December 30th, 2019

завтрак аристократа

А.Ганин "Павел Андреевич, вы шпион? - Видишь ли, Юра..." 2015 г.

Правда и вымысел в культовом фильме "Адъютант Его Превосходительства", вышедшем на экраны 45 лет назад

Этот пятисерийный шпионский боевик (режиссер Евгений Ташков, сценаристы Игорь Болгарин и Георгий Северский) поколения советских людей пересматривали по нескольку раз. И не только благодаря крепкой интриге и отличной игре знаменитых актеров. В "Адъютанте" впервые с очевидной симпатией были представлены образы противников Советской власти - белых офицеров. При том, что картина предварялась заставкой "Первым чекистам посвящается", а ленту одобрил первый заместитель председателя КГБ СССР генерал С.К. Цвигун.






БЕЗУПРЕЧНЫЙ БЕЛОГВАРДЕЕЦ - ПЬЯНИЦА

Весь съемочный коллектив стремился к максимальной исторической достоверности. Даже в мелких деталях. Например, актер Юрий Соломин, сыгравший главную роль, капитана Павла Кольцова, готовясь к съемкам, изучал мемуары генерала П.Н. Врангеля. А Владислав Стржельчик обладал неоспоримым внешним сходством с командующим Добровольческой армией генералом В.З. Май-Маевским1. В фильме (там он становится Ковалевским) даже сохранены имя и отчество прототипа - Владимир Зенонович. И подчеркивается не только его храбрость, но и высокая компетентность (на груди генерала академический знак, что само по себе необычно для кинолент советской поры).

Май-Маевский действительно был высокообразованным человеком - окончил Николаевскую академию Генерального штаба - и храбрым боевым генералом, героем Первой мировой. В Белой армии с его именем связан ряд блестящих побед. Правда, там генералу, помимо руководства войсками, пришлось стать главноначальствующим Екатеринославской, Харьковской, Курской и Полтавской губерний. И в качестве гражданского администратора он оказался явно не на своем месте. В результате тыл белых находился в плачевном состоянии, а сфера гражданского управления отвлекала от управления войсками. Генералу приходилось заниматься и межнациональными конфликтами и даже подписывать приказ о запрете украинизации государственного образования2...

Актер Владислав Стржельчик в роли генерала Ковалевского, чьим прототипом послужил Май-Маевский и В.З. Май-Маевский.
Актер Владислав Стржельчик в роли генерала Ковалевского, чьим прототипом послужил Май-Маевский и В.З. Май-Маевский.

В фильме Ковалевский показан практически безупречным офицером. С одним-единственным недостатком - непониманием сути революционных преобразований общества. Реальный же Май-Маевский имел пагубное пристрастие к алкоголю, что сказывалось на управлении войсками. Как вспоминал видный политический деятель белого Юга Н.В. Савич, "положение наше было не из блестящих: Екатеринослав все еще в руках Махно, красная конница прорвалась в стык между Добрармией и донцами, Харьков окружен с трех сторон и спешно эвакуируется, Май-Маевский пьянствует, и разложение армии усиливается. Но в Ставке все веселы и бодры"3.

Май-Маевский спаивал и свой штаб. Полковник А.А. фон Лампе записал в своем дневнике осенью 1919 года: "Май-Маевский всегда пьян, в войсках картеж, который уничтожили у себя большевики..."4 Политическому деятелю В.Н. Челищеву тоже вспоминался Май-Маевский, "потерявший от пьянства и распутства человеческий облик"5. Как бы то ни было, осенью 1919го генерал довел свою армию до Курска и Орла, но после отступления под ударами красных последовал закономерный финал - спивающийся и терпящий неудачи командующий был отстранен, его сменил знаменитый "черный барон", генерал П.Н. Врангель.

В ноябре 1920-го, когда белые покидали Крым, 53-летний Май-Маевский, всеми забытый, умер в севастопольской гостинице.

Письмо Деникина об отставке Май-Маевского / Гуверовский архив. Публикуется впервые.
Письмо Деникина об отставке Май-Маевского Фото: Гуверовский архив. Публикуется впервые.

ОТВАЖНЫЙ РАЗВЕДЧИК - АВАНТЮРИСТ

Телефонный социологический опрос, проведенный в мае 1970 года Комитетом по радиовещанию и телевидению среди 180 москвичей, дал неожиданные результаты. 129 опрошенных самым ярким персонажем фильма посчитали, разумеется, Павла Кольцова, а вот второе место досталось "настоящему" белому офицеру - уже упомянутому выше генералу Ковалевскому (55 голосов), третье и четвертое места - Юре и Татьяне (51 и 24 соответственно), но и пятое - "настоящему белогвардейцу", полковнику Щукину (21 голос)6.

Интересно, что летучий пункт контрразведывательного отделения штаба Добровольческой армии в Харькове после занятия города белыми 25 июня 1919 года возглавил человек с похожей фамилией - полковник Щучкин, известный своей активной борьбой с большевистской агентурой7. Но внешне начальник белой контрразведки полковник Щукин, сыгранный Владимиром Козелом, напоминает одного из соратников Май-Маевского - генерала А.П. Кутепова. Он был командующим I армейским корпусом белых, в состав которого входили легендарные "цветные" полки (корниловцы, марковцы, дроздовцы, алексеевцы), названные так из-за своих пестрых мундиров. Как и Май-Маевский, Кутепов отличался отчаянной храбростью. Уже будучи главой русской военной эмиграции, он погиб при попытке похищения советскими агентами из Парижа в 1930 года.

Прототипом же главного героя Павла Кольцова был реальный человек - Павел Васильевич Макаров (1897 - 1970), который, действительно, служил адъютантом генерала Май-Маевского и оставил воспоминания об этом. Они и легли в основу сценария8. Макаров экстерном окончил четыре класса реального училища и добровольцем ушел в армию. В 1917 году, окончив 2-ю Тифлисскую школу прапорщиков, получил офицерские погоны. Служил на Румынском фронте в 134-м пехотном Феодосийском полку. В фильме упомянут командир этого полка полковник Н.И. Шевердин (по фильму - Шевардин), о котором писал Макаров в мемуарах.

Удостоверение Павла Макарова.
Удостоверение Павла Макарова.

Реальный облик Макарова имел мало общего с кумиром советских зрителей. Он нашел себя не в разведывательной деятельности, а в роли верного слуги при генерале - добытчика алкоголя, усердно спаивавшего своего патрона (спивался и сам), услужливого организатора дамского общества и банкетов9. По мнению генерала Б.А. Штейфона, это был полуграмотный беспринципный человек, не забывавший о своем кармане и использовавший свое положение для банальной спекуляции.

Любопытны обстоятельства того, как юный Макаров попал к Май-Маевскому: "Находясь в штабе, мне часто приходилось обедать с Май-Маевским. И, пользуясь дежурством по штабу, я неоднократно говорил Май-Маевскому, что им недовольны некоторые офицеры... И целый ряд других сведений я Май-Маевскому сообщал о настроениях офицерства"10. Таким образом, в адъютанты Макаров попал за доносительство. А весь его жизненный путь выдает скорее авантюриста, чем героического советского разведчика.

В конце 1917 года Макаров дезертировал с фронта и уехал в Севастополь, к семье. В марте 1918 года, приписав себе чин штабс-капитана, присоединился к отряду полковника М.Г. Дроздовского, вскоре вошедшему в состав деникинских войск. А завершилась карьера адъютанта в начале 1920 года, когда контрразведка арестовала его брата - советского подпольщика. Через несколько дней арестовали и самого Павла Васильевича. Правда, из тюрьмы ему удалось бежать, после чего он скрывался и партизанил в крымских горах до прихода красных.

Обложка книги Павла Макарова.
Обложка книги Павла Макарова.

ТРАГЕДИЯ СЕМЬИ АДЪЮТАНТА

Более достоверно, нежели в воспоминаниях, Макаров рассказал свою историю на допросах в Симферопольской тюрьме НКВД в 1937 году. Беспощадный ХХ век катком прошелся по его семье. Старший брат Владимир, большевик, был казнен врангелевцами в Севастополе, младший, Сергей, умер в тюрьме НКВД в 1939 году, мать Макарова, примкнувшего к партизанам, повесили гитлеровцы11, казнены были и родители его жены. Сын погиб на фронте...

В отличие от кинематографического героя, Макаров пережил все выпавшие на его жизнь невзгоды и умер в преклонном возрасте в Симферополе, вскоре после показа сериала по советскому телевидению.

СТОП-КАДР

Папанов сыграл молодого Ангела

После блистательной игры Анатолия Папанова трудно поверить, что реальному Ангелу было 22 года.
После блистательной игры Анатолия Папанова трудно поверить, что реальному Ангелу было 22 года.

События, положенные в основу фильма, затрагивают короткий отрезок лета - осени 1919 года на Украине. Там, на территории, объятой безвластием, тогда действовали красные и белые, петлюровцы и махновцы, всевозможные банды вроде показанного в фильме реально существовавшего батьки Ангела (в фильме его сыграл немолодой Анатолий Папанов, реальному же атаману Ангелу было 22 года).

Приезд союзников в штаб Май-Маевского - исторический факт. С ним связан один курьез. В списке представленных англичанами к награде по ошибке фигурировал генерал Харьков - фамилию перепутали с городом. Вместо мифического генерала, англичане вручили орден Св. Михаила и Георгия Май-Маевскому.

Роль начальника штаба советской армии В.В. Резникова, которую исполнил актер Иван Соловьев, рисует образ типичного военного специалиста (так в Красной армии называли бывших офицеров) - добросовестного профессионала с развитым чувством собственного достоинства. Внешний облик Резникова, очевидно, воспроизведен по известному снимку генерала М.Д. Бонч-Бруевича из опубликованных в СССР массовым тиражом его мемуаров12.

Типичен для Гражданской войны и образ военспеца-изменника в советском штабе В.П. Басова. В советской мемуаристике упомянут генерал-генштабист М.В. Басков, служивший в штабе армий Украинского фронта и расстрелянный после того, как был обнаружен на общей фотографии с гетманом П.П. Скоропадским13.

А еще в фильме удивительно точно для советской эпохи показана трагедия участников Белого движения, выраженная в фразе невинно замученного белой контрразведкой ротмистра Волина: "Вы жестоко расправляетесь с преданными людьми. С кем же вы останетесь?" Внутренние конфликты и недоверие к потенциальным "большевикам" стали одной из ключевых причин поражения белых.

Именно искренность героев фильма - красных, белых, повстанцев, простых обывателей - сделала "Адъютанта" одним из самых любимых в народе фильмов о Гражданской.

ХОТИТЕ- ВЕРЬТЕ...

Восемь мифов "Адъютанта"

Эшелон с английскими танками на станции Лозовая. 1919 г.
Эшелон с английскими танками на станции Лозовая. 1919 г.

1. В белом штабе работал высокопоставленный красный агент

Традиционному мировоззрению офицеров намного ближе были белые армии. В одном из документов советской военной разведки, датированных февралем 1919 года, отмечалось, что советские агенты не сумели проникнуть ни в один из белых штабов14.

2. Прототип капитана Кольцова был успешным советским разведчиком

Макаров был личным адъютантом командующего Добровольческой армией, однако разведчиком не являлся. В своих показаниях в 1937 году, когда, казалось, безопаснее было живописать свои заслуги на этом поприще, он честно признал, что с харьковским большевистским подпольем связаться не пытался, равно как и не вел никакой подпольной работы: "Этого было сделать невозможно, потому что при штабе находились преданные белогвардейцы"15.

3. Поставки британских танков белым могли переломить ход Гражданской войны

По инициативе британского военного министра У. Черчилля для борьбы с большевизмом Деникину морским путем поставлялись танки (всего 73 машины, значительную их часть составляли тяжелые ромбовидные МК-V) и другая техника. Объема поставок не хватало для перелома ситуации на фронте. Танки отличались тихоходностью (до 7 км/ч) и низкой маневренностью, часто ломались, были уязвимы для артиллерии и эффективно использовались лишь для прорыва укрепленных полос. В отличие от позиционной Первой мировой, для которой они и создавались, маневренная Гражданская война не давала широкого простора их применению. Использование "бронированных чудовищ" было ограниченным и имело, скорее, моральный эффект.

4. Красные диверсанты уничтожили эшелон танков, поставленных англичанами Деникину

Показанная в фильме история является вымышленной. Британские танки активно использовались белыми вплоть до конца Гражданской войны. Кульминацией стала атака Каховского укрепленного плацдарма 14 октября 1920 года силами 12 танков, большинство из которых были подбиты огнем советской артиллерии и захвачены красными в качестве трофеев.

5. Белые стремились к союзу с Петлюрой

По сюжету фильма Кольцов срывает отправку белого эмиссара к лидеру украинских националистов Симону Петлюре для заключения временного союза. В действительности белые не считали для себя допустимым сотрудничество и вели против петлюровцев боевые действия.

6. Советские спецслужбы переиграли белых

По своей квалификации офицеры и вообще "бывшие", на которых опирались белые, могли легко пробиться на руководящие посты в советской иерархии. Тогда как красные агенты, выходцы из малообразованных слоев, на подобное не могли даже рассчитывать. Белые подпольщики работали практически везде, где их деятельность была востребована, но их отдельные успехи не смогли переломить ход Гражданской войны. Смелые одиночки не побороли систему планомерно выстраиваемой большевиками Красной армии.

Красная агентура в белых войсках действовала через низы, но подчас не менее результативно. Красные агитаторы разлагали солдат противника, что нередко вело к сдаче целых полков, мятежам и убийствам офицеров.

Исход войны предопределило создание красными более эффективной системы управления и лучшего карательного аппарата. Это позволило использовать знания и опыт десятков тысяч старых специалистов, минимизировав ущерб от измен и саботажа.

7. Киевский центр белых был разгромлен, белая агентура ликвидирована.

Антибольшевистское подполье на Украине весной - летом 1919 года было довольно мощным. Белый подпольщик, бывший подполковник Н.Ф. Соколовский, занимал пост помощника начальника отдела в штабе наркомата по военным делам Украинской ССР и преднамеренно составлял невыполнимые расчеты мобилизации. Соколовский способствовал углублению конфликтов в украинском советском руководстве и оставлению красными Киева.

Еще одним высокопоставленным белым агентом был начальник штаба группы войск Сумского направления бывший подполковник А.И. Парв, способствовавший сдаче Полтавы и Сум. Сдаче Харькова поспособствовал белый агент А.М. Двигубский. На белых работала и подпольная организация "Азбука", связанная с Киевским центром. Последний продолжал свою деятельность вплоть до оставления города красными 31 августа 1919 года.

