December 23rd, 2019

завтрак аристократа

Позывной: Москвич (III часть) 06.12.2019

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1591253.html и далее в архиве


Позывной: Москвич (часть третья)


Продолжаем публиковать фрагменты записок русского добровольца – московского предпринимателя, отправившегося летом 2014 года на войну в Донбасс.

Утро в Волнухино

– Москвич! Вставай, Москвич! Алекс, кончай дрыхнуть, Кобур зовет. Уже утро, вставай! – ломающийся голос Малого гулко разносился в затхлой сырой темноте глубокого подвала.

По углам зашевелились собаки. Одна из них шумно вздохнула. Наверное, ей тоже снилось этой ночью что-то не особенно веселое. Я наощупь включил фонарь и начал собирать свое барахло, уталкивая его в сухарную сумку. Обувать берцы, долго возясь со шнурками, не было нужды. Наученный горьким опытом, я их уже не снимал на ночь.

Переступая негнущимися спросонья ногами по бетонным просевшим ступенькам, поднялся во двор. Было еще прохладно. Сыростью тянуло с огородов и от ставка в низине. Солнце неспешно вставало со стороны границы, разгоняя своими лучами тонкую дымку перистых облаков. Хлебнуть чаю уже не было времени, хотя уже знакомая мне ополченка с позывным Муха вовсю хлопотала вокруг костерка, стараясь сготовить бойцам нехитрый завтрак.

Батарея располагалась на другом конце небольшой деревни. Несколько минометов на дальнем огороде основательно закопались опорными плитами-черепахами в жирную землю. Вокруг них желтели раздувшимися боками спелые тыквы. Чуть поодаль был сложен штабель снарядных ящиков, что разгрузили днем раньше.

Кобур – осетин из Цхинвала – неспешно подошел к минометам, молча постоял над ящиками, зачем-то поочередно заглянул в каждый ствол, посветив туда фонариком:

– Следующей ночью выставим охранение. А сейчас давай две мины с шестым зарядом. Пидорам доброго утра пожелать.

Я открыл один из зеленых деревянных ящиков. В нем, уютно расположившись в деревянных углублениях, лежала пара светло-серых пузатеньких мин 1976 года выпуска. Осколочно-фугасные. Я еще не родился, а их уже положили в этот ящик. Можно сказать, они дождались своего часа. Оставалось только радоваться, что я повстречался с ними здесь у миномета, а не на другом конце их баллистической траектории.

Я навязал по шесть пороховых колбасок на узкие минные шейки, затем с трудом скрутил колпачок со взрывателя и вынул первую мину из ящика, держа ее обеими руками нежно, как будто младенца. Аккуратно заправил хищно оперенный хвост в минометное жерло и отпустил мину, успев согнуться и закрыть уши ладонями. Чугунная тяжелая чушка с утробным чавканьем скользнула по трубе вниз и тут же над ухом оглушительно рявкнуло, земля вздрогнула. Сразу следом я опустил в трубу вторую мину –раздался мощный рык, и за этим ни с чем не сравнимый жутковатый шелест исходящего снаряда. На этот раз Кобур ограничился всего двумя минами.

На фронте начался новый день.

Огонь!

Вскоре подъехал «Урал» и подошли минометчики. Мы подцепили к грузовику один из минометов и перебазировались на верхнюю позицию. Это был небольшой степной пятачок, зажатый между невысокими буграми. От этой неуютной позиции до самого врага шла практически ровная голая степь. Отсюда открывалась панорама на многие километры. Единственное, что, как мне показалось, сейчас нас выручало, это солнце, встававшее прямо за спиной и слепившее глаза противнику.

Нехорошее здесь было место, и я почувствовал это сразу, но постарался задавить в себе тревожные предчувствия. Не подавая виду, что волнуюсь,  спрыгнул на землю, вытащил из кабины грузовика грязно-зеленый бакелитовый футляр. Не дожидаясь команды, чуть в отдалении от миномета начал устанавливать буссоль, вдавливая ее заостренные ножки в угольную землю. Купол утренней лазури накрыл пепельно-желтую степь, а из самого зенита в прозрачном воздухе расходилась волнами трель жаворонка.

– Эй! – голос Кобура звучал надтреснуто и хрипло. – Сейчас считай внимательно и точно, понимаешь меня? Ошибок быть не должно, а то накроем жилой сектор. Давай, Москвич, ты должен сейчас точно считать!

Я взялся за вычисления, стараясь ничего не перепутать, ребята из минометного расчета тем временем вскрывали снарядные ящики и накручивали на хвосты мин пороховые заряды. Закончив с топографической привязкой батареи, я присоединился к ним. Скоро несколько десятков снарядов были подготовлены к стрельбе. Вот аккуратными рядами лежат они в своих ящиках, выстроившись в очередь, как пассажиры на посадку в самолет. Идут последние приготовления. Наводка прицела. И наконец отрывистая команда:

– Огонь! Залп! Еще залп!

Мина за миной уходят в небо и иногда можно видеть, как над минометной трубой мелькает размазанная черная черта – 16-килограммовая осколочно-фугасная чушка рвется вверх с невероятной скоростью, царапая глаз на грани видимости и жутко шелестя в полете. Начались разрывы. Кажется, словно вдали гигантский шахтер бьет тяжелой киркой в сухую степь и та отзывается гулким звоном. Удар за ударом, мина за миной. Кобур хрипло кричит бойцам, мелькающим в пыли. Голос его становится совсем кавказским, надтреснуто-гортанным:

– Внимание! Угломэр ноль ноль восемь! Пять мин шэстым зарядом. Бэглым, огонь!!!

Я вдруг понимаю, что наша цель находится непосредственно перед глазами и ее можно наблюдать в обычный бинокль. Это редкость для минометчика. Обычно мы работали из низин, зажатых со всех сторон холмами или склонами терриконов поросших леском. Сейчас нашего обстрела никто не ждал, судя по поднявшемуся переполоху вдалеке. Нам удалось подобраться на расстояние верного минометного попадания. В бинокль было видно, как по позициям взад-вперед ползает техника. Кто-то мелькнул голым белым пузом в окопах. Из лесополосы, в которой закопался противник, начал подниматься черный дым. Батарея продолжала беглый огонь. Ребята расчета разделись по пояс. Их коричневые спины мелькали в клубах дыма и пыли, мины они кидали сразу в четыре руки. Казалось, что единственный на этой позиции миномет раскалился докрасна, выплевывая в небо мину за миной. Черный дым, все больше расползаясь вдали, поднимался в небо высоким столбом. Не хотелось даже думать о том, что там сейчас творится.

– Больше нет мин? – спрашивает Кобур. – Проверьте по ящикам! После обеда будем работать с нижней позиции. Я в штаб, а вы заканчивайте здесь и подходите к батарее.

Он взял сложенную треногу и закрытую в футляр буссоль, затем залез в серебристую «десятку» с просаженным днищем и, вздымая степную пыль, порулил куда-то к Волнухино.

Философия

…Накатила расслабленность. Я понимал, что отдыхать еще рано; мы находимся на нейтральной полосе и в зоне прямой видимости противника. Но поднявшееся солнце светило так ярко, а невидимые жаворонки пели так пронзительно, затерявшись где-то в лазури. Я лежал на траве, вольно закинув ногу на ногу, и неспешно спорил с Игорем из Одессы. Его так и прозвали – Одесса. Высокий и нескладный, сидел он на вбитой глубоко в грунт стальной черепахе миномета, прислонившись спиной к остывающей закопченной трубе и запальчиво говорил:

– Все вокруг действует во имя прогресса. Все ведет к прогрессу.

– И смерть? – иронически отзывался я

– Да, и смерть. Неважно, что происходит с одной человеческой единицей. Имеет значение только совокупность людей, ведь коллектив всегда прав. Если смерть одного позволит пробудить к жизни тысячи других, то это маленькая цена за прогресс. Миллиарды людей сливаются в единый организм, поэтому смерти нет. То, что мы принимаем за смерть, просто отлив, который приходит на смену приливу – это дыхание гигантского человеческого океана-соляриса, и оно ведет к прогрессу. Это и есть вечная жизнь. Движение само по себе – цель. Движение это энергия, а где есть энергия, там нет холода и нет смерти.

Пока Одесса рассуждал, Малой выкладывал на плащ-палатку наш обед: пару буханок серого хлеба, тушенку, какие-то баранки, сгущенку. А мне казалась забавной и архаичной эта вера в бесконечный прогресс и в единую волю всего человечества. В самой идее, что завтра будет лучше, чем вчера, мне слышались отголоски советского агитпропа и фантастических романов Ефремова. Для меня-то как раз было очевидно, что русское завтра хуже, чем сегодня. Что наше время – время заката России. Но сейчас спорить не хотелось. Фразы глохли в горячем степном воздухе, не успев родиться. Они повисали посредине, где-то между щебетанием птиц и стрекотаньем кузнечиков, и тяжелая голова клонилась к белой траве...

Купание

Через час мы шли под палящим солнцем к селу, раскинувшемуся вниз от позиций батальона. Я пылил берцами по грунту, чувствуя себя бывалым бойцом, автоматически выбирая наиболее безопасный путь. Старался идти поближе к окопам, вытянувшимся вдоль дороги. В окопах сидели бойцы. Вдали в зелени лесополосы с урчанием ворочался танк. А танкисты в черно-серых, пропитанных соляркой комбинезонах, бродили около, как служители зоопарка вокруг вольера с большим слоном. Дальше надо было идти вдоль канавы – в ней удобно залечь при неожиданном артобстреле. Вот мост и на нем невысокий бетонный отбойник. Значит теперь идти прямо вдоль него, чтобы была возможность укрыться в случае неожиданного артобстрела. Я свернул к отбойнику и не без удовольствия увидел, что ребята минометного расчета следуют за мной. Мы прошли мост, воздух стал прохладным и сырым. У меня появилась идея:

– Народ, а не искупаться ли нам? До обеда-то примерно час, успеем еще к Кобуру.

Посоветовавшись, коллектив единогласно решил, что время у нас действительно есть, что искупаться в такую жару и впрямь неплохо. Сразу за мостом мы свернули направо к карьеру, затем подошли к ручью. Кто-то из местных устроил здесь запруду и сложил из веток несколько шалашей, в которых совершенно самостоятельно жили утки. Тут было настоящее птичье царство. По глади маленького прудика вереницей плавали утята, взрослые птицы, крякая, приподнимались из воды, шумно хлопали крыльями, ныряли, погружаясь белыми тушками в зеленоватую воду. При виде этой деревенской идиллии нервное напряжение нас окончательно отпустило. Беспечно болтая, мы перешли по плотине утиный прудик и через пару минут были на берегу волнухинского карьера. Переливающееся по краям овальное блюдце лежало посреди огромных буханок белого камня, вертикально вздымавшихся над гладью темно-изумрудной воды. С берега казалось, что озеро глубокое. Скорее всего, так оно и было.

Астах – молодой шахтер из Ровеньков – быстро скинул с себя оружие и камуфляж и поплыл к другому краю блестящего блюдца. Под нависающей белой скалой, уходящей вертикально в воду, он закувыркался в воде словно утка, громко отфыркиваясь и ныряя. Остальные далеко не заплывали, больше старались помыться-постираться и почистить форму. Нашлось у кого-то и мыло. Я закончил купание раньше других и сел на белесый камень, на котором были нацарапаны надписи на украинском языке. Номера частей, имена, прозвища. Я молча смотрел на серебрящуюся гладь воды.

Вспомнилось – почему-то именно сейчас – как мы расставались с женой. Зеленые глаза, неотрывно смотрящие на меня. Она старалась изо всех сил выглядеть уверенной. Мы перебрасывались ничего не значащими фразами о мелких делах, которые не успели доделать. Но я понимал – это совсем не то. Однако говорить о том, что на самом деле имело значение, о трещине, что, расширяясь, отделяет наше общее прошлое от неведомого будущего, о той трещине, которая, быть может, навсегда разделит нас, я почему-то не мог. Говорить об этом мне казалось проявлением излишней сентиментальности. Глупо? Конечно, это было глупо, но иначе я почему-то не мог. Последний поцелуй и последний взгляд… В эту самую минуту я понимаю, что назад пути нет. Что, как бы ни сложились в будущем наши судьбы, все до этого момента прожитое и пережитое нами, навсегда останется воспоминанием, всего лишь короткими карандашными записями на полях причудливой, как сама наша жизнь, не слишком толстой книги. И вот, очередная страница была перевернута...

Далекое буханье орудийного выстрела заставило меня очнуться от размышлений. Снаряд провыл где-то невдалеке и обрушился в ближний овраг, густо заросший деревьями и кустами. Было видно, как Астах спешно гребет к нашему берегу. Остальные торопливо одевались. Вновь буханье. На этот раз звук налетающего снаряда был короче и злее. Белый фонтан шумно взметнулся высоко вверх у другого края карьерного озера и тут же опал вниз, рассыпавшись белесой дымкой над гладью воды. Астах, как ошпаренный, выскочил из воды и бросился к оставленной одежде. Все спешно натягивали камуфляж, рассовывали магазины по карманам и подсумкам, затягивали берцы.

Затем, ни слова не говоря, пошли по тропе, через невысокие березки, обратно к утиному пруду. Обстрел видимо велся из одного ствола и скорее всего это был танк. Постепенно разрывы сместились от озера к селу. Над нами завывал очередной снаряд, заставляя невольно пригибаться к земле, и с грохотом разрывался где-то среди белых хаток поселка. Танк бил прямо по жилым домам. Выйдя к утиному пруду, мы повернули направо вдоль ручья. Мы рассчитывали, не входя в зону обстрела, выйти к двум оставшимся минометам, что стояли на огороде. А они как раз начали долбить в ответ танку, судя по залпам, доносившимся до нас с той стороны.

Взрыв

Всего за пять минут, путаясь ногами в высокой траве, мы добежали вдоль ручья до дальнего огорода. Бойцы вовсю суетились вокруг минометов, Кобур ходил взад-вперед, вслушиваясь в треск рации. Нас он встретил раскатистым криком:

– Где вы ходите? Там танки пошли! Быстро к минометам. Москвич, к буссоли!

И снова началось. В голове в одно целое слились целеуказания, поправки, рявканье минометов и вскрики артиллеристов. Иногда Кобур замирал на месте, кричал, чтобы все сохраняли тишину, и слушал. Ждал свиста мины или воя ответного снаряда. За несколько дней на фронте я уже усвоил: короткий, как удар хлыстом свист – минометная мина. Та самая, которая твоя. Едва уловимый слухом шелест в воздухе – ракеты Града. Нарастающий вой в воздухе, как в фильмах про войну – скорее всего гаубица Д-30. Танк вообще не услышать, если он бьет прямой наводкой. Его снаряд летит быстрее звука, и нет никакой возможности успеть упасть на землю, вжаться в рытвину, закатиться за бугорок.

Автоматически выполняя приказы, вводя поправки, выкрикивая команды минометным расчетам, я потерял ощущение времени. Только через некоторое время я понял по клонившемуся к западу солнцу, что скоро вечер. Два минометных расчета продолжали суетиться вокруг своих труб. Каждый из расчетов состоял из четырех человек: двое по очереди закидывали мины, командир расчета выставлял прицел и вводил поправки. Четвертый навязывал на мины нужное количество пороховых зарядов. Пустые ящики скидывали в спешке в кучу рядом. С обеда мы успели выпустить почти грузовик мин и было понятно, что при таком темпе стрельбы боеприпасы скоро закончатся. Я подошел к штабелю, чтобы сосчитать оставшиеся мины, но тут раздался мощный протяжный грохот. Рефлекторно присев у ящиков я повернул голову и увидел потрясшую меня картину. Она и сейчас стоит перед моим мысленным взором…

Посреди огорода в ранних сумерках, медленно, как мне в тот момент показалось, вспухал высокий красный гриб. Потемневший замерший силуэт Игоря из Одессы вырисовывался на фоне этого огненного клубка. Он стоял, чуть отклонившись назад, держа в руках минную чушку, а вокруг него водопадом летели огненные брызги. Все остальные бойцы падали вокруг. В голове молнией промелькнула мысль, что нас все-таки достали ответным огнем. Было только мгновенное недоумение, почему удар настолько точен и сожаление, что все закончилось так быстро. Но почти сразу же догадался –  это взорвался миномет. Наш миномет. Еще через одно мгновение я ощупывал себя, не веря, что остался цел. Пылающие обломки миномета разлетелись по зеленой траве. Что-то, как мне показалось, очень долго гудело в воздухе, висело над головой, тонко завывая. Может, это был минометный прицел 1947 года выпуска или еще какой-то осколок. Постепенно и этот звук затих.

В нескольких местах от пылающих обломков загорелась трава. В момент взрыва Игорь был ближе всех к миномету. Он сидел на земле и тряс головой, потом поднялся, отошел, покачиваясь, в сторону и опять сел на землю. Все молчали, оглядываясь друг на друга. Не верилось, что никто не убит и даже не ранен. То, что осталось от миномета, валялось в стороне. Минометную трубу буквально вывернуло наизнанку. Ее разорвало сверху донизу, словно она была из бумаги.

Отбитая атака

– Послушайте меня, ребята! – надтреснутый голос Кобура разносился в тишине огородной низины. – Слушайте меня! Не надо бояться смерти! Вы все здесь ангелы и поэтому смерти нет. Мы должны стоять до конца. От Лутугино сейчас идут танки. Теперь или мы их, или они нас! Кто струсит, тот проиграет бой. Малой, Москвич, вяжите 10 мин третьим зарядом!

Очнувшись от оцепенения, я открыл новый ящик. Остальные тоже начали двигаться, готовясь к стрельбе.

Августовские сумерки в Донбассе быстро сгустились в непроглядную ночь и последние мины мы отработали уже в темноте. Только со стороны наших позиций постоянно взблескивало огнем выстрелов. Я зажег маленький аварийный фонарик и закрепил его на буссоли, чтобы командир оставшегося миномета мог наводиться на его красный свет своим прицелом. От верхних позиций все реже доносилась стрельба. Рассыпалась сухая автоматная трескотня. Двойками работал «Утес» и эхо его выстрелов гулко разносилось по окрестным огородам. Пару раз ухнул танк. Было понятно, что атака отбита. Наконец Кобур скомандовал прекратить огонь. Постоял, вслушиваясь в трески и хрипы рации, перевел с осетинского:

– Сармат говорит, что сейчас мы саушку (самоходная артиллерийская установка – «ЛГ») долбанули. Пидоры отходят. Молодцы ребята! Пока отдыхаем.

Я не очень-то поверил осетину насчет подбитой самоходки. Подумал, что Кобур присочинил, чтобы подбодрить нас. Но мне было уже все равно. Усталость накрыла волной. В голове гудело. Хотелось заползти в какую-нибудь дыру, чтобы никто не нашел, и заснуть там мертвым сном.

Через час я лежал в бетонном подвале на том же самом коврике, что и прошлой ночью. Собаки тоже были здесь. Они шевелились по углам, устраиваясь на ночь. За стеной беседовали Малой и Астах:

– Когда в обед купались, танк лупил по мирняку, помнишь? Так в селе бабку убило. В хатке жили дед и бабка. Вот ее наповал, а дед легко ранен. Видел сейчас его. Плачет. Говорит, не думал, что свою бабу переживу.

– Война.

– Да, война. Игорь говорит, что его глушануло крепко. В голове гудит и тошнота. Меня тоже подколбашивает. Почему миномет взорвался-то?

– Перегрелся наверно. Потом мы вчера с него предохранитель двойного заряжания сняли. Его же совсем перекосило на стволе. Еле сняли. А без него скорее всего ствол хуже держит нагрузку.

– Типа того. Еще повезло, что когда труба лопалась, мина ушла, не взорвавшись. А то бы мы тут сейчас не сидели...

– Это точно. Жалко сегодня Муху заменили на новую тетку. Фиговый ужин приготовила. Живот крутит. Масло оружейное она туда подливала, чи шо.



https://lgz.ru/plus/pozyvnoy-moskvich-chast-tretya/

завтрак аристократа

С.Экштут Капитан Тушин - поручик Радожицкий (1788-1861):Война ж совсем не фейерверк

Поколение лейтенантов, воевавшее в годы Великой Отечественной войны, а затем рассказавшее о пережитом на книжных страницах, ничего не знало о своем далеком предке - Илье Тимофеевиче Радожицком (1788 - 1861). В чине поручика артиллерии он участвовал в кампаниях 1812-1815 годов. И рассказал об этом в четырехтомнике "Походные записки артиллериста. 1812 - 1816", выпущенном в 1835 году и переизданном в 2018-м издательством "Кучково поле".
Русская гвардейская тяжелая артиллерия. 1812 год.
Русская гвардейская тяжелая артиллерия. 1812 год.

Поручик Радожицкий, получивший в конце декабря 1814 года чин штабс-капитана, стал прототипом штабс-капитана Тушина, героя эпопеи "Война и мир", при написании которой Толстой активно пользовался мемуарами Ильи Тимофеевича.

Без расчета на "протекторов"

Радожицкий был сыном белорусского шляхтича, дослужившегося до чина надворного советника (VII класс Табели о рангах, равнялся армейскому подполковнику). В юном возрасте остался сиротой, за казенный счет был направлен учиться в Императорский военно-сиротский дом (с 1829 года - Павловский кадетский корпус). Это учебное заведение не относилось к числу престижных. Судьба его воспитанников - в мирное время тянуть лямку тяжелой армейской службы в провинции, во время войны кровью оплачивать победные лавры полководцев. И, в отсутствие могучих "протекторов", рассчитывать лишь на собственное усердие.

Не так уж и мало! Ведь "дворянских воспитанников обучали русскому и немецкому языкам, артиллерии, фортификации, истории, географии, математике, рисованию и др."1.

Илья Радожицкий, один из лучших учеников, замечательно составлял и раскрашивал планы местности. В 18 лет получил чин подпоручика артиллерии, в то время как менее усердные товарищи стали всего лишь армейскими прапорщиками. Через четыре года он получает чин поручика артиллерии и в этом чине встречает "грозу двенадцатого года".

Штабс-капитан Тушин (актер Николай Трофимов) в фильме "Война и мир". / РИА Новости
Штабс-капитан Тушин (актер Николай Трофимов) в фильме "Война и мир". Фото: РИА Новости


Любовь двенадцатого года

В феврале 1812 года в составе легкой роты N 3 11-й артиллерийской бригады поручик выступает в поход. Ему предстоит сразиться с Наполеоном. "Он был врагом всех наций Европы, стремясь поработить их своему самодержавию, но он был гений войны и политики: гению подражали, а врага ненавидели"2.

Но эти мысли придут автору мемуаров позднее. Отправляясь в поход и понимая неотвратимость войны, юноша думает не о Наполеоне, а о делах сердечных.

"Каждый шел в поход не без зазнобушки в молодецкой груди своей. Сколько страстных вздохов перелетело в город и за город до первой станции! Сколько прощальных слезок омочило белые платочки красавиц и скатилось на усы вздыхателей! Сколько клятвенных записочек с поцелуями верности, с памятными ленточками, волосками и стишками перенеслось из ридикюлей в бумажники и вскоре употребилось на папильотки или на раскуривание трубок! О, юность! Милы твои затеи!"3

Задолго до великого Толстого поручик артиллерии формулирует его ключевую мысль: и в эпоху исторических потрясений частная жизнь продолжает идти своим чередом. Но на этом сходство между поручиком артиллерии Толстым и поручиком артиллерии Радожицким только лишь начинается. Это непостижимо, но Илья смотрит на сущее сквозь призму толстовской оптики. Он описывает сугубо будничные вещи, которые предстоят глазам младшего офицера в военном лагере. А читатель видит величественную картину огромной армии накануне сражения!

Вместе с Радожицким мы видим, как казаки сгоняют из окрестных селений рогатый скот и раздают его в полки на порции. Война войной, а обед по расписанию. И мы слышим единственную в своем роде симфонию: "звуки оружия, мычание волов, ржание коней и говор солдат"4. Мы находим в "Походных записках артиллериста" драгоценную подробность: и для поручика, и для его сослуживцев чай и сахар - это безусловная "прихоть роскоши", которая не входит в оплачиваемый казной каждодневный офицерский рацион, а приобретается за свои деньги у маркитанта, наряду с табаком и винами 5.

Умение жить - непростая наука, постигаемая в общении со старшими, более опытными товарищами. "Ну-с, так вот мы считали, что' нужно офицеру, - продолжал майор со снисходительной улыбкой обращаясь к нам. - Давайте считать. ...Всё вам остается еще на роскошь, на чай и на сахар, на табак - рублей двадцать. Изволите видеть?"6

А. Апсит. Князь Андрей на батарее Тушина. Иллюстрация к роману Л. Толстого "Война и мир". 1912 год.
А. Апсит. Князь Андрей на батарее Тушина. Иллюстрация к роману Л. Толстого "Война и мир". 1912 год.


"... а просто - трудная работа"

Поручик Радожицкий фиксирует в походной тетради свои расходы. Историк "изволит видеть" повседневную жизнь армейского офицера эпохи Наполеоновских войн. К концу третьей кампании Илья вполне уже выучился жить на жалованье: в конце 1815 года лишь за шитый золотом воротник парадного мундира, но не за сам мундир он отдает мастеру 16 золотых червонцев, что соответствует 48 серебряным талерам или 600 рублям ассигнациями. Бесценная информация для историка! Годовой оброк крепостного крестьянина составляет 5 рублей ассигнациями в год. И мы видим, какое это недешевое удовольствие - парадный офицерский мундир, какое баснословно дорогое удовольствие - сама война. И как низко с 1812го по 1815й упал курс ассигнационного рубля по отношению к золоту и серебру...

В "Походных записках" война впервые показана как тяжелая работа. Накануне первого сражения, в котором довелось участвовать Радожицкому, командир артиллерийской бригады, заметив молодого офицера, сидевшего на лафете пушки, добродушно заметил: "Отдыхай, брат, скоро начнется работа"7. Через несколько минут раскаленное неприятельское ядро насмерть сразит бригадного командира и растопит червонцы в его боковом кармане.

Читая мемуары Радожицкого, мы зримо представляем себе суровые, полные тягот и лишений будни войны. Вот только один день из его жизни. "Во весь переход мочил нас дождь, а ночь была так темна, что не видать своего носа: мы с трудом переходили через мостики. На беду, в одном месте пушка перевернулась в канаву, и около двух часов я провозился с канонирами среди темноты и дождя, чтобы ее вытащить"8.

Радожицкий был первый, кто так написал о войне. Пройдет почти 130 лет, и 26 декабря 1942 года командир минометного взвода младший лейтенант Михаил Кульчицкий скажет:

Война ж совсем не фейерверк,
А просто - трудная работа,
Когда -
черна от пота -
вверх
Скользит по пахоте пехота9.

М. Башилов. Костер. Иллюстрация к роману "Война и мир".
М. Башилов. Костер. Иллюстрация к роману "Война и мир".


"Грызть один грубый сухарь..."

Летом 1812 года, во время сражения при Островно, поручик был тяжело контужен: неприятельское ядро поразило его в пятку левой ноги, и лишь своевременная помощь лекаря помогла офицеру избежать инвалидности. Стоит ли говорить, что в это время еще не было ни наркоза, ни антисептики. "...Почтенный оператор с кривым ножом пред моими глазами был ужаснее Наполеона с французами. ...Меня повернули навзничь, схватили крепко мою ногу и по распухшей пятке вдруг чиркнули ножом. Я вскрикнул и вместе с болью почувствовал облегчение..."10.

Ему часто приходилось "валяться под дождем, среди ветров, в грязи и грызть один грубый сухарь, помачивая его в луже!"11 Вместе со своей артиллерийской ротой Илья Радожицкий участвует во всех сражениях Отечественной войны 1812 года и Заграничных походах. Его мужество, отвагу и распорядительность отмечают, хотя и скупо, боевыми орденами. Когда же рота находится в резерве, поручик по собственной инициативе отправляется туда, где идет бой. "Находясь без дела, я всегда любил выезжать вперед для военных наблюдений"12.

Он стремится постичь смысл происходящих событий, отлично осознавая ту скромную роль, которую приходится играть в них ему - младшему артиллерийскому офицеру. Радожицкий и его боевые товарищи с иронией слушают рассуждения штабных офицеров, разбирающих после боя и критикующих замыслы и действия военачальников. "Нам ли судить об ошибках генералов и забираться в стратегические тонкости?.. Мы далее пушечного выстрела не видим. С кем не бывает греха?"13

Тщательно скрываемая ирония скромного капитана Тушина слышится в этих словах...

Собственная гордость

Разумеется, в рассуждениях Ильи Тимофеевича нет уничижения паче гордости. Он отнюдь не считает себя "маленьким человеком", "колесиком" или "винтиком" большой военной машины и гордится личным участием в грандиозных исторических событиях. Не без гордости он сообщает читателю, что во время вторичного похода во Францию в марте 1815 года не только шел на острие главного удара, но и прокладывал маршрут для всей армии: "Тогда честолюбие мое польстилось тем, что я первый открыл путь в Европу 40тысячной колонне русских войск"14.

Поручик со своими пушками дважды прошел через всю Европу до Парижа. Видел, как во Франции русские солдаты варили артельную кашицу на трофейном шампанском. Приучился стоически переносить все тяготы и лишения. "Участь военного человека есть школа терпения, школа всех страстей, бедствий, удовольствий, горестей и наслаждений, беспрерывная смесь добра и зла"15.

Заграничные походы 1813, 1814, 1815 годов позволили ему, бедному дворянину, побывать за пределами отечества и познакомиться с Европой. Он зорко всматривается и делает выводы. "Кажется, многие из наших мелкопоместных дворян не живут так изобильно, опрятно, экономно и с такой доброй нравственностью, как большая часть немецких поселян"16. Но осознав очевидное отставание России, Илья Тимофеевич не впадает в уныние и не встает в ряды тех, кто пытается одним махом обустроить Россию. Историк бы сказал, что офицер смотрит на ситуацию в "большом историческом времени". Он знает, что было время, когда германцы жили разбоем и войной. "Так-то всё изменяется в природе человека с образованием разума. Может быть, через несколько веков и наши брадатые мужички станут брить бороды, жить в двухэтажных домах и читать газеты"17.

Вот почему Радожицкий с философским спокойствием взирает на российские реалии и после утонченного европейского комфорта легко переносит российскую неустроенность. Новый 1816 год он встречает в белорусском местечке Турове, где из 500 дворов имеется 497 курных изб, а всего-навсего 3 избы топят по-белому18.

Кадр из фильма "Война и мир".
Кадр из фильма "Война и мир".


Разрезанный Пушкиным

Илья Тимофеевич Радожицкий был человеком широкого кругозора, много читал, пользовался любой возможностью, чтобы побывать в театре. Был известен как садовод и ботаник. Оставил после себя рукопись "Всемирной флоры" в 15 томах и атлас на 730 листах и с 1609 превосходными акварельными рисунками19. Однако, размышляя над метафизическими вопросами, он никогда не воспарял мыслью в заоблачные дали и всегда прочно стоял на земле. С теми, кто пытался осуществить ускоренную модернизацию Российской империи при помощи "бескровной" военной революции, ему было не по пути. Радожицкий и будущие декабристы взирали на сущее сквозь призму разной оптики. И если члены тайных обществ рассчитывали одним махом покончить с чудовищной российской отсталостью, то автор "Походных записок" был убежден в том, что потребуется время, чтобы Россия смогла догнать "благословенные страны трудолюбия и образованности"20.

Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка

Радожицкий был лично знаком с Пушкиным: они дважды встречались в Арзруме (Эрзеруме) во время похода в Закавказье в 1829 году21. В библиотеке Пушкина есть четыре тома "Походных записок". Пушкин их внимательно прочел: все тома разрезаны22. А затем в первом томе пушкинского "Современника" (1836) появилась доброжелательная рецензия Гоголя на эту книгу. В том же 1836 году русский гений устами постаревшего и помудревшего Петруши Гринева сформулировал мысль, которую так не любят цитировать те, кто полагает, что Пушкин в своем развитии остановился на оде "Вольность".

"Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка"23.

Я не рискну утверждать, что Пушкин сформулировал свою мысль под влиянием "Походных записок артиллериста", но убежден, что их автор подписался бы под этими строками.


1. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812-1816. / Предисл. и примеч. В.М. Безотосного. М.: Кучково поле, 2018. С. 8 (Военные мемуары). Книга подготовлена и обстоятельно прокомментирована доктором исторических наук и автором журнала "Родина" Виктором Михайловичем Безотосным - наиболее авторитетным специалистом по эпохе Отечественной войны 1812 года.
2. Там же. С. 21.
3. Там же. С. 25.
4. Там же. С. 34.
5. Там же. С. 37, 47.
6. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 3. М.: Художественная литература, 1935. С. 66, 67.
7. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812-1816. С. 53.
8. Там же. С. 206.
9. Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. М.; Л.: Советский писатель, 1965. С. 377-378 (Библиотека поэта. Большая серия).
10. Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста. 1812-1816. С. 60-61.
11. Там же. С. 372.
12. Там же. С. 298.
13. Там же. С. 393.
14. Там же. С. 533.
15. Там же. С. 372.
16. Там же. С. 177.
17. Там же. С. 254.
18. Там же. С. 705.
19. Там же. С. 10.
20. Там же. С. 174.
21. Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л.: Наука, 1989. С. 358.
22. Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина. Библиографическое описание. СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1910. С. 84.
23. Пушкин А.С. Капитанская дочка. Л.: Наука, 1985. С. 98 (Литературные памятники).


https://rg.ru/2019/09/04/rodina-prototip-shtabs-kapitana-tushina-poruchik-radozhickij.html

завтрак аристократа

А.Бондарева Маргиналы, гомососы и сквознячок 05.12.2019

Александр Щербаков об «Избранном» автора повести «Вам и не снилось» Галины Щербаковой



Александр Сергеевич Щербаков (р. 1938) – журналист, муж и публикатор Галины Щербаковой, автор мемуарной книги «Шелопут и Королева».



44-10-1350.jpg
Галина и Александр Щербаковы: оба были
честолюбивы, но их браку это ничуть
не мешало.
Фото из архива Александра Щербакова

В этом году в продаже появился трехтомник «Избранного» Галины Щербаковой, которую многие знают по повести и фильму «Вам и не снилось» о первой любви. А недавно была опубликована четвертая, дополнительная книга, куда вошли ее журналистские тексты и эссе. О том, чем это новое собрание отличается от предыдущих, Алене БОНДАРЕВОЙ рассказал муж писательницы, публицист и составитель «Избранного» Александр ЩЕРБАКОВ.

– Александр Сергеевич, почему вы решили организовать «Избранное» принципиально иначе? Любовная тема, которая принесла Галине Николаевне известность, здесь не то чтобы не главная, а остается на периферии. Упор – на социальных текстах («Огненный кров», «Лизонька и все остальные», «Ангел мертвого озера») и постсоветских повестях… И только в третьей книге появляются привычные для поклонников «Вам и не снилось» романы.

– На мысль о том, что писатель Галина Щербакова не прочитана, или, вернее, прочитана далеко не полностью, невольно натолкнул меня Дмитрий Быков. В своем цикле лекций «Сто лет – сто книг» он говорил о «Вам и не снилось», включив эту повесть в список главных русских текстов XX века, в чем я ему очень признателен. Но в конце своего выступления Быков заметил: «Только популярность повести «Love Story» в Штатах может сравниться с дикой славой, обрушившейся на Щербакову. Надо сказать, она ее не испортила, она продолжала оставаться тем же милым, открытым ростовским журналистом, который продолжал сочинять свои честные, замечательные подростковые истории». И тут я понял, что даже Дмитрий Быков, при всей его эрудиции, мало что знает из поздних повестей и романов Галины. Поэтому в «Избранном» я решил акцентировать внимание не на известных «любовных» книгах, а на ее менее популярных вещах.

– Какие еще отложенные в дальний ящик тексты, по-вашему, заслуживают сейчас особенного внимания?

– Вот, скажем, вышедшая в 2004 году книга «Время ландшафтных дизайнов», названная Вадимом Розиным, доктором философии, «энциклопедией жизни российского маргинала». В своей статье «Пространство жизни и секса современного маргинала» он пишет о том, что Галина Щербакова не просто увидела криминализацию нашей российской жизни, но вывела особый типаж героя: «Многие из россиян сегодня в пути: из этого мира в тот, из одной семьи в другую, из благополучной жизни в бомжи, из криминального сообщества в Думу или банк, из России в Израиль или Америку, из этой неправильной жизни в подлинную (к Христу, Аллаху или Будде), из трезвости в алкоголь или дурь. Человек в пути, вдруг почувствовавший, что вышел из ниоткуда, из ничто, а впереди осуществление заветной мечты, все – это маргинал».

Массовая маргинализация людей в России стала, можно сказать, основной темой творчества последнего десятилетия жизни Галины. Это, как я понимаю, произошло не по велению разума, а просто в силу врожденной писательской наблюдательности. «Уткоместь, или Моление о Еве», «Спартанки», «Время ландшафтных дизайнов», «По имени Анна…», «Нескверные цветы», «Путь на Бодайбо», «Трое в доме, не считая собаки» – это все пути судьбы из ниоткуда. Но куда?..

«Настали времена Собакиных-Вареничков и Иван-Иванычей, уничтожающих друг друга и все вокруг. Движимые эгоистичными и корыстными интересами, не связанные традициями и совестью, они действуют как бессознательные социальные силы, разрушающие саму социальную ткань жизни», – считает Розин, и я с ним согласен.

Ну, а в рекомендательной аннотации издательства о «Времени ландшафтных дизайнов» сказано так: «Галина Щербакова пишет о превратностях любви, о скрещении судеб, о роковой повторяемости ошибок отцов в жизни их детей. Сквозной мотив трех повестей… – цена, которую готовы платить героини, чтобы победить жизнь-соперницу…» Вы бы клюнули на такое напутствие? Вот, надо полагать, и профессиональные критики не сочли возможным загромождать голову таким «сквозным мотивом».

– В предисловии к четвертому, дополнительному тому, куда вошли тексты в жанре нонфикшен, вы пишете, что Галина Николаевна (о чем она и сама часто говорила в своих интервью) поздно обратилась к писательству. А чем, по-вашему, обернулось для нее это опоздание?

– Сейчас-то я думаю, что благом. (Хотя она сожалела о потерянном времени в обычном житейском толковании шварцевской сказки.) Представьте, в моем школьном учебнике о Достоевском было написано всего три-четыре строчки мелким шрифтом – жил, мол, такой реакционный писатель. О Есенине нам говорили: запрещенный поэт. А в университете в рекомендательном списке по творчеству Чехова на первом месте был трехтомник Ермилова, едва ли не главного проводника «линии партии» в литературе.

А Гале-то довелось учиться на несколько еще более мракобесных лет раньше. Так что молодые наши годы, пришедшиеся, по счастью, на хрущевскую «форточку», она же «оттепель», во многом были посвящены очищению от идеологического мусора в самих себе. Мы же самые что ни на есть «шестидесятники». Но даже у лучших, звонких и талантливых, ворвавшихся в литературу в 50-е годы, была такая каша в головах… Это же и запечатлено в их творчестве. А вот Галина таких следов в своих работах не оставила. Именно потому, что припозднилась.

– А про журналистику, упомянутую Быковым. Как думаете, что дала эта профессия Галине Николаевне, а что отняла?

– Нам обоим было везение в том, что мы начинали и потом долго (в Челябинске, Ростове, Волгограде, Москве) пребывали в так называемой молодежной прессе, а не в «большой», партийной, где правили непосредственно обкомы руководящей и направляющей. Молодежным журналистам под предлогом их юного «недомыслия» часто позволялось то, за что сотрудник «солидной» газеты мог запросто вылететь из профессии. И вообще существование в молодежно-творческих коллективах определило, возможно, навсегда наши индивидуальности. Ведь в газету мы пришли в пору неповторимой оттепели.

А про то, что профессия отняла… Галине поначалу думалось, будто журналистика – самый короткий путь в писательство. Но как она потом верно заметила: «Журналист должен ту реальность, в которой живет, перенести в газету. И чем точнее перенесешь, тем это дороже стоит. А литература требует от тебя создания другой». Уже в первые «газетные» дни она поняла, что хочет не списывать с жизни, а придумывать свою. Двенадцать лет Галя промаялась в журналистике, пока я не сказал, что хватит. Хочешь быть писателем, садись и пиши… И вот в середине 1970-х она написала свои первые романы – «Провинциалы в Москве» и «Чистый четверг», в которых рассказывала в том числе и о судьбах журналистов.

– Как вы думаете, почему за Галиной Николаевной закрепилась слава писательницы, которая говорит в основном о любви? Понятно, что выстрелило «Вам и не снилось» в 1979 году… А дальше? Почему не произошло перелома?

– А это уж причуды писательской судьбы. Галина начинала сочинением романов на острые социальные темы. Юрий Домбровский (на мой вкус, лучший российский прозаик XX века) во внутренней рецензии на роман «Провинциалы в Москве», написанной на девяти (!) страницах для редакции «Нового мира», назвал писательницу «не только талантливым, но и многообещающим автором». А в заключение заметил: «Г. Щербакова написала хорошую принципиальную книгу, которая интересна, выразительна и очень актуальна».

Недавно ушедший критик Лев Аннинский про другое ее сочинение сказал: «Роман «Чистый четверг», я уверен, достоин публикации. Это было бы яркое событие в нашей текущей литературе, занимающейся пристальным социально-психологическим изучением современности, а если учесть тот свежий ветер, тот сквознячок, о котором сейчас нередко говорят в связи с духом времени и с началом оздоровления всего нашего работающего хозяйства (в том числе и хозяйства души), – то появление такой острой и смелой вещи было бы и весьма ко времени».

Между этими двумя высказываниями – ровно десять лет. За это время ничто не изменилось в отношении редакций журналов и издательств к романам Щербаковой – их не печатали. Зато начали публиковаться повести «Вам и не снилось», «Отчаянная осень», «Стена», «Дверь в чужую жизнь», «Кто из вас генерал, девочки?» и т.д. Издатели раскусили, что эти тексты пользуются спросом у читательниц, и, так сказать, зарубили себе на носу. Отдадим им должное, они усердно печатали ее сочинения («Провинциалы» и «Чистый четверг» вышли почти через пятнадцать лет после рецензии Домбровского!), однако… в коммерческой книжной пропаганде, точнее, в расчетливом пиаре обрабатывали читательскую публику испытанными «бронебойными» зарядами – «Вам и не снилось», «Женщины в игре без правил», «Армия любовников»… Романы же и повести на иные темы выходили как бы в «подверстку» к давно испытанным «хитам», ставшим «заградительным отрядом» против новых творений своей родительницы.

– Знаю, что вы, как и я, у Галины Николаевны любите книгу «Яшкины дети» (вы ее включили во второй том вместе с постсоветскими повестями про «гомосоветикусов»). Я эту книгу за близость к Чехову и хорошо сделанные типажи ценю. А вы почему именно этот сборник выделяете?

– Во-первых, за то же, что и вы. А во-вторых, за то, что, читая некоторые из рассказов, я с трудом сдерживаю слезы – так жаль мне этих людей. А я ведь по натуре не слишком чувствительный. И это для меня очень редкое, удивительное состояние. А еще у меня к сборнику особое личное отношение: я участвовал в его появлении в качестве машинистки. Все рождалось на моих глазах, и рождалось легко и радостно, без видимых усилий, как бы просто нисходя откуда-то, безо всякой авторской маеты, а наоборот – с очевидным удовольствием. Я такого никогда не видел и уж точно никогда не увижу.

Помню, иногда я в качестве «барышни с ундервудом» не поспевал за Галиной. Допечатывал очередной рассказ, а она появлялась из соседней комнаты с новым. Приходила с усталым, но совсем молодым, красивым, одухотворенным лицом. И я сдерживал дыхание, чтобы ненароком не сдунуть пелену снизошедшего на нее… Я торжествовал – глубоко внутри себя, тоже боясь спугнуть веяние фортуны. Миру явился еще один Настоящий Писатель, обладающий редкой полнотой профессиональных достоинств. Такое случается нечасто. Мне было не важно, напечатают книгу или нет, безразлично, что о ней скажут. Я сам знаю ее цену. Все было правильным. И наши предчувствия, и наши самоотречения. Ничто не оказалось напрасным. Ни риски, ни потери. Реализовалось мое понимание мира.

– Звучит идиллически. А когда вы оба занимались журналистикой, в семье не возникало трения, соперничества?

– Никогда ничего такого не было. Хотя мы оба были честолюбивы. Но в отношениях друг с другом этот наш недостаток (или достоинство?) абсолютно нейтрализовался. Может быть, этот признак и есть самый верный показатель совместимости?

– Вернемся к прозе. У меня последний вопрос. А так называемые гомосоветикусы (герои постсоветских повестей второго тома) по-вашему состоят в родстве с «Яшкиными детьми»? Или это два принципиально не пересекающихся типажа?

– Незабвенный Александр Зиновьев, автор самого этого термина, писал: «Если смотреть на поведение гомососа (такую он из гомосоветикуса сделал аббревиатуру. – А.Щ.) с точки зрения некой абстрактной морали, он кажется существом совершенно безнравственным… Он есть существо идеологическое в первую очередь. И на этой основе он может быть нравственным или безнравственным, смотря по обстоятельствам. Гомососы не злодеи. Среди них много хороших людей. Но хороший гомосос – это такой, который не имеет возможности причинять другим людям зло или для него в этом нет особой надобности. Но если он получает возможность или вынуждается творить зло, он это делает хуже отпетого злодея».

Короче, все мы, жившие в те времена (и дожившие до «этих»), «нравственные или безнравственные, смотря по обстоятельствам», – гомосоветикусы. И в этом смысле все персонажи «Яшкиных детей» стопроцентно относятся к ним. А читатели, улавливая это, – одни испытывают удовлетворение от узнавания себя и окружающих, а другие от этого же злятся.




http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-12-05/10_1009_person.html
завтрак аристократа

Этери Чаландзия «Я целую тебя с неба»: как жена диктатора стала народной святой 7 мая 2019

ЭВА ПЕРОН ОСТАЁТСЯ ОДНИМ ИЗ ГЛАВНЫХ МИФОВ МИРОВОЙ ПОП-КУЛЬТУРЫ


Эва Перон прожила всего 33 года. Она не знала, что подпольный аборт, который она сделала совсем девчонкой, догонит роковыми последствиями и что она сгорит в расцвете лет и сил, уйдет за несколько месяцев, стремительно, в один конец. Ни власть, ни врачи, ни деньги, ни народная любовь, граничащая с помешательством, ни обожание Перона, ни ее собственная воля к жизни, ничто не спасет. Тело Эвы забальзамируют, ее имя станет частью собственного мифа. Сама Эва станет легендой. 7 мая, в день столетия Эвиты, «Известия» вспоминают о легенде — и о реальной женщине.

Аргентинский самородок

Мария Эва Ибаргурен, Эва Дуарте, Эва Перон, первая леди страны, вторая жена президента Аргентины. Дважды президента. В 1946 году он пришел к власти в компании Эвы, второй раз, в 1973 году, уже без нее. Третья жена Перона Исабелита, в отличие от своей предшественницы, все-таки стала вице-президентом, она копировала манеры и стиль неподражаемой Эвы, но парафраз не сработал, Перон пробыл у власти всего год. В 1974 году сердце 78-летнего диктатора дало сбой. Закончились президентство и жизнь. Остались легенда и культ. Которые, возможно, остались бы и без Эвы. А возможно, и нет.

«Из грязи в князи», стремительно, целенаправленно, по головам — эта незаконнорожденная девчонка из многодетной семьи точно знала, что она хочет наверх. Не очень понимала, как, но на этом маршруте все средства хороши. Переехать из городка Хунина в Буэнос-Айрес — это как переселиться из Иваново в Москву; рассчитать дистанцию между Эвой Дуарте и Эвой Перон — это как решить уравнение, в котором квадрат непомерных амбиций будет помножен на обаяние и энергию, и в результате они дадут взрыв сверхновой звезды.

Железный дракон в лобби Музея Эвиты Перон

Портрет Эвы в лобби Музея Эвиты Перон

Фото: Global Look Press/Craig Lovell

Сколько таких же девчонок во все времена стремились во все столицы мира, у скольких из них были прирожденные способности и таланты, но выше головы не прыгнешь, если голова упирается в потолок. У Эвы Марии Дуарте потолка не было. Она, может, поначалу и хотела стать актрисой, а стала «духовным лидером нации». Вошла в историю и утерла нос всем, кроме смерти.

Она потом вернется в тот самый городок, из которого когда-то, 15-летней девчонкой, уехала покорять Буэнос-Айрес. Вернется в сопровождении жениха, набирающего политические обороты Хуана Доминго Перона. В Историческом музее сохранится стол, за которым молодожены расписались в книге брачных свидетельств. Этим фактом исчерпывается вклад Хунина в мировую историю. Дальше маршруты Эвы Перон пойдут совсем по другим городам.

Последняя слеза

Эндрю Ллойд Веббер и позже Алан Паркер с Оливером Стоуном не случайно отработали историю латиноамериканской золушки на большом экране; один — в формате мюзикла, другие — в виде полнометражного фильма. Сказка — универсальный ключ к любому сердцу. История Эвиты брала за душу и заставляла хвататься за носовые платки. Здесь было всё: авантюризм, женские чары, влюбленный офицер, несгибаемая воля, любовь, борьба, драма, смерть и волнующее послевкусие образа легенды. Don’t cry for me, Argentina! перепели все, от Мадонны до Николь Шерзингер. И даже в глазах бритой ирландской бестии Шинейд О’Коннор стояли слезы, когда она выводила по заученному: «Не плачь по мне, Аргентина!.. Не отдаляйся от меня».

Президент Аргентины Хуан Доминго Перон со своей женой Эвитой

Фото: Getty Images/Bettmann

Всем, кто пришел в этот мир без серебряной ложки во рту, хотелось верить в чудо. Эвита поняла это или всегда знала и подарила людям чудо самим фактом своей жизни. И ее жизнь немедленно обросла легендами. Уже неизвестно, правда это или нет, что в тот день, когда они в 1943 году встретились с полковником Пероном, она якобы подошла к нему и с чувством прошептала: «Спасибо, что вы есть!» Только что руку не поцеловала. Говорят, Перон не устоял. А кто бы устоял? В ту же ночь они были вместе, и последние слова, которые спустя девять лет прошептала ему Эвита, умирая, были «Люблю тебя больше жизни!».

Вся страна знала, что Эвита умирает. Одна Эвита не знала, что у нее рак. Так долго, как только могли, от нее скрывали диагноз и приговор. Она таяла на глазах, но весы скорректировали, чтобы они показывали успокаивающие цифры. Аргентина молилась и плакала, плакала и молилась. Никто не хотел отпускать свою любимицу, защитницу всех дескамисадос — голодранцев и нищебродов. Придумывали разное: один танцор 127 часов без остановки исполнял танго, вымаливая для нее у неба здоровье и жизнь, пока не упал без чувств, но с надеждой; кто-то, разбивая в кровь колени, ползал вокруг центральной площади Буэнос-Айреса; кто-то ставил рекорды в поднятии тяжестей, кто-то в игре на бильярде, кто-то в приготовлении еды. По всей стране ее портреты выносили вечерами на улицу, чтобы она могла подышать свежим воздухом. Когда Эва умерла, нация приняла на себя тридцатидневный траур и многие начали готовиться к концу света. Гроб с ее телом больше двух недель простоял во дворце национального конгресса, чтобы миллионы поклонников смогли попрощаться с Эвитой. Люди теряли сознание в толпе, то тут, то там ее лицо видели в небе и получали записки от нее. Каждому, кто в те дни присылал письма в президентскую резиденцию Каса Росада, приходит ответ: «Я целую тебя с неба!».

Так далеко, так близко

Похоже на массовое помешательство, истерию влюбленной нации, но чем Эва Перон, Эвита, эта крашеная блондинка ростом 155 см без каблуков, «кукарача» («таракашка»), как называли ее враги, которых в богатых кругах у нее было с избытком, смогла взять бесшабашных латиноамериканцев, «непуганых мачос»?

Первая леди Аргентины Эва Перон выступает на праздновании праздника Девы Паломы во время своего первого визита в Мадрид

Первая леди Аргентины Эва Перон выступает на праздновании праздника Девы Паломы во время своего первого визита в Мадрид

Фото: Getty Images/Bettmann

Эвита была своей. Там, где могла, сама выходила к людям, где не успевала, создавала механизмы, которые ни одного просителя не оставляли с пустыми руками, ни одно письмо не откладывали без ответа. Перон и мужчины меняли историю страны, Эвита вдыхала в эту историю жизнь. Она компенсировала собственную нищету, превратив свой гардероб в музей и осыпав себя драгоценностями. Но она хотела нравиться своему народу, и народ прощал ей ее бриллианты и меха, потому что знал — Эвита с ними! Ее сердце с беднотой, которой она раздает пособия и квартиры, с рабочими, которым она придумала 13-ю зарплату, с профсоюзами, которые поднялись в годы ее «правления». Она продавила закон об избирательном праве для женщин, и в 1947 году конгресс принял изменения, которые существенно расширили электорат Перона. Этой чете сходили с рук даже симпатии к фашизму, хотя мечты о мировом господстве и расовые теории саму Эвиту, по счастью, не вдохновляли. А вот ораторскую манеру Гитлера в своих страстных выступлениях с трибун она копировала с блеском. Говорят, ее речи имели бешеный успех. Незадолго до ее смерти профсоюзы и женские организации выдвинули Эвиту на пост вице-президента. Но этот номер не прошел. «Духовный лидер» — пожалуйста. Реальная власть — извините. Эвита и так слишком много на себя брала. До нее ни одна женщина не проявляла столько инициатив в политике Аргентины.

Женщина наверху

Была ли Эва Перон феминисткой — большой вопрос. Для сегодняшних аргентинских активисток она не стала вдохновительницей и культовой фигурой. Не подняли ее на свои знамена и феминистки в остальном мире. Эвита никогда не забывала о том, кто привел ее в мир богатства и власти, она всегда была при Пероне, хотя никогда не оставалась в его тени. Уходила на второй план, когда понимала, что это необходимо, но делала всё для того, чтобы новую власть не просто терпели, а обожали. Ее задачей была борьба во имя любви. В этом смысле она была очень старомодна и одновременно на десятилетия опередила свое время.

Хуан Доминго Перон со своей женой Эвитой Перон после того, как Эвита объявила толпе, что она не будет баллотироваться

Фото: Getty Images/Universal History Archive

Говорят, придя к власти, вернее, сопроводив Перона к его посту, Эвита как с цепи сорвалась. Она закрыла все театры, которые когда-то не поверили в нее и не дали ей играть, она вставала рано утром и проезжала на своем автомобиле по богатым кварталам, отчаянно сигналя и не давая их обитателям спать, она распотрошила кошельки толстосумов в пользу фонда своего имени и щедро раздавала эти деньги всем нуждающимся, не забывая и о себе. Она и правда сказала тогда, 4 июня 1952 года, последний раз выйдя на балкон Каса-Росада: «Не плачь по мне, Аргентина! Я ухожу, но оставляю тебе самое дорогое, что у меня есть, — Перона!». Через три года после ее кончины хустисиалистский режим рухнул.

До середины 1970-х годов гроб с телом Эвиты — шедевром искусства бальзамирования — мотало по странам и континентам. Простолюдины терроризировали Ватикан с требованиями канонизировать защитницу всех обездоленных и угнетенных. Но новому правительству Аргентины не нужен был ни культ Перонов, ни массовое поклонение народной святой. И начались шпионские страсти.

Гроб с телом жены диктатора всплывал то тут, то там. Говорили о подложных мумиях, о том, что врач, почти год работавший с телом почившей, был так в нее влюблен, что по ночам тайком распускал руки; что Эву перевезли через океан и похоронили в Милане в могиле под чужим именем; что враги мочились на ее мумию; что тех, кто сопровождал ее нетленное тело преследовали проклятья и смерть — чего только не говорили. Но после смерти Перона его вдова распорядилась перевезти тело Эвы Перон обратно в Аргентину.

Могила Эвы Перон на кладбище Реколета в Буэнос-Айресе

Могила Эвы Перон на кладбище Реколета в Буэнос-Айресе

Фото: Global Look Press/Craig Lovell

Ее, наконец, похоронили. Рядом с отцом, который при жизни так и не признал своего ребенка. Хотя до сих пор есть те, кто думает, что фамильный склеп пуст, а сама Эва до сих пор жива. Потому что она была слишком хороша, чтобы умереть.

Эта маленькая женщина, прожившая такую короткую и бурную жизнь, сделала невозможное — она заставила полюбить власть. По пальцам можно пересчитать тех, кому это удавалось. Современные политики работают, как алгоритмы системы, их жены по большей части выгуливают дорогие наряды и выполняют благотворительные обязанности. Всё то же самое делала и Эва Перон, и только у нее получилось остаться легендой. 7 мая этой легенде исполнится сто лет.

«Я целую тебя с неба!» — интересно, кто-то в мире еще верит в эту невероятную аргентинскую сказку?


https://iz.ru/872375/eteri-chalandziia/ia-tceluiu-tebia-s-neba-kak-zhena-diktatora-stala-narodnoi-sviatoi

завтрак аристократа

Александр Аничкин Русский как английский 02.12.2019

Новости культурно-языкового экспорта в примерах и наблюдениях



Матрешка — она и в Лондоне matrioshka


О состоянии русского языка в последнее время много говорят. И в соцсетях, и в СМИ, и даже на высшем уровне (президент Путин недавно целое мероприятие посвятил языковым перспективам). Все эти разговоры ведутся на непростом фоне: стали популярными рассуждения о чуть ли не скорой смерти русского языка, о том, что он ничего не создает, а все только заимствует и тем самым вырождается. Михаил Эпштейн, ведущий в Facebook группу «Слово года», пишет: «А в обратную сторону, из русского, не заимствуется ничего». Так ли это?


Глядя из России, действительно можно подумать, что никакого русского культурно-языкового экспорта не происходит, а примеры импорта у нас повсюду — на каждой вывеске, в каждом газетном заголовке. Живя и работая на Западе, видишь совсем другое: наш «экспорт» далеко не ограничивается набором двух-трех десятков всем известных слов — sputnik, shapka, vodka, matrioshka, kalashnikov, perestroika и т.д. Русский язык, русская политическая культура по-прежнему, как и все три столетия со времен петровской модернизации, широко участвует в мировом общественно-культурном процессе, много дает ему.

Возьмем хотя бы совсем уж древний русский историзм — царский ukase (по-английски читается «ю-кейз») или, по французской транскрипции, oukase. Словарный ресурс Etymonline.com помечает первое появление этого русского слова в английском аж 1729 годом! Но вот что интересно. При всей «историчности» этого слова оно хорошо знакомо образованным западникам, им и сейчас любят щегольнуть при каждом удобном случае, даже без всякого русского контекста. Вот совсем свежая цитата из «Вашингтон пост»: «…парламент, по ukase Джонсона, не должен был заседать до 14 октября, что давало ему огромную неподотчетную власть». В таком же контексте oukase всплывает во французской газете Le Figaro.

Про русское происхождение имени Бориса Джонсона у нас все знают. И кстати, имена и фамилии — это тоже слова, тоже на вывоз. Сколько же их мы экспортировали совершенно безвозмездно.

Natasha (Ростова), Lara («Доктор Живаго»), Аnna (Каренина). Она же русско-украинская королева Франции Анна Ярославна, о которой недавно вспоминал Путин. Ален Делон назвал свою дочь русским именем Аннушка (Anouchka, с одной n), а голливудская киностудия 20th Century Fox сняла про великую княжну Анастасию полнометражный романтический мультфильм «Анастасия» (1997).

Не берусь утверждать, что имя британского премьера дало «Брекситу» «русский окрас». Но хорошо видно, какой богатый материал для иллюстрации массивного вклада русского языка, русской политической культуры дал Западу «Брексит». Полемика вокруг будущих отношений с Европой ожесточенная, обвинения друг другу бросают почем зря. И часто они берутся именно из русского советского импорта. Еще раз повторю: речь идет о живых, текущих словах и выражениях, терминах и идеях, а не историзмах, то есть словах, имеющих значение только в описании давних событий отдельно взятой страны. Это наша русская, конвертируемая звонкая монета. Вот несколько примеров, которые я собрал за последние три года, следя за перипетиями дебатов о «Брексите».

Серп и молот (hammer and sickle)

Советская эмблема прочно остается в английском культурно-политическом обороте, только с перестановкой порядка слов в английском — сначала пролетарский молоток, потом крестьянский серп. В связи с «Брекситом» прессу широко обошло образное сравнение известного историка и юриста, бывшего члена британского Верховного суда лорда Сампшена. После пророгации парламента Джонатан Сампшен сказал: «Борис Джонсон прошелся серпом и молотом по нашей политической культуре самым провокационным образом…» Лорд-адвокат еще и до этого внес вклад в импортозамещение английского словаря русскими терминами. Это именно он защищал Романа Абрамовича в Высоком суде Лондона против иска Бориса Березовского (2012) — и выиграл. Оттуда пришли в английский наши непереводимые krysha и otkat.

Воля народа (will of the people)

Ею клянутся «брекситеры», хотя страна разделилась практически пополам. Но и это выражение — наше, революционное. Да-да, педанты нам тут укажут, что про волю народа сформулировал еще Руссо. Однако достаточно вспомнить строки советского гимна: «Да здравствует созданный волей народов великий могучий Советский Союз» и «могучую волю», оставшуюся в постсоветском варианте, чтобы сразу определить — наше все. Откуда еще им на Западе знать про «народную волю»? И царя-освободителя Александра II убила «Народная воля» (People’s Will). И сейчас в украинском парламенте, в Раде, есть проевропейская фракция «Народная воля».

Враги народа (enemies of the people) и предатели «общего дела»

Кто противится народной воле, те, конечно, враги народа. А как же неумолимая логика террора? Неважно, что термин был и раньше. Ибсен вообще еще в 1882 году (времена «Народной воли») написал пьесу «Враг народа» про активиста-эколога, предшественника Греты Тунберг. Неважно — потому что у нас с «врагами народа» особые счеты, со времен сталинского террора, когда термин перекочевал и на Запад с безусловным русским привкусом.

Подтверждение? В обычном обороте, без зловещего намека на советское наследие, про врагов и изменников по-английски говорят по-другому — public enemy или enemy of the state. Есть даже голливудский блокбастер «Враг государства» (Enemy of the state) как раз про суверенный американский интернет и всеобщую слежку. Когда возникает «враг народа» — это точно из нашего лексикона. Ссылки в прессе вы легко найдете. Самая нашумевшая — шапка в Daily Mail. В ноябре 2016 года английский Высокий суд вынес конституционное решение, что правительство не может без одобрения парламента осуществить «Брексит». На следующий день Daily Mail вышла с шапкой на первой полосе «Враги народа» и портретами трех судей. Мол, народ требует расправы.

То же с «предателями» (traitors), которыми костерят противников «Брексита». Крайние «брекситеры», например, прилепили Терезе Мэй этикетку «предатель дела "Брексита"». Конечно, предатели бывают у всех, но, когда это обвинение бросают в одном ряду с «врагами народа», «общим делом» и «волей народа», тогда это приобретает хорошо узнаваемый советский окрас.

Капитуляция, пораженчество (Surrender Bill)

Еще одна интересная история, причем в два касания, связана с так называемым Surrender Bill — «капитулянтским биллем». Так назвали консерваторы принятый парламентом закон, требующий от правительства снять с повестки «Брексит» без договоренности, no-deal Brexit. У любого англичанина surrender сразу вызывает в памяти знаменитую речь Черчилля в июне 1940-го. «We shall never surrender»,— заявил тогда Черчилль («Мы никогда не сдадимся»).

И вот тут и возникает второй план «капитулянтства» — пораженчество. Еще не узнаете? Ну как же, это же ленинская идея! После начала Первой мировой войны вождь призвал пролетарские партии во всем мире бороться за поражение своих правительств в интересах общего дела трудящихся всех стран. Идея, триумфально завершенная сепаратным Брестским миром с Германией.

Пакт о ненападении (non-aggression pact)

Когда в воздухе запахло выборами, лидер партии «Брексита» Найджел Фарадж публично предложил консерваторам заключить «пакт о ненападении». Чтобы не раскалывать голоса «брекситеров», надо помогать друг другу, такая у него идея. В английской терминологии он называется non-aggression pact. А терминология опять возвращает нас к советской эпохе. Незадолго до начала Второй мировой войны сталинский СССР заключил с Германией договор о ненападении — пакт Молотова — Риббентропа (1939) — и стал фактическим союзником Гитлера, а США до декабря 1941-го, атаки Японии на Перл-Харбор, так и надеялись отсидеться в стороне, верх был за изоляционистами — не наша война.

Демократический централизм (democracy)

«Брекситеры» при каждом удобном случае напоминают про «демократию». Большинство на референдуме проголосовало за выход — уважайте демократию. Демократический выбор, всенародное волеизъявление — не забывать!

Русский след здесь неочевиден, нужно напомнить несколько сейчас подзабытых деталей. Прежде всего о разных пониманиях существа демократии. Помимо простой, номинальной многопартийности еще одно необходимое условие демократического правления — уважение к мнению меньшинства. Так получается представительная демократия, когда на выборах соперничают партии с разными программами, разным видением будущего для страны и народа, но после выборов депутаты, премьер, президент — все они становятся представителями всего народа (или избирателей округа) и должны равно учитывать и пожелания тех, кто в меньшинстве.

Демократия, о которой твердят «брекситеры»,— это из другого устава, устава коммунистической партии. Кто постарше, помнит про «демократический централизм» — демократию, но с оговорками. В уставе КПСС главный принцип демократического централизма формулировался так: «Строгая партийная дисциплина и подчинение меньшинства большинству» (статья 19, пункт «в»). Демократический централизм лег в основу и государственного устройства СССР, и сейчас декларируется как главный, например, в Китае и Северной Корее. Так что в таком советском толковании, конечно, «брекситеры» правы, демократия должна торжествовать.

Все проплачено, наймиты (in the employ of…)

Недавно лейбористам нанесли серьезный удар: многолетний член-парламента лейборист (сейчас независимый) Иэн Остин, ближайший помощник лейбористского премьера Гордона Брауна, выступил с резким осуждением лидера партии Корбина и призвал избирателей голосовать за консерваторов. И как же отреагировали бывшие товарищи по партии? Теневой министр финансов Джон Макдоннел назвал Остина «наймитом консерваторов». То есть проплаченным агентом вражеской силы. Сразу выяснилось, что Остин действительно работает консультантом на правительство, но бесплатно и не по политическим, а по торговым вопросам, то есть Остин вовсе и не наймит. Но не так-то просто отмыться от нехорошего обвинения. Такого же, какое в свое время бросали противникам сталинской политики и внутри СССР, и за границей.

Из нашего прошлого мы это хорошо знаем, да и сейчас современный вариант с «иностранными агентами» и «все проплачено» у всех на слуху. Но вот как об этом вспоминает Джордж Оруэлл в книге об испанской гражданской войне «Памяти Каталонии»: «ПОУМ был объявлен шайкой замаскированных фашистов, наймитов Франко и Гитлера, сторонниками псевдореволюционной политики, которая на руку фашистам. По словам коммунистов, ПОУМ была "троцкистской" организацией, "франкистской пятой колонной"». Надо пояснить: Оруэлла не пустили воевать в Испанию по официальным левым каналам, поэтому он оказался на фронте в отрядах, сформированных «раскольнической» партией ПОУМ. В 1937 году, как и в СССР, среди испанских республиканцев прошли инспирированные коммунистами репрессии, и Оруэллу, тяжело раненному на фронте, едва удалось унести оттуда ноги.

Энтризм (entryism) — засланные казачки

Другая популярная идея из текущего британского политического оборота — энтризм (попадается в российском дискурсе как инфильтрация). Этим термином описывается тактика радикальных политических партий и групп, когда они вместо самостоятельной борьбы решают войти (enter) в более крупную, мейнстримную партию с тем, чтобы добиться смещения умеренного курса на более радикальный. Русский след здесь в том, что эта тактика была предложена в начале 1930-х годов Львом Троцким, уже в эмиграции. Она сначала получила название «французский поворот» — Троцкий, тогда уже в эмиграции, разрабатывал ее для Франции. Потом левые радикалы применяли это в других странах, от Китая до США, а сама идея оформилась в термин «энтризм».

В Британии энтризм всплыл сначала во внутриполитической борьбе в лейбористской партии в 1960–1970-е, а в наши дни — когда сторонники консерваторов стали вступать в лейбористскую партию! Чтобы на выборах лидера в 2015 году поддержать леворадикала Джереми Корбина. По идее, инфильтрант-консерватор, уплатив членский взнос всего в 3 фунта (240 рублей), получал возможность поддержать «неизбираемого» левака-радикала Корбина и тем помочь своим настоящими товарищам-тори. Позже, уже после референдума по «Брекситу», то же произошло и на правом фланге. Сторонники «брекситовской» партии ЮКИП стали массово вступать в ряды консерваторов. Чтобы добиться более жесткого «Брексита», а не мягкой сделки с ЕС. Таким образом, мы здесь видим совершенно явный вклад России, русской политической культуры и языка в современный западный дискурс.

Спутники и попутчики (fellow-travellers)

В «Новой газете» Михаил Эпштейн сокрушается, что мы ничего не даем взамен английского импорта: «Последняя искорка — "спутник" (1957), да и та погасла». Что Soyuz по-прежнему летает, даже остается основной рабочей лошадкой для Международной космической станции (МКС-ISS), это ладно, оставим на совести автора. А вот со спутником живет другой, очень даже непогасший вклад русского в английский.

Sputnik есть в Оксфордском словаре. Английские лингвисты помечают: «Происхождение: из русского, буквально "попутчик" — "fellow-traveller"». Да, правильно, спутник — это не только сателлит. Это еще и попутчик.

Минуточку! Но у слова «попутчик» у нас есть еще одно, неприятное значение: «Человек, который временно и не до конца присоединился к какому-нибудь общественному течению» (словарь Ожегова). Вроде и с нами, а вроде и нет. В английский это второе значение нашего sputnik вошло в виде кальки, того самого fellow-traveller! Сетевой словарь Еtymonline.com отмечает это значение: «В ХХ веке специфическое расширенное значение — некто, кто симпатизирует коммунистическому движению, но не является членом партии, с 1936 года, перевод русского "попутчик"». В этом значении «попутчик» часто употребляется в английском, в том числе и в дискуссиях вокруг «Брексита». «Попутчиком» «Брексита» называют лидера лейбористов Корбина, подразумевая, что в душе-то он против ЕС. С другой стороны, у лидера партии «Брексита» Фараджа находят много «попутчиков» — сторонников в правящей партии тори. Так что ни спутник, ни попутчик никуда не делись, живут себе на Западе, как и у нас.

Культурный след

Если кому-то покажется, что вот, все вышеперечисленное только подтверждает — на Западе одни только русофобы, так и шпыняют нас то «новичком» (novichok), то «путинизмом» (putinism), вот несколько свежих примеров «позитива» о России в английском. Как говорил поэт: «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей…».

Soyuz — название нашего надежного космического транспорта не сходит со страниц западной печати.

Fedor — пусть у робота Федора и были проблемы, в заголовки он попал, напомнил заодно и про Достоевского, и других Федоров.

Graphene — за открытие суперматериала графена, углерода слоем в одну молекулу, Андрей Гейм и Константин Новоселов получили звания рыцарей Британии и заодно Нобелевскую премию. Если сэр Андрюша и сэр Костя, эти два рыцаря русской науки, не экспорт нашей культуры и языка, не вызывают национальной гордости у каждого великоросса, то тогда, извините, и представить себе трудно, кто и что может.

Perovskite — перовскит, минерал, открытый на Урале в 1839-м, назван в честь графа Перовского, коллекционера и любимца царя Николая I. Сейчас с суперпроводником перовскитом связывают надежды на прорыв в использовании солнечной энергии. Гудбай, силикон! Намбер ван в списке самых перспективных материалов по версии журнала Science.

Mamushka «Мамушка», название бестселлера о русской, советской кухне Ольги Геркулес (2015). Оля сделала доступными миллионам западных читателей сотни рецептов нашей «вкусной и здоровой пищи» с маленькими историями из советской ностальгии.

Tolstoy — это не то, что вы подумали. Это название окладистой бороды, уже многие годы модной у настоящих мужчин на Западе как личный манифест неортодоксальности, протеста против эксплуататорского капиталистического режима. Британская The Daily Telegraph поставила «толстого» первым номером в топ-12 самых популярных «писательских» бород всего мира.

Armata пусть наш новый танк «Армата» от Уралвагонзавода и сломался на первом же выходе на репетицию парада, западников он напугал, слово запомнили.



https://www.kommersant.ru/doc/4171077

завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 4

По городам и весям



(Из собрания М. Макарова)



Трубеж



Трубеж – так называют реку под Рязанью, под Переславлем малороссийским, под Переславлем-Залесским, т. е. под всеми Переславлями, потому что и Рязань называлась Переславлем. Трубеж – рукав реки, озера, может быть, моря. Не так ли в древности и все подобные водяные рукава и протоки названы были славянами?

В Малороссии некогда говорили, что Трубеж – дело рук человеческих, что он изрыт в глубокой древности для осушения мест городища, для крепких преград от врагов; в Переславле-Залесском добавляли к такому же почти преданию, что Плещеево озеро, из которого вытекает Трубеж, некогда прорвется, затопит Переславль-Залесский и тогда будет светопреставление. Есть еще тут старички, которые ждут этой же беды и нынче.

Думают ли тоже в Переславле-Рязанском, до нас о том не дошли слухи; но там еще кой-кто сказывает, что при Трубеже поклонялись Бабе-яге, что рязанский батюшка Трубеж сердит больно: он в зиму не мерзнет, а тишь колыхает!

Да и чего здесь не скажут о Трубеже!

Говорили нам, что бабы рязанские своей одеждою походят на Ягу-бабу. Стало быть, и она также хаживала и одевалась как рязанские бабы.


Город Берендеев



Невдалеке от Переяславля-Залесского видны остатки древнего жилья, признаки дубовых мостовых, закаменевших от древности, мусор, черепки глиняных изделий, обсеченные камни; но все это год от года затягивается более и более болотною топью. Вам скажут, что тут был древний город, называемый Берендеев[2]; это же имя носят и оставшееся недалеко от руин озеро и болото.




Вертязин городец



В Переславль-Залесском уезде Владимирской губернии, почти на границе меж дач села Вертягино и деревень Данилково и Михалево, еще жив городец Вертязин; его нет ни на одной карте; но о нем говорили Карамзин в своей Истории, трудолюбивый Зораим Ходаковский в своих Записках.

Я помню еще, как небольшая дубрава существовала на валах и на рвах городца Вертязина; при моих глазах ее сожгли поселяне, и вот Вертязин городец, с остатками признаков, превращен в пашню.

Как теперь гляжу на положение городца: оно было в полугоре; внизу его протекает крутоберегая речка Парша, в эту речку менее чем в полуверсте от Вертязина, под лесом Сорокино, впадает ручей Вздериножка. Сама Парша течет в Кубрь, очерчивающую, по преданию, владение Курбских. Над городцом, т. е. на самой вершине горы, расположено нынешнее село Вертягино с церковью Рождества Богородицы. Смотрите несколько левее вдаль, там за деревнею Желнино еще городец: он почти висит над Кубрью, его вышина кажется гигантскою – это сторожевое место городца Вертязина! В окрестностях все названия урочищ, сел и деревень вообще славянские. Вот они: Гольцево, Михалево, Морозов Враг, Платихино, Романка, Сальково; далее вам укажут на Байнево, на Заболотье, на Хребтово.




Александровская усыпальня



Все знают Александров, любимый стан Грозного. Там с незапамятного времени, говорят жители, при девичьем монастыре устроена усыпальня. Нужно ли пояснять для кого-нибудь, что такое усыпальня? Она, как и все усыпальни, дошедшие к нам от монастырей греческих, а туда с далекого Востока, не другое что, как большая, пространная, глубокая яма. На дно усыпальни становятся с усопшими гроб рядом с гробом, в ряд, наружу, не покрытые землею; до тех пор, пока эти гробы не заставят всего пространства усыпальной ямы; когда же она будет полна, то гробы засыпаются тонким слоем земли, на который, в свою очередь, становится опять новый ряд гробов, что и продолжается, пока уже вся усыпальная яма, в таком порядке, наполнится, по крайней мере на сажень от верха, покойницами.

Об Александровской усыпальне в народе сохранилось такое предание: что будто бы когда-то одна отшельница, боясь заживо быть зарытою, просила, чтобы гроб ее поставили на дно ямы; но не засыпали бы его землею. Может быть, затворнице, погребенной в стенах монастырских, грустно было думать, что солнце не озарит ее печального, мрачного жилища, и она завещала не лишать ее этой последней мирской радости. По-видимому, были причины уважить волю умершей; и с тех пор за нею хоронят таким же образом и других усопших отшельниц. Так наблюдается по крайней мере около трех столетий.




Гробы проклятых



Близ Владимира (что при Клязьме) на одном озере с незапамятных времен плавают гробы проклятых; гробы эти видит всякий; но они никогда не подплывают к берегам озера; посредине же воды их осмотреть никому невозможно хорошенько: близко к ним не подплывает никакая лодка.

Всех гробов, кажется, семь; они четвероугольно-продолговатые и похожи более на лубочные короба, нежели на обыкновенные гробы. Снаружи покрыты они озерною травой и мохом. Иногда из этих коробов издается стон, и про все это рассказывают истории ужаснейшие.

В них погибает семейство Кучко, в них стонут сподвижники Малюты.




Свадебки



В Суздальском уезде есть урочище Свадебки: это пять или шесть почти засохших сосен, которые остались, может быть, от дремучих лесов, некогда покрывавших, как говорят предания, всю землю Суздальскую.

Свадебки расположены на гладкой высоте, и от Суздаля, от Юрьева, и от Гаврилова Посада видны издалека. На этом месте съехались некогда две именитые свадьбы. Проезд был узкий; ни те ни другие не хотели уступить друг другу первого выезда – передрались, перерезались, и на их крови выросли эти деревья.




Три дворца князей Суздальских



– Вот один из них, – говорит суздальский летописец Ананий, – в 1451 году, когда Москву осаждали и громили татары, этот дворец существовал еще в Суздальском кремле, возле самой церкви Святых Афанасия и Кирилла, патриархов Александрийских, именно там, где был дом воеводский.

Первый из этих суздальских гражданских воевод истребил последние остатки дворцовых древностей – кирпич печатный; он употребил его в фундамент для своих печей.

Ананий заверяет также, что в этом же дворце живали в свое время святой князь Владимир и святая княгиня Ольга; но, кажется, это наша привычная историческая смесь юга с севером, славян с норманнами и проч. В 1445 году здесь еще думал спасать себя несчастный князь Василий Темный. Ему произнесен там приговор Шемякою: вырезать глаза брату Василью!

– Другой дворец, – продолжает летописец, – стоял на большой площади Суздальской, близ церкви Святого Чудотворца Николая, что у креста: там после был старый городской Магистрат. В этом дворце живал князь Георгий Долгорукий тогда, как он был еще только князем Суздальским. Замышляя о Москве, он, кажется, не забыл и Суздаля: он строил и украшал здесь монастыри и церкви и отсюда же посылал серебро и золото в Киев на сооружение раки для мощей Феодосия Печерского. Ананий считает княжие деньги гривнами и определяет, что из дворца их было отпущено в Киев золотых пятьдесят и серебряных пятьсот. Народ уверяет, что это составляло наш пуд с четвертью золотом и шесть пудов с четвертью же серебра. Георгий был очень богат и гостеприимен: его терема были дивны. Поэтому и можно что-нибудь посудить о дворце его; но он истреблен татарами до основания!

Третий дворец князей Суздальских был внутри кремля, близ собора, – думать надобно, что он или тот самый дом, в котором после было местопребывание суздальских архиереев, или же он – то небольшое, старинное каменное здание, которое еще в наше время живет возле ограды соборов. Предание доказывает, что этот дом принадлежал князьям Шуйским… Сюда наезжал пожить, не будучи царем еще, князь Василий Иванович Шуйский. Здесь он постом и молитвою приготовлял себя к любви народной. Дворяне и граждане рязанские, владимирские, нижегородские тут имели с ним свое тайное слово. Духовенство любило Шуйского и, как глава всех тогдашних русских перемен, везде, по всей Руси, работало на пользу будущего царя; но в Суздале совещания этого же духовенства были определительнее, чем где-нибудь в другом месте. Гермоген, Феодорит, зарайский протопоп Димитрий и многие другие славные люди, желавшие видеть на столе Русском только чистое потомство наших князей древних, писали в Суздаль и сами бывали в Суздале. Народ говорил: Шуйский с ними за едное и сам метит в Цари!

Вместе с Василием Шуйским бывала в Суздале и прекрасная, но несчастная дочь его – жертва неистовства Лжедмитрия, нашей русской железной маски, доселе еще никем не разгаданной!

Лет еще двадцать назад суздальцы передавали своему новому поколению, что Ксения Шуйская была девица набожная, к отцу и к матери почтительная, на лицо прекрасная и не по-девичьи благоразумная. Она хорошо знала книжное чтение, а письма писать не ведала. С людьми посторонними ее видели осторожною и за то самое чаяли, что горда она.

Царь Михаил Федорович пожаловал дом Шуйских суздальскому соборному протопопу с братией. В 1812 году в остатках этого дома жил известный оператор, ботаник и суздальский медик-философ Д. П. Моренко.




Терема в Суздале



По берегу речки Каменки, где ныне Красная гора и урочище Теремки, и в самом деле были красивые домики князей Суздальских, и на этих домиках-теремках – теремочки высокие. Не верите, но то же вам скажет и суздальский летописец, старец Ананий.

Настоящий памятник этим теремкам одно только название урочища: Теремки. А народ еще говорит о них: «Здесь изволили жить да быть наши князья Суздальские, самые князья древние. Вот тут на этом месте, под светлым, косящетым, красным окном на Каменку, св. Евфросиния, благочестивая дочь св. князя Михаила Черниговского, прибыв обручить себя с князем Суздальским Миною Иоанновичем (за один только день до свадьбы своей внезапно скончавшимся), произнесла обет Богу и спаслась в монастыре Риз положения Пресвятыя Богородицы». Святая жена, лишенная предназначаемого ей судьбою друга, хотела уже только жить для Бога и в Боге.

Плакала она горько, душа ея улетала из тела, – говорит народ о дочери Михайловой, – очи ее синие, как небо, слились с небесами Господними! На грешной, сырой земле ни род, ни племя ее не утешали. Косящетое окно терема было затоплено ее слезами!..

Отсюда же, из этих самых теремов, и прекрасная Соломония, дочь незнатного сановника Сабурова Георгия (Юрия) Константиновича и супруга великого князя Василия (IV) Иоанновича, венчанная с ним в московском Успенском соборе митрополитом Симоном, осуждена была в опалу, на вечное отлучение от княжей жизни семейной. Она была бесплодна, она не могла иметь детей, и в этом самом было все ее преступление перед Отечеством и перед силами великого князя Московского; но Василий привык любить ее и, если верить преданиям, как невольник, только по долгу иметь наследника, уступил Соломонию келье монашеской. В этой келье спасалась она, молясь за православных! В инокинях называли ее Софиею.

О ней же, Софии-Соломонии, говорят суздальцы, и то же говорит историограф, что она, Соломония, не хотела добровольно покинуть мир и тогда сановник великокняжеский Шигона (Ванька) угрожал Соломонии не только словами, но даже побоями. Герберштейн, по рассказам народным, описал даже то место, где дерзкий Шигона ударил великую княгиню, – в доказательство вот шаг землицы, который называется и доселе заушьем. Есть еще люди, подтверждающие это же предание и обвиняющие игумена Давида: они говорят, что этот монах, как полицейский, исполняя буквально веления Василия, постригал Соломонию, связавши по рукам и по ногам, и что потому са́мому княгиня Суздальская достойна святого венца мученицы. Молва добавляет, что даже вторая супруга Василия, урожденная княжна Глинская, уважала святость жизни монахини Софии и особенное имела с нею свидание в теремах суздальских.

Свидание Елены (Глинской) с Соломонией, – шептали старцы суздальские, – было предлогом политическим; хотели дознать: точно ли Соломония была приведена в Суздаль беременною, как свидетельствовали о том современники, и точно ли она родила сына Георгия? Ответ на это не решен, – он истлел от времени вместе с суздальскими теремами!




Минино селище



Верстах в трех от Суздаля на большой Владимирской дороге есть место, называемое Минино Селище. Тут был загородный дом и сады обширные суздальского князя Мины Иоанновича, обручника св. Евфросинии.

Сады Минины украшались всякими травами и древесами болгарскими, греческими и другими. Болгарский князь Ассан, получив приют в земле Суздальской (так поет древняя песня), эти сады богатил вишеньем да черешеньем.

Князь Мина, занимаясь теми садами, в думе крепкой, под их древесами, совершал свои надежды великие; он тут гадал о денёчках красных, счастливых. Да вот накануне дня своего брака положил все ожидания в гроб – в мать сырую землю, – а святая невеста Минина обручилась молитвою с женихом вечным – с Господом Богом!

Нынче на месте увеселительного дворца и зеленых садов князя Мины лежит удобренная пашня, и крестьянин, работник на этой земле, едва ли угадает когда и где именно разгадана небесами судьба той св. угодницы, которой он молился как ангелу небесному!




От чего прозвалась Рязань Рязанью



У славян не было Рязани, – они пришли с юга и срубили Переславль. Этот городок был памятником Черниговскому полуденному Переславлю, и точно так же срублен Владимирский – город Переславль на Плещеевом озере, в память городу Рязанскому, и точно таким же образом переселялись к нам новые города, – Владимиры, Перемышли, Звенигороды и многие другие, все они перетаскивались к нам, может быть, из самых дальнейших стран подсолнечных. Это исполины-путешественники, пригревшие себе места; но не знаем, на сколько столетий, в местах нынешней нашей Руси, на земле черной; в предысторические времена отверженной, может быть, и солнцем. По крайней мере, так тогда о нашей настоящей земле думали.

Имя Рязани произошло от слова ряса, а ряса – то же, что лощинка, болотное местечко, способное для задержания напора вод, – скат, под которым вода накопляется весною и держится посреди ровных полей на долгое время. Таких ряс и под старою, и под нынешнею Рязанью очень много. От этих же ряс получили себе названия (тут же) многие урочища и речки. Таковы, например: Ряса (река), Раковые рясы (селение), Рясск (Ряжский город), Рясань (урочище) и проч. Мудрено ли после этого получить нашей Рязани название Переславля Рясанского. Точно это думал некогда народ рязанский, с тем же согласен был известный у нас в свое время писатель П. Ю. Львов. Но какому языку принадлежало слово ряса, иногда также означающее шарик, мячик, пузырек (ряска)?




Город Ростиславец



В Михайловском уезде, на правом берегу реки Прони, стоит древняя крепостца, известная под именем Ростиславца, или Вышеславца. На площадке внутри этого городища, говорят, есть погреб, прикрытый прочною, решетчатой, железною дверью. В этом погребе хранятся сокровища непостижимые. Днем решетчатой двери никто не видит; но в полночь многие находили ту решетку, сближались с нею, пытались поднять; да вопль, гам, свист, шум и всякие страхи отнимали руки у людей самых неустрашимых, и – таинственный погреб остается неразгаданным. Впрочем, кто ходил к погребу в полночь, один, безоружным, тот мог видеть сияние драгоценностей, ворохами раскиданных по подземелью. Но что он мог сделать один?




Пронское било



В слободе Плотной, составляющей одно из предместий нынешнего города Пронска, на колокольне тамошней приходской церкви, хранится древнее било, южное вече, заменявшее некогда вечевые колокола. Это било, неизвестно для чего, неоднократно переносили из Пронска, верст за пять, в село Елшино; но било опять уходило в старое место в Пронск. Предание говорит, что оно принадлежало женскому монастырю, ныне уничтоженному, бывшему на том самом месте, где теперь сооружена приходская церковь, сохранившая еще и доселе чудное било. Тут похоронены многие княжны и княгини пронские. Сказывают, что одна из них отдала било кладью в церковь с тем, чтобы оно принадлежало навечно одной и той же церкви. Завещание княжны или княгини исполнено, и никакою силою невозможно себе присвоить било с того места, которому оно завещано. Очень часто видели, как сама завещательница, стройная, высокая, точно птица небесная, летала за перенесенным билом в Елшино и, как сказано, невидимо возвращала его опять на прежнее место.




Город Дедилов



Старинный город Дедилов, Тульской губернии, построен на семи провалах. Один из последних воевод дедиловских Неелов говаривал, что тут провалились поганые капища и дома богачей-корыстолюбцев. Народ же верил в последнее. Каждый провал имел свое время и свое название; нынче они неизвестны; но, однако, в Дедилове недавно были еще жители, ожидавшие вновь провалов.




Начало Данкова



Построение нового русского городка Данкова также достопримечательно. Рыбаки, вероятно, рязанские казаки, идущие с ловли от старого городища по реке Дону, прельстились местом нынешнего Данкова, собрали сети, расчислили добычу и пошли прогуляться по берегу. Какая-то тропинка завела их в лес и потом к пустыне – к отшельнику Романею. Этот отшельник Романей, или Роман, принадлежал к фамилии князей Телепневых, был некогда человеком значительным в кругу дворян; но убитый кознями и суетами мира, он дал обет Богу, в неизвестности житейской, спасти себя. Казаки-рыбаки, укрытые им от темной ночи, предложили ему свою добычу и остались у него. Вскоре они вместе основали Покровскую пустынь, а потом и первый монастырь Донковский; речка Везовня, соединенная с Доном под самыми стенами монастыря их, придавала им как-то особую защиту от существовавших еще тогда набегов разбойничьих. И вот они, общими силами, очень скоро сумели привлечь к себе братию из богатейших казаков: и таким образом к монастырю их переселился и весь древний Данков.

В старинном синодике монастырском живут и до сей поры имена строителей пустыни – донских и рязанских казаков.




Робья гора



Верстах в тридцати от нынешнего города Данкова есть старое Данково городище. Оно лежит против села Сторожевой Слободы. Это городище устроилось на увесистом, береговом крутояре реки Дон, а напротив него возвышается столь же крутая гора Робья, или Рабья, увенчанная курганом.

Вот история этого прозвания: какой-то древний владелец Сторожевой Слободы обещал сто рублей тому, кто, наполнив рот донскою водою, не переводя дух, взойдет прямиком на гору. Многим захотелось получить сотню рублей, но никто на себя не понадеялся: гора стояла стена стеной! Наконец, нашлась какая-то молодая раба – девица; она наклонилась к Дону, взяла в рот, сколько могла, донской водицы и, не уронив ни капли, взошла на гору, но от усталости тут же упала и умерла. Боярин похоронил ее здесь и положил с нею вместе сто рублей. В память ее наметан Рабий курган. В новейшее время крестьяне неоднократно разрывали этот курган. Неизвестно, отысканы ли были там похороненные рублевики, но достоверно только, что в выброшенной земле с кургана найден череп головы человеческой.




Золотая лампада в лесу



В Кирсановском уезде, на землях села Рамзы, что посреди густого леса, около реки Вороны, вам скажут о чудной, необыкновенной иконе, поставленной в дупле одной многолетней, белой, кудрявой березы. На иконе – прекрасный лик Пресвятой Богородицы. Никакой живописец не писывал подобного! Золото, серебро, камни драгоценные, ослепительного сияния, составляют раму и ризу сокровища. Пред образом теплится неугасимая золотая лампада, унизанная редкими алмазами. Всякий безоружный человек пойдет искать это чудо – находит и видит его; вооружитесь же топором, даже гвоздем, – не увидите. Такова была воля пустынника, христианина-грека, оставившего в пустыне свое сокровище.




Смоленский лес



В Смоленской губернии есть лес, где-то неподалеку от большой Московской дороги; в самой середине этого леса находится, по рассказам, на большом пространстве, широкое, топкое, непроходимое болото, по которому не только летом, но и в самую холодную зиму нет ни проезда, ни прохода; это болото никогда не замерзает и никогда не пересыхает. На середине болота лежит остров зеленый и цветущий, как лужайка: тут растут высокие красивые деревья, никем еще не тронутые от начала мира, и водятся различные звери, птицы и пресмыкающиеся, которых давным-давно уже нет в других местах. Многие из любопытства пытались пробраться на этот дивный островок; но напрасно. Это один из тех островов, которые сделаются доступными накануне светопреставления.



http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read#t39
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре — 59

Когда в августе 1856 года А.В. Сухово-Кобылин был в Москве на торжествах по случаю коронации Александра Второго, то записал в дневник впечатления: «Государь… был на бело-серой лошади не очень большого роста, немедленно за ним ехали густою толпою великие князья в разнообразнейших формах — всё это составляло безразличную массу. Свита была страшная, до 200 человек. Впереди их ехал Государственный Совет и придворные чины в золотых каретах. Четыре кареты были нагружены Государственным Советом и министрами. Сколько в этих четырёх золотых ящиках было соединено грязи, подлости и совершенных и имеющих быть совершенными интриг».

***

Когда в 1985 году писательскую группу, которая приехала в Ростов на 80-летие Шолохова, возили в Таганрог, экскурсовод остановилась возле длинного одноэтажного здания и поведала нам, что здесь, в доме градоначальника, скончался император Александр Первый. Когда я спросил, почему нет памятной доски, прямо-таки из-за её плеча выскочила голова человечка, молча до этого сопровождавшего нашу группу, и зловеще, я бы даже сказал, радостно-зловеще спросила, заглядывая мне в глаза: «А зачем?»

Был он как две капли воды похож на чиновника из фильма Эльдара Рязанова «Забытая мелодия для флейты» в исполнении блистательного Сергея Арцибашева.

***

Когда в начале двухтысячных вполне справедливо оживился интерес к личности и деятельности Петра Аркадьевича Столыпина, у нас в Саратове он приобрёл истерический накал благодаря губернатору Аяцкову. Были такие примечательные акции, как сооружение перед областной думой чугунного истукана работы С. Клыкова, изготовление и установка ряда бюстов саратовских губернаторов в здании той же думы, где наличествовали Столыпин и Аяцков, создание МБУ «ГЦ им. П.А. Столыпина». Что означает эта аббревиатура, не ведаю, но знаю, что во главе конторы стаял верный сподвижник губернатора, пламенный патриот, вскоре сваливший в Германию, журналист Сидоровнин, который написал о кумире книгу, где, в частности, объяснил, почему Лев Толстой не отправил повторного письма сыну своего севастопольского друга Аркадия Столыпина: «Толстой одумался».

Масштаб Саратовской истерии хорошо характеризует скандал с экспозицией в саратовском краеведческом музее, откуда друг Аяцкова, врач-анестезиолог В. Марон, ставший при нём вице-губернатором, велел убрать всё, что касается карательной деятельности Столыпина в бытность его министром внутренних дел.

А я в те дни вспомнил роман Валентина Катаева «Хуторок в степи»: в одесском иллюзионе начала ХХ века выступал скрипач-куплетист со злободневным репертуаром, привлекающим зрителей, но хозяйке доходов «показалось мало, и, зная, что публика любит политику, она приказала Зингерталю подновить свой репертуар чем-нибудь политическим и подняла цены на билеты. Зингерталь (…) на следующий день вместо устаревших куплетов «Солдаты, солдаты по улицам идут» исполнил совершенно новые, под названием «Галстуки, галстучки».

Прижав к плечу своим синим лошадиным подбородком крошечную, игрушечную скрипку, он взмахнул смычком, подмигнул почечным глазом публике и, намекая на Столыпина, вкрадчиво запел:

У нашего премьера

Ужасная манера

На шею людям галстуки цеплять, —

после чего сам Зингерталь в двадцать четыре часа вылетел из города, мадам Валиадис совершенно разорилась на взятки полиции…»

Зингерталь, конечно, не Лев Толстой. Но вот ведь некто, не чета одесскому куплетисту, некто, именуемый русский народ, немало оставил недоброй памяти о губернаторе и премьере. И «столыпинские галстуки», как и «столыпинские вагоны», на века выдали ему характеристику похлеще толстовской. А народ вроде бы как не должен ошибаться.

Попытки задним историческим числом затолкать Петра Аркадьевича в некое нужное современному деятелю идеологическое стойло тем нелепее и обречённее, что сам Столыпин при жизни выламывался из рамок любого лагеря, оставаясь враждебным и значительной части власти, начиная с царя, и ангажированному общественному мнению, и левым, и правым, и жаждущим перемен, и тем, кто желал бы навечно остановить прекрасное мгновение пребывания у обильной государственной кормушки.

Почему-то забывают и соперника Столыпина, графа Витте. Сергей Юльевич тоже ведь реформатор был не из последних (введение винной монополии, денежная реформа, небывало укрепившая рубль, Манифест свобод 1905 года и др.), только, в отличие от Петра Аркадьевича, тяготел к либерально-западному типу реформ, не заигрывал с чёрной сотней, за что был клеймён правыми газетами как ставленник еврейского капитала и т.д. Однако ж известно, что основы будущей земельной реформы, начатой Столыпиным, закладывал именно Витте. Кто был прав, история так и не рассудила, не дав ни тому, ни другому довести собственное понимание реформ в России до конца: Витте был отрешён от дел, Столыпин — от жизни. Все знают про убийство Столыпина, но ведь и на жизнь Витте делались неоднократные покушения, самое же любопытное, что Витте в покушавшемся на него Казанцеве разглядел провокатора, «покушение имело своею целью исключительно возмутить общественное мнение против левых политических партий и, может быть, вызвать со стороны правительства более энергичные меры в борьбе с ними», — писал Витте в письме министру внутренних дел Столыпину, которому весьма не понравился акцент на явном следе охранки в покушении. И что же? Консерватор-реформатор со стальными нервами в недалёком будущем станет жертвою такого заговора, что убийство-то его в киевском театре 1 сентября 1911 года, после многочисленных покушений, выглядело едва ли не «естественным» — иного конца для Столыпина, кажется, никто и не ожидал. И убийца подобрался словно бы на любой вкус: революционер, сотрудник охранки и еврей в одном лице: каравай, каравай, кого хочешь выбирай! Хочешь, кровавую царскую жандармерию, хочешь, революционную гидру, хочешь, жидо-масонский заговор… К тому же всё вместе обставлено — случайно ли, нарочно — театрально, едва ли не фарсово: место действия — киевский театр, лепнина, позолота, малиновый бархат, да и спектакль-то «Сказка о Царе Салтане» — история о древних российских придворных нравах, где правят тёмными интригами ткачиха с поварихой, с сватьей бабой Бабарихой…

***

Когда 15 марта 1931 года редактор «Нового мира» Вячеслав Полонский побывал на заседании государственной закупочной комиссии, записал в дневник: «Приобретает картины Богородского с его выставки. Предлагается лучшая из его работ: изображает трех женщин, несущих на голове кувшины с вином. Картина хороша: и остроумная композиция, <и> хорошие краски. Есть содержание. Рядом с этой картиной небольшой этюд, изображающий двух женщин, несущих корзины с навозом. Этюд — слабей. Я предлагаю первую. Трифонов (или Трофимов?), зав. Музеем Красной Армии, предлагает этюд. Просим мотивировать.

— Видите ли, — говорит он, — я не знаю, какое значение сейчас имеет в Италии виноделие, и вообще, какую роль играет вино у итальянских трудящихся. У нас вино также не играет большой роли. Так что эта тематика нам далека. Навоз же нам ближе. Он ближе к советской тематике».

***

Когда в 1979 году я с университетскими филологами побывал в закрытом Калининграде, там кроме заседаний была и автобусная экскурсия. Когда проезжали мимо очень внушительного и мрачного здания, гид сообщила, что при Гитлере в нём было гестапо. Доцент кафедры зарубежной литературы Тамара Николаева спросила: «А сейчас что?» Экскурсовод продолжала указывать на вновь возникавшие за окном достопримечательности, но Николаева повторила вопрос погромче и не унялась до тех пор, пока гид не ответила: «КГБ!»

***

Когда Василий Аксёнов в начале 90-х стал приезжать в СССР, на моё имя в редакцию журнала «Волга» пришёл пакет с его рассказами. Я удивился, но не чересчур, так как знал о дружбе с Аксеновым доброго друга моего и «Волги» Евгения Попова.

В мою юность, в 60-е годы, не было, пожалуй, более продвинутого у молодёжи писателя, чем Василий Аксёнов. Насколько интересен был для нас «Звездный билет» («Коллеги» ранее были приняты спокойнее), можно судить по тому, что мы заметили такую мелочь, как перемена в фильме «Мой младший брат» в разговоре о рекордах прыгунов в высоту. В романе: « — Томас мировой рекорд поставил. Прыгнул на 2.22. — Жуть!» В фильме уже Валерий Брумель и цифра 2.23. Мы заспорили тогда о причине замены. Полный же мой восторг, который, помню, не разделил друг Илюша, вызвала опубликованная в той же «Юности» подборка рассказов Аксёнова, особенно «Местный хулиган Абрамашвили». Рассказы писателя «На полпути к луне» и др. казались мне значительнее романов, из которых по душе пришелся только «Пора, мой друг, пора», напечатанный, как ни странно теперь, в журнале «Молодая гвардия». «Затоваренная бочкотара» привела в недоумение, несмотря на разъясняющее послесловие Евг. Сидорова, а из эмигрантских романов понравился лишь «Бумажный пейзаж». Словом, Аксёнов не был из любимых мною писателей, но я не мог не сознавать его известности, хотя всегда и помнил, что т.н. «исповедальная проза» началась не с него, как часто полагают, а с Анатолия Гладилина, его повести «Хроника времён Виктора Подгурского».

Присланные рассказы оказались настолько плохи, что я сперва не поверил себе, дал завотделом прозы Валере Володину, который, прочитав, только руками развёл. Рассказы мгновенно выветрились из памяти, помню лишь, что в одном был приезд американки в Россию, её столкновения с нашими нелепостями — словом, М. Задорнов, только вымученный.

Как быть? С одной стороны, прозой мы не бедствовали, выбор был хоть куда, а с другой — ведь Аксёнов.

В то же примерно время «Общая газета» заказала мне рецензию на книгу М. Рощина о Бунине, которая оказалась крайне плоха, о чём я и написал. Редакция «ОГ», не оспаривая моей оценки, рецензию отвергла, сказав, что нельзя так отзываться о Рощине. А по-моему, если известный писатель написал что-то ниже своего имени и таланта, надо не стесняться печатно о том сказать и, если от тебя зависит, не допустить такой публикации, что я и сделал, возвратив рассказы.

Попов вскоре написал мне, что крайне раздосадован этим поступком.

Не знаю, были ли те рассказы где-нибудь напечатаны.

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Рыцарь надменного образа

Лет тридцать назад, когда меня занесло на первую и предпоследнюю в моей жизни конференцию молодых писателей, мне пришлось идти по тогдашней улице Петра Лаврова мимо американского консульства, где на витрине их соблазнительного образа жизни были развешены страницы журнала «Америка». Предохранительный шнур был протянут на таком расстоянии, чтобы прочесть что-то было невозможно, но фотографии разглядеть удавалось, если хорошенько прищуриться. И на самой крупной фотографии какой-то толстый брюзгливый мужчина недобро и проницательно вглядывался в меня поверх пенсне. Это был Набоков, журнал сообщал о его смерти.

Тогда-то я впервые и узнал это имя. А потом самый продвинутый из моих новых собратьев по перу (по несчастью) поделился со мною бледным огнем какой-то третьей копии «Защиты Лужина». И я как раскрыл рот, так не могу его закрыть и по сию пору. Так что о прозе Набокова я мог бы выговорить только одно слово: совершенство. В ней, конечно, можно найти и какие-то идеи, и социально-философские метафоры, но рассуждать о них в присутствии этого эстетического совершенства просто-таки неприлично, почти кощунственно.

А вот о его более человеческих, иной раз и слишком человеческих, суждениях можно все же поразмыслить не менее свободно, чем о высказываниях более ординарных сочинителей вроде Достоевского или Толстого, не вытягиваясь по стойке смирно, чего, по мнению дружившей с ним в молодости Зинаиды Шаховской, он как будто и добивался («В поисках Набокова. Отражения». — М., 1991): «Читая статьи и книги, о нем написанные в последние двадцать лет его жизни, интервью, им данные, удивляешься, и делается как-то не по себе. Почти все они показывают не только уважение, которого его талант вполне заслуживает, но и какое-то подобострастие — как будто вопрошающие и пишущие не стояли, а предстояли, и не перед писателем, а перед каким-то тираном из тех, которых сам Набоков ненавидел. Казалось, и самому Набокову в последние годы нравился этот страх перед ним и что он старательно выращивал для любопытных маску, собственной ли волей или по чьему-то совету надетую». Намек на чей-то совет далее будет расшифрован намеком на «болезненно-заостренную гордость» его жены, а также на ее неприязнь к «рабской натуре» русского народа. «Что и есть, конечно, настоящий расизм».

Шаховская, тем не менее, с искренней грустью вспоминает, какой радостью для нее были встречи с молодым Набоковым: «Куда пропал тот Владимир еще Сирин, встреча с которым, переписка с которым много лет тому назад были такой радостью для моего мужа и для меня? Радость это была не только чисто интеллектуальным удовольствием общения с талантливым и образованным писателем, но и теплая радость видеть прелестного и живого человека, с которым никогда не было скучно и всегда свободно и весело. Очарование Владимиром разделяли и совсем неискушенный в литературе мой свекор С. А. Малевский-Малевич, и Григорий Баронкин, солдат из крестьян, участник Белой Армии, у нас служивший и книг не читавший».

Последнее особенно важно: интеллигентному писателю очаровать солдата из крестьян труднее всего (крестьянку гораздо легче).

«Теплота этих встреч и писем меня всегда поражала, и я восставала против мнения других людей, его знавших и обвинявших В. В. в равнодушии и бессердечности».

«Я сразу же ощутила его превосходство перед всеми ‘молодыми’ эмигрантскими писателями, считая, что никого равного ему среди нас нет, и, смолоду взяв за правило никогда не руководствоваться ни модой, ни оценкой присяжных критиков, выделила Набокова по своему собственному вкусу. Но, почувствовав и предчувствуя, какое место займет он в русской литературе, а следовательно, и во всемирной, я оставалась свободной от безоговорочного поклонения ему. Кое-что беспокоило меня в Сирине — и обозначившаяся почти сразу виртуозность, и все нарастающая насмешливая надменность по отношению к читателю, но главное — его намечающаяся бездуховность». Так что ей был понятен отзыв Бунина: чудовище, но какой писатель!

Для будущего Набокова, каким его знает весь мир, Владимир Владимирович реагировал на удивление кротко: «К писанью прозы и стихов не имеют никакого отношения добрые человеческие чувства, или турбины, или религии, или ‘духовные запросы’, или ‘отзыв на современность’».

Да, собственно, и спорить тут не о чем — для вас имеют, для меня не имеют… Предмет дискуссии возникает лишь тогда, когда субъективным мнениям пытаются придать универсальное значение. Но Набоков именно к этому и стремился. И нежная дружба в конце концов закончилась тем, что богатый и знаменитый Набоков во время приема, устроенного в его честь, «не узнал» много раз помогавшую ему подругу молодости, на склоне лет далеко не столь преуспевшую.

Но все-таки не наше дело вмешиваться в их личные разборки. А вот в его публичные рецепты, опубликованные в виде популярных «Лекций по русской литературе», вдуматься очень даже стоит.

Итак…

Набоков высочайшим образом оценивает Толстого-художника и считает, что «идейность» ему, как и всем прочим, только мешает. Но можем ли мы представить Льва Толстого, освобожденного от его проповеднического начала? Каким образом этот усеченный Толстой осуществлял бы выбор героев, событий, их последовательность  и т. п.? Каким бы он изобразил Кутузова, если бы не стремился его фигурой проиллюстрировать способность ощущать дух войска и народа? Какие черты придать Наполеону, если нет стремления осмеять самонадеянность, тщившуюся в одиночку управлять историей? Каким выбрать развитие Наташи от романтичной девочки к «зрелой самке», если нет желания убедить читателя в естественности этого биологического процесса?

Не представляю.

Набокову казалось (или он делал такой вид), что у князя Мышкина отыскался внук в советской литературе, — это герой Зощенко: «Тип бодрого дебила, живущего на задворках полицейского тоталитарного государства, где слабоумие стало последним прибежищем человека». Но мне ни герой Зощенко, ни тем более князь Мышкин что-то никак не представляются бодрыми дебилами, мне здесь больше чудится желание унизить ненавидимого Достоевского.

Ошеломляющий успех Пушкинской речи Достоевского Набоков объясняет тем, что «в это время вся Европа противостояла росту русского самосознания и могущества». Сам Достоевский действительно считал, что нас в Европе очень боятся, а потому и ненавидят, но почему с этим был согласен европеец Набоков? Хотелось бы поподробнее, но увы. Заявление, однако, отнюдь не русофобское.

В тех же лекциях по русской литературе Набоков пишет: «Посредственное, фальшивое, пошлое (запомните это слово) может, по крайней мере, принести злорадное, но крайне полезное удовольствие, пока вы чертыхаетесь над второсортной книгой, удостоенной премии». И мы должны поверить, что злобствование может доставлять удовольствие? Это определенно отрицательная эмоция. Не верю.

Считается, что «веселый язычник» Набоков, кем он называл себя в письмах Зинаиде Шаховской, равнодушен к метафизике. Но в тех же лекциях Набоков пишет, что «женитьба Левина основана на метафизическом, а не физическом представлении о любви, на готовности к самопожертвованию, на взаимном уважении. Союз Анны и Вронского основан лишь на физической любви и потому обречен». Тоже крайне сомнительно. «Физическая любовь» — это, по-моему, оксюморон. Сухая вода, круглый треугольник. Потрясение при первой встрече, ухаживание, напоминающее наркотическую зависимость, попытка самоубийства, разбитая жизнь после гибели возлюбленной — и все это влечение к переоцененным гениталиям, если пользоваться выражением ненавидимого Набоковым венского шарлатана? Ей-богу, я, пожалуй, с этой минуты отказываюсь считать Набокова авторитетом в странностях любви.

Россию сороковых в этих же лекциях Набоков называл «страной моральных уродов, улыбающихся рабов и тупоголовых громил». Пардон, откуда было это знать мэтру, покинувшему Россию тридцать лет назад и мало кого знавшему и тогда за пределами своего аристократического круга? Какими источниками пользовался классик? Вынужден предположить, что все эти образы были заимствованы великим эстетом из столь ненавидимой им пропаганды. А если они созданы им самостоятельно, значит, и он был способен опускаться до пропагандистского уровня.

И наконец его итоговое заключение: «Лучшие произведения современной русской литературы созданы писателями-эмигрантами». Прежде всего, Набокову ли не знать, что «созданы» и «опубликованы» — далеко не одно и то же. Но если даже взять одни только опубликованные вещи Артема Веселого, Бабеля, Бажова, Булгакова, Зощенко, Олеши, Пильняка, Платонова, Тынянова, Шварца, Шолохова, то противопоставить им что-то равноценное довольно трудно. А если еще и положить на весы лучшие вещи Алексея Толстого, Горького, Катаева, Леонова, Паустовского, Леонида Соловьева, Фадеева, раннего Федина и прочих «серапионов»…

Это вовсе не отменяет того факта, что жестокость власти была огромной, это означает лишь то, что и скрытое сопротивление расчеловечиванию тоже было огромным. И то, что история злодейств бесчисленное количество раз писана и переписана, а для истории духовного сопротивления не нашлось и одной страницы, — это самое настоящее предательство памяти наших отцов и матерей. Если бы мы начали эту работу в пятидесятые, у нас был бы шанс донести ее и до Набокова, если только ему и в самом деле не была приятнее ложь о рабской русской натуре.

В «жезээловской» биографии Набокова (М., 2016) Алексей Зверев безо всякого подобострастия упоминает о вполне «земных» поступках этого «волшебника», вроде бы замкнувшего свое искусство в эстетскую башню из слоновой кости: отказывался включить в свои лекции Достоевского и потребовал отчислить студента, предложившего рассказать о Достоевском вместо него; публично выказывал пренебрежение к писателям, по мнению Зверева, ничуть ему не уступающим, и Зверев прав: есть писатели совершенные, а есть потрясающие, огромные, глубокие. Набоков находил «посредственными или переоцененными» Бальзака, Достоевского и Стендаля; Брехт, Фолкнер, Камю «ничего не значили» для него.

Вот еще несколько вердиктов.

«То, что, к примеру, ослиная ‘Смерть в Венеции’ Манна, или мелодраматичный и отвратительно написанный ‘Живаго’ Пастернака, или кукурузные хроники Фолкнера могут называться ‘шедеврами’ или, по определению журналистов, ‘великими книгами’, представляется мне абсурдным заблуждением, словно вы наблюдаете, как загипнотизированный человек занимается любовью со стулом».

Об «Орландо» Вирджинии Вулф: «Это образец первоклассной пошлятины».

«Что до Хемингуэя, то я впервые прочел его в начале сороковых, что-то о колоколах, яйцах и быках, и возненавидел это». (Колокола, яйца и быки на английском порождают довольно забавные созвучия).

«Нерусские читатели не понимают двух вещей: далеко не все русские любят Достоевского, подобно американцам, и большинство из тех русских, которые его все-таки любят, почитают его как мистика, а не как художника. Он был пророком, журналистом, любящим дешевые эффекты, никудышным комедиантом. Я признаю, что некоторые эпизоды в его романах, некоторые потрясающие фарсовые сцены необыкновенно забавны. Но его чувствительные убийцы и высокодуховные проститутки просто невыносимы, во всяком случае, для вашего покорного слуги». («Журналист» Сартр тоже отнесен к «посредственным подражателям Достоевского»).

«Я категорически не приемлю ‘Братьев Карамазовых’ и отвратительное морализаторство ‘Преступления и наказания’. Нет, я вовсе не против поиска души и самораскрытия, но в этих книгах душа, и грехи, и сентиментальность, и газетные штампы — вряд ли оправдывают утомительный и тупой поиск».

Все, что не доставляет «волшебнику» эстетического наслаждения, «это либо журналистская дребедень, либо, так сказать, Литература Больших Идей, которая, впрочем, часто ничем не отличается от дребедени обычной, но зато подается в виде громадных гипсовых кубов, которые со всеми предосторожностями переносятся из века в век, пока не явится смельчак с молотком и хорошенько не трахнет по Бальзаку, Горькому, Томасу Манну».

Можно, конечно, объяснять подобные отзывы высокой требовательностью, которая Набокову действительно была присуща. Но я не могу не видеть в этой остервенелости еще и личной уязвленности, которую лишь из пиетета перед великим писателем я готов назвать ревностью, а не завистью. И лишь недавно я понял, что набоковская надменность была оборонительной реакцией на униженность. Но сколько же унижений потребовалось, чтобы нарастить такой сверкающий панцирь!

Страшно подумать…



Журнал "Иностранная литература" 2019 г. № 11

https://magazines.gorky.media/inostran/2019/11/ryczar-nadmennogo-obraza.html

завтрак аристократа

М. Л. Гаспаров из книги "Записи и и выписки" (извлечения)

«Царь Додон погиб, и преемником посмертно был избран царь Горох». — И. О.

Цветаев И. В. был хорошим ученым, автором свода италийских диалектных надписей, но отказался от большого научного будущего ради просветительского дела. Дочь прославляла его, но этого — главного! — поступка его жизни она не заметила. Потому что амплуа в ее воспоминаниях были расписаны твердой рукой, и вся жертвенническая часть была отведена матери.

Царь и бог Сталинская ода Мандельштама — не только от интеллигентской веры в то, что рота права, когда идет в ногу («это смотря какая рота: разве интеллигенция рвалась быть как все?» — сказал С. А.), но и от общечеловеческого желания верить, будто над злыми сатрапами — хороший царь. Глупо? А чем умнее, что над злыми царями строгий, но справедливый бог?

Ценность Л. Поливанов про себя ставил Фету за все стихи единицы, а за «В дымке-невидимке…» — пять. Блок у Фета больше всего любил то стихотворение, которое кончалось «И, сонных лип тревожа лист, порхают гаснущие звуки». (А я — «И я очнусь перед тобой, угасший вдруг и опаленный»). Адамович о Цветаевой в «Возд. путях», 1: «недавно я узнал, что самым любимым ее русским стихотворением было фетовское «Рояль был весь раскрыт»«(отомстил-таки за «Поэта о критике»).

Царь спросил Шаляпина, почему басов любят меньше, чем теноров. «Поем либо монахов, либо дьяволов, либо царей — разве сравнишь?» Царь подергал бородку: «Да, какие-то роли неинтересные» (Седых, 147).

Цевница «По струнам цевницы святой Смычком Аполлон ударяет, И светлые песни сменяет Тоскливый напев гробовой» — И. Анненский, пер. «Геракла», 349 сл. («Цевница, свирель, сопель» Академич. словарь). А Зелинский еще роптал на «по сердцу и мыслям провел ты мне скорби тяжелым смычком», потому что у греков не было смычков! «Вот и товарищ тебе, Мандельш там…» итд.

Ценность АиФ, 1995, 36, отзывы детей о политиках: «Ельцин и плохой и хороший: плохой, потому что Чечню разбомбил, хороший, потому что нас не разбомбил».

Ценность Ахматова Блока ценила «за Тютчевым», а Гумилева «около Дельвига» (Лукн., 300).

Ценность Когда я говорю «Это 4-ст. ямб», я — ученый, когда говорю «Этот ямб хороший», я — изучаемый.

Цель М. Кузмин, «Стружки» (Рос, 1925, 5, 166): на митинге солдат говорил: «Если с немцем не драться, то что же с ним делать?» — а зачем с немцем нужно что-нибудь делать, никому не известно. «Многие заботы об искусстве, его природе и назначении напоминают этого солдата».

Цитата В анекдоте дама недовольна «Гамлетом»: «общеизвестные цитаты, сшитые на живую нитку!» Собственно, каждый человек есть связка цитат, и у меня только перетерлась нитка, на которую они нанизаны. По-марксистски это называется: точка пересечения социальных отношений. См. ЛИЧНОСТЬ.

«Цнотхим» была вывеска на доме в Старосадском переулке; cnota по-польски значит «добродетель».

Кому роскошь дорога, а не мила цнота,
Перед тыми накажи зачинить ворота.
(«Плутархус» Герасима Смотрицкого)

«Цынцырны — цынцырны — цынцырны — цыцы», — изображает Блок бредовую мазурку в проекте варшавской главы «Возмездия». Это звукоподражание — от любимого им Полонского, «…И цынцырны стрекотанье…» («Ночь в Крыму», с примеч. «татарское слово то же, что и цикада»)

Цензура Благоразумный цензор держится системы: угадывать, как могут истолковать статью враги; неблагоразумный и такой системы не держится, а только боится (Никитенко, 22 дек 1852). Цензор Ахматов запретил арифметику, потому что в одном месте между цифрами стоял ряд точек, обнаруживавший тайный умысел (25 февр. 1853).

«…а Царевна-лягушка став красавицей, еще долго чувствовала себя чудовищем» — и наоборот. — «Принц, конечно, к Золушке пришел, но не женился на ней», сказала девочка.

Цареубийца «Оставалось истребить последнего тирана, а таким был он сам». Ремизов о Савинкове, Ив., 266. См. АФИНЫ.

Ценность Психолог сказал: «У Житкова в «Что я видел» самое замечательное и труднодостижимое для взрослого — безоценочность».

Цель «Дядя Филя! Что делается на том свете, ты чувствуешь?» — «Так себе — пустяки и мероприятия. Это несерьезно, Иван Федорович, зря люди помирают» (Платонов, «Четырнадцать красных избушек»).

Центон русский, из малоизвестных (ср. ПОСТМОДЕРНИЗМ): у Вересаева в рец. на «Алкея и Сафо» В. Иванова, по поводу сборки текстов из порознь дошедших фрагментов:

Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провел
Отшельником два года незаметных.
Вот мельница, — она уж развалилась;
Прервали свой голодный рев [колеса?]…

Чай Константин и Николай подносили друг другу Россию, как чай, от которого отказываются (СЗ 26, 252).

Чайник Когда начиналась мировая война, и Германия уже объявила войну России, был момент а вдруг Франция дрогнет и не вступится за Россию? Мольтке пришел в ужас, сказал, что план войны разработан на два фронта, и менять его на ходу — смерти подобно; тогда в ноте Франции написали «а если и не будет воевать, то пусть для гарантии впустит в Туль и Верден немецкие гарнизоны», и война пошла своим чередом (Лиддл-Харт). Это напоминает анекдот о математике: «Как вскипятить чайник? — Налить и поставить на огонь. — А как вскипятить налитой чайник? — Вылить воду, и тогда задача сводится к предыдущей». Психоаналитики говорят, что мы всю жизнь сводим новые задачи к предыдущим именно таким образом. Когда Фоменко (см. УКАЗАТЕЛЬ) начинает с «предположим, что мы не знаем того, что знаем» о древней истории, то мы тоже присутствуем при энергичном выливании воды из исторического чайника.

Черт В Москве Филарет запретил магазинную вывеску Au pauvre diable: осталось Au pauvre и точки (Вяз., 8, 152).

Чихнуть «Только славянофилы сидели в позе человека, который собрался чихнуть, да никак не чихнет» (Энгельг, II, 211, о 1868 годе).

Имущий злато ввек робеет,
Боится ближних и всего;
Но тот, кто злата не имеет,
Еще нещастнее того.
Во злате ищем мы спокойства;
Имев его, страдаем ввек;
Коль чудного на свете свойства,
Коль странных мыслей человек!
Херасков, с. 92

Человек И. М. Брюсова сказала Д. Е. Максимову, выслушав об Андрее Белом: «Я его знаю, он может быть и человеком». В. П. Григорьев сказал: «Я как лингвист ручаюсь: написать такую книгу, как «Мастерство Гоголя», не имея словаря языка Гоголя, невозможно; а Белый написал. Могу только предположить, что, когда он писал, он помнил собрание сочинений Гоголя наизусть от переплета до переплета». Я ответил: «А я как стиховед ручаюсь: написать за два месяца словарь рифм на «-ap-», не имея обратного словаря русского языка, невозможно; а Белый написал», итд.

Честь «Всем людям свойственно, потерпев крушение, вспоминать о требованиях долга и чести» (Плутарх, «Антоний», 17).

Честь «Из чести лишь одной я в доме сем служу», — говорит девка в «Опасном соседе». «Теперь бы сказали: на общественных началах», — сказала А.

Чин М. Поляков хотел быть наследником А. Дымшица в чине генерала от предисловия.

«Что делать?» была последняя книга, которую читал Маяковский перед самоубийством (ДН 1989, 3, 209).


Читатели и библиофилы — такие же разные люди, как жизнелюбы и человеколюбы.

Чечерейцы Пушкин начал поэму о Гасубе; Жуковский прочитал и напечатал его имя «Галуб», ничего удивительного; но Лермонтов, воевавший на Кавказе и слышавший, как неестественно звучит это произношение, все-таки дал это имя своему чеченцу в «Валерике»: «Галуб прервал мое мечтанье…» Ср. ГРУША.

Чужое слово А. Г. Дементьев рассказывал: издали записные книжки Фурманова, в них — характеристики писателей, по ним уже были защищены 14 кандидатских диссертаций и одна докторская. А. Г. Д. чувствовал, что эти характеристики он уже где-то читал; проверил — оказалось, что это конспекты «Лит. и революции» Троцкого и статей Воронского: это переброшенный на литературу Фурманов по ним готовился к работе. А. Г. Д. просил в «Вопросах литературы» и других местах разъяснить эту пропаганду идей Троцкого, но безуспешно. (Слышано от О. Логиновой).


К. Кавафис, «Ожидая варваров», конспективный перевод:
— Отчего народ в перепуге?
— Идут варвары, скоро будут здесь.
— Отчего сенаторы не у дела?
— Идут варвары, их и будет власть
— Отчего император застыл на троне?
— Идут варвары, он воздаст им честь
— Отчего вся знать в золоте и каменьях?
— Идут варвары, они любят блеск.
— Отчего ораторы онемели?
— Идут варвары, они не любят слов.
— Отчего не работают водопроводы?
— Идут варвары, спрашивайте их.
— Отчего все кричат и разбегаются?
— Весть с границы: варвары не пришли,
Варваров вовсе и не было.
Что теперь будет?
С варварами была хоть какая-то ясность.

Чувство Think for yourself and feel for the others. Записи Хаусмена.

Человек «Интеллектуал сказал, что качества человека действительно определяются тем, какую совокупность общественных отношений он способен вытерпеть» («Зияющие высоты», этот солдат Швейк для интеллектуалов). — Это от еврейского анекдота: «Ребе, сколько это еще будет продолжаться? мы уже не в состоянии выдержать! — Евреи, не дай Бог, чтобы это продолжалось столько, сколько вы в состоянии выдержать!»

Человек «Сверхчеловек — идеал преждевременный, он предполагает, что человек уже есть». — Карл Краус. Я вспомнил турецкое, четверостишие (М. Дж. Андай): «Гиппотерий — предок лошади. Мегатерий — предок слона. Мы — предки людей, Предки настоящих людей».

«Чехов о литературе» — книга под таким заглавием выглядела бы очень любопытно: избегал судить о писателях, скрывал неприязнь к Достоевскому, самоподразумевал Толстого, молчал о западных, как будто глядя на них через ограду мира Щегловых, Потапенок и Куприных. Самым подробным высказыванием, пожалуй, оказалась бы «Табель о рангах» из «Осколков». Попробуйте представить — проживи он еще десять лет — его воспоминания о Льве Толстом?

Чичиков всегда казался мне у Гоголя положительным героем: потому что Гоголь только его показывает изнутри. Было ли это мое бессознательное ощущение традиции плутовского романа? или правда Гоголь любил его больше, чем казалось критикам? и потерпел неудачу, когда заставил себя разлюбить его? См. НОВЫЕ РУССКИЕ.

Чукчи послали поздравителей к спасению государя от Каракозова, а те поспели уже после выстрела Березовского (Восп. К. Головина, 183). Когда к Тиберию с таким же опозданием пришли соболезновать о смерти Августа послы от заштатного городка Трои (той самой), он сказал: и я вам сочувствую, троянцы, о кончине вашего великого Гектора.



http://flibustahezeous3.onion/b/244208/read#t14