходящего в книжный сейчас, что там случайно купишь? Ужас что, говорят мне. В лучшем случае какое-нибудь жизнеописание генерала вермахта…

Мои собеседники искренне переживают за вымышленного современного юного Гранина, им тревожно — как это он без культурного присмотра? В разговоре с одним очень умным кинорежиссером я почерпнул, как мне кажется, ценную мысль, открывающую природу этой тревоги. Он спрашивал: вот чем с культурной точки зрения отличается тоталитаризм от демократии? Демократия — это же свобода, а раз свобода, то в принципе такому социуму в его наиболее идеальном воплощении (в реальности идеала, конечно, не встретишь) плевать на отдельного человека. Вот ты хочешь быть неучем, валяться на помойке и ничего не делать — пожалуйста: это твоя проблема, но и твой выбор, в котором ты вполне самостоятелен. Валяйся сколько угодно! Не то авторитаризм, а тем более тоталитаризм, при котором многие из нас жили. Он заинтересован в среднем уровне каждого конкретного человека. Вот ты сидишь дома, тебе не хочется по радио слышать инсценировку «Мадам Бовари», а по радио только она и идет. И ты слушаешь. Потом еще музыкальную классику запустят, ты уже воешь, а ничего: послушай, послушай. Поднимайся над своим культурным уровнем! В рабочий полдень пустим эстраду, потерпи. И это ведь здорово, да? Вот по этому скучают! Но проблема в том, что, когда ты поднимаешься выше среднего уровня (крайне узко очерченного, надо сказать, даже в пределах интеллектуального усилия одного поколения), тебя бьют по башке. То есть такое недемократическое общество все время «ставит на крыло» своих воспитанников для полета… в стену.

И в конечном итоге ценой широкого культурного охвата становится очень малая культурная глубина. Приобрести и то и другое разом невозможно — это соблазн, иллюзия, на которую мы уже попадались.

Можно ли здесь найти какой-то компромисс? Можно, конечно: не идеологизированное государство, не ставящее своей задачей воспитание масс, вполне способно поддерживать сложную настоящую культуру. Случай с Гоголем тому пример. Или вот другой пример, из опыта жизни за океаном. У нас сейчас любят вспоминать, что в США во времена нового курса были государственные программы по поддержке кинематографа. Да, были, но какое кино они поддерживали? Не елки-палки и даже не энные по счету роты. На госденьги в 1940 году, например, был снят фильм о протестном марше разорившихся фермеров по роману «Гроздья гнева» Стейнбека. Всем было ясно, что фильм тяжелый, его далеко не каждый захочет смотреть, поэтому тут государевы деньги полезны. Кстати, замечательный факт: этот фильм уже собирались закупить и показывать в Советском Союзе, но тут вдруг просматривающие инстанции сообразили: изображены бедные фермеры, а у них в каждой семье по… грузовику! В общем, уберегли нашего зрителя от культурного шока.

А что касается воспитания общественных вкусов… Быстро они не воспитываются, и скорость здесь вредит качеству. В Москве 1910-х годов впервые показывали работы Пикассо, и появился такой анекдот: стоит Суриков у кубистического полотна, его замечает некая дама. Дама аккуратно подходит поближе и вслух рассуждает: «Ну какой же ужас, ну совсем не умеет рисовать! То ли дело наши мастера»,— думая, что она польстит Сурикову. А тот оборачивается и отвечает: «Мадам, я сам создаю в голове такие же композиции, прежде чем нарисовать "Взятие снежного городка". Вы этого не понимаете — ничего. Просто эта картина не для вас, не мешайте мне, пожалуйста». Видимо, бесполезно наставлять на путь истинный каждую даму, нуждающуюся в «генеральной линии» для руководства своим вкусом. Поэтому для развития национальной культуры (и будущего развития самой дамы) вполне достаточно прослойки свободных художников, способных общаться друг с другом и да, довольствоваться малым. Или очень большим — своим искусством и пониманием этого искусства теми, чьим мнением (а не деньгами) они дорожат.



https://www.kommersant.ru/doc/4148229

завтрак аристократа

А.М.Мелихов книга "Броня из облака" (извлечения) - 19

Особые пути из-под особых крыш



Чтобы быть сильными, нужно быть гордыми, чтобы быть гордыми, нужно чувствовать себя уникальными. Однако наши либеральные гувернеры считают всякие разговоры об особом пути России первым шагом к изоляции и агрессивному национализму, если не к полному нацизму.

В пионерлагере это было тоже самое страшное обвинение: ты что, особенный?!. Но если бы этот вопрос услышала наша мама, она бы несомненно ответила: конечно, особенный! Те, кого мы любим, всегда особенные, ординарны и взаимозаменяемы только те, к кому мы равнодушны. И мир, а в первую очередь наши конкуренты, с утра до вечера учит нас скромности, поскольку именно высокая самооценка придает нам сил, и в конце концов мы овладеваем наукой ни на что не претендовать, пропускать вперед тех, кто поумнее да покрасивее, чего они от нас и добивались. Но когда вдруг в нас кто-то влюбляется и говорит: ты единственный, таких, как ты, больше нет, наша душа отвечает не всплеском скромности: ну что ты, таких, как я, тысячи, — нет, всплеском радости. Именно об этом она и грезила, не решаясь себе признаться.

Каждый человек и каждый народ может любить только тех, кто поддерживает в нем естественное для всякого живого существа чувство собственной уникальности. Зато когда нас оценивают по какому-то чужому критерию да еще и выставляют не слишком высокую оценку, — тогда-то нам и хочется отвергнуть и оценщиков, и самое их шкалу: мы начинаем настаивать на своей особости, когда нам в ней отказывают. Но, поскольку глобализация все больше стран и народов выстраивает по единому ранжиру, а высокие места в любом состязании достаются лишь немногим, то проигравшим поневоле приходится искать утешения в идеологиях особого пути — их расцвет есть реакция на унификацию. И правительства, которые откажутся идти навстречу этой реакции, будут утрачивать популярность, уступая дорогу более услужливым.

Таким вот образом эта могучая психологическая потребность столь многих (в сущности, большинства) народов неизбежно найдет удовлетворение в разного рода идеологиях «особого пути» — только одни из них будут оборонительными, а другие наступательными. Оборонительными идеологиями я называю те, которые декларируют отказ от приза, за который ведется борьба, а наступательными те, которые призывают насильственно захватить этот приз или, по крайней мере, максимально отравить торжество победителей. Уничтожить этот механизм психологической компенсации никому не под силу — попытки его высмеять, изобразить архаической нелепостью могут разве что превратить оборонительные идеологии в агрессивные (направленные в том числе и на своих разоблачителей).

Многие социологические опросы отмечают у россиян симпатию к некоему особому пути, однако никто даже не ставит вопрос, оборонительный или наступательный характер носит эта симпатия. Лично мне кажется, что в основном пока что оборонительный, но если почаще выводить этот способ самоутешения на чистую воду, то в конце концов удастся превратить его и в агрессивный.

На мой взгляд, гораздо более целесообразно не бороться с неодолимым стремлением (готовность соответствовать каким-то стандартам может быть проявлена только теми, кто этим стандартам уже соответствует либо находится в двух шагах от этого), а использовать его в разумных целях. Преимущества и соблазны модернизации настолько наглядны и огромны, что декларируемые отказы от нее суть, как правило, декларации лисицы, отказывающейся от недоступного винограда. Идеологии особого пути на первых порах чаще всего возникают не как оправдание агрессии, а как прикрытие капитуляции, как утешение в неудачах. И человек, и народ, когда их настигает поражение, говорят себе: «А я и не хотел». И здесь не нужно выводить их на чистую воду, повторяя: «Нет, ты хотел, да только у тебя не вышло. Так что не важничай, а учись у более умных и умелых». Если даже это правда (а правдой это бывает разве лишь наполовину, ибо любой успех наполовину определяется удачей), все равно она будет воспринята как соль на раны и лишь удвоит и без того всегда присутствующую неприязнь проигравших к победителям.

Поэтому правительству, желающему осуществить ненасильственную модернизацию, разумнее отводить нарастающую агрессию временными уловками в том духе, что мы-де сами отказались от упущенного приза, потому что это несвоевременно, слишком дорого, противоречит нашим нравственным принципам, традициям и т. д., и т. д., и т. д.; но мы спокойно все получим, двигаясь собственным особым путем — в свое время, без надрывов, без утраты самобытности, — все эти припевы давно известны. Нужно только не попадать в сети собственной пропаганды, а собирать силы для новой попытки, которую тоже нужно изображать как собственный, никем не вынужденный и никому не подражающий путь развития.

Разумеется, это дело тонкое, утешения и стимулы правящие должны дозировать очень осторожно и быть всегда готовыми что-то прибавить, а что-то убавить в зависимости от реакции управляемых — при неизбежно сохраняющемся риске внезапного выброса фундаментализма, агрессивной версии идеологии особого пути. Но полный отказ считаться с потребностью людей в мягком варианте такой идеологии обеспечивает ее жесткие выбросы со стопроцентной гарантией.

Однако, все может оказаться и сложнее, и гораздо проще. Поэтому предлагаю задуматься, может ли обладать какая-то идеология особого пути модернизационным потенциалом? И как она может быть сконструирована, если такой потенциал имеется?


* * *


Модернизация Кавказа — эта тема с большим увлечением обсуждалась на организованном Ингушским государственным университетом конференции, в которой, кроме кавказских историков и социологов, приняли участие представители давно прорубившего окно в Европу Петербурга и активно модернизирующегося Казахстана. И разговор не мог не зайти о раз за разом повторяющейся и все-таки каждый раз неожиданной истории: то один, то другой народ семимильными шагами нагоняет Европу — и ни с того ни с сего вдруг поворачивает обратно, к каким-то полузабытым, а то и вовсе выдуманным архаическим (если не варварским) обычаям, институтам, персонажам…

Когда девушки в секулярном Казахстане начинают носить мусульманские платки, а юноши в либеральном Петербурге майки с надписью «СССР», это можно принять за молодежный выпендреж; когда успешно модернизирующийся Иран взрывает исламская революция, это можно объяснить бедностью и малой образованностью; но вот когда в Российской империи на рубеже веков европейски образованные и индивидуально успешные представители народа, считающегося предельно рациональным, воспламеняются грезой о восстановлении собственного государства, утраченного двадцать веков назад — я имею в виду светский сионизм, отказавшийся даже и от языка идиш, на котором говорили миллионы, — тут поневоле задумаешься: а нет ли общей причины в этом регулярном возрождении архаики?

Есть. Народы лихорадочно хватаются за отмирающие элементы своих национальных культур, чувствуя, что вот-вот останутся без крыши над головой. Ибо национальная культура — это система коллективных фантазий, заслоняющая от наших глаз унизительную жестокость жизни, подобно тому как крыша дома скрывает от наших глаз черную бездну космоса. Естественно, любой народ в такой ситуации будет держаться за каждую черепицу и каждый стальной лист с исчезающей крыши и станет, мягко говоря, относиться без симпатии к вольным или невольным разрушителям этой крыши — его экзистенциальной защиты.

Либеральные идеологи не раз дивились, почему народ не желает простить либеральным реформаторам таких лишений, которые можно считать разве что мелкими неприятностями в сравнении с теми страданиями, какие он претерпевал со стороны модернизаторов авторитарных, вроде Петра или Сталина. Кому, однако, прощается если не все, то очень многое. Ответ обычно дается самоутешительный: варвары, дикое скопище пьяниц, страна рабов, страна господ…

Однако, к счастью и к несчастью, никакие нации рабов невозможны. Люди всегда испытывают неприязнь к тем, кому вынуждены подчиняться не по своей воле, и всегда ощущают тайную или явную ненависть ко всякому, кто внушает им страх. Люди почитают и охотно повинуются тирану лишь до тех пор, пока видят в нем орудие своих целей. И если какой-то тиран — особенно если не за их счет, а тем более в прошлом — наворотил целую гору подвигов вперемешку с горой ужасов, потомки стараются закрывать глаза на ужасы, ибо воспоминания о подвигах предков укрепляют их экзистенциальную защиту — ослабляют ощущение собственной ничтожности, а именно оно есть главный губитель человеческого счастья.

Модернизаторы же, которые не ставят перед народом великих целей, не поддерживают в нем абсолютно необходимое каждому народу ощущение собственной исключительности и красоты, но всего лишь предлагают ему уподобиться некоей норме, сделаться в лучшем случае двенадцатым в дюжине, — они экзистенциальную защиту разрушают. Ибо представление о собственной дюжинности разрушительно как для личности, так и, в неизмеримо большей степени, для народа. За какие же коврижки народ станет прощать хоть малейшие неудобства планировщикам, которые, перестраивая дом, оставят хозяев без крыши над головой? Пускай страдания не столь уж невыносимы, но зато они вовсе не имеют высокого оправдания. Лишения, вызываемые либеральными преобразованиями, могут быть оправданы только в том случае, если они будут сопровождаться укреплением национальной экзистенциальной крыши.

Один из наиболее эффективных способов ее ремонта — терапия успехами. Хотя бы небольшими. Хотя бы воображаемыми. Хотя бы не собственными, а успехами тех, с кем униженный и оскорбленный эмоционально себя отождествляет — вплоть до любимой футбольной команды. Или, тем более, успехами его страны, эмоциональное слияние с которой являет собою главный слой его экзистенциальной защиты. Именно в кризисные эпохи необходимо сосредоточивать силы на пускай штучных, но выдающихся достижениях, на всякого рода рекордах — в науке, в искусстве, в технике, в спорте…

Однако такие рекорды не всем по плечу, а главное, их может оказаться недостаточно, если традиционные ценности очень уж далеко отстоят от ценностей модернизируемого общества. Особенно трудно приходится тем народам, чья историческая судьба была веками связана с войной: ценности воина, требующие презирать смерть и уют, почти несовместимы с ценностями устроителя, требующими гуманности, умеренности и аккуратности. Если вчера считались высшей доблестью храбрость и щедрость, как шагнуть в новый мир, культивирующий трудовую дисциплину и бережливость? Лидеры модернизации, обладающие этими буржуазными добродетелями, будут отвергаемы традиционным миром: дисциплинированный работник будет окрещен подхалимом, бережливый хозяин скупердяем, предприимчивый бизнесмен проходимцем.

И здесь, в переходный период на помощь может прийти аристократическая модернизация. А именно: «передовой», наиболее модернизированный слой не только не утрачивает классических доблестей, в сущности не так уж необходимых или даже вредных для «новой жизни», но, напротив, концентрирует их в себе с особой силой, подобно тому как европейски образованная аристократия пушкинской поры с особой остротой культивировала физическую храбрость и готовность драться на дуэли из-за пустяковых на наш взгляд поводов. Люди, закладывавшие основы России как великой литературной державы, считали делом чести не уступать каким-нибудь гусарам даже и в бретерстве, казалось бы, совершенно излишнем для литературного труда. Два величайших поэта, Пушкин и Лермонтов, отдали жизнь в схватке с ничтожествами, Толстой был в шаге от дуэли с Тургеневым, крупный чиновник Грибоедов стрелялся с прославленным уж никак не литературными или дипломатическими подвигами Якубовичем…

Разумеется, в какой-то степени это было вынужденным, но вынужденным чем? Все тем же культом храбрости! Пушкин после встречи с гробом Грибоедова вспоминал о недооцененности его поэтического таланта, его государственных дарований и, самое обидное, даже его холодная и блестящая храбрость была в подозрении — все в одном ряду! (Нам, рассуждая о непризнанности Платонова или Булгакова, и в голову не придет размышлять, как бы они вели себя под пулями.)

Кого в Европе можно поставить рядом с этими русскими европейцами? Зачем им было нужно это мальчишество? Этим мальчишеством они защищали собственную экзистенциальную крышу, красоту собственного облика в соответствии с умирающими критериями. Утрированный культ Марса, Вакха и Венеры крышевал их измену заветам отцов. А вот их детям, родившимся уже под новой крышей, эта гиперболизация уходящих представлений о достоинстве более не требовалось — отсюда и сетование старых гусар на то, что молодежь измельчала: «Жомини да Жомини! А об водке — ни полслова». Этот конфликт отцов и детей отражен и в толстовских «Двух гусарах».

Но при этом не надо забывать, что после наполеоновских войн русское офицерство было охвачено сильнейшим порывом к просвещению: все общества, в которых обсуждались проблемы модернизации, трудно даже перечислить.

Я думаю, Кавказу тоже пришлась бы впору аристократическая модернизация. Если модернизирующий слой станет культивировать в себе классические кавказские доблести (двигаясь при этом вперед, а не назад), это психологически защитит и самих модернизаторов и, что еще важнее, сделает их личности, а значит и их миссию привлекательной для масс. Разумеется, я не имею в виду чего-нибудь вроде возрождения набеговой системы — это был бы отказ от модернизации, — я говорю о ее психологическом, экзистенциальном прикрытии. И эта временная крыша растворится сама собой, когда новая жизнь отыщет собственные способы видеть себя красивой и значительной. Тогда-то, сделавшись окончательно ненужной, улетучится и повышенная щепетильность в вопросах чести, склонность хвататься за кинжал, как у русского дворянства отмерла склонность по любому поводу хвататься за пистолет — когда дуэль перестала служить экзистенциальной защитой.

Чтобы приблизить эту пору, российское государство должно не забывать, что модернизация никогда не принимается из рук чужаков. И что героев рождает война, а беззаботность — консьюмеристов. Если государство сумеет обеспечить Кавказу и кавказцам такой уровень безопасности, при котором физическая храбрость превратится в романтическое излишество, это сделается наилучшей предпосылкой для успеха аристократической модернизации Кавказа.

Итак, особых путей модернизации должно быть, минимум, столько, сколько имеется систем экзистенциальной защиты (общая система экзистенциальной защиты, признание совместной избранности и объединяет культуры в цивилизации). Ибо у каждого народа есть собственная романтизированная история, собственные культурные образцы — собственные герои и святые, предания о которых чаще всего просто несовместимы с современными представлениями о гуманности и рациональности. Для того чтобы примирить эти непримиримости, требуется прежде всего время и новые предания о новых героях и святых. И какой же должна быть экзистенциальная крыша для самой России? Ее базовая формула, мне кажется, может звучать примерно так: мы творим историю. Вместе с другими великими державами.

Здесь несомненно открывается масса роскошных возможностей осмеять желание народа не выходить из-под привычной крыши хотя бы одним прыжком: да разве-де у великой державы бывают такие сортиры, такие пенсии, такая коррупция — перечень наших слабостей и пороков можно длить бесконечно. И я даже не собираюсь возражать, что признаком великодержавности являются не пенсии и не сортиры, а возможность оказывать существенное влияние на ход исторических событий — неизмеримо важнее то, что попытки лишить народ экзистенциальной защиты хотя бы и путем ее осмеяния вызовут (и уже вызывают) такую ненависть к обновлениям, что это может отбросить страну с особого пути модернизации к стандартному пути архаизации.

Есть еще одно попугайское клише, избавляющее от необходимости вдумываться и понимать побудительные мотивы своего народа: имперский синдром (постимперский синдром). Однако гордая риторика при умеренной политике — это отнюдь не скрытая агрессия и мечта о реконкисте, но всего лишь попытка людей хоть как-то сохранить остатки привычного собственного образа, покуда их дети обживутся в более тесном новом доме и возведут на нем новую крышу воодушевляющих и утешительных иллюзий и грез.

Бороться с экзистенциальной ущемленностью презрением означает заливать угасающие угли бензином. Рационально настроенные наблюдатели месяцами дивились тому, что череда ближневосточных революций так и не выдвинула никакой позитивной программы. Хотя месть — ничуть не менее позитивная программа, чем всякая другая. Если не более. Сжечь дом обидчика — эта акция может очень даже возвысить поджигателя в собственных глазах.

Подарить ему выстраданную возможность ощутить себя красивым и значительным. А это главное за что мы боремся на этой крошечной земле под бескрайними пустыми небесами.

И так не хотелось бы, чтобы и Россия начала поиски значительности в мести, а не в созидании.

А между тем, в одном очень важном отношении она чуть ли не два века действительно шла особым путем, достигнув совершенно потрясающих результатов благодаря тому, что творческое меньшинство в ней оказывалось освобожденным и от серпа, и от молота, и от безмена — и от труда, и от торговли. Этим творческим меньшинством оказывалось то дворянство, то научная интеллигенция, но результат каждый раз оказывался то великим, то просто великолепным.

Уже давно сделалась пошлостью констатация той очевидности, что в России всегда жестко, а то и до нелепости жестоко подавлялась политическая свобода. Однако очень редко или даже никогда не обращают внимания на то, что в России постоянно возникали свободные зоны. Зоны, свободные от корысти и заботы о бренном. Зоны, почти невозможные в более демократических странах, где требуется не только трудиться, но и обращать в товар продукты своего труда: недаром гениальнейший из смертных не желал зависеть ни от царя, ни от народа. Хрен редьки не слаще — Пушкин хотел служить лишь своей поэтической прихоти.

На таких-то островках свободы (праздность вольная — подруга размышленья) и рождалась величайшая литература, великая музыка, великолепная наука, позволявшая ученым утолять собственное любопытство за государственный счет. И как раз эти-то островки постаралась уничтожить революция лакеев и лавочников под знаменем рационалистического либерализма. Против которого давно пора возвысить знамя либерализма романтического, отстаивающего для творческой личности принцип «не продается вдохновенье». А служит красоте и величию человеческого образа. Творит бессмертные дела.

Гарантии свободы для служения не бренному, но бессмертному, идеология романтического либерализма хотя бы для узкого круга — это и есть особый путь России.

А аристократические обитатели этих свободных зон и творят подвиги, становящиеся предметом национальной гордости, и сами служат источником соблазна для творческих меньшинств входящих в Россию и окружающих ее этносов. Из двух главных орудий межнациональной конкуренции — угроза и соблазн — второе приносит многократно менее кровавые и более прочные победы. Но, чтобы соблазнять, надо быть красивыми. Разве гордая горская знать согласилась бы сделаться частью имперской аристократии, если бы ее ядро — русская аристократия — было менее блистательным?

Если бы Россия, как это было когда-то, слыла страной, живущей не очень богато и даже не слишком чисто, но регулярно порождающей людей, способных поражать воображение, она привлекла бы к себе сердца всех, кто ощущает в себе нереализованные дарования, чарующей молвой: «В России умеют ценить таланты».

Этот итог я, пожалуй, и назвал бы нашей сегодняшней национальной идеей.

Способной не только воодушевлять нас самих, но и привлекать к нам чужие сердца. Разумеется, аристократии духа тоже необходима красивая родословная, и вроде бы именно для этого и создана комиссия по противодействию фальсификации истории — чтобы бороться с попытками принизить образ России. Но стремление каждого народа иметь возвышенный образ самого себя настолько огромно, что попытка любой комиссии ограждать его репутацию напоминает попытку воробья опекать орла. Если мы начнем изо дня в день оплевывать все национальные святыни, этим мы только вырастим гиперромантическое движение, которое вообще объявит историю России абсолютно безупречной и неприкосновенной. Радикальный национализм в основном и порождается попытками преодолеть национализм нормальный, подобно тому как организм реагирует повышенной температурой на внедрение инородного тела. И вот эта реакция на попытки — безразлично, «объективные» или «необъективные» — принизить образ России в глазах ее населения гораздо опаснее, чем то потенциальное снижение ее репутации, для борьбы с которым и создается комиссия.

Хотя репутация каждого народа столь важный социальный капитал в международной конкуренции, что непрестанная борьба за увеличение собственного капитала и уменьшение чужого абсолютно неизбежна. И если внутри России в защите ее образа от принижения не заинтересованы лишь очень немногие, именно на этом принижении и построившие свою защиту от ужаса собственной ничтожности, то вовне ее тоже лишь очень немногие не пожелают приподнять свою самооценку за счет страны, которая столько десятилетий внушала страх (да и кто ее знает, на что она способна в будущем). Вот эти-то психологические интересы и определяют все: есть потребность очернять — будут подтасовывать факты в пользу очернения, будет потребность обелять — будут подтасовывать в пользу отбеливания. Объективности не существует, всякое мышление есть подтасовка.

Но чужими репутациями озабочены больше не брокеры и не докеры, а интеллектуалы. И они всегда будут подтасовывать в пользу той картины мира, которая обеспечит им ощущение собственной избранности. Голод в Руанде или свобода слова в России волнуют их лишь в той степени, в какой борьба с ними увеличивает их собственный психологический комфорт. А если самые ужасающие нарушения прав человека станут приходить в противоречие с какой-то их утешительной сказкой, они закроют на них глаза или найдут тысячи виртуозных оправданий. Мы же помним, как все эти нобелевские лауреаты, Ромены Ролланы и Бернарды Шоу, воспевали сталинскую Россию, а Шоу, покидая голодающую страну, похвастался, что писал правду о Советском Союзе, даже еще и не побывав там: ему и видеть было не нужно, чтобы знать правду.

Умнейшие мужи Европы предпочитали держать свой скепсис в наморднике, если он угрожал их любимой цацке — я хочу сказать: сказке — социализму, дарившему им экзистенциальную защиту. В этом и заключается мой рецепт: будет Россия дарить интеллектуалам светлую сказку об их избранности — они будут нас высветлять, невзирая ни на что, потому что им есть дело только до самих себя. Не будет сказки — не поможет никакая пропаганда: не чиновникам тягаться в софистике с лучшими умами просвещенного мира.

И какой же сказкой сегодняшняя Россия может очаровать эти лучшие умы? Наши обличители в воспитательных целях любят сопоставлять российский ВВП с какими-нибудь африканскими странами, дабы мы не слишком задирали нос (без чего ни один народ выжить не может), но трудно не видеть, что не в ВВП счастье. Никто не уважает Италию за ее средней руки достаток — ее чтут за Леонардо, Микеланджело, Ферми. А мы уже век проедаем авторитет Толстого, Достоевского, Чехова, Чайковского, Менделеева…

Забыв при этом массу красивейших судеб двадцатого века. Для того чтобы создать красивую национальную родословную, нашему государству, благодарение небесам, вовсе не требуется прибегать к фальсификации. Нужно всего лишь регулярно проводить инвентаризацию и обновление своей сокровищницы.

Ее блеск способен очаровать и тех, кого принудить невозможно.



http://flibustahezeous3.onion/b/418942/read#t20

завтрак аристократа

Из книги Ф.Чуева "Молотов. Полудержавный властелин" (извлечения) - 80

ОТ АВТОРА

...В пять лет я выучился читать. В доме были только политические книги да газета «Правда». Интерес к политике, а потом к истории возник рано и сохранился надолго. Может быть, поэтому жизнь и подарила мне встречи со многими видными политическими, государственными, военными деятелями, учеными, героями. Память и дневниковые записи высвечивают яркие личности маршалов А. Е. Голованова и Г. К. Жукова, адмирала Н. Г. Кузнецова, государственного деятеля К. Т. Мазурова, академиков А. А. Микулина, С. К. Туманского, А. М. Люльки, авиаконструкторов А. С. Яковлева, А. А. Архангельского, летчиков М. М. Громова, М. В. Водопьянова, А. И. Покрышкина и многих, многих других — о каждом книгу можно написать.

Вячеслав Михайлович Молотов стоит особо в этом ряду. Я встречался с ним регулярно последние семнадцать лет его жизни — с 1969 по 1986 год. Сто сорок подробнейше записанных бесед, каждая по четыре-пять часов. Как бы ни относились люди к Молотову, мнение его авторитетно, жизнь его не оторвать от истории государства. Он работал с Лениным, был членом Военно-революционного комитета по подготовке Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде, заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны в Великую Отечественную войну, занимал высокие посты в партии и правительстве, вел нашу внешнюю политику, встречался едва ли не со всеми крупными деятелями XX века.

Суждения его субъективны, во многом идут вразрез с тем, что сейчас публикуется как истина, но за семнадцать лет постоянного общения я имел возможность в какой-то мере изучить этого человека, с юности отдавшего себя служению идее. Безусловно, многое из того, что он рассказал, знал только он, и сейчас это трудно уточнить и проверить. Поэтому я буду приводить его высказывания, стараясь не комментировать их. Темы бесед с Молотовым были разнообразны, они касались самых напряженных моментов послеоктябрьской истории нашей страны. Это краткий конспект встреч с Молотовым, дневниковые записи наших бесед. Здесь небольшая часть моего «молотовского дневника», составляющего свыше пяти тысяч страниц на машинке. Да, все эти годы я постоянно вел отдельный дневник, детально записывая каждую беседу, каждое высказывание, а в последующие встречи переспрашивая, уточняя…

То, что вошло в эту книгу, не мемуары Молотова, а живой разговор. Молотов рассказывал, а не надиктовывал. Многие суждения «вытащить» из него было весьма непросто, особенно в первый период нашего знакомства. Некоторые эпизоды Молотов с первого раза не раскрывал, и приходилось возвращаться к ним через пять, десять, пятнадцать лет…

Его видение событий оставалось неизменным. Он был сам себе цензурой. Менялся угол вопроса, но степень ответа оставалась прежней. Поэтому под одним отрывком в книге нередко стоят несколько дат.

Беседы с С. И. Малашкиным



Интересная была статья в «Известиях» месяца полтора-два тому назад. Я не помню, как она называется, большая, на четвертой или пятой странице. Вроде как не замечания, а впечатления от Югославии корреспондента. Стоит почитать. Почитать интересно. Там, между прочим, вот о чем. В Югославии он беседует с разными людьми, с отдельными югославскими деятелями. Один ему говорит: мы придерживаемся теперь делегатского принципа. А что это за делегатский принцип? Оказывается, это интересная вещь. Так у нас раньше было до Верховного Совета. Как строилась Советская власть? Вот я, скажем, был депутатом от завода «Красный пролетарий» в Московский Совет. Потом собиралась Московская конференция, она выбирала Российский Центральный исполнительный комитет, а вот Центральный исполнительный комитет — в общесоюзный выбирал. Ступенчатые, непрямые выбора — они в основе делегатского принципа. У нас так было с самого начала Советов до 1936 года, пока я не сделал доклад на сессии. Только это не называлось делегатским принципом. Я делал доклад об изменении Конституции, сначала о создании советского парламента. Эта система ступенчатая осталась, и появились тайные всеобщие выборы, которые вот и теперь.

У них раньше этого не было, а теперь начали проводить. То ли раньше проводили, но плохо. Это им обеспечивает пролетарское большинство в составе высших органов. И в общем, с этим крестьяне соглашаются. В рабочих районах представительство более крупное, чем из крестьян. В рабочем районе на каждые сто человек один делегат на съезд идет, а в крестьянских — один на пятьсот — семьсот человек.

— Менее сознательные? — спрашиваю я.

— А иначе и быть не может. Иной-то опоры и сейчас нет. Прежде всего, опора на рабочий класс. Вот Сергей Иванович, он в этом вопросе не всегда был ясного мнения.

— Нет, ты, наверно, все-таки знаешь, — говорит Малашкин, — что я крестьян не то что не люблю, но они все-таки, я бы сказал…

— Я бы сказал… Вот дело в чем. Это не вина крестьян, а их беда. Они более отсталый элемент, но рабочие добились того, что крестьяне колоссально активизировались и теперь поддерживают их лучше, чем когда бы то ни было.

— У меня отец был бедняк, он последнюю копейку отдаст, в лаптях все время ходил, а когда я стал жить, зарабатывать деньги, он землю купил. В 1927 году я приехал из Воронежа, Гоствилов у моего отца остановился, ходит с пистолетом, доклады делает, ничего не может — не везут хлеб. Отец тоже не везет. Я думаю: дай я выступлю. А изба наша была седьмая. Я говорю: «Ну давайте с Ивана Герасимовича Малашкина возьмем, у него на двенадцать едоков земли». Отец накинул картуз, матом не ругался, ушел. Остальные рты разинули. Говорили, что я бедноту обидел. А беднота, значит, такая: у него корова, два поросенка, в год по пять пудов, лошади нет, с него не бери. А вот солдатка, у нее маленькие ребятишки, плачут, с нее бери последние сорок пять — пятьдесят пудов? Вот я с других стал брать, не со всей бедноты, я знаю, какая беднота. Беднота, помогая нам хлеб собирать, сама больше съедала. Надо написать об этом, все это мы забыли, ей-богу.

21.05.1974


Пятого марта 1976 года я приехал к Шоте Ивановичу, взяли ящик грузинского вина, купили торт на Преображенке, заехали за С. И. Малашкиным на улицу Куусинена — ив Ильинское, поздравить Молотова, ему девятого числа стукнет восемьдесят шесть.

Сели за стол. Молотов говорит Малашкину:

— Поскольку тебя качает, тебе лишнего не надо.

— У меня в голове слабость, — оправдывается Малашкин.

— Это: «выпил рюмку, выпил две — закружилось в голове».

Я давно заметил, что Молотов проявляет всегда, в каждую встречу, особую заботу о своем друге, как о старшем по возрасту, хотя тот обогнал его всего на полтора года. Однако Молотов постоянно следит за тем, удобно ли Малашкину сидеть за столом, не дует ли ему, хорошо ли угощается….

Обменялись впечатлениями о XXV съезде партии, об Отчетном докладе Л. И. Брежнева.

— Холостой такой доклад, пронесся, философии там нет, — сказал Малашкин.

— Правильно. Отсутствие всякого присутствия. Самохвальство, — уточнил Молотов и добавил: — Доклад у него составлен, по-моему, неплохо, грамотно, но слишком много самодовольства, хвастовства. Отсутствие перспективы. О Конституции сказал такую чушь! Ерунду сказал. Пустое место. Не может ничего сказать.

— Мне один из его помощников, — говорит Малашкин, — достал хорошие книги, принес и говорит: «А почему вам не повидаться с Леонидом Ильичом? Вот Чаковский был у него целый час». Я говорю: ну, Чаковский молодой… А я чего приду, старый старик? Тем более я сейчас работаю над романом «Москва — Сталинград». Я вам благодарен, что вы мне очень хорошие книги достали… Он так посмотрел на меня, заулыбался: «Странно, — говорит, — встретиться с Брежневым…» А чего я поеду к нему, что буду говорить — после его доклада? Он хвастался, он важный такой… Простота — это большая культура. Она не дается зря.

— Это в ущерб тому, кого хвалят, — говорит Молотов.

…Ехали с ним по Москве, я сидел за рулем, Молотов — рядом. У метро «Сокол» — огромный портрет Брежнева, который периодически обновлялся по двум причинам: появлялись новые награды или кто-то из любителей запускал в него бутылкой самого дешевого портвейна. Молотов взглянул на портрет и сказал: «Ведь он, балда, не понимает… Звезды уже под мышки пошли!» Ниже висел лозунг: «Да здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества!» — и машины под этим лозунгом уходили в черный туннель…

Молотову очень пришлась по душе речь Фиделя Кастро на съезде. Вообще ему очень нравился Фидель. А в его речи он отметил, что, если бы не Советская власть, ставшая несокрушимой силой, при нынешних мировых трудностях с энергетикой и горючим капиталисты развязали бы войну между собой обязательно.

— Я послал большую бумагу Брежневу, — говорит Молотов, — сто семьдесят страниц, с изложением своей точки зрения по всем основным вопросам — о диктатуре пролетариата, о международных делах, о культе личности, о Хрущеве — все изложил. Получилось кратко, но по всем основным вопросам. Я не расписывал, я не рассчитывал, что они прочитают по-настоящему. Я закончил свою записку тем, что здесь я коснулся наиболее неотложных, назревших принципиальных политических вопросов, но я готовлю вторую записку по вопросам

Программы партии более подробно и по вопросу нынешней экономической политики. У меня уже многое готово, но чтобы не опоздать к съезду, я кое-что сократил. И тут же написал, что пришлю вторую записку. А что касается Программы, я считаю, за нее главную ответственность несут Хрущев, Микоян, Куусинен, Суслов и другие. Я лишних фамилий не называю. Вопросов политики не касаюсь.

Называется записка: «Перед новыми задачами». Подзаголовок: «О завершении построения социализма». Кроме того, я написал письмо в Президиум съезда.


«В ПРЕЗИДИУМ XXV СЪЕЗДА КПСС


Уважаемые товарищи,

обращаюсь к вам с просьбой рассмотреть мое заявление о восстановлении меня в правах члена КПСС. В партии я состоял с 1906 до 1962 г. В эти годы я неизменно поддерживал и активно проводил политику нашей ленинской партии, всегда последовательно отстаивал принципы марксизма-ленинизма. За все эти годы я никогда не примыкал к какой-либо оппозиции в партии и вел постоянную борьбу с оппозиционными группировками. После исключения из КПСС в 1962 г. главное внимание уделял изучению марксистско-ленинской теории и основным вопросам строительства социализма. Мои замечания по наиболее важным принципиальным и политическим вопросам высказаны в записке от 18 февраля 1976 г. «Перед новыми задачами (О завершении построения социализма в СССР)», направленной на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева, копия которой послана председателю Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Пельше.

В. Молотов».18.02.1976


Брежневу:


«Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу


Уважаемый товарищ,

направляю Вам для ознакомления мою записку «Перед новыми задачами (О завершении построения социализма в СССР)», в которой изложены мои замечания по наиболее важным и весьма актуальным принципиальным и политическим вопросам. Выражаю пожелание, чтобы эта записка была рассмотрена с моим участием в соответствующем партийном коллективе. Одновременно направляю в адрес президиума XXV съезда КПСС мою просьбу о восстановлении меня в правах члена КПСС.

В. М-в»[67].18.02.1976


Молотов принес синюю папку со своей запиской, положил на стол:

— Вот этот самый труд мой, над которым я корпел. Я уж теперь подковался, берусь в любом партийном коллективе послушать замечания. Я его корю в десятый раз, — кивнул он в сторону Малашкина. — Записки-то какие, одна — двадцать страниц, он ее прочитал, другая — сорок пять — не осилил.

— Пришли, стали разговаривать, мне трудно было, — оправдывается Малашкин.

— Я его несколько романов прочитал, не все, правда, но большинство прочитал, а он вот… — говорит Молотов.

— Я твои все читал, у меня с автографами много твоих работ. Потом, Вячеслав Михайлович, я тебя просил, чтоб ты дал мне свои мемуары почитать, копии, а ты не дал.

— Какие копии? У меня нет мемуаров.

— Ну вот то, что ты написал, не мемуары, большую, научную книгу.

— Надо дать там по Хрущеву! — говорит Шота Иванович.

— Давай я тебе еще положу, — Молотов кладет кусок мяса Малашкину. — Одним словом, ты не захотел прочитать.

— Да ничего подобного, было бы интересно.

— Я знаю, что тебе интересно, а ты не проявил никакого интереса.

Вот так в добродушной перепалке проходит обед, потом я читаю молотовскую записку, он комментирует отдельные места…

Рассказывает С. И. Малашкин:

— Я тебе никогда в жизни не говорил, а теперь хочу сказать. Ты мне говорил, что Фрунзе не виноват, что посадил тебя на лошадь, на военную, не сказав ничего. Ты ведь мог погибнуть там, на бревнах… А я помню, что он дружил с Иваном Никитичем Смирновым — это правая рука Троцкого. Пошел я в гостиницу «Националь» к этому Смирнову. Прихожу — сидят Смирнов, Фрунзе, Аросев — писатель, твой друг из Казани… Вот Фрунзе с этим Смирновым, я тебе этого раньше не говорил, я это отмечу в мемуарах. Фрунзе был довольно запутанный человек. И когда я вошел, Иван Никитич сразу замолчал…

— Он ярый троцкист был, единственный, не отказавшийся на суде от своих показаний, — говорит Молотов. — Я знаю, что Иван Никитич на XI съезде при обсуждении в делегациях списка членов ЦК выступал против моей кандидатуры.

— А с лошадью что за случай? — спрашиваю.

— Это в доме отдыха, — отвечает Молотов. — Я был Секретарем ЦК. Тогда у нас дач не было. Это в 1924—1925-м примерно году. Там же отдыхали Кржижановский и Фрунзе. Под Москвой, около Внукова. Ну, Фрунзе конник, привык верхом, а я верхом никогда не ездил. Он мне: «Ну что, поехали. Я тебе дам свою лошадь, а себе здесь возьму». А лошадь очень бойкая, будто бы цирковая. Я на нее сел, мы вместе из ворот выехали, и в лес. Она прибавляет ходу, а у меня из стремян ноги выскочили, еле держат. Она прет в лес по дорожке, чувствует, что неопытный всадник, и это, видимо, ее заводит, что ею не управляют. Я еле-еле. Наркомовская лошадь довольно крепкая была. По лесной дорожке понесла меня, вытащила в поле, потом через овраг, наконец, до забора — тут ей некуда, и она сдала. Я уж овладел стременами, почувствовал себя и потихоньку доехал. Она больше не крутилась.

— А он смотрел? — спрашивает Малашкин.

— Да, он сзади ехал.

— Он мог бы сказать: отпустите поводья, она станет.

— Где там отпустите — она меня понесла так, что черт его знает! Сбросить она меня легко могла. Как я уцелел, я и сам думаю, чудом каким-то уцелел.

— Он должен был сказать.

— Нет, у нас были хорошие отношения. Я стал расспрашивать о писателе Борисе Пильняке — его знали и Молотов, и Малашкин.

— Способный, но враждебен нам, — говорит Молотов. — У него был роман о Фрунзе, за который ему досталось. Там был намек, что Фрунзе умер не своей смертью, а по воле Сталина. Это гнусность, конечно. Фрунзе был очень хороший человек. Иногда он недостаточно учитывал сложность момента. В 1921 году был в Турции, приехал: «Мы нарушаем обещание». — «Какое обещание?» — «Мы же обещали Турции помогать». — «Не можем же мы каждый год в таких тяжелых условиях помогать. У нас голод, мы сами еле-еле на ногах держимся». В 1920 году мы их ободрили и помощь оказали. Он: «Мы не можем нарушать обязательства!» Тут мы его поправили. В то время из военных он был, пожалуй, наиболее сильным. Я с ним встречался на Украине, в 1920 году, перед сражением на Перекопе.

Я заметил, что сейчас кое-кто пытается изобразить дело так, что Сталин видел во Фрунзе своего потенциального противника и решил его убрать.

— Это не соответствует действительности, — отвечает Молотов. — И у них со Сталиным были очень хорошие отношения.

Я продолжаю читать вслух записку. Молотов говорит:

— Товарищ заснет. — Это о Малашкине. И обращается к нему: — Ты мало спишь, вот я и боюсь.

Я читаю молотовскую записку: «Не так давно видный профессор-экономист всячески убеждал в одной из наших газет: если советское предприятие не дает прибыли, а дает убытки, такое предприятие следует закрыть, ликвидировать, как не рентабельное. Он, как видно, не понимал, что у Советского государства много возможностей поправить дела в любом предприятии, если его продукция нужна стране. Он подходил к советскому предприятию с меркой частника, проще говоря, с обычных позиций всякого буржуа, которому нет дела до того, нужна ли стране продукция данного предприятия, для которого все сводится к тому, чтобы как можно больше получить барышей…»

— Я на этом вырос, — говорит Молотов. — Мы преодолевали препятствия, а если сейчас что-то мешает, так что ж я, в конце концов, должен быть мертвецом? Я же небу ответственность, потому что работал и с Лениным, и со Сталиным, и все время изучаю… А со мной никто и говорить не хочет, выслушать мнение! Так нельзя! Я же должен правильные вещи высказать. Обязан!

05.03.1976



На лошади



Случай, подобный тому, когда Молотов чуть не погиб на лошади Фрунзе, произошел с ним и в Крыму, в двадцатые годы, летом на даче.

— Поехали с Микояном на лошадях. Гора, спуск. И попал мне на горло провод, который сверху вниз тянулся. Еле остановилась лошадь. Опять я не слез, а вывернулся из-под этого провода… Видимо, ремонтировали телефонную линию либо какую другую. Микоян проскочил под проводом, он более опытный, в деревне жил, я ведь в деревне почти не жил.

— Микоян всегда проскакивал. Знаете анекдот, — говорю я. — Идет дождь, Микояну предлагают зонтик, а он: «Я между струйками, между струйками…»

— Это правильно, он подавал некоторые поводы, — говорит дипломат Молотов.

— А потом научились на лошади?

— Да, ездил. Наладилось у меня дело потом. Мы с Полиной Семеновной часто прогулки вместе совершали.

09.03.1979


Утром позвонил Вячеслав Михайлович (впервые он мне звонит, я-то ему не часто звоню), сказал, что у С. И. Малашкина умерла жена и он хочет поехать на поминки: «На похороны не поеду, эти слезы ни к чему. Если вы не сможете на дачу, то, может, я в Москву приеду и там встретимся?»

В четыре часа дня я приехал за ним в Ильинское и, когда поставил машину на пятачке за дачей, он уже вышел — в плаще и шляпе. Мы расцеловались. Вячеслав Михайлович впервые мне показался старым. Лицо желтое. К тому же он шел без палочки и как-то неуверенно. Оказалось, надел новые туфли. Сказал, что спешить не стоит, можно немного погулять, чтобы приехать в минут десять пятого.

Мы пошли по асфальтированной дорожке дачного поселка. Нас догнал и поздоровался Николай Александрович Михайлов, бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ, потом министр культуры. Молотов нас познакомил. Михайлов сказал, что читал мои стихи в «Правде» девятого числа. Он только что вернулся с похорон Любови Тимофеевны Космодемьянской. Сплошные похороны…

Мы с Молотовым поехали через центр на Сокол, на улицу Куусинена.

— Был социал-демократом, — сказал Молотов о Куусинене, — голосовал за отсоединение Финляндии от России. Но тогда это было нужно.

Я рассказал анекдот: в России было три исторических периода — допетровский, петровский и днепропетровский.

— Не понимает, — сказал Молотов о Брежневе, — что надо исправлять теоретические ошибки, отступления от Ленина в Программе КПСС! «Малая земля». Евангелие! Он пишет, что никого не наказывал, всем давал похвальные грамоты… Так социализм не построишь. Ленин наказывал, и еще как!

Мы заговорили об отношении прибалтов к русским.

— После войны мы в Прибалтийских республиках старались поддерживать более высокий жизненный уровень, чем во всей стране, — сказал Молотов. — Это было политически нужно.

На улице Горького у Белорусского вокзала Молотов рассказал, как впервые приехал в Москву:

— В 1911 году зимой Москва была вся завалена снегом, сугробы. Сейчас улица Горького шире прежней Тверской.

У аэровокзала он сказал, что здесь ему часто приходилось бывать во время войны — встречать и провожать разных деятелей, вспомнил Де Голля. На Песчаной, ныне Вальтера Ульбрихта, удивился и порадовался, какие хорошие здания построены — еще сталинские…

У Малашкина мы пробыли за столом около трех часов. Через полтора месяца ему девяносто. Очень переживает горе, сорок пять лет прожил с женой, полжизни. Старается забыться, говорит о своей работе, о Сталине:

— Он ко мне хорошо относился, но я у него никогда ничего не просил. Я считаю Сталина гением, а тебя, Вячеслав, великим.

— Я Сталина гением не считаю, великим — да! — ответил Молотов.

Сидевший тут же бывший работник «Комсомолки» напомнил Молотову, как после заключения Пакта о ненападении в 1939 году газета дала два антифашистских материала и получила от него взбучку: «Мальчишки! Не понимаете момента!» Молотову, оказывается, дважды сделал представление на эту тему посол граф фон Шуленбург.

В кинокартине «Освобождение», по мнению Молотова, наиболее удачен Жуков. Рокоссовский не похож. «Роль Сталина в фильме принижена, он какой-то вялый, старый — таким не был. Гитлер похож, но со мной он был более спокоен и не такой толстый. Черчилль похож. Рузвельт был симпатичнее и интеллигентнее, в фильме он упрощен».

Назад в Жуковку мы поехали по Волоколамскому и Ильинскому шоссе. Светофоров там почти нет, и прибыли довольно быстро. Вячеслав Михайлович пригласил меня попить чаю. Он еще немного закусил, так как у Малашкина почти ничего не ел, только выпил рюмку «Напареули». Я попил у Молотова чаю с молоком, и мы сели смотреть телевизор — игру чехов с канадцами. Вячеслав Михайлович спрашивал меня, как пишется, рассказывал, как впервые был в Америке в 1942 году.

— Рузвельт относился к нам с большим интересом, он сказал, что через день даст ответ на наши предложения. Я поехал из Вашингтона в Нью-Йорк, посмотрел город был на небоскребе «Эмпайр». «А мы знаем, где вы были», — сказал мне на другой день Рузвельт. Он подписал мне все, почти без изменений…

Я ушел от Молотова в 21.30, когда кончился хоккей. Было уже совсем темно. Никогда я так поздно не уезжал отсюда.

13.05.1978



http://flibustahezeous3.onion/b/223505/read#t288

завтрак аристократа

А.А.Сидоров "Песнь о моей Мурке" (извлечения) - 20

История великих блатных и уличных песен



Как Одесса-мама обокрала Ростов-папу


«На Дерибасовской открылася пивная»




На Дерибасовской открылася пивная,
Там собиралася компания блатная,
Там были девочки — Маруся, Роза, Рая,
И гвоздь Одессы — Степка-шмаровоз[47].
Три полудевочки, один роскошный мальчик,
Который ездил побираться в город Нальчик
И возвращался на машине марки Форда,
И шил костюмы элегантней, чем у лорда.
Походкой ровною под коммивояжера
Являлся каждый вечер фраер из надзора.
Махнув оркестру повелительно рукою,
Он говорил: «Одно свиное отбивное!»
Но вот вошла в пивную Роза-молдаванка,
Она была собой прелестна, как вакханка[48],
И с ней вошел ее всегдавешний попутчик
И спутник жизни Степка-шмаровоз.
Зашел в пивную он с воздушным поцелуем
И предложил красотке Розе: «Потанцуем!
И фраерам всем, здесь сидящим, растолкуем,
Что есть у нас салонное танго».
Держась за тухес[49], как за ручку от трамвая,
Он повторял: «О моя Роза дорогая,
Я вас прошу, нет — я вас просто умоляю! —
Сплясать со мной прощальное танго».
Но тут Арончик пригласил ее на танец,
Он был для нас почти что иностранец,
Он пригласил ее галантерейно очень
И посмотрел на Шмаровоза между прочим.
Красотка Роза танцевать с ним не хотела —
Она до этого достаточно вспотела.
Но улыбнулася в ответ красотка Роза —
И раскраснелась морда Степки-шмаровоза.
Арону он сказал в изысканной манере:
«Я б вам советовал пришвартоваться к Вере,
Чтоб я в дальнейшем не обидел вашу маму
И не испачкал кровью белую панаму»[50].
Услышал реплику маркер известный Моня,
Об чей хребет сломали кий в кафе «Фанкони»,
Побочный сын мадам Олешкер тети Песи —
Известной бандерши в красавице Одессе.
Он подошел к нему[51] походкой пеликана,
Достал визитку из жилетного кармана[52]
И так сказал, как говорят поэты:
«Я б вам советовал беречь свои портреты».
Но наш Арончик был натурой очень пылкой:
Ударил Моню он по кумполу[53] бутылкой,
Официанту засадил он в тухес вилкой —
И началось салонное танго!
На Аргентину это было непохоже —
Вдвоем с приятелем мы получили тоже,
И из пивной двоих нас выкинули разом:
С огромной шишкою и с фонарем под глазом.
И вот когда мы все лежали на панели,
Арончик все ж таки дополз до Розанели,
И он шепнул ей, весь от страсти пламенея:
«Ах, Роза, или вы не будете моею?!
Я увезу тебя в тот город Тум-Батуми,
Ты будешь кушать там кишмиш с рахат-лукуми,
И, как цыпленка, с шиком я тебя одену,
Захочешь спать — я сам тебя раздену!
Я, как собака, буду беречь твое тело,
Чтоб даже кошка на тебя смотреть не смела.
А чтоб не липла ни одна к тебе зараза,
Я буду в баню в год водить тебя два раза.
Я все отдам тебе, все прелести за это,
А то ты ходишь, извините, без браслета,
Без комбинэ, без фильдекоксовых чулочек
И, как я только что заметил, без порточек».
Вот так накрылася фартовая пивная,
Где собиралася компания блатная,
Сгорели девочки — Маруся, Роза, Рая
И с ними вместе — Степка-шмаровоз.

Между Дерибасовской и Богатяновской



Казалось бы, одесский колорит в песне настолько явный, что нет никаких сомнений в том, где эта песня родилась. Между тем этот образчик блатного фольклора первоначально никакого отношения к Одессе не имел.

Писатель Андрей Синявский (Абрам Терц) в очерке «Отечество. Блатная песня» приводит классическое начало песни: «На Багартьяновской открылася пивная…».

Так же начинал ее в ранних концертах и Аркадий Северный. При этом объяснял: «Во время скитаний по свету мне пришлось слышать много вариантов этой популярной одесской песни. И что это за Багартьяновская улица? Бесполезно искать ее в современной Одессе. Она растворилась в потоке новых названий…»

От себя добавим: бесполезно искать такую улицу и в старой Одессе. А вот в Ростове Богатяновскую найти легко, тем более что там стоит знаменитая Богатяновская тюрьма, или «Богатяновский централ» — следственный изолятор № 1. И старые «сидельцы» прекрасно знают, о какой именно пивной идет речь в песне. Например, Михаил Танич, бывший арестант ростовского СИЗО, стихотворение «Прогулочный дворик» предваряет эпиграфом «На Богатяновском открылася пивная» и пишет:

Был хлеб богатяновский горек,
совсем уж не хлеб, а припек,
но пайку в прогулочный дворик
таскал я с собою, как срок.
И мы по квадрату ходили,
а там, за колючей стеной,
сигналили автомобили
вблизи знаменитой пивной…

В мемуарах «Играла музыка в саду» он подтверждает то же самое, но уже прозой: «И вот я все же учусь в школе-новостройке номер 30, в знаменитом Богатяновском переулке. В том самом, где согласно песне «открылася пивная, там были девочки Маруся, Роза, Рая…». И до тюрьмы подать рукой. Тюрьма тоже была знаменитой…»

Да-да, именно у Богатяновского централа, на перекрещении Сенной улицы (ныне Горького) и Богатяновского переулка (ныне Кировский), а вовсе не на одесской Дерибасовской, находилась знаменитая пивнушка! Она действительно была видна из окна следственного изолятора. Вообще-то Богатяновская — и не улица вовсе, а переулок, названный так по находившемуся на спуске роднику Богатый Колодезь (нынче часть переулка переименовали в Богатяновский спуск, а часть оставили почему-то Кировским).

Некоторые старожилы, впрочем, называют другое место: в сквере на пересечении нынешней улицы Суворова и Кировского. Здесь до революции находился Покровский храм, который был разрушен в 1930 году (в сентябре 2007 года восстановлен). Тогда в ходе антирелигиозной большевистской кампании на месте многих культовых учреждений открывались пивные. Вот этот процесс якобы и отразила песня.

Правда, доподлинно известно, что в первое время после разрушения храма ростовские власти не решались возводить что-либо на его месте. Но вскоре здесь устанавливают сначала часы на столбе, затем неподалеку появляется фонтан, а позже — Кировский сквер, где в 1939 году возникает памятник Сергею Мироновичу Кирову (с издевательской цитатой, выбитой золотыми буквами — «Черт побери, как хочется жить!»). Разумеется, не исключено, что существовала здесь и пивная, но не на месте храма, а где-то ближе к Богатяновскому переулку. Впрочем, всякого рода пивных на Богатяновке было много. И о какой именно идет речь в блатном фольклоре, сегодня уже трудно сказать.

О ростовском происхождении песни писал в автобиографическом романе «Блатной» и Михаил Демин, бывший вор в законе: «Средоточием ростовского преступного мира является — с незапамятных времен — Нахичеванское предместье, а также Богатьяновская улица. Улица это знаменитая! Издавна и прочно угнездились тут проститутки, мошенники, спекулянты. Тут находится подпольная биржа, черный рынок. И мало ли что еще находится на экзотической этой улице! О ней сложено немало экзотических частушек и песен. «На Богатьяновской открылася пивная, — сообщается в одной из таких песен, — где собиралася компания блатная. Где были девочки Маруся, Рита, Рая. И с ними Костя, Костя-шмаровоз…»

Богатяновка была традиционно босяцким районом, с незапамятных времен собиравшим всякое отребье. Газета «Приазовский край» еще в 1905 году сообщала: «Группа жителей Богатянского поселения обратилась к полицмейстеру с коллективным заявлением о беспорядках, происходящих в последнее время на Богатянском спуске. Хулиганы среди бела дня нападают на прохожих, грабят и избивают их».

Не изменилось положение дел и при Советской власти. Тот же Демин вспоминал: «Блатные компании собираются здесь во множестве! Для этой цели существует — помимо пивных — немало укромных мест; всякого рода ночлежки, потайные притоны и ямы…»

Вся трагедия состоит в том, что текст ростовской песни про Богатяновскую пивную не сохранился! Впрочем, можно догадываться, что ряд куплетов в измененном виде перешел и в одесский вариант. Например, на это указывают хотя бы строки:

Две полудевочки, один роскошный мальчик,
Который ездил побираться в город Нальчик…

Понятно, что из Ростова ездить в Нальчик легко и удобно, поскольку столица Кабардино-Балкарии под боком. Из Одессы же отправляться «на побирушки» в Нальчик — за семь верст киселя хлебать, себе дороже.

Кроме того, существует также ростовский куплет, не вошедший в одесскую версию. Его приводит Синявский в упоминавшемся очерке о блатной песне:

Держась за ручки, словно жопу своей Раи,
Наш Костя ехал по Садовой на трамвае.
За ним гналися тридцать ментов, три агента,
И с ними щейка — рыжий пес.

Казалось бы, речь может идти как о Ростове, так и об Одессе. В обоих городах имелись Большие Садовые улицы. Причем по ним действительно ходили трамваи. Однако, если подумать, Одесса из числа претендентов выпадает. Здесь Большую Садовую 3 октября 1911 года переименовали решением городской Думы в Столыпинскую — в память о премьер-министре Петре Аркадьевиче Столыпине, который скончался 5 сентября того же года — через четыре дня после смертельного ранения в Киевской опере (в него стрелял эсер Дмитрий Богров). При Советской власти 5 декабря 1920 года Столыпинскую улицу назвали улицей Хмельницкого — в честь одесского большевика Александра Исааковича Хмельницкого.

А разве не могло случиться так, что песня о «Дерибасовской пивной» была создана до 1911 года? Увы, нет. Дело в том, что она написана на мелодию, которая попала в Россию не ранее 1913 года (подробности см. ниже). Для того чтобы стать популярной до такой степени, чтобы на нее писались пародийные тексты, мелодии требовалось хотя бы несколько месяцев — и это в лучшем случае. Выходит, что текст «Пивной» был создан как минимум через два года после переименования Большой Садовой в Одессе!

Что касается Ростова, здесь наименование центральной улицы сохранялось вплоть до 1920 года.

В августе 1920-го на Дон прибывает нарком Анатолий Луначарский — для агитационно-разъяснительной работы среди населения. На митинге 18 августа, который состоялся на Софийской площади (между Ростовом и Нахичеванью, на месте нынешнего парка имени Октябрьской революции) и собрал свыше 10 000 человек, Анатолий Васильевич произнес пламенную речь. Вот что он вспоминает в отчете Владимиру Ильичу Ленину:

«В 7 часов я выступил на объединенном собрании Совета профессиональных союзов и комячейки Красной Армии с обширным докладом о текущем моменте. В конце этого доклада я помянул также Фридриха Энгельса, 25 лет со дня смерти которого как раз выпадает на 18 августа. Ввиду этого Совет в торжественном заседании своем постановил переименовать главную улицу Ростова — Большую Садовую — в улицу Фридриха Энгельса».

А до этого знаменательного события в старом Ростове по Садовой ходили трамваи маршрутов № 1 и № 6. Один из них шел до железнодорожного вокзала. Самый урожайный маршрут для карманников!

Да и с Дерибасовской не все чисто. Напомним, что 30 апреля 1920 года в Одессе эта улица вовсе исчезает: ее переименовывают в улицу Лассаля — в честь публициста и деятеля германского рабочего движения XIX века Фердинанда Лассаля. А в 1938 году, после гибели летчика-испытателя Валерия Чкалова, улица Лассаля становится улицей Чкалова. Имя основателя Одессы Хосе де Рибаса улице возвратили только 19 ноября 1941 года фашисты, занявшие город 16 октября 1941 года. С тех пор на славное имя Дерибасовской уже никто не покушается.

Но почему же столь востребованным в Одессе оказался песенный сюжет об открывшейся и закрывшейся пивной? Ответ напрашивается сам собой: конечно же, потому, что история эта идеально «накладывается» на историю знаменитейшего пивного погребка «Гамбринус», замечательно описанного в рассказе Александра Куприна! Вспомните: «Так называлась пивная в бойком портовом городе на юге России. Хотя она и помещалась на одной из самых людных улиц, но найти ее было довольно трудно благодаря ее подземному расположению. Часто посетитель, даже близко знакомый и хорошо принятый в «Гамбринусе», умудрялся миновать это замечательное заведение и, только пройдя две-три соседние лавки, возвращался назад».

«Гамбринус» открылся никак не ранее 1870 года. Именно в этом году в Одессе на углу Дерибасовской и Преображенской улиц появился так называемый «дом Хлопонина» (построен на средства выпускника Санкт-Петербургской академии художеств, фотографа Александра Хлопонина), где располагался подвальчик. Принадлежал он семье немецких рестораторов Гоппенфельдов. Отсюда и «немецкое» название — по имени мифического короля Брабанта Гамбринуса, который якобы изобрел пиво.

Однако свою настоящую славу, повторим, «Гамбринус» обрел после рассказа Куприна, впервые опубликованного в журнале «Современный мир» в феврале 1907 года, что, впрочем, подвальчик не спасло. Сначала ему стало трудно конкурировать с входившими в моду «стоячими пивными» типа «Квисисаны», находившейся рядом, на углу Преображенской и Греческой. Многие завсегдатаи «Гамбринуса» постепенно перекочевали в «Тирольский грот» на Греческой улице. Туда же вслед за ними ушел знаменитый Сашка-скрипач — воспетый своим тезкой Куприным Александр Яковлевич Певзнер (Шендель-Шлема Янкелев Певзнер). А вскоре «Гамбринус» и другие подобные заведения были закрыты в связи с введением в 1914 году «сухого закона», который распространялся в том числе и на пиво…

Но разве могли одесситы удержаться от того, чтобы не переделать историю о ростовской пивной на Богатяновке в изящную ироническую драму, в центре которой оказалась пивная на Дерибасовской?! Конечно, «Гамбринус» с его публикой, которую, по Куприну, составляли «матросы разных наций, рыбаки, кочегары, веселые юнги, портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики, водолазы, контрабандисты», был совсем не похож на заведение песенных жуликоватых пижонов, словно сошедших со страниц «Одесских рассказов» Исаака Бабеля. Но это уже — мелкие детали…

Любопытно также, что неугомонные одесситы в стремлении подтвердить то, что танго о пивной рождено именно в их родимом городе, приводят и другие аргументы. Например, указывая на строку про маркера Моню, «об чей хребет сломали кий в кафе “Фанкони”», Александр Розенбойм в эссе «Ужасно шумно в доме Шнеерсона…» (журнал «Вестник» от 28 августа 2001 года) приводит информацию в разделе происшествий одной из одесских газет 1913 года: «В бильярдной кафе Робина произошел скандал между студентом Адс-мом и неким Б-м. Во время ссоры первый ударил второго по лицу, а Б-м, желая отомстить неприятелю, пытался ударить его кием по голове». Впрочем, вряд ли этот аргумент можно считать весомым для подтверждения «истинности» одесского происхождения песни. Удары кием по голове — нередкое дело в бильярдных и до сих пор. Даже в пособиях по обучению бильярду встречаем предупреждение: «Не бейте кием о край стола или по голове противника». Криминальные сводки по всему миру пестрят подобными случаями. Так, в бильярдной санатория «Солнечный» (Кисловодск) пьяный руководитель этого учреждения проломил голову кием милиционеру — сотруднику ОБЭП. В июле 2008 года пьяная посетительница рязанского развлекательного центра сломала бильярдный кий о голову охранника. В Солигорске кий сломали о голову парня, который попытался вступиться за девушку. В Арабских Эмиратах наша туристка, ласково заговорив с немецким мальчиком на его родном языке, в ответ получила кием по лбу. В Техасе человек погиб от удара кием по голове — и т. д. Так что маркер Моня со своим хребтом отдыхает…

Впрочем, и само упоминание о «Фанкони» может быть поздней вставкой. Примером того, как текст со временем «модернизировался», может послужить строка о «фраере из надзора» — сотруднике милиции, который осуществлял наблюдение за бывшими осужденными, освободившимися из мест лишения свободы с обязательным надзором за ними (как правило, в течение года). Надзор осуществлялся по месту жительства, и в случае, если поднадзорного несколько раз не заставали дома в вечернее время, его могли снова отправить за решетку. В 20-е годы такой практики не было, она появилась позднее. В ранних вариантах вместо «фраера из надзора» фигурировал «сам король моншера». Моншер (от фр. «мой дорогой») — франт, модник (устаревш., пренебрежит.).

Автор музыки



Песня о пивной положена на мотив танго аргентинского композитора Анхеля Виллольдо, которое названо не совсем поэтически — «El Choclo», что значит «Початок». Впрочем, по мнению литературоведа Романа Тименчика, под початком подразумевается лакомство — сладкая кукуруза. Виллольдо написал свое танго в 1903 году, и оно начало триумфальный марш по планете. В Париже «El Choclo» появляется в 1907 году, в 1911-м впервые записано на пластинку. В Россию танго проникает чуть позже. Вот что пишет Р. Тименчик:

«Известен рассказ Ахматовой, как на петербургской вечеринке Константин Бальмонт, наблюдая танцующую молодежь, вздохнул: «Почему я, такой нежный, должен все это видеть?» Историко-культурная прелесть этого рассказа пропадет, если не догадаться, что танцевали молодые люди, — а они явно «тангировали» (как неологизировал чуть позднее Константин Большаков). Эпизод имел место 13 ноября 1913 года в дни захватившей Петербург привезенной из Парижа тангофилии: все разучивали новый танец, моральные качества которого бурно обсуждались обществом и который был окружен ореолом сексуальной смутительности… Вот рассказ москвича, которому было 6 лет в 1913 году: «Недалеко от нас… помещалось варьете «Аквариум». Родители там были, отец потом рассказывал знакомым, что они «видели настоящее аргентинское танго». Мать меня сразу же выставила за двери — танго считалось настолько неприличным танцем, что при детях нельзя было о нем говорить…» И вот Бальмонт, мексикоман и певец сексуального раскрепощения, хотевший быть дерзким, хотевший быть смелым, хотевший сорвать одежды с партнерши, не признал родственную душу аргентинского танго, этот стриптиз души, «жадно берущий и безвольно отдающийся ритм», «порочную выдуманную музыку», в которой “и южный пыл, и страсть, а моментами северная тоска и страдание”».

Что касается непосредственно «Початка», его мотив прозвучал в русской литературе впервые в 1915 году, в поэме Владимира Маяковского «Война и мир». Поэт не упоминает песни, не говорит о ее исполнении: он лишь приводит в двух местах факсимиле нот с издевательской расшифровкой под нотным станом — «тра…ра…ра…ра…ра…» и так далее. То есть танго идет как бы музыкальным фоном к тексту.

Кстати, знаменитый «Kiss of fire» («Поцелуй огня») Луи Армстронга — тот же самый «Початок», только вид сбоку — с другими словами!



http://flibustahezeous3.onion/b/563872/read#t2
завтрак аристократа

Игорь Мальцев Запрет на курение в аэропортах – это пытка 29 ноября 2019

Тут мало кто понимает, что когда-то курение табака было единственным способом дезинфекции дыхательных путей и ротовой полости. Особо одаренные могут почитать чего-нибудь непредвзятого из истории европейских эпидемий. Большинство из которых были вызваны, кстати, не столько особенностями общественной гигиены, сколько бесконтрольно прибывающими судами с различного рода сбродом на борту из всяких экзотических стран.

Не случайно и не из прихоти во многих европейских культурах – не только чашечка кофе, но и обязательная сигарета/трубка – неотъемлемый элемент образа жизни.

С другой стороны, я понимаю: когда государству нужны деньги, оно вдруг начинает радеть за здоровье граждан и облагает все новыми и новыми налогами и акцизами, например, все тот же табачный сектор.

Эта заботушка, конечно, выглядит совсем нелепо во всяких моногородах от Сибири до Небраски, где небо затягивает вовсе не сигаретный дымок.

На курильщиков по-настоящему набросились не так давно – когда практически засекретили один американский доклад, где, в частности, было сказано, что, согласно клиническим исследованиям, люди, курящие трубку, в среднем живут дольше не-курильщиков.

Фото: Кирилл Кухмарь/ТАСС

Но государству надо было разувать и раздевать промышленность, а как же это делать, если не демонизировать объект грабежа, чтобы в глазах публики выглядеть прилично? Врачи, которые нехило окормляются с фарминдустрии (которая на деле страшней наркокартелей), тоже подключились к процессу. Вот все эти разговоры с честным лицом про рак легких. И вообще про рак. Вы заметили, что они свою полную беспомощность в деле диагностики и лечения и даже просто понимания причин возникновения рака маскируют агрессивным: «Ведь вы курите, да? Вот от этого и рак».

Ага, я за свою жизнь знавал многих людей, которые умерли от рака легких. Никто из них не курил вообще. Они же так и начинают допрос «Вы курите?». Если да, то «Ну-у-у, понятно, отчего у вас вот это» (далее следует половина списка заболеваний от ВОЗ). Если нет, то «Ну-у-у, тогда мы не знаем». Да вы смеетесь, что ли?

А потом курение стало политическим фактором. Вот ровно тогда, когда в разных странах до власти дорвалась зелено-левая мразь. У них же основной принцип удержания власти – разделение общества на противостоящие мелкие группы, назначение козлищ и кандидатов в нелюди, с которыми можно делать все что угодно.

Противопоставлять капитал и пролетариат уже не очень получается, надо искать что-то новое. Отсюда эта истеричка Тунберг с постоянной агрессией в адрес «взрослых, которые украли будущее», отсюда объявление экстремистами всех, кто правей Мао Цзедуна. Травля профессоров в университетах студентами. Раскол общества по климатическому вопросу и так далее. Но меньше всех повезло курильщикам. Сегодня они – и есть козлища, которых можно гнать с собаками по лесу.

Началось опять-таки с Америки, а потом Евросоюз в рамках своей политики атлантизма и глобализма рабски скопировал всяческие запреты на курение и начал их продавливать в каждой развитой стране Европы. Правительства начали запрещать курение там, где оно было логичным – например, в барах, дискотеках, пивных, кофейнях и т. д. Не говоря уже о том, что под раздачу попали курительные углы в аэропортах.

И эта расправа – первый показательный кейс. Человек в аэропорту – самый страдательный персонаж общественной жизни. С таким количеством страхов, волнений, лишений, давления чиновников, служб безопасности, неудобств не сталкиваются даже так называемые обиженные группы населения типа женщин, негров, педерастов, трансгендеров и членов освободительных движений, которых за пределами их стран называют просто террористами.

Человек должен из-за путешествия протяженностью два часа тратить на общение с неприятными структурами как минимум еще два, а то и три. Это создает предпосылки к нервному срыву – человек заперт, как арестант. И тут ему запрещают курить – причем не только во время полета, но и несколько часов до. Что повышает психотизацию в разы. На самом деле, это по всем стандартам Женевской конвенции – пытка. Государство позволило одной группе населения пытать другую безнаказанно.

Ну и, естественно, их натравливают друг на друга. Потому что на каждую попытку открыть курительные комнаты обязательно найдется масса граждан, которые будут вас унижать и объяснять вам, что так вам и надо – и нечего было начинать. Что вообще-то совсем не дело некурящих граждан. Мы же вам не напоминаем, что вы бьете жену и детей, мастурбируете на зоофилическое порно и ваша манера цеплять белые одежды нравственного превосходства – типичный профиль левацкой дряни.

Кстати, после массового неповиновения в Германии, например, власти сдали шаг назад и вот уже в Тегеле в терминале С – есть удобнейший smoking lounge. В берлинских барах разрешили курить при отсутствии доступа несовершеннолетним. В ресторанах делают зоны для некурящих. То есть включилась система исключений из правила.

Но не такова вдруг Вена, столица курительной культуры и кофе-табачного гедонизма. Тут с 1 ноября 2019 года включен тотальный запрет на курение в заведениях, которые называются общим словом Gastronomie, но на деле сюда вошло все – кафе, рестораны, бары, пабы, винные залы, дискотеки, рок-клубы, частные клубы и т. д.

Первая стычка с проверяющими состоялась уже 2 ноября вечером, когда группа граждан вступила в драку с ними, а потом и с прибывшим нарядом полиции. Венцы выходят на демонстрации против запрета на курение. А все дело в том, что красная мэрия Вены первая взяла на себя прогон практики, которую хотят распространить на всю страну.

И пока именно тут видно все лицемерие политики борьбы с курильщиками.

Вот, скажем, практически в центре города стоит мусоросжигательный завод, на котором уровень канцерогенов в выбросе замеряют только раз в году, чтобы не нервировать горожан. В двух метрах от его корпуса стоит старый рок-клуб, где теперь запретили курить. Желающих выгоняют на улицу и на мороз под трубу с канцерогенами. Как собак. Да что рок-клубы – курить запретили даже в свингер-клубах Вены.


То есть если рокеры еще могут выйти на улицу покурить, то голому человеку с сигаретой выйти на крыльцо уже точно не получится. И кстати, именно запрет курения для добрых старых свингеров – вообще высмеивает сам принцип левацких манипуляций.

То есть мы обнаженно-наглядно видим, что живем в обществе, где можно супругу привести совокупиться с десятком граждан, но вот курить при этом в одном помещении нельзя категорически. Знала бы мама, что я курю.

Более того, под видом либерализации именно левые движения нам навязали такие общества, где героизм и норма, овеянная кинематографом – мужчинам трахать друг друга во все дырки, где норма – курить марихуану и торговать ей на бирже, а не в темном углу, где каждая жирная свинья гордится своим жиром, словно она на ВДНХ в павильоне «Свиноводство». Общества, где виноват тот, кто белый и кто работает. И тот, кто курит сигарету за утренним кофе. Вот именно он – ненормальный, ату его, ату.

Когда-то не так давно, когда за права женщин выступали не профессиональные истерички, а приличные люди, Джон Леннон написал песню Woman is the Nigger Of The World.

Ну так вот – теперь мы ставим слово Smoker вместо Woman, и вот вам цельная картина торжества либерализма, который давно стал хуже фашизма. И такой мир нам не нужен. Сами живите в таком мире.


https://vz.ru/opinions/2019/11/29/1010796.html