8. Ковалевский - кабинетный генерал

В фильме генерал Ковалевский показан исключительно в обстановке штаба. Между тем, реальный Май-Маевский любил бывать на передовой, шокируя окружающих отчаянной храбростью. Генерал был награжден Георгиевским оружием и орденом Св. Георгия 4-й степени - высшими боевыми наградами русской армии, а также солдатским Георгиевским крестом 4-й степени с лавровой ветвью для офицеров. В Гражданскую, по воспоминаниям очевидцев, генерал мог пройтись во весь рост вдоль цепи своих бойцов, подбадривая их и не обращая никакого внимания на огонь красных (при этом известны случаи ранения и гибели ординарцев, шедших рядом16).


Примечания
1 Подробнее см.: Кручинин А. "Тот самый тучный алкоголик"? Смерть генерала Май-Маевского // Родина. 2008. N 3. С. 53-57.
2 Цветков В.Ж. Правда и вымыслы в истории Белого движения: генерал В.З. Май-Маевский - командующий Добровольческой армией (май - ноябрь 1919 г.) // Белое движение на Юге России (1917-1920): неизвестные страницы и новые оценки. М., 1997. С. 52.
3Савич Н.В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 284.
4 ГА РФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 57.
5 ГА РФ. Ф. Р-6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 398.
6 Волков Е.В. "Гидра контрреволюции". Белое движение в культурной памяти советского общества. Челябинск, 2008. С. 365. Уточненные сведения предоставил д.и.н. Е.В. Волков (Челябинск).
7 Двигубский А.М. Отчет о деятельности харьковского разведывательного центра. Харьков, 2007. С. 46.
8 Макаров П.В. Адъютант генерала Май-Маевского. Л., 1929.
9 Штейфон Б.А. Кризис добровольчества. Белград, 1928. С. 46-48, 73-74.
10 Филимонов С.Б. Тайны крымских застенков. Симферополь, 2007. С. 91.
11 Там же. С. 87.
12 Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. Воспоминания. М., 1957.
13 РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 922. Л. 39; Ф. 39694. Оп. 1. Д. 74. Ч. 1. Л. 361; Ганин А.В. Генштабисты украинских армий 1917-1920 годов в Советской России и СССР после Гражданской войны (1920-1945 годы) // Славяноведение. 2013. N 5. С. 98.
14 Ганин А.В. "Мозг армии" в период "Русской Смуты": Статьи и документы. М., 2013. С. 605-606.
15 Филимонов С.Б. Тайны крымских застенков. С. 92.
16 Врангель П.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. - ноябрь 1920 г.). Ч. 1. М., 1992. С. 222.


https://rg.ru/2015/05/27/rodina-shpion.html

завтрак аристократа

А.Королев Под управлением любви: почему мы до сих пор слушаем Булата Окуджаву 9 мая 2019

"НАМ НУЖНА ОДНА ПОБЕДА" И "НАДЕЖДЫ МАЛЕНЬКИЙ ОРКЕСТРИК" ОСТАЮТСЯ ПАМЯТНИКАМИ ПОСЛЕДНЕМУ РУССКОМУ БАРДУ


95 лет назад, 9 мая 1924 года, родился Булат Окуджава. Журналист Алексей Королев для «Известий» вспомнил, как складывались отношения писателя с властью и историей и почему Окуджаву можно назвать последним русским бардом.

Бумажный солдат

В 21 год дата его рождения приобрела особый символизм для целой страны, и, кажется, Булат Окуджава этот символизм прекрасно понимал. Тема войны в его творчестве никогда не занимала столько места, сколько у тех же «лейтенантов» — Бакланова, Васильева, Быкова, — но так уж вышло, что едва ли не главную советскую песню о Великой Отечественной суждено было написать именно Окуджаве.

Булат Окуджава на даче в Солослово

Булат Окуджава на даче в Солослово

Фото: Global Look Press/Yury Pilipenko/Russian Look

Фронтовая биография Окуджавы на самом деле довольно коротка: три месяца под Моздоком в составе минометной бригады 254-го гвардейского кавалерийского полка. В середине декабря 1942 года он был ранен и на передовую более не вернулся, служил в Закавказье. Злопыхатели еще в 1990-е полюбили ставить это ему в вину, меряя жизненный опыт простым сложением календарных единиц: мол, маловато для обобщений. Это, разумеется, запрещенный прием: и потому что на фронте зачастую день идет за год, и потому что Окуджава в буквальном, физиологическом смысле успел пролить за Родину кровь. Впрочем, отдав дань юношеской памяти в первой — и лучшей — своей прозаической книге «Будь здоров, школяр!», Окуджава сосредоточился на совсем других исторических горизонтах.

Наиболее уютно ему, разумеется, было в веке XIX. Декабристы, жандармы, коллежские регистраторы, дуэлянты-флигель-адъютанты — здесь Окуджаве вдоволь хватало материала и для аллюзий, и для иллюзий. Когда вчитываешься в того «Бедного Авросимова», то вдруг с пугающей ясностью начинаешь понимать, как нравилась Окуджаве та Россия — сколько бы он ни извел слов, описывая пресловутую «удушливую атмосферу доносительства». С доносительством, впрочем, всё было в порядке и в окружавшей Окуджаву действительности — только без кавалергардов, чей век недолог, и покрытых шрамами генералов свиты.

Булат Окуджава
Фото: Global Look Press/Yury Pilipenko/Russian Look

Туда, во времена Николая I, путь автора «Сентиментального марша» был извилист. «Комиссарами в пыльных шлемах» упорно пытаются задеть не столько самого поэта, сколько его поклонников, забывая, что песня написана аж в 1957 году. Да, для того чтобы сыну репрессированного сохранить романтическую влюбленность в революцию, мало одного XX съезда — скажем, тот же Василий Аксенов, обладавший схожим социальным происхождением, этого увлечения вполне счастливо избежал. Но Окуджава был человеком цельным — если идеалы, в которые он верил, были симфоничны не только разночинцам николаевского времени, но и его собственному отцу, комиссару Красной армии и секретарю Тбилисского горкома, то отчего бы эти идеалы не воспеть?

Глоток свободы



18. XI. 72. Б. Окуджава:

В течение ряда лет некоторые печатные органы за рубежом делают попытки использовать мое имя в своих далеко не бескорыстных целях.

В связи с этим считаю необходимым сделать следующее заявление: критика моих отдельных произведений, касающаяся их содержания или литературных качеств, никогда не давала реального повода считать меня политически скомпрометированным, и поэтому любые печатные поползновения истолковать мое творчество во враждебном для нас духе и приспособить мое имя к интересам, не имеющим ничего общего с литературными, считаю абсолютно несостоятельными и оставляю таковые целиком на совести их авторов.


Поэт Булат Окуджава выступает в бывшей гостиной дома Трубецких в Доме-музее декабристов в Иркутске на литературно-музыкальном вечере, посвящённом первым русским революционерам

Поэт Булат Окуджава выступает в бывшей гостиной дома Трубецких в Доме-музее декабристов в Иркутске на литературно-музыкальном вечере, посвящённом первым русским революционерам

Фото: РИА Новости/А. Князев

Это известное «покаянное» письмо в «Литературку» — идеальная иллюстрация взаимоотношений Окуджавы с властью. Никаким покаянием тут, разумеется, даже не пахнет (извинялся Окуджава в том числе за «тамиздатовскую» публикацию «Бедного Авросимова», который через год вышел в серии «Пламенные революционеры»), простое соблюдение правил игры. Власть платила Окуджаве тем же — да, била и иногда довольно крепко (его даже исключили из партии — жесткая кара, но, правда, недолгая), поддушивала (книги стихов не выпускали почти десять лет), но не отталкивала. Окуджаву кормил кинематограф, его пластинки выходили на «Мелодии». Взамен поэт не делал резких движений: не подписывал (после 1967 года) коллективных писем, не участвовал в проектах вроде «Метрополя» (впрочем, по версии Аксенова, это было связано с личной драмой: пришлось спасать сына от тюрьмы), будучи за границей, принципиально не делал резких заявлений. Это замечали не только в соответствующих органах, но и в зарубежье, которое — особенно политизированная его часть — Окуджаву вообще не слишком жаловало. Неистовый Довлатов бушевал (правда, в частной переписке): «Тут из Германии по радио выступал Окуджава. Позор! Взрослый мужчина невнятно бубнил о красотах Баварии. О серьезных вещах — ни звука. Это ли не рабство и галера? Сейчас помыслить жутко, что можно было так существовать». Впрочем, здесь уместно говорить не о конформизме, а о той же цельности мировосприятия: в эмиграции Окуджава, едва ли не единственный из шестидесятников (на ум еще приходит разве что Рождественский), непредставим абсолютно.

Писатель у микрофона

Чуть ссутулившаяся к микрофону фигура, левая нога на табуретке, слегка развернутая к себе гитара, чтобы было удобно большим пальцем зажимать басовые струны (в любой музыкальной школе за такое бьют по рукам). Классический портрет Окуджавы — и хирургически точная иллюстрация его места в русской словесности. Проза его давно уже проходит по ведомству истории литературы — она ни в коем случае не плоха, просто неуникальна. А вот песни — это совсем другое дело. В них много граничащей с инфантилизмом наивности, они не всегда вневременны и зачастую избыточно моралистичны и образны. Но то и дело — на самые разные причем темы — в лирике Окуджавы вдруг проступало что-то истинно вечное. Безысходность («Простите пехоте») и отчаяние («До свидания, мальчики»), одиночество («Молитва Франсуа Вийона») и творчество («Я пишу исторический роман»), дружба («Кабинеты моих друзей») и любовь («Песенка о голубом шарике»).

123

Фото: ТАСС/Александр Неменов
Булат Окуджава выступает на юбилейном вечере, посвященном 50-летию со дня основания Московского государственного академического симфонического оркестра (МГАСО)

К песням под гитару Окуджава относился с сугубой серьезностью, несколько даже комичной: «Поэзия под аккомпанемент стала противовесом развлекательной эстрадной песне, бездуховному искусству, имитации чувств. Она писалась думающими людьми для думающих людей». Немного удивительное заявление из уст автора песни «Женюсь, какие могут быть игрушки», но парадокс в том, что именно Окуджава имел право на такие ремарки. Он не был пионером «авторской песни», не был профессиональным певцом или композитором (хотя о музыке «Нам нужна одна победа» восторженно отзывался Шнитке, а «Союз друзей» пела Джоан Баэз). Он был именно поэтом, декламирующим свои стихи под аккомпанемент в две минорные и одну мажорную тональности. (Впрочем, свое едва ли не лучшее стихотворение «Счастливчик Пушкин» Булат Окуджава всегда читал без гитары, как делал и Высоцкий с «Памяти Василия Шукшина»; петь про смерть всерьез, наверное, всё же очень страшно.) Не будучи первым русским бардом, Окуджава стал последним — после него в руки гитару брали уже исключительно пишущие тексты певцы. Время поющих поэтов ушло.


https://iz.ru/876328/aleksei-korolev/pod-upravleniem-liubvi-pochemu-my-do-sikh-por-slushaem-bulata-okudzhavu

завтрак аристократа

Алиса Ганиева Они что, и на барабанах играли? 19.12.2019

Критик Валерия Пустовая написала о смерти мамы, рождении сына, книжках и любви




Валерия Ефимовна Пустовая – литературный критик, эссеист. Лауреат Горьковской литературной премии (2005), премии «Дебют» в номинации «Критика» (2006), премии журнала «Октябрь» (2006), премии журнала «Новый мир» (2007) и Малой Новой Пушкинской премии «За новаторское развитие отечественных культурных традиций» (2008). Автор книг «Толстая критика: российская проза в актуальных обобщениях» (2012), «Великая легкость. Очерки культурного движения» (2015) и «Ода радости. Записки печальной дочери» (2019). Завотделом критики журнала «Октябрь», ведущая и составитель издательских серий. Входила в игровое литературно-критическое трио «ПоПуГан».



46-10-2350.jpg
Критик Валерия Пустовая закружилась юлой
и вдруг обернулась совсем новым автором.
Фото Анны Новосельской

Литературный критик Валерия ПУСТОВАЯ, которая в начале нулевых ворвалась в литературу юно и смело, в том числе и в роли рупора поколения, теперь осваивает жанры эссе, очерка и фейсбучного исповедального поста. Ее новую книгу «Ода радости» называют прозой без вымысла, а вот что именно под этим кроется, у Валерии выяснила Алиса ГАНИЕВА.

– Валерия, очень неожиданный вираж литературной биографии – от критики к сборнику исповедальных рассказов-постов. Или это как раз естественная и нередкая сейчас эволюция? Расскажите, пожалуйста, подробнее про книгу.

– Да, это мой незапланированный заход на территорию прозы, и я очень благодарна издателю Юлии Селивановой, которая взяла на себя смелость выпустить книгой этот документальный дебют, а также первым публикаторам – журналу «Дружбе народов» и лично писателю и заместителю главного редактора Александру Снегиреву. Критик Михаил Визель остроумно вписал мою «Оду радости» в «набирающий силу тренд», который, по его словам, я «не только как мать и дочь, но и как «участник литпроцесса» сознательно решила поддержать». Он имеет в виду вышедшую двумя годами ранее документальную книгу Анны Старобинец «Посмотри на него»: о ней я писала как критик и в своей книге тоже ее упоминаю как произведение, предлагающее человеку в горе своеобразное, не карамельное утешение.

Из книг такого рода в самом деле можно составить тенденцию, но вот «сознательно» встать в этот ряд не получится. Книги травмы, горькие книги без вымысла, пишутся не для трендов. Моя книга не могла родиться из свободного замысла, как роман. Иначе бы оказалось, что я задумала не только ее, но и все описанные в ней события. Но это – одно из главных переживаний в книге, ее сквозной мотив: как встретить и выдержать то, что не планировал, не задумывал, не звал? Как допустить страшную мысль, что в самом деле не я – автор моей жизни? Что лучшее и худшее в нашей судьбе – это всегда события, предвидеть которые у нас не хватило ни прозорливости, ни фантазии, ни ума?

«Ода радости» – книга о том, как я потеряла маму в тот год, когда сама стала матерью. О столкновении неведомой радости и невосполнимой утраты, позднего взросления и великовозрастного инфантилизма. Эта книга растет из года, когда я впервые на личном опыте поняла, что такое настоящая семья, каково быть родителем и старшей, как не разминуться с любовью. И когда я встретилась со своим главным, с детства, страхом – потерять человека, с которым я прожила тридцать пять лет жизни почти безотрывно. В этой книге я и мать, и дочь. Я тот человек, что боится терять и отпускать – и не умеет обретать и ценить, и вот я впервые этому учусь. В книге нет ни одной придуманной мелочи – а мелочей в ней полно, и все торчат, цепляя меня остротой пережитых эмоций. В то же время это не поток сознания, не стихия плача. В каком-то смысле и в прозе я остаюсь критиком: обдумываю то, что со мной произошло, и делаю выводы.

– Вы пишете о личных, очень болезненных, очень деликатных и в то же время универсальных вещах – о смерти близких, о любви, о материнстве. В какой степени ваша «Оде радости» – психотерапия?

– Автотерапия, безусловно, одна из практических задач этой книги. И главное мое удивление – что в поле ее терапевтического действия попадали и другие люди. Когда еще не было никакой книги и я даже не задумывалась о том, что пишу какую-то прозу, а просто выкладывала в Facebook то, с чем не могла больше оставаться один на один, я неожиданно увидела, что люди благодаря этим текстам проживают заново и отпускают что-то свое. Я убеждена, что таково действие любой честной литературы опыта. То, что прожито и описано вполне достоверно, побуждает к правдивости и читателя. Книги травмы нацелены на углубленное, неприкрытое проживание и потому снимают одно из главных препятствий в психотерапии – запрет на чувства. Помню, что и книгу Старобинец о прерывании беременности на позднем сроке я в тот поворотный для меня год слушала как опыт сживания с идеей смертности. Мне не казалось, что это книга только для женщин, переживших опыт прерванной беременности.

– А почему «Ода радости»?

– Это еще один пример непреднамеренности. Книга названа по одному из текстов, написанных задолго до года утраты. Тогда мне казалось, что «радость» – другое имя моей мамы: она всегда казалась мне такой жизнелюбивой, а я себе в сравнении с ней – унылой и робкой. Но пока невольно писалась моя книга, я открыла новое и противоречивое и в образе мамы, и в идее радости. Я увидела, как рывок к жизни обращается в надрыв, а пресловутое жизнелюбие кончается, стоит жизни повернуться непредсказуемо и нежеланно.

К Шиллеру и Бетховену с их одой «К радости» я не адресовалась всерьез, когда шутя называла тот давний текст. Но теперь эта аллюзия обрела для меня смысл. Что полнота радости доступна только за порогом человеческого, земного, тленного, вроде бы понятно и так. Но только пережив отлучение от радости земной, узнаешь ей цену. Полнота любви к жизни означает полноту приятия всего, что она может дать: и доброго, и злого, и горького, и окрыляющего, и подлого, и священного.

Каким бы жизнелюбивым ни казался человек, ему не под силу настоящая, чистая радость жизни: человеческая радость неизменно уязвлена тревогой за ее сохранность и длительность. И это еще один важный для меня сюжет в книге: дрожание над радостью, торг человека с судьбой, жалкий всхлип бытового богоборчества, когда мы – в книге это я и мама – пытаемся вовсю радоваться жизни, на самом деле дико ее страшась.

Вроде как известно, что в горе и счастье мы прозрачнее и потому ближе к правде и Богу. Проблема, однако, в том – и это тоже один из занимающих меня в книге сюжетов, – что мы не умеем быть во всю силу души ни горестными, ни счастливыми. Мы легко предаем эти чистые состояния, примешивая к ним суету эмоций помельче, попривычней: разбавляем свет, в котором мы стали слишком ясно себе видны. Я и сама с удивлением поняла, пока работала с психологом, что не умею горевать и подменяю чувство утраты – чувством вины. Об этом один из текстов в книге – «Утро утраты». А в той части, где я пишу о пресловутом счастье материнства, я фиксирую маршруты бегства от счастья и моменты прямого контакта с этим опытом, который вот уж точно дает ровно столько, сколько ты осмелишься от него взять. Считается, что мать – та, что жертвенно отдает. Но искусство брать и обретать в материнстве кажется мне куда более жизненным.

– О Валерии Пустовой обычно говорят, что, мол, в начале нулевых она ворвалась в литературу под барабанный бой так называемых новых писателей. Есть ли какая-то логическая цепочка между первыми вашими статьями о новом реализме и новой искренности и тем, как вы сами сейчас работаете с проблемами этих самых реализма и искренности?

– О, а они еще и на барабанах играли, да? Начала уж и забывать, как оно было-то. Но помню главное: что сама удивилась, какую шутку со мной сыграла та самая реальность, к которой я в новом реализме рвалась. Я помню, как в эссе о новом реализме ругала Романа Сенчина – и поддерживала Сергея Шаргунова, Олега Зоберна и Дмитрия Новикова. А все потому, что голый реализм, как и неприкрытая реальность, меня не устраивал.

В «Оде радости» я иронически пишу о себе как о девочке, решившейся прилежно учиться любви к жизни. Потому что прилежания – считай: воли и мотивации – у меня хоть отбавляй, а вот любви ноль. То же и с реализмом: я всю жизнь рвусь к полноте проживания и осознания реальности в литературе – не потому ли, что это мой главный страх? Впоследствии оказалось, что сжиться с реальностью помогает как раз голая проза Сенчина или вот Дмитрия Данилова, к которому поначалу у меня тоже возникло непонимание.

Я помню, как учила себя улыбаться. Я знаю, что учу себя радоваться. И чувствую иногда, что не столько живу – сколько безостановочно учусь жить. Реальность пугает, потому что до конца не познаваема и мне неподвластна. Но именно это в ней влечет.

– Очень понимаю. Помнится, в одном из видеороликов трио «ПоПуГан», которому недавно стукнуло 10 лет, вы спросили писателя Дениса Осокина: критика – это тоже фигура антимира и на нем тоже интересно жениться? А интересно ли критику выходить замуж, любить? В «Оде радости» теме любви посвящено немало страниц.

– Для критика все, что ни делается, – предмет для обдумывания и выводов. Привычку прикидывать, как тут все устроено, невольно переносишь из искусства в жизнь. Любить, выбирать свое в любви и жить семьей, по идее, должны бы учить с детства – но в итоге прешь к счастью наобум, переступая в том числе через самого себя. И пока прешь, вроде в удовольствие и азарт, а оглянешься – страшно.

Почему так малодоступны, сложны, эфемерны, как то, не знаю что, из сказки, бывают самые простые, базовые, вроде как необходимые – жизнеобразующие вещи? Я помню, как молилась Серафиму Саровскому, чтобы научил меня «жить семьей». Потому что чувствовала, что иногда не могу вынести себя сама – не то что стать повседневным спутником другому. Вторая часть в «Оде радости» посвящена этому поиску своего и образу счастья в любви – счастья позднего, неловкого и все же прояснившего мне многое о мужском и женском, о границах и слиянии, о контакте и принятии себя.

– Но в «Оде» не обошлось и без разговора о книгах. Я знаю, что вы активно слушаете аудиокниги. Как впечатления?

– Я люблю слушать книги. Это возвращает в детское переживание литературы как сказки на ночь. Истории, с которой хотел, обнявшись, уснуть – а она растормошит так, что глаз не сомкнешь. В книге я обращаюсь к текстам соприродным – «Боли утраты» Клайва Льюиса, «Благодати и стойкости» Кена Уилбера, а также к идеям и рекомендациям психологов. Это получилось само собой: я просто искала, на что опереться в усилии понять себя и перемены в моей жизни.

– А у меня пока с ними не складывается. Тогда напоследок классический вопрос критику: какие нынче тренды в литературе? Куда движется литпроцесс и есть ли он вообще? Или еще глупо-острее: существует ли нынче гениальная проза?

– К гениальности я отношусь так же, как к жизни вообще: считаю ее не наших рук делом и не нашего ума заботой. Что, однако, во власти человека? Быть достаточно прозрачным сосудом, чутким проводником того, что должно быть сказано, явлено, отлито в формах этого мира. Чем точнее и строже человек осознает себя средством, тем ближе он к цели вдохновения: донести до людей то, что для них закрыто в обыденных хлопотах, заботах выживания.

Что касается тенденций, то я не открою новой земли, если скажу, что сейчас перспективное направление движения – синтез, сочетание разноприродного, разнофактурного, выход за то, что кажется границей. В недавних своих произведениях Виктор Пелевин сочетает дамский роман с притчей о невместимости откровения, Анна Козлова соединяет подростковую бунтарскую прозу, роуд-муви и психотерапию, Алексей Сальников слепляет филологический трактат о пользе поэзии с бытописательством, реалист Роман Сенчин пробует себя в фантастике, а по Дмитрию Данилову, вдруг вышедшему в ведущие драматурги, ставят оперу. Можно сказать, что «Ода радости» «сознательно» поддерживает и этот «набирающий силу тренд», сочетая эмоциональное погружение с критической рефлексией. Только, мне кажется, тренды устроены наоборот. Они сначала сбываются, потом осознаются. Синтез разнородного – язык нашего времени, которому доступно слишком широкое восприятие: сразу в нескольких плоскостях. Я бы, как писал классик, сузил, да уже, как пишут сейчас, не развидишь жизнь в объеме всех возможных для нас толкований.




http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-12-19/10_1011_valeria.html
завтрак аристократа

Т.Розенштайн «Никогда не умел держать язык за зубами» 16.12.2019

Ален Делон — о кино, женщинах и ролях, которые никто не хотел играть



85-летний Ален Делон остается символом европейского кино

В этом году актеру Алену Делону вручили «каннскую ветвь» за заслуги в кино. «Огонек» поговорил с легендарным актером.


Еще два года назад Ален Делон объявил о завершении своей карьеры в кино. Напомним: он снялся в более чем ста фильмах и телесериалах, выступил продюсером в трех десятках картин. А во время последнего Каннского кинофестиваля организаторы решили вручить ему «Почетную Золотую пальмовую ветвь» за заслуги в кино. Решение фестиваля восприняли неоднозначно: его осуждали в прессе, 25 тысяч человек подписали петицию против приглашения актера на кинофестиваль. Причина — в одном из своих интервью Делон признал, что поднимал руку на жену. Он не стесняется в выражениях по поводу однополых браков. Не секрет и то, что актера не раз критиковали за поддержку радикальных политиков.

Тем не менее фестиваль торжественно чествовал легенду французского кинематографа: речь, организаторы подчеркивают, о премии за профессиональное мастерство. Что касается самого «Ледяного ангела», так прозвали актера после роли в фильме Жана-Пьера Мельвиля «Самурай», то он на церемонии вручения почетной «каннской ветви» рыдал как ребенок. Принял ее 83-летний Ален Делон из рук своей 28-летней дочери Анушки. С этой коллизии мы и начали разговор.

— Как вы относитесь к людям, которые протестовали против вашего приезда на фестиваль, против вручения вам почетной награды? Их ведь немало…

— Люди редко меня понимали, а я никогда особо не интересовался мнением других о себе. Меня мало беспокоит, что обо мне думают.

Признаю, у меня всегда был непростой характер. Я рос без матери, взбалмошным ребенком, потом оказался трудным подростком. Меня шесть раз выгоняли из начальной школы. Потом я добровольно отправился в армию. И даже там из трех лет службы одиннадцать месяцев провел под арестом — драил полы и занимался погрузкой риса. Меня часто недолюбливали. Я ведь всегда говорю вслух то, о чем другие предпочитают помалкивать. Но с вручением каннской награды ситуация была несколько иная. За пару месяцев до этого мне позвонил Тьерри Фремо (директор Каннского кинофестиваля.— «О») и сообщил, что кинофестиваль собирается меня чествовать. Тогда я ему сказал, что чествовать нужно не меня, а моих режиссеров; но поговорив еще немного об этом, мы пришли к выводу, что из моих режиссеров почти никого уже не осталось в живых. Поэтому награду нужно принять мне. Так я согласился.

— За свою карьеру вы снялись в более чем восьмидесяти художественных фильмах. Однако ни один из них не был снят женщиной-режиссером. Это было вашим сознательным выбором?

— В логике я не силен, живу эмоциями. Сегодня могу вам сказать: я сожалею, что не снимался у женщин-режиссеров. На то не было особенных причин. Это также не было сознательным выбором. Прямо скажу: я обожаю женщин — почему бы мне у них не сниматься?

Так и сказал в одном из интервью: если бы мне хотелось еще что-нибудь пожелать перед завершением карьеры, так это сыграть в картине, которую снимает женщина-режиссер. Но после того, как интервью напечатали, никто из них меня в свою картину не пригласил… Может, они опасались моего буйного нрава. Не знаю. Мне сложно комментировать разговоры о роли женщин в киноиндустрии и о том, как им тяжело в мужском обществе. Помню, что когда я был молод и хорош собой, то не раз сам оказывался жертвой сексуальных домогательств, причем не только со стороны мужчин, но и женщин. Некоторые преследовали меня очень долго. Но я никогда не делал из этого всеобщей проблемы, не вызывал полицию, не подавал иски. И даже сегодня думаю, что поступал правильно.

Эти проявления повышенного внимания можно считать побочными эффектами нашей профессии.

Мне также непонятны все эти разговоры о женщинах-режиссерах и мужчинах-режиссерах. По-моему, есть просто режиссер — и все. Какая разница, какого он пола?

Если я не снимался у женщин, возможно, мне не подходили сценарии или режиссеры не отвечали моим требованиям. В любом случае сегодняшнее кино мне совершенно неинтересно. В нем мало осталось интересных тем или ярких авторов.

Для того чтобы я согласился сниматься у того или иного режиссера, он должен, на мой взгляд, обладать тремя качествами. Первое — режиссер должен представлять себе все сцены фильма задолго до съемок. Второе — он должен уметь управлять актерами. Все эти разговоры о том, что «актеру нужно дать возможность самовыразиться», я считаю более чем странными. Слышал, что современные режиссеры просто включают камеру и молча наблюдают за актером. Зачем вообще тогда нужны режиссеры?.. Ерунда какая-то! Режиссер должен выделяться на съемках, уметь приводить все в движение и также — останавливать. Наконец, третье качество, которое я ценю в режиссере: он или она должны заново создавать фильм в монтажной. У большинства современных режиссеров есть тот или другой талант. Но никогда не все три сразу. Мне же повезло, в свое время довелось поработать с настоящими творцами.

— Такими, например, как Лукино Висконти? Как началось ваше сотрудничество?

— Лукино заметил меня в картине «На ярком солнце», ему понравилась моя игра, и он захотел со мной встретиться, чтобы обсудить новый фильм. В тот момент он работал над театральной постановкой в Лондоне. Я появился в театре, а он мне с ходу заявляет: «Ты и есть настоящий Рокко. Никто не сможет сыграть его лучше тебя. Итак, мы приступаем к съемкам, конечно, если ты не откажешься». Многие считали Висконти чрезмерно требовательным, но я назвал бы его дисциплинированным. Именно таким должен быть режиссер, за которым пойдут актеры. Висконти умел руководить, направлять, говоря актерам с абсолютной точностью, чего он от них ожидает. Однако это не значило, что я с Лукино всегда держал язык за зубами. Если мне вдруг приспичило высказать свое мнение, я всегда это делал.

Я вообще никогда не умел держать язык за зубами. Когда меня пригласили в картину «На ярком солнце» (1960, фильм Рене Клемана, первая экранизация романа Патриции Хайсмит «Талантливый мистер Рипли».— «О»), я был не очень известным актером. Помню, на одной встрече сидели два продюсера и режиссер, когда я объявил, что собираюсь сыграть главного героя, Тома Рипли, и только его. Один из продюсеров удивленно посмотрел на меня и сказал: «Да ты же — никто, ты еще ничего существенного не сделал в своей карьере. Куда ты лезешь!» Но меня мало волновало его мнение, и я ответил: «Может быть, я ничего существенного не сделал, но играть я буду только Рипли или вообще в этом фильме сниматься не буду». Неожиданно вступил режиссер, сказав: «Давай послушаем этого малыша. Мне кажется, он прав». Он посчитал аргументы «малыша» убедительными. Фильм оказался таким успешным, что обо мне узнали даже в Японии. Много лет спустя Мельвиль предложит мне сыграть в его картине «Самурай», заявив, что, если я не соглашусь на роль, фильма не будет. Но самый важный урок в моей карьере мне преподал именно Рене Клеман. Он разъяснил мне вещи, которые остались со мной всю мою карьеру. У меня был небольшой комплекс — я ведь не заканчивал актерскую школу и был самоучкой. То, что сказал мне Рене, изменило всю мою жизнь. Когда мы начали снимать «На ярком солнце», он вошел в мою гримерную и обратился ко мне: «Забудь об игре. Чтобы стать хорошим актером, тебе не нужно играть. Просто говори так, как ты всегда говоришь, смотри так, как сейчас смотришь на меня, и слушай, как слушаешь меня. Будь собой, Ален, будь Аленом Делоном».

— Как началась ваша карьера в кино? Это правда, что вам пришлось больше года участвовать в кастингах, прежде чем вас заметили?

— Вранье. В начале карьеры мне часто отказывали только потому, что считали меня слишком красивым. Тогда считалось, что с таким лицом невозможно играть в серьезном кино. Я всегда считал, что стал актером случайно. Когда мне было немногим более двадцати, я только что вернулся со службы из Индокитая и совершенно не знал, чем заняться. К счастью, я хорошо выглядел и познакомился с девушкой. Мы полюбили друг друга. Этой женщиной была Брижитт Обер. Она тогда сыграла одну из ролей в картине Альфреда Хичкока «Поймать вора» и собиралась на Каннский кинофестиваль. Я понятия не имел, что такое Канн. Она сказала мне: «Я отвезу тебя в Канн», и я согласился. Это был 1956 год. Помню, как видел толпы людей и как поднимался по лестнице фестивального дворца, слыша, как люди обсуждали за моей спиной: «Кто это такой? Где он играл? Чем занимается?». Эти разговоры оставляли меня равнодушным. Я думал только о любви к Брижитт. Кстати, сегодня ей уже за 90…

Год спустя Ив Аллегре пригласил меня на роль в картину «Когда вмешивается женщина». Но я отказался. Директор настаивал. Я ему чем-то понравился, и особенно я понравился его жене.

В начале карьеры мне часто доставались роли, которые никто не хотел играть. Никто не хотел воплощать на экране отвратительных парней, убийц, «падших ангелов». Для меня не имело большого значения, что играть, пока работа доставляла мне удовольствие.

Думаю, поэтому меня и заметили. Ведь у меня было скромное происхождение. Никто из моей семьи не был связан с кино.

— Вы помните, как познакомились с еще одной выдающейся актрисой, Роми Шнайдер?

— В самом начале своей карьеры, это было в 1957 году, мне пришлось соревноваться с 150 другими мужчинами, чтобы сыграть в одной картине с Роми. Фильм назывался «Кристина». Это была романтическая история, где Роми играла девушку, влюбленную в военного. Думаю, что именно после этого фильма обо мне начали говорить. Но сегодня этот фильм мало кто помнит. Несколько позже мы снялись в «Бассейне». Вот этот фильм вошел во все учебники по истории кино.

С «Бассейном» тоже случилась занятная история. Режиссер пригласил меня на встречу, на которой также присутствовали продюсеры, чтобы обсудить, кого взять на главную женскую роль. Продюсеры проталкивали Энджи Дикинсон. Она тогда была очень популярна. Режиссер предлагал Монику Витти. До встречи я успел прочитать сценарий и видел в главной роли только Роми. По какой-то причине на тот момент она даже не снималась. Когда я заявил о ней на встрече, мое предложение сразу отвергли. «Никто не знает, кто такая Роми Шнайдер!» — в один голос заявили продюсеры. «Она не подходит для роли! Она не сумеет сыграть!» — считал режиссер. Мне эта комедия надоела, и я им объяснил, что, либо они берут Роми, и тогда я буду сниматься в картине, либо они ее не берут, и тогда я также отказываюсь от съемок. И режиссер вдруг согласился: «Давайте попробуем и посмотрим, что получится». Фильм стал абсолютным хитом. После этого уже никто не спрашивал: «Кто такая Роми?» Для Роми эта роль открыла возможность начать карьеру заново, на этот раз во французском кино.

Я всегда жил кино, жил ролями и своими героями. Сниматься для меня означало то же, что для других… отправиться в отпуск. Кинокамера стала моей возлюбленной, я смотрел ей в глаза с любовью, чтобы каждый раз соблазнить ее, снова и снова. Ведь именно женщины убедили меня сниматься в кино. Пусть многие из них были старше меня и мудрее. Если вы спросите меня, по кому я скучаю сегодня больше всего, я отвечу, что по Роми Шнайдер. Она была фантастической актрисой, она была невероятной… Наш «Бассейн» был таким замечательным: сегодня я больше не могу заставить себя смотреть этот фильм.

— Несколько лет вы провели в Голливуде. Потом вернулись во Францию. Почему? И почему в конце карьеры вас чаще можно было увидеть в комедийных фильмах?

— Я покинул Францию, когда началась французская «новая волна». Никто из этих парней, я имею в виду режиссеров Клода Шаброля, Франсуа Трюффо и Жана-Люка Годара, меня не хотел снимать. Правда, у Годара я снялся несколько позже… Но, если честно, я поехал в Америку не поэтому.

Мне повстречался прекрасный продюсер из MGM (кинокомпания Metro-Goldwyn-Mayer.— «О»), который желал, чтобы я сделал карьеру в Америке. Я решил попробовать, но… слишком начал скучать по Франции. Мне не нравилась Америка, я никогда не смог бы там жить. Поэтому, снявшись в трех фильмах, я вернулся домой. После этого мне действительно довелось сыграть много «веселых» ролей, например я выступил в роли Юлия Цезаря в новом «Астериксе на Олимпийских играх». Но вскоре я и от этих ролей начал отказываться. Вернее, я решил оставить комедийные роли Жану-Полю Бельмондо. Понимаете, всякий раз, когда Бельмондо где-либо появлялся, все начинали смеяться. Когда же я заходил в комнату, все затихали. Так я понял, что комедии — не мое. Моим амплуа всегда была трагедия, мне не удалось избавиться от образа «падшего ангела», по которому меня и узнавал всегда зритель…



Ален Делон родился 8 ноября 1935 года в пригороде Парижа. Детство будущего актера прошло в небольшом городке Бур-ла-Рен. Его родители развелись, когда Алену было два года. Мать вскоре вышла замуж за владельца колбасной лавки, и со временем подросшего Алена было решено обучить профессии колбасника. Юный Делон отучился год, получил диплом и пошел работать по специальности




Ален Делон родился 8 ноября 1935 года в пригороде Парижа. Детство будущего актера прошло в небольшом городке Бур-ла-Рен. Его родители развелись, когда Алену было два года. Мать вскоре вышла замуж за владельца колбасной лавки, и со временем подросшего Алена было решено обучить профессии колбасника. Юный Делон отучился год, получил диплом и пошел работать по специальности


https://www.kommersant.ru/doc/4187949#id1205741

завтрак аристократа

К.В.Душенко "История знаменитых цитат" Империя и Свобода / Инженеры человеческих душ

Империя и Свобода



– Идеологией России должен стать либеральный империализм, а миссией России – построение либеральной империи, – заявил Анатолий Чубайс в Петербургском инженерно-экономическом университете 25 сентября 2003 года.

Уже через месяц Яндекс давал шесть тысяч упоминаний «либеральной империи». Комментаторы сочли эту формулу нонсенсом, чем-то вроде «горячего льда», и едва ли не все признали ее изобретением Чубайса. Так же думал и сам Анатолий Борисович:

– Представить себе, что это слово [ «империя»] может быть в одном ряду с такими словами, как «цивилизация», «рынок», «свобода», было совсем невозможно. Невозможно в XX веке. Но XX век закончился.

Комментаторы, вместе с Чубайсом, ошиблись. Идея «империи», стоящей в одном ряду со «свободой», не нова; напротив, она настолько стара, что успела забыться.

В 1937 году, к столетию со дня смерти Пушкина, в парижском журнале «Современные записки» появилась статья Георгия Федотова «Певец Империи и Свободы». Федотов, вероятно, и ввел формулу «Империя и Свобода» в русский язык.

Она верна не только по отношению к Пушкину. С ней согласились бы едва ли не все отцы русского либерализма, включая Пестеля, Белинского (кроме самых последних годов его жизни), Кавелина, Милюкова и Струве. Империя и Свобода были для них понятиями не только вполне совместимыми, но и нерасторжимыми.

Федотов, однако, не был автором формулы. Он взял ее у Бенджамина Дизраэли (1804–1881), британского политика-консерватора, блестящего оратора и писателя-романиста. Выступая в Палате общин 10 ноября 1879 года, Дизраэли сказал:

– Один из величайших римлян на вопрос, какой была его политика, ответил: Imperium et Libertas [Империя и Свобода]. Это была бы неплохая программа для британского правительства.

Но и Дизраэли не был первым. Формула «империя и свобода» встречалась (по латыни) уже в трактате Фрэнсиса Бэкона «О преуспевании наук» (1605). Здесь она приписана Тациту.

Что же говорил Тацит?

Едва ли не самое известное место в его сочинениях – начало «Жизнеописания Юлия Агриколы», написанного в 98 г. н. э., в эпоху наивысшего могущества Рима. Здесь повествуется о правлении Домициана, когда «нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было бы столько же в нашей власти, как безмолвствовать» (перевод А. Бобовича). Зато Нерва, сменивший Домициана, «совокупил вместе вещи, дотоле несовместимые, – принципат и свободу».

«Принципат» означал правление принцепса (первого сенатора); позже его стали именовать императором. Формула «imperium ac libertas» («держава [власть] и свобода») встречалась ранее у Цицерона, хотя у Цицерона, убежденного республиканца, «imperium» – синоним сенатской республики.

Итак, Тацит говорил о сочетании единовластия и свободы; Дизраэли (а за ним и Федотов) – о сочетании великодержавности и свободы. Для Дизраэли лозунг «Империя и Свобода» вовсе не был политическим нонсенсом: расширяя империю, он оставался приверженцем парламентарного строя и гражданских свобод.

Последним британцем, отстаивавшим Империю и Свободу, был Уинстон Черчилль. 10 ноября 1942 года он заявил:

– Я не затем стал премьером Его Величества, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи.

Увы, Империю пришлось ликвидировать. Британское содружество, появившееся на свет в 1947 году, консерватор Найджел Лоусон назвал «пережитком Империи, улыбкой Чеширского кота, оставшейся, когда кот исчез».

То же самое можно было бы сказать о Содружестве Независимых Государств (СНГ), созданном на развалинах СССР.

Между тем Чубайс, выступая в Петербурге, связывал нашу имперскую будущность как раз с СНГ; именно на этом пространстве России предстоит решать «задачи космического масштаба». «Порядок и свободу на земле» будет отстаивать «кольцо великих демократий Северного полушария XXI века», в которое войдут США, объединенная Европа, Япония и Российская либеральная империя.

Здесь литературным предтечей Чубайса был не столько британец Дизраэли, сколько наш соотечественник Иван Ефремов, автор грандиозной утопии «Туманность Андромеды» (1957). Не все уже помнят Великое Кольцо, объединявшее «братьев по разуму» – высшие космические цивилизации. Но Анатолий Борисович, похоже, запомнил.

Инженеры человеческих душ



В 1933 году в печати появились упоминания о том, что в одной из своих бесед Сталин назвал писателей «инженерами человеческих душ».

Подробности стали известны гораздо позже, из записи, сделанной критиком и литературоведом Корнелием Зелинским. Я буду пользоваться ранним вариантом этой записи, напечатанным в 1992 году в альманахе «Минувшее». Зелинский, как заметил Бенедикт Сарнов («Сталин и писатели», кн. 4), «не слишком надежный источник. Но в данном случае ему можно доверять. Сохранилось письмо Фадеева Поскребышеву [личный секретарь Сталина. – К.Д.], в котором он просил передать эти записки Зелинского Сталину, прося разрешения их напечатать и ручаясь за их достоверность и точность».

26 октября 1932 года избранные писатели и литературные чиновники были приглашены в особняк Горького (т. е., собственно, Рябушинского) на Малой Никитской. После девяти вечера подъехало высшее руководство со Сталиным во главе.

Мероприятие началось в кабинете Горького и продолжилось за банкетным столом. Дав писателям выговориться, Сталин взял слово сам. Когда он закончил, мастера пера оживились, начались здравицы, но тут Сталин поднялся снова (цитирую записи Зелинского):

– …Да, я забыл еще сказать вам. Я хотел сказать о том, что производите вы.

(…) Он говорит застольное слово, говорит как тамада, со стаканом вина. (…)

– Есть разные производства: артиллерии, автомобилей, машин. Вы тоже производите товар. Очень нужный нам товар, интересный товар – души людей.

Помню, меня тогда поразило это слово – товар.

– Да, тоже важное производство, очень важное производство души – людей. (…)

– Все производства страны связаны с вашим производством. (…) …Человек перерабатывается в самой жизни. Но и вы помогите переделке его души. Это важное производство – души людей. И вы – инженеры человеческих душ.

Неудивительно, что Зелинского так поразило слово «товар». В каком-нибудь старом романе слова: «Очень нужный нам товар, интересный товар – души людей» – мог бы сказать только владыка ада.

Но Сталин за бессмертную душу не дал бы ни копейки. Интересовала вождя психика его подданных – «винтиков», которые «держат в состоянии активности наш великий государственный механизм», как он выразился позднее.

Писатели поняли его правильно. В 1934 году на I Всесоюзном съезде советских писателей драматург Александр Афиногенов говорил:

– Итак – «инженеры человеческих душ»! Прежде всего о «душе». Если вы заглянете в Малую советскую энциклопедию, то вы под словом «душа» увидите там следующее изречение Шварца: «Марксистская психология устранила понятие души как бессодержательное и ненаучное».

Это, продолжает Афиногенов, справедливо, если речь идет о религиозном понимании души, но слово «душа» следует переосмыслить:

– В применении к нам, писателям, название инженеров человеческих душ означает, что мы не просто регистраторы психологических состояний, нет, мы активные исследователи, мы конструкторы этих душ, мы производственники, организаторы этого человеческого материала.

Юрий Олеша за три года до встречи Сталина с литераторами писал: «Если я не могу быть инженером стихий, то я могу быть ««инженером человеческого материала”» («Человеческий материал», «Известия», 7 ноября 1929 г.).

В сборнике исторических анекдотов Юрия Борева «Сталиниада» (1989) сообщалось, со ссылкой на рассказ Виктора Шкловского в мае 1971 года: «…Афоризм “Писатели – инженеры человеческих душ” был высказан Олешей на встрече писателей со Сталиным в доме Горького. Позже Сталин корректно процитировал эту формулу: “Как метко выразился товарищ Олеша, писатели – инженеры человеческих душ”». Разумеется, перед нами легенда чистой воды.

Маяковский задолго до Сталина уподоблял душу орудию производства:

Сердца – такие ж моторы.
Душа – такой же хитрый двигатель.
(Стихотворение «Поэт рабочий», 1918)

А в 1923 году один из идеологов ЛЕФа Сергей Третьяков писал:

…Великолепен каждый продукт человеческого производства, направленный к целям преодоления, подчинения и овладения стихией и косной материей.

Рядом с человеком науки работник искусства должен стать психо-инженером, психо-конструктором.

(«Откуда и куда? (Перспективы футуризма)» в журн. «ЛЕФ», 1923, № 1)

Сталинские инженеры душ – те же психо-инженеры и психо-конструкторы, только теперь уже на конвейерном государственном производстве.

Как заметил Маркс, «воспитатель сам должен быть воспитан». Если писатели – производители душ, то кто-то ведь должен производить и самих производителей. М. Горький не затруднился ответить на этот вопрос:

– Государство пролетариев должно воспитывать тысячи отличных «мастеров культуры», инженеров человеческих душ.

(доклад на I съезде советских писателей 17 августа 1934 г.)

Почти 40 лет спустя, 26 октября 1963 года, Джон Кеннеди выступил в колледже города Амхерст (Массачусетс) с речью, посвященной памяти поэта Роберта Фроста. Он говорил:

– Художник, верный своему видению мира, оказывается последним поборником индивидуальной манеры мыслить и чувствовать, противостоя не в меру навязчивому обществу и не в меру назойливому государству. (…) Мы никогда не должны забывать, что искусство – не одна из форм пропаганды, но одна из форм истины. (…) В свободном обществе искусство – не оружие (…). Художники – не инженеры человеческих душ.

Иногда сигара – всего лишь сигара



По широко распространенной легенде, так будто бы Фрейд ответил на вопрос, нет ли чего-либо символического в том, что он курит большие сигары.

У истоков этой легенды, согласно сайту «Quoteinvestigator», была статья Эрика Хиллера «Несколько замечаний о табаке», опубликованная в декабрьском номере «Международного журнала психоанализа» (Лондон) за 1922 год. Журнал был основан в 1920 году, а на его обложке значилось: «Под руководством Зигмунда Фрейда».

Хиллер писал:

Сигареты и сигары могут символизировать пенис. Они имеют цилиндрическую и трубчатую форму. У них горячий красный конец. Они испускают ароматный дым (= flatus [лат. извержение] = сперма). (…) Я полагаю, что причина, или, по крайней мере, одна из причин, по которой люди начинают курить (и разумеется, почему они продолжают это делать), заключается в этой фаллической символике сигареты, сигары или трубки.

Хелен Уолкер Панер в книге «Фрейд: Его жизнь и его мышление» (1947) отмечала, что основатель психоанализа был заядлым курильщиком и скучал в обществе некурящих. Поэтому почти все его ученики начинали курить сигары.

Через 11 лет после смерти Фрейда, в майском номере американского журнала «Психиатрия» за 1950 год, появилась статья Аллена Уилиза «The Place of Action in Personality Change». Уилиз писал, что за осознаваемыми мотивами нередко кроются неосознанные, однако в примечании предостерег, что не всегда это предположение верно, и добавил:

Таковы издержки профессии психоаналитика – тридцать лет спустя после известного замечания Фрейда, что «иногда сигара – всего лишь сигара».

В 1961 году в «Американском историческом обозрении» («American Historial Review») была опубликована статья Питера Гея о политической риторике эпохи Великой французской революции. В статье говорилось: «В конце концов, как заметил однажды Зигмунд Фрейд, иногда человек желает сигару просто потому, что ему хочется покурить в свое удовольствие». (Позднее Гей написал биографию Фрейда.)

Профессор психологии Алан Элмс, отыскивая истоки легендарной фразы, обратился к Гею, но тот не смог указать, откуда он ее взял. Немецкие биографы Фрейда также ничем не смогли помочь Элмсу.

Среди возможных источников Элмс рассматривал строку из стихотворения Киплинга «Обрученный» (1886), включаемую во все англоязычные словари цитат:

Женщина – всего только женщина, а хорошая сигара – это Кайф.

(в оригинале: «…a Smoke»)

28 февраля 1976 на телеканале NBC был показан очередной выпуск комического шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Один из скетчей назывался «Великие моменты истории женщин. I».

Действие происходит в 1908 году в кабинете Зигмунда Фрейда (актер Дэн Эйркройд). В кабинет заходит девочка – дочь Фрейда Анна (актриса Ларейн Ньюман). Она рассказывает отцу сюрреалистический сон, полный символов, которые в психоанализе считаются эротическими, вплоть до большого банана, который предлагает ей бородатый мужчина, как две капли воды похожий на ее отца. Слушая дочь, Фрейд сидит как на иголках и только повторяет: «Гмм…»

– А потом, – заканчивает Анна, – мы оба выкурили по сигарете. Папа, что это значит?

– Это ничего не значит, деточка. Просто сон. Иногда банан – всего лишь банан. Знаешь что…

– Да, папа?

– Пожалуйста, маме об этом не говори.

Отсюда в России родился психоаналитический анекдот с заключительной фразой: «Иногда банан – всего лишь банан».



http://flibustahezeous3.onion/b/541330/read#t20
завтрак аристократа

Из сборника "Застолье Петра Вайля" - 14

Алкоголь у классиков



Программа: “Поверх барьеров”

Ведущий: Игорь Померанцев

4 ноября 2005 года


ИГорь Померанцев. Традиционная рубрика “Красное сухое”. “Послушне хласим” – поется в чешской пивной песне. “Послушне хласим” – любимое выражение Швейка. По-русски – “осмелюсь доложить”. Но речь сегодня пойдет не о Швейке, а о его создателе Гашеке, и не только о нем.

Со мной в студии коллега Петр Вайль, автор книги “Гений места”. В этой книге портреты тридцати пяти гениев – классиков литературы, кино, театра, живописи.

Петр, гений – это всегда перебор – энергии, мощи, творчества. Отношением к алкоголю гении отличаются от прочих людей? Давайте начнем с древних классиков. У вас их двое – Петроний и Аристофан.

Петр Вайль. Что касается Петрония, он прежде всего гурман, а значит, человек, понимающий в выпивке, но, пожалуй, не более того. Ничего специфического я из его писаний не выловил. Другое дело – Аристофан. Все мы знаем, и все человечество знает и живет в таком ощущении, что древние греки разбавляли вино, и это всегда ставится в упрек пьяницам нового времени. Вот, дескать, великие греки так-то и так-то.

Я попробовал в этом разобраться. Что-то меня смутило именно в писаниях Аристофана. Что-то больно много там пьяных. Или, скажем, у Платона тот же самый Аристофан говорит в диалоге “Пир”: “Давайте сегодня не напиваться так, как в прошлый раз”. Я прикинул. Сухое вино, а другого вина тогда не было, – это примерно двенадцать градусов. Считается, что древние греки разбавляли в три, в четыре раза. Ну пусть в три: четыре градуса. Вы можете себе представить, сколько нужно выпить четырехградусного вина, чтобы опьянеть? Это измеряется ведрами. В результате изучение древних текстов привело меня к выводу, что пили разбавленное вино только в течение дня. То есть скорее воду разбавляли вином для обеззараживания. Ведь не было же ни чая, ни кофе, никакого лимонада, “Пепси” и “Кока-Колы”. Эпидемии были. Воду обеззараживали вином. А уж за едой и тем более на дружеских пирушках пили нормальное вино, которое пьем и мы.

И. П. Теория интересная, но, по-моему, спорная. Поскольку проблема не такая уж актуальная, я просто переадресую наших слушателей к книге Плутарха “Застольные беседы”, особенно к главам “Почему старики пили неразбавленное вино” и к правилу: пять кубков – да, три кубка – да, четыре кубка – нет.

Петр, в вашей книге “Гений места” есть четверо героев-американцев. Это писатели Теннесси Уильямс, О. Генри, Джек Лондон и Марио Пьюзо. Вообще-то у американских писателей неоспоримая репутация алкоголиков, и, кажется, ваши герои эту репутацию подтверждают.

П. В. Ну, трое из них, по крайней мере, точно: Теннесси Уильямс, Джек Лондон и О. Генри. Это, что называется, пьяницы с проблемами. Из них Джек Лондон – пьяница рефлексирующий. Он написал замечательную книгу “Джон Ячменное Зерно”. Это английское прозвище виски, которое гонится, как известно, из ячменя. В книге Лондон подробно рассказывает об истории своего пьянства и попыток от него излечиться.

Что касается Теннесси Уильямса, он тоже был сильно пьющий человек. Но О. Генри просто-напросто от этого умер. Он тоже пил виски и, что поразительно, был человеком не крупного сложения. Он такой полноватый был, маленького роста, выпивал в лучшие свои дни по две кварты, то есть почти по два литра виски в день. Трудно в это поверить, но когда его увезли в больницу из отеля “Каледония” (ему было сорок восемь лет), в номере гостиницы обнаружили девять пустых бутылок, квартовых бутылок. Через два дня О. Генри скончался в больнице от цирроза печени. Впрочем, у него было еще много других заболеваний.

И. П. Александр Дюма, автор замечательных страниц о пьянстве трех мушкетеров, был еще и гурман, гастроном, он автор поваренной книги. Француз, гурман – неужели не пьяница?

П. В. Вот поразительно – нет. Из трех мушкетеров по-настоящему пьющий только один – это Атос, можно даже сказать – алкоголик. Что касается Дюма, то, к удивлению многих любящих его читателей, он был почти непьющий. То есть пьющий как Петроний, постольку, поскольку вино – часть еды. Человек средиземноморской культуры, француз иначе не может понимать.

Дюма – автор поваренной книги, он очень понимал в еде и, стало быть, отдавал вину должное. Но известен только один эпизод того, что можно называть пьянством. Это произошло на территории Российской империи, в Грузии. Дюма проехал от Петербурга до Кавказа, задержался в Грузии и в Тифлисе, в редакции одной из газет, стал соревноваться с местными людьми в выпивке. И (правда, это с его слов) он победил. Дюма особого доверия, как знаменитый бахвал, не заслуживает, но он заставил своих собутыльников выписать ему бумагу, и бумага эта существует в архивах. Там написано: “Настоящим удостоверяется, что господин Дюма такого-то числа в таком-то помещении выпил вина больше, чем грузин”. Этим, наверное, объясняется то, что в своей книге “Кавказ” он дает совершенно баснословные сведения о пьянстве грузин, пишет, что в среднем там человек за обедом выпивает десять-двенадцать бутылок вина. Что, конечно, ерунда полная.

И. П. В Нью-Йорке вы выпивали с одним из героев вашей книги “Гений места” Иосифом Бродским. Что пили, сколько пили и какие последствия?

П. В. Бродский был, что называется, не по этому делу. Он, как человек очень восприимчивый к западной культуре, сделался гурманом, не будучи им с юности. Очень любил китайские рестораны, итальянские кафе, а по части выпивки это было красное вино. Из крепких напитков он, очевидно, любил только граппу, итальянскую граппу. Может, из-за общей любви к Италии.

И. П. Среди ваших персонажей несколько итальянцев – Макиавелли, Висконти, Феллини и отчасти Марио Пьюзо, он же отчасти американец. Неужели американцы уступают итальянцам?

П. В. Висконти и Феллини в этом смысле были люди умеренные, а остальные относятся к такому прошлому – Макиавелли, Карпаччо, Палладио, – что эта сторона их жизни осталась неизвестной.

И. П. У меня все-таки какие-то надежды связаны с Карпаччо. Художник Мунк, норвежец, был, это всем известно, законченным алкоголиком. Какие у него были пристрастия?

П. В. Только, пожалуйста, не “законченным”! В том-то и дело, что не законченным. Он действительно лечился от алкоголизма несколько месяцев, после этого завязал и не пил до конца своей жизни. А выпивал он, как нормальный северный человек, воду и “ихнюю” водку “Аквавит”. Замечательный, чистейший напиток – датский и норвежский “Аквавит”, надо сказать, одно из достижений питейного искусства. Это водка либо из зерна, либо из картофеля, которая ароматизируется кориандром, укропом или другими травами. Под нее выставляется чудесная скандинавская закуска, особенно знаменитые датские бутерброды.

И. П. До сих пор мы говорили об алкогольных пристрастиях гениев, героев вашей книги “Гений места”. Каковы ваши предпочтения?

П. В. Я довольно много лет назад совершенно исключил крепкие напитки из своей жизни. Впрочем, начинал я, как большинство молодых людей моего поколения, с портвейна, конечно. То есть то, что мы называли портвейном, и то, что к настоящему португальскому портвейну не имеет ровно никакого отношения. Мы-то выросли в ощущении, что столица портвейна не Порту, а Агдам. Какое-то время назад я полностью перешел на вино.

И. П. Петр, эту передачу я начал с пивной чешской песни, которая имеет непосредственное отношение к Гашеку, автору Швейка. Гашека можно назвать пивным алкоголиком?

П. В. Не только пивным. Просто алкоголиком. Я боюсь, что с пива таким, как Гашек, не станешь. Когда он умер в возрасте сорока лет, вскрытие показало все мыслимые болезни, которые только возможно получить от алкоголизма. Непосредственным результатом стал паралич сердца.

Гашек пил всю жизнь, и вот он, может быть, самый показательный из всех “гениев места” в моей книжке, потому что для него пьянство определило философию жизни. Я, кстати, живу в Праге на улице Балбинова, где находилась любимая пивная Гашека “У золотой кружки”. Она, увы, исчезла. По соседству – “Деминка”, она существует и сейчас, там собирались анархисты. Так вот, увлечение Гашека анархизмом, а потом коммунизмом, я думаю, – это прямой результат его пьянства. То есть ему было более или менее все равно, какими убеждениями увлекаться, лишь бы это было в компании, за столом, с кружкой пива, рюмкой сливовицы. Даже его предпоследнее жилье… Он вообще своим домом обзавелся за три-четыре месяца до смерти, купил в городке Липнице над Сазавой. А предпоследнее его жилье было на втором этаже липницкого трактира “У чешской короны”.

Вино в кулинарии



Программа: “Поверх барьеров”

Ведущий: Игорь Померанцев

25 ноября 2005 года


игорь померанцев. Эта запись сделана в итальянской траттории. Поют посетители. Слышится, что вино входит в состав их голосов. Отчего голоса только выигрывают. Сытые голоса, довольные. В русском языке слово “сытый” почему-то считается неприятным: “сытый смех”, “сытое мещанство”. Как по мне, так как раз голодные люди агрессивнее, злее.

В этом выпуске “Красного сухого” разговор, надеюсь, будет сытым. Вино в нем будет присутствовать, но как добавка, как довесок. Со мной в студии коллега Петр Вайль, автор, совместно с Александром Генисом, книги “Русская кухня в изгнании”.

Петр, я думаю разговор о роли вина и шире – алкоголя – в кулинарии стоит начать с Италии, поскольку вино в соусах использовали еще в Древнем Риме, рецепты такого рода можно найти в поваренной книге римского гурмана и гастронома Апиция. Может быть, начнем с юга, с Сицилии, со смолистой сладкой марсалы?

Петр Вайль. Там действительно знаменитые ликерные и десертные вина – тут и марсала, и мальвазия, и мамертино, известные еще Юлию Цезарю. Но мне-то в кулинарной Сицилии больше по сердцу их умелые сочетания рыбы с пастой, то есть с макаронными изделиями. Например, знаменитые спагетти с сардинами – паста кон сардо. Они это очень здорово делают. Вот эта самая марсала, вами упомянутая, великолепно сочетается с телятиной и с говядиной. Просто в конце жарки полить марсалой. Только не переборщить, потому что иначе вот эта сладковатая пикантность превратится черт знает во что, и вместо куска мяса получите кусок торта.

И. П. Телятину нарезать тонкими ломтями?

П. В. Телятину всегда нужно нарезать тонкими ломтями, почти всегда.

И. П. А соус готовить загодя или просто брызгать марсалу или вино на говядину?

П. В. Только не брызгать, а наливать. Надо именно налить.

И. П. Есть такой способ – чуть-чуть сжимаешь большим пальцем горлышко бутылки, и получается, что слегка брызгаешь. По крайней мере, я видел в итальянских тратториях вот такой способ.

П. В. Правильно! Только – не жадничать.

И. П. Петр, есть писаные и неписаные правила. В соус к дичи добавляют красное вино, а в соус к курице и к рыбе – белое вино. Как, по-вашему, стоит следовать этим правилам?

П. В. Конечно, остается правило: дичь – красное вино, рыба – белое. Но нарушать можно и нужно. Я, например, с удовольствием готовлю форель в красном вине. Форель, как вы знаете, у нее плоть такая нежная, и терпкость красного вина ее укрепляет. Мне даже приходилось это блюдо готовить в знаменитой передаче Андрея Макаревича “Смак” на телеэкране. Именно форель в красном вине.

И. П. Петр, в любом супермаркете можно купить так называемые кухонные вина. Это вина очень дешевые, место им не в бокале, а в кастрюле и на сковороде. Вы пользуетесь такого рода кухонными винами?

П. В. Вы знаете, вообще-то, им место на полках супермаркетов. Пусть там и стоят. Это одно из самых страшных моих воспоминаний в жизни.

Когда я только приехал в Нью-Йорк, в самые первые дни, мы как-то в субботу с приятелями хорошо погуляли, а наутро искали, чем поправить здоровье. И тогда-то выяснили, что в Нью-Йорке, вообще в штате Нью-Йорк, по воскресеньям не продается спиртное – никакое, и даже пиво только с двенадцати часов, то есть когда закончится служба в церквах. А мы поднялись раньше и в поисках, чего бы, увидели на полке в супермаркете вот это самое кухонное вино – cooking wine и радостно купли две бутылки. Дальнейшее описывается с трудом. Дело в том, что это вино делается уже с перцем, лавровым листом, разными специями и с солью. Ну, можете представить наши ощущения. Вспоминать об этом страшно.

Но, кроме всего прочего, я не использую такое вино и никому не советую, потому что, во-первых, сам хочу определять, что мне добавлять в каком количестве, а во-вторых, это все-таки плохое вино. Есть нормальное правило: чем лучше вино, тем лучше соус.

И. П. Вот такая, мне кажется, важная деталь – винный спирт выпаривается при температуре семьдесят восемь градусов. Нужно ли доводить до кипения соус на вине?

П. В. Да, можно. Потому что все, что нужно, все вкусовые, все фактурные качества сработают. Не надо слишком уж увлекаться этим, но и бояться не надо.

И. П. Мы начали разговор с Италии, но все-таки чемпион Европы по соусам, причем это могут быть соусы и на вине, и на сидре, и на пиве, и на кальвадосе, – Франция. Вы часто бываете во Франции, недавно были в Бретани. Какие у вас самые острые алкогольно-соусные впечатления?

П. В. Франция – чемпион не только Европы, но и мира, и не только по соусам, но и по всем гастрономическим показателям. Но Бретань – совершенно особая. Это было для меня открытием, я только теоретически это знал. Бретань вообще не похожа на Францию: и архитектура своя, и язык, как известно, свой, бретонский, и кельтские традиции. Я попал, например, на пивной праздник в городе Понтеви – там и фигуры другие, и лица даже другие. В общем, какой-то баварский Oktoberfest скорее, чем Франция, странная такая Франция.

И в еде то же самое. Бретань – единственная французская провинция, которая практически не производит своего вина. Только в районе Нанта есть мюскаде, а так нет нигде. Они производят и охотно пьют пиво, свое бретонское пиво, которое мне не понравилось. На пивном празднике в Понтеви я разговорился с местным человеком, который расхваливал свое пиво и морщился при упоминании о чешском и баварском, которые, по-моему, самые лучшие в мире. Но это дело вкуса. Зато у них есть сидр, который, во-первых, они пьют, а во-вторых, очень активно используют в кулинарных делах. И курица в сидре – замечательная. Но это я хотя бы знал, в Нормандии ел. Но мидии в сидре попробовал впервые. Тоже совершенно новый, интересный вкус.

Так что, видите, Бретань оказалась, хоть это и не самая главная кулинарная провинция Франции, но тоже со своими открытиями.

И. П. Петр, может быть, вы поделитесь каким-нибудь рецептом на скорую, но взыскательную руку?

П. В. Да, то, что я делаю часто, – рыба в белом вине.

Это очень просто. Обжариваешь тушку рыбы с одной и с другой стороны буквально по минуте, потом заливаешь белым вином, посыпаешь прованскими травами или теми травками, которые ты больше любишь, резко уменьшаешь огонь и под крышкой доводишь буквально три-четыре минуты. Потом рыба выкладывается, а соус выпаривается на большом огне до густоты. Можно бросить кусочек масла. Вот это – великолепное блюдо.

Еще – куриная грудка в хересе. Тоже обжариваешь с двух сторон, в конце жарки поливаешь хересом, при подаче еще украшаешь ломтиком лимона. Замечательно!

И. П. Какие бутылки стоят на вашей кухонной полке здесь, в Праге?

П. В. На кухонной полке у меня ничего не стоит именно потому, что я использую в готовке то вино, которое пью.

И. П. Петр, в хороших французских магазинах продается бульон рыбный готовый, французский бульон. Вы пользуетесь им и добавляете ли к нему вино?

П. В. Нет, если это хороший бульон французского производства, так называемые court-bouillon, не надо ничего добавлять. Там люди поумнее и поопытнее нас его делали, там все хорошо.

И. П. А все-таки русская кухня внесла какой-либо вклад в соусно-алкогольную культуру? В ухе – русский дух. Даже если делать уху с шампанским, все равно, по-моему, дух русский.

П. В. Вообще, с шампанским хорошо стерлядь. Или еще в белом вине.

Вот, кстати, замечательный рецепт для России – когда стерлядь просто отваривается в белом вине и потом бросается кусок масла – никаких специй, даже не солить. Это великолепное, простейшее, хоть и не дешевое блюдо.

Что касается ухи, вспомним Пушкина:

Поднесут тебе форели!
Тотчас их варить вели,
Как увидишь: посинели —
Влей в уху стакан шабли.

Пушкин понимал дело, и в еде тоже. Но уха – это не та уха, что мы понимаем. В то время под словом “уха” понималось другое, нежели то, что осталось в современном языке, – “юшка”, то есть навар: “уха”, “ушка”, “юшка”. Например, была “курячья уха”, это нормальное было словосочетание. Это сейчас в языке уха закрепилась как рыбный суп и, конечно, туда добавляется не шампанское, а водка. Пушкин явно говорил просто о приготовлении форели.

Когда уже уха сварена, надо выключить огонь, влить хорошую стопку водки, закрыть крышкой и дать постоять две-три минуты. Это сильно украшает вкус ухи, которая вообще, надо сказать, вершина русской кухни. Это единственный в мире прозрачный рыбный суп. Ни в одной другой кухне мира не существует прозрачного рыбного супа, все – заправочные, на манер нашей солянки, а уха – это произведение искусства, которым русская кухня может гордиться.



http://flibustahezeous3.onion/b/566208/read#t80
завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 6

Предания о чуди

(Из собрания П. Ефименко)

Дева – правительница чуди

На городище Дивьей горы жила дева, управлявшая чудским народом и отличавшаяся умом и миролюбием. В хорошие дни она выходила на вершину горы и сучила шелк. Когда же веретено опрастывалось, то она бросала его на Бобыльский камень, лежащий на противоположном берегу Колвы, прямо против Дивьей горы.

(И. Кривощеков)



Сокровища погибшей чуди



Чудские жители, видя неизбежную гибель от разбойников, собирались в одно место, вырывали громадную четырехугольную яму, куда сносили все свои сокровища, а над ямою устраивали род хаты, на столбах.

В ожидании мучителей собирались на верху хаты и ожидали своей участи. А завидев разбойников, проворно подсекали столбы внизу и, падая с хатою на свои сокровища, погибали при каких-то приговорах.

После такой их гибели сокровища не отыскивались.

(«Живая старина»)

Береза



Некоторые из древних чудских народов обитали в таких местах, где было очень мало лесов, а берез в них и вовсе не находилось. Наконец, увидели они не только в степях, но и вблизи своих жилищ возрастающие березки. Дерево, покрытое белой корою, привело чудь в несказанный ужас. Волхвы рассказывали, что это предвещает завоевание их земли белым царем, потому что белое дерево переселилось к ним из его владений.

(А. Бурцев)



О дивьих людях



Дивьи люди живут в Уральских горах, выходы в мир имеют через пещеры. В заводе Каслях, по Луньевской железнодорожной ветке, они выходят из гор и ходят между людьми, но люди их не видят. Культура у них величайшая, и свет у них в горах не хуже солнца. Дивьи люди небольшого роста, очень красивы и с приятным голосом, но слышать их могут только избранные. Они предвещают людям разные события. Рассказывают, что в селах Белослудском, Зайковском и Строгановке в полночь слышится звон; слышали его только люди хорошей жизни, с чистой совестью. Такие люди слышат звон и идут на площадь к церкви. Приходит старик из дивьих людей и рассказывает о событиях и предсказывает, что будет. Если приходит на площадь недостойный человек, он ничего не видит и не слышит.

(Н. Ончуков)



Предания о панах

(Из собрания Н. Ончукова)




Про панов



Когда Гришка Отрепьев воцарился, то Марина приказала ему звать в Москву поляков. Открыто им въезжать в город было нельзя, и поляков стали возить в бочках, по три-четыре человека в бочке. Много ли, мало ли навозили, но один раз везли на санях бочки с поляками по Москве, а навстречу шел дьячок к заутрене благовестить. Увидел бочки и спросил: «Что везете?» – «Мариново придано». Дьячок ударил посохом по бочке, поляки и заговорили.

Дьячок побежал на колокольню и стал звонить в набат. Кинулся народ, и поляков перебили. Те поляки, что были привезены раньше, испугались и убежали из Москвы. Бежали куда глаза глядят, часть добежала до Выгозера, поселилась на одном острове, и устроила городок, и стала грабить народ.




Койка и паны



На Деревенском наволоке жил <…> один житель – Койка. Паны-разбойники с Койкой ознакомились, к нему въезжали и Койку пока не трогали. Но полякам не нравилась жена Койки, злая и зубатая старуха. Вот они и собрались убить ее. Койка как-то ушел в лес, паны понаехали, а старуха догадалась, забилась под корыто и лежит. Паны искали-искали, не могли найти и говорят между собой: «Куда к черту девалась эта зубатая старуха!..» Старуха под корытом и не вытерпела: «Да, я словцо против слова ответить знаю». Паны вытащили старуху из-под корыта и убили.

Раззадорились, пошли искать и Койку; поймали и его хотели убить. Койка и говорит: «Что вам меня убивать, у меня ведь денег нету, я лучше вас отвезу к Надвоицам. Там богато живет Ругмак, у него денег много». Паны согласились. Койка посадил их в лодку и повез. Когда стали подъезжать к Надвоицам, Койка панам и говорит: «Смотрите, там много народу, надо подъехать скрытно. Я заверну вас в парус и скажу, что везу на мельницу хлеб». Паны согласились, Койка завертел их в парус и положил на дно лодки. Когда подъезжали к падуну, на Выг-реке, Койка выскочил из лодки на камень, лодку подтолкнул в падун и закричал: «Ну, теперь вставайте!» Паны вскочили и увидели, что перед ними падун; остановить лодку не могли, все в падуне потонули.

Койка знал, что на одном острове у панов деньги в котле закопаны, съездил на остров, выкопал котелок, а с Деревенского наволока переехал на то место, где теперь погост. Койкиницы от него и пошли.




Панское озеро



В смутное время паны, убежав из Москвы, пришли и в нынешний Лодейнопольский уезд. Однажды один крестьянин пошел на охоту и увидел, что навстречу ему идут больше тысячи вооруженных людей, а за ними тянется обоз. Мужичок, чтобы спасти своих однодеревенцев, решил пожертвовать жизнью и пошел им навстречу. Паны схватили его и начали пытать и спрашивать о местных богачах. Мужичок обещал указать богатство своих соседей, паны поверили, и крестьянин повел панов, отводя их от родного села все дальше и дальше. Настала ночь, и мужичок пришел на какую-то равнину. Панам показалась тут деревня, они и бросились туда. Только что паны отбежали от мужика, и вдруг он видит, что на равнине панов нет, а перед ним круглое озеро, которое и теперь называется в народе Панское. Мужик, подивившись, хотел было поживиться с панских повозок, но только приблизился к ним – они и провалились, и образовался теперешний Панской ручей.




Паны-утопленники



Шайка панов зашла в Мегру и требовала выкупа. Крестьяне придумали, чтобы отделаться навсегда от непрошеных надоедливых гостей, следующее. На озере, в семи верстах от села, они послали несколько человек опешить озеро, т. е. подрубить лед пешнями. А старики пришли к панам и говорят: «Мы, пожалуй, покажем вам свои богатства, так и быть». Паны обрадовались, и на другой день старики повели панов к озеру, указали на середину его и сказали: «Вот там наши богатства». Паны поверили и бросились на лед, и только достигли середины озера, лед подломился, все они и потонули. В Меграх до сих пор уверяют, что, если подойти близко к воде, из этого озера слышатся стоны утопленников, умоляющих вытащить их из воды. В дни поминовения усопших паны особенно жалобно стонут и молятся настойчиво, а если в эти дни очень близко подойти к озеру, то растеряешь свое платье и никак не выйдешь из озера до следующего дня.

* * *


В Колоденском приходе сообщают, что крестьяне одного отставшего пана поймали, приволокли на гумно и давай бить цепами, приговаривая:

– Лежи, пане; лягало-то (у цепа) оторвется, так убежим.


В Старо-Никольском приходе поляки проходили в летнее время, когда крестьяне были на сенокосах, а дома оставались одни дети. Теперь летом, когда взрослые уходят на работы и возвращаются только вечером, маленькие ребята с нетерпением ожидают их домой и под вечер кричат:

– Тятька да мамка, идите домой: были паны, да повыехали.


На берегу реки Шексны, близ села Ольхова, жили и разбойничали паны. В одном месте река Шексна, изменяя русло, отмывает берег; с отпавшей землей выходят громадной толщины дубовые деревья, находясь приблизительно около трех аршин от поверхности земли. Это будто бы остатки жилищ панов. Из этих дубов, отличающихся твердостью древесины, крестьяне делают лопатки для точения кос.

(М. Герасимов)



Жили два пана



Жили два пана: один – на Горском острове, за две версты на север от нынешнего села Горки, на Шинковом наволоке, или Шинковщине, а другой – в расстоянии версты от Шинкова наволока, к юго-востоку, на острове Коневце, на Агафон-наволоке.

У каждого пана был свой дом, обнесенный тыном с железными или медными воротами.

Вечерами, когда один пан ложился спать и у него запирались ворота, скрип ворот доносился до жилища другого папа; тогда этот пан запирал ворота и уходил на покой.

Когда паны покинули Горскую местность, ворота будто бы были брошены в озеро.

Горские рыболовы, таща свой невод около Шинкова наволока, часто смеются:

– Как бы, ребята, не задеть за ворота.

(ОГВ. 1894. № 61)



Панская сестра



На месте сосны (у деревни Ананьево) была похоронена панская сестра, и из косы ее выросла сосна; пробовали ее рубить, да не смогли.

Под этой сосной устраиваются гулянки на Петров день.

(Н. Харузин)



* * *

Я слыхал, как будто эти паны под часовней в деревне Ананиной похоронены. И тут старичок жил, их боялся.

(АКФ. 8. № 33)

Вот на котором месте у Ананиной часовни здесь будто паны похоронены. Был у Ананиной Латинов Алексей, так он их боялся. Как затемнеет, так он говорит:

– Проводите меня, я панов боюсь.

А был Иван Осипович, родственник, тоже боялся. И получалось у них: «Ты меня проводи, я панов боюсь, а потом я тебя провожу». Так и ходят провожать друг друга.

(АКФ. 8. № 60)



Панщина



(Из собрания И. Франко)



Как Каньовский учил людей через ворота ездить



Велел раз пан Каньовский поставить среди пустого поля ворота, а около них – несколько гайдуков с плетьми. Вот они и следят: кто едет полем напрямик и думает: «Мне, мол, какое дело, что стоят там какие-то ворота, где нет дороги». И как закричат гайдуки:

– Сто-ой!

Бедняга останавливается, видит, что это гайдуки помещичьи. А те враз к нему.

– Ах ты, такой-сякой, куда едешь? Разве не видишь, что тут наш ясновельможный пан ворота поставил? Ты как думаешь, зачем он это сделал? Зачем средства на это тратил? А затем, чтобы такие вот дураки, как ты, не ездили бы куда попало, а чтобы ехали через ворота, как полагается!

И стаскивают раба божьего с воза, раскладывают его среди поля, отсчитывают ему двадцать пять плетей да еще приговаривают:

– Это, чтобы ты знал, как за воротами ездить.




Панская чуприна



– Мужик, побойся Бога, спаси меня! – кричал, утопая, злой пан.

Увидел его мужик с того берега, пораздумал и говорит:

– Как же я вас, пан, спасать буду, ежели вас за волосья тащить надо, а вы ведь наш пан?

– Тащи, как хочешь, лишь бы от смерти спастись.

Мужик думает, думает, а тут сбежалось много народу, говорят:

– Да разве можно пана за чупрын хватать? Что ж он за пан будет, ежели его мужик станет за чупрыну таскать!

– Эге ж, – отозвался кто-то, – это не годится, чупрына панская не для того; это, пожалуй, только мужицкая чупрына, чтоб таскали ее паны, как хотят и куда хотят!

Так люди думали, гадали да на берегу разговоры вели, что делать. А пан все кричал:

– Кто в Бога верует, спасайте! – Кричал, да так и утонул.



http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read#t66
завтрак аристократа

С.Гандлевский из книги "В сторону Новой Зеландии"

Неделя в Иордании (1997)



Ахмеду Шаззо

Мы сидели на горе Нево, с которой, по библейскому преданию, Господь наконец показал Моисею обетованную землю, но закатное солнце мешало нам видеть отчетливо и тем более сфотографировать “всю землю Галаад до самого Дана, И всю землю Неффалимову, и всю землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря, И полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигара” Зрелище и впрямь небудничное: горы в мареве зноя, и еще горы, и за ними другие горы – и так до горизонта; а внизу между двумя хребтами – Мертвое море во всю длинную долину. Где-то здесь же, согласно Писанию, Моисей и похоронен; он вывел евреев к Ханаану, но самому вождю и законодателю не было дано переступить заветного предела.

Меня сюда занесла случайность. Ахмед Шаззо, мой старинный товарищ, на недавнем приятельском сборище предложил мне составить ему компанию в поездке по Иордании. Я счел это минутным порывом застольного прекраснодушия – я ошибался. Ахмед намерился наводнить Иорданию российскими туристами. Чтобы не предлагать людям кота в мешке, он решил увидеть страну воочию.

Слухи о многообещающих планах Ахмеда опережали его и творили чудеса (или кто-то из экипажа обознался?). Уже в самолете нас пересадили в салон первого класса, весь полет закармливали, запаивали и спрашивали на разных языках: “Чего изволите?” Я исподволь свыкался с амплуа Хлестакова.

Наутро по прибытии в арендованной машине мы спустились из Аммана на четыреста метров ниже уровня Мирового океана – к Мертвому морю. Оставив пожитки в гостинице, в плавках сошли к воде. Купание в Мертвом море – комичное занятие: новичок пробует плыть, но его же собственная задница выходит из повиновения и, как надувная, покачивается на поверхности высококонцентрированного соляного раствора, а голова с неизбежностью зарывается в горькую воду. Смирив спортивную гордыню, переворачиваешься на спину и сидишь на плаву в теплых химикалиях, как в шезлонге, – развлечение на любителя.

Курортники коротают время по большей части у пресного бассейна. В тени тентов прохлаждаются несколько арабских семейств: пятница – выходной день; радуются жизни немецкие туристы. Музыка, бар, лежбище. Ахмед вяло оглянулся в поисках свободного лежака, но я робко сказал, что предпочитаю более подвижное времяпрепровождение. Ахмед с облегчением ответил, что тоже равнодушен к солнечным ваннам. С этой минуты взаимопонимание не покидало нас: как угорелые, сжигая по бензобаку в день, мы носились по Иордании, и только пограничники на рубежах Израиля, Саудовской Аравии и Сирии охлаждали наш краеведческий пыл.

Для начала решили оглядеться: прокатиться километров пятьдесят с возвратом на ночлег. По середине Мертвого моря проходит своего рода ось географической симметрии. Примерно напротив Эйн-Геди, красивого ущелья на израильской стороне, в котором Давид однажды скрывался от преследований царя Саула, мы увидели с десяток машин на обочине и притормозили. Широкий горный поток подпружен при впадении в Мертвое море, и заводь кишмя кишит людьми всех возрастов. Похожая картина и в устье Эйн-Геди, только там женщины в купальниках, а здесь полощутся как есть – в платках и платьях: мусульманские нравы.

Какое-то время Ахмед и я, где вброд, где прыгая с валуна на валун, пробирались вверх по глубокой расщелине в поисках безлюдья. Это низовье горячего источника Хаммамат Манн. Лежа в теплых бурунах, мы перебрасывались междометиями телячьего восторга.

– Несет какой-то дрянью, – заметил Ахмед.

Мы обернулись. По направлению к нам нетвердой поступью, осклизаясь на мокрых камнях, брели несколько подростков. В руках у одного из них дымился самодельный кальян – бутылка со змеевиком, источник сладковатой вони. Отроки-наркоманы ушли вверх по течению, а мы спустились к машине и подались с шоссе вправо, на проселочную дорогу, петляющую по полуострову Лисан.

Изредка на отшибе были видны стойбища бедуинов: драный брезентовый навес на шестах, черные козы с черным же подпаском, облезлые собаки, железные бочки с водой, каменный очаг, в сторонке – японский пикап с открытым кузовом.

Местность становилась все пустынней, мы еле-еле пробирались узким известняковым ущельем. Такой рельеф называется в геологии испанским словом “куэста”. Что-то подобное я видел в молодости на полуострове Мангышлак. После сорока минут плутаний по тупиковым проселкам выехали на дамбу и помчались, окруженные водой, наискось через море по направлению к Израилю. До него оставалось рукой подать, уже хорошо были видны белые строения, сады, когда дамба свернула влево, увлекая нас назад к иорданскому берегу. Солнце садится у нас за спиной в Иудейской пустыне; темнеет быстро, почти без сумерек. Тотчас в небе загорается первая и очень крупная звезда – в Израиле началась суббота.

Воротились в отель. Наш берег безлюден и неосвещен, только закат отражается на скалистых вершинах. С противоположной стороны – россыпь огней, выделяются три больших зарева: Иерусалим, Рамала, Иерихон. Мы пили пиво в баре под открытым небом, а подгулявшие немцы – парень и две девушки – с визгом и плеском все валились и валились с бортика в бассейн, не обращая внимания на робкие увещевания чернокожего дежурного.

С утра пораньше уже без привалов держим путь к югу, в Акабу, курорт и порт на Красном море. Хорошая и кратчайшая дорога идет по берегу Мертвого моря; с востока вплотную к ней придвинулись голые красные горы. До недавнего времени эта трасса была закрыта для гражданских лиц, но политические метаморфозы лишили шоссе стратегического статуса. Часа через два езды дорога рассталась с побережьем, и справа, и слева пошла песчаная пустыня: колючки, выветренные, похожие на руины горы, зной.

В прямом смысле не найдя общего языка с владельцем придорожной забегаловки, мы доверились его вкусу и ели яичницу с пряностями, пока завсегдатаи заведения спиною к нам смотрели, прихлебывая минералку, футбол по телевизору. Крыша из тростника шуршала под ветром, производимым лопастями вентилятора.

Акаба – средней величины курортный город: несколько гостиниц вдоль берега Красного моря и чуть поодаль. Акабский залив славится коралловыми рифами. Я разглядывал их несколько лет назад, ныряя в Эйлате. Поэтому мы купили очки для подводного плавания, но впустую: в местах наших погружений рифов не оказалось, а на дальнейшие поиски не было времени.

Разместившись в отеле, мы пошли на сон грядущий пошляться по городу. Теплынь, из гостиниц – музыка вразнобой, фиговые деревья в обхват во дворах особняков, лавки с сувенирным ярким хламом, открытые кафе. Экзотики ради мы спросили в одном из них кальяны. Но хваленой восточной неги не получалось, мундштук не дымился. Официант, опасливо оглянувшись по сторонам, сделал по нашей просьбе затяжку-другую – мы оказались понятливыми учениками. Уж не знаю, что мы курили, но дух шел отвратно парфюмерный, точно дым прогоняли сквозь одеколон. Чтобы снять послевкусие парикмахерской во рту, заказали кофе по-турецки (здесь это непременно с кардамоном).

В воскресенье развернулись на 180 градусов и поехали вспять к Амману, но не вчерашней, военной, а ярусом выше – нагорной старой дорогой; она идет через Петру. Из-за очередного поворота навстречу нам вскачь мчалось какое-то огромное животное. Через считаные секунды мимо нас протопотал дромадер, почти вплотную за ним ревел, не отставая, длинный фургон. Так в наших краях шоферы от скуки преследуют зайца, зажатого между двух лучей от фар.

Свернув по указателю к Петре, очутились на автостоянке. Несколько машин, сувенирные лотки, здание администрации заповедника. Прейскурант: стоимость одно-, двух-, и трехдневных посещений.

Мы миновали контроль и сразу смешались с экзотической массовкой. Вокруг с гиканьем джигитовали подростки-арабы; ишаков и лошадей в поводу вели мужи степенного возраста; взывали к туристам два-три бедуина на верблюдах. С криком “Такси, такси – «Мерседес»! «Форд»! «Ягуар!»” навстречу катили фаэтоны и двуколки, управляемые маскарадными сарацинами.

Делать нечего: мы взгромоздились на двух одров и по широкой немощеной дороге проехали до входа в ущелье Сик, точней – в высокую расщелину с километр длиной, где едва разминутся два всадника. Своды расщелины почти смыкаются на девяностометровой высоте – нешуточная проверка на клаустрофобию. Похоже на сбывшуюся с большим опозданием мальчиковую грезу, на плод воображения, воспаленного чрезмерным чтением приключенческой литературы. Здесь ожидаешь появления марсиан, пиратов, великанов, ящеров – кого угодно, только не своего собственного. В конце гигантского коридора – Петра.

В школьном курсе истории проходят Египет, Грецию, Рим; что-то все мы знаем о Китае, Индии, майя, ацтеках. О Набатейском царстве со столицей в Петре я случайно узнал за три месяца до того, как увидел Петру собственными глазами. Подумал: вдруг я один такой неуч, принялся экзаменовать знакомых – никто, кроме специалистов, слыхом не слыхивал. А между тем это вполне чудо света. Стоит замкнутый со всех сторон красными скалами мертвый город на едином каменном основании. Помпезные здания Петры нельзя обойти кругом: фасад вытесан в отвесной скале, и портал ведет в земные недра – грандиозный прототип потемкинской деревни. Махина Казны (эль-Хазне), соразмерная Большому театру, храмы, усыпальницы, бани, мощеные улицы, амфитеатр на три тысячи мест, лестницы – и все это высечено в цельном нубийском песчанике! Ландшафт сновидения или голливудская декорация.

За пять часов ходьбы мы осмотрели едва ли треть столицы набатеев и, несколько подавленные увиденным, на ватных ногах побрели к расщелине, ведущей обратно – в XX столетие.

Темнота застала нас в губернском городе Тафила. Отчаявшись петлять по его узким нагорным улицам в поисках гостиницы, мы посадили на заднее сиденье местного мальчишку, и он жестами указывал нам путь.

Приехали на какие-то сомнительные задворки. Хозяин повел нас по крутой лестнице без перил на третий этаж, потом поворотился к чужестранцам лицом и спросил:

– Шувар? —

– ?

– Шувар? – повторил он и в помощь себе сделал сверху вниз обтекаемое движение руками, как если бы пытался изобразить елку или женщину.

Shower; shower (душ)! – закивали мы догадливо.

Тогда был отперт лучший номер.

Такие вопиюще грязные конуры знакомы соотечественникам по опыту российских странствий, так что в обморок мы не хлопнулись. “Шувар” оказался косым краном под потолком, роняющим холодную воду прямо на пол рядом с унитазом. (Справедливости ради замечу, что русская глухомань, случается, лишена и этих удобств.) Прибегнув к мимике, мы выуживали по одной из владельца арабского “дома колхозника” постельные принадлежности – простыни, наволочки, пододеяльники. Но выше его понимания было и осталось, почему два мужика не могут довольствоваться общим полотенцем. Наконец хозяин сдался и принес второе, но приплюсовал его к счету, потому что, как выяснилось, сбегал за ним в лавку. Благодаря нашей привередливости в тафильском отеле теперь два полотенца. Позже мы узнали, что заночевали в знаменитом городе: тафильцы – неизменные персонажи иорданских анекдотов, тамошние чукчи.

Уже налегке мы с Ахмедом поплутали в темноте еще с полчаса в соображении ужина. Поели, подобрели. Пусть комфорт не всегда гарантирован, зато нет рассчитанного на массовый туризм дешевого лоска и назойливой предупредительности. А кроме того, трудно не подобреть – ведь южные города обезоруживающе хороши по ночам: стрекочут насекомые, теплый ветер пахнет всякой всячиной, огни жилья на холмах перемигиваются с четкими звездами на небе.

Чем свет поехали в Карак: там замок крестоносцев. Карак – город как город: шум, торговая толчея, однообразные белые дома в два этажа с плоской кровлей. Официант в турецком ресторане осведомился о Горбачеве, вскользь напомнил о чаевых.

Захолустье, расслабляющая жара. Не верится, что восемьсот лет назад погоду здесь делали довольно брутальные люди. Как сказано в купленном по случаю францисканском путеводителе, в конце XII века Райнольд Шатийонский успешно противостоял в могучей каракской крепости Саладину. Позже, вопреки достигнутой договоренности вожак крестоносцев напал на мусульманских пилигримов. Когда в 1187 году в битве при Хаттине Райнольд угодил в плен, Саладин припомнил ему давешнее недоразумение, собственноручно обезглавив. Вдова Райнольда год продержалась в наглухо осажденном замке, и лишь потом Карак перешел к мусульманам.

Теперь мы держим путь напрямую в столицу, но на выезде из Карака подсаживаем двух приезжего вида парней с рюкзаками. Знакомимся, и в ответ на наше “We are from Russia” слышим: “Тем лучше”. Один из попутчиков, американец, был по научному обмену какое-то время в Казани, по-арабски он тоже изъясняется. Второй путешественник – учитель из Англии. Новые знакомые подбивают нас заехать в Мадабу – посмотреть фрески в греческой христианской церкви Св. Георгия. Это – самая ранняя из известных мозаичная карта Святой земли, созданная приблизительно в VI веке.

Или сторож церкви Св. Георгия был недоволен нашим невозмутимым видом, или просто хотел показать товар лицом, только он провел влажной тряпкой на швабре по географической карте на каменном полу, и она засияла, как сияли в детстве переводные картинки, отделяясь от бумажной основы.

На очереди – Амман. В его пригородах вдоль обочин лишний раз обжигается в полдневном пекле глиняная утварь: базары керамических изделий. Часами стоят в тени продавцы рассады – годовалых пальм и прочей экзотической растительности в старых ведрах, бочках и худых кастрюлях.

Амман – огромный белый, на огромных же холмах город. Людно, ухоженные дороги, непрерывный поток машин. Много красивых женщин. В Москве эта волоокая торговка сигаретами, сидящая прямо на заплеванном тротуаре, была бы событием.

Мусульманская строгость нравов в глаза не бросается, впрочем, в шортах я все-таки чувствовал себя белой вороной. Судя по обращенным к нам окликам детворы на специфическом английском с раскатистым “р”, принимали нас за американцев. Город хорош, но, как и в России, всё немножко недо-, недо-, недо-. На всем печать какого-то небрежения, хочется протереть лобовое стекло, навести на резкость.

Центр столицы – гигантских размеров впадина: римский амфитеатр. У запертого входа толпились зеваки, изнутри раздавалась бравурная музыка. За три динара “на лапу” нас пропустили внутрь. Мы забрались на галерку и оттуда глазели на репетицию какого-то детского празднества, сопровождавшуюся игрой военного оркестра. После поднялись на господствующую высоту – холм с руинами храма Геркулеса – и оглянулись на оставшийся внизу город. Сюда доносились тихий гул толпы, тявканье клаксонов. Дул ветер, вздымая все выше и выше с полтора десятка воздушных змеев. И вдруг разом, как петушиная перекличка, с холма на холм по всей раскидистой долине закричали муэдзины, и на каждый крик эхом отзывалась раковина амфитеатра. Через пятнадцать минут смерклось, точно плавно повернули выключатель.

В тот же вечер иорданский знакомый Ахмеда повел нас в ресторан под старину. Я был раздосадован: “развесистая клюква”, хоть бы и на арабский манер. Под низкими каменными сводами ресторанного зала, похожего на виденную нами в каракской крепости казарму мамлюков, уши сразу заложило от громкой арабской музыки. Один исполнитель играл на чем-то струнном, другой – на чем-то ударном, оба одновременно пели в микрофон.

– Это народная музыка? – докричался я до нашего провожатого.

– И слова тоже, – кивнул он мне.

Несмотря на позднее время, много детей. Наверное, как и в Израиле, каждое сборище здесь с неизбежностью выливается в детский праздник, и старших это не тяготит. И дети, и взрослые танцуют под фольклорную мелодию.

Вошли и сели за соседний столик иорданцы совершенно европейского вида, заказали музыку того же пошиба. С дикарской беспардонностью я разглядывал, как они танцевали.

Вторя моему недоумению, Ахмед перегнулся через столик и прокричал мне на ухо:

– Ты себе представляешь, чтобы в России просвещенная девушка всерьез танцевала “Барыню”?

Вымышленная Наташа Ростова, помнится, танцевала что-то подобное, и автор с изумлением любуется ею.

У нас оставались до отлета в Москву всего один день и непочатый север Иордании, в первую очередь Джераш, наименее пострадавший от исторической и природной стихий город Декаполиса (Десятиградья) – конфедерации десяти римских городов, созданной в I веке до н. э. Просто перечислю по памяти уцелевшие постройки, чтобы дать представление о величине и сохранности бывшей римской колонии. Ипподром, храмы Зевса и Артемиды, два театра, бани, форум в обрамлении колонн; мощенная огромными камнями, осененная с обеих сторон колоннадой сквозная улица от южных к северным воротам. Это только римский период. Поверх этого безбожно (по отношению к богам предшествующих цивилизаций) ломали и строили христиане, мусульмане, иудеи. Сейчас на форуме галдят дети прогулочной группы под присмотром двух воспитательниц. Мы, не поднимая глаз от путеводителя, отфутболиваем подросткам ткнувшийся в ноги мяч.

Время поджимало, и мы поспешили в долину Иордана в надежде посмотреть на развалины Пеллы, еще одного города Декаполиса. Но безнадежно запутались в паутине горных дорог и перекрестков, пока махонький пограничник на иордано-сирийской границе не внес ясность, выйдя с автоматом из своей будки нам наперерез.

Была вторая половина дня, и мы махнули рукой на дальнейшие приключения, тем более что животы подводило. Пообедали у речной запруды под огромными эвкалиптами на террасе открытого ресторана в Умм-Кайсе, пограничном оазисе с видом на Голаны. В хорошую погоду откуда-то отсюда просматриваются, говорят, Тивериадское озеро и гора Хермон, но Ахмеда и меня держали в состоянии боевой готовности обступившие наш стол голодные кошки египетской породы, так что мы не стали вглядываться дальше собственных тарелок с бараниной.

Раздосадованный неудачей с Пеллой, вспомнив о важных неподписанных бумагах в Аммане, мрачный Ахмед решил не доверять больше дорожным указателям, а ехать кратчайшим путем по карте – самостоятельно. Взяли вправо в гору раз, другой, третий; дорога становилась все захолустней, выродилась понемногу в красноватый каменистый проселок. Рассчитанный на шоссейную езду японский автомобиль ревел от натуги, чиркал днищем по ухабам, колеса вращались вхолостую, и, как назло, замигала красная лампочка, предупреждая, что бензина в обрез. Ахмед попробовал развернуться и помял о валун бампер.

Выключили мотор, закурили. Значит, так: мы застряли на околице заброшенной арабской деревни со старым оливковым садом за полуразрушенной булыжной изгородью. Лесистые горы обступали селение. Последнее географическое название, попавшееся нам на глаза четверть часа назад, – Айн-Джанна. Я заглянул в путеводитель отцов-францисканцев, нашел что искал и прочел: “Недалеко отсюда был лес Ефрема, в котором погиб Авессалом… ” Вот подробности его гибели: разбитые на голову соратники Авессалома бежали от войска Давида, Авессаломова отца. Авессалом верхом на муле продирался сквозь лесные заросли и повис, зацепившись за дубовые сучья своей знаменитой шевелюрой. Подошел отцовский военачальник Иоав и сказал: “Нечего мне медлить с тобою” – и убил Авессалома, хотя Давид просил пощадить мятежного сына. Узнав о случившемся, Давид заплакал: “Сын мой, Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!”


Давай-ка выбираться, Ахмед, да поживей из этого выпавшего из времени места. Чтобы не утратить последнего интереса к помятому бамперу, подписям под важными бумагами, семьям за тридевять земель. Чтобы без сожаления не остаться здесь на веки вечные – пока не кончится завод в кузнечиках галаадских холмов.



http://flibustahezeous3.onion/b/565698/read#t3

завтрак аристократа

Терц Абрам (Синявский Андрей Донатович) "Мысли врасплох" - 2

* * *


Почему-то грязь и мусор сосредоточены вокруг человека. В природе этого нет. Животные не пачкают, если они не в хлеву, не в клетке, то-есть опять-таки – дела и воля людей. А если и пачкают, то не противно, и сама природа, без их стараний, очень быстро смывает. Человек же всю жизнь, с утра до вечера, должен за собой подчищать. Иногда этот процесс до того надоедает, что думаешь: поскорее бы умереть, чтобы больше не пачкать и не пачкаться. Последний сор – мертвое тело, которое тоже требует, чтобы его поскорее вынесли. Останняя куча навоза.

В добавление к этому войдем в роль уборщицы, которая за всеми подметает и не может остановиться: нарастут горы мусора. Она воспринимает людей по мусорным признакам: вон тот не вытирает ноги, а эта всегда оставляет дамский легкомысленный сор – шпильки, флакончик из-под духов, затертые, воняющие одеколоном ватки, раскиданные по всему номеру. Дело происходит в гостинице.

* * *


Убийственно уже местоположение секса – в непосредственной близости к органам выделения. Словно самой природой предусмотрена брезгливая, саркастическая гримаса. То, что находится рядом с мочой и калом, не может быть чистым, одухотворенным. Физически неприятное, вонючее окружение вопит о клейме позора на наших срамных частях. Бесстыдство совокупления, помимо стыда и страха, должно преодолевать тошноту, вызываемую нечистотами. Общее удовольствие похоже на пир в клоаке и располагает к бегству от загаженного источника.

Но вот, представьте девку, серую, безответную, которая много работает и терпеливо ждет, когда кто-нибудь с нею хоть побалуется мимоходом. И всё нету случая. Один парень облапил было ее в полутемном клубе, да спьяну отвлекся, забыл и уснул на полдороге, а наутро не вспомнил. Потом какой-то мужик, кажется хромоногий, с деревяшкой вместо ноги, прикидывал жениться на девке, и она опять была согласна, но его не то задавило трактором, не то он уехал и не вернулся. И жизнь у нее проходит в однообразной работе, в тихом недоумении, почему она ни у кого не вызывает охоты, с виноватой улыбкой, что никто не польстился. Спрашивается: разве не лучше было бы ей согрешить, чем тянуть это хилое, незадачливое целомудрие?..

В нашей жизни, в быту идея грехопадения редко дана в своей метафизической оголенности. Тут столько встречается примесей, обстоятельств, мотивов, что всё выглядит куда печальнее и смешнее. Бывает, что человеку некуда приткнуться и он тыкается в бабу, которой ведь тоже нужно как-то себя пристроить. Длинная, скудная жизнь, и ничего нет под руками, кроме срамных частей, которые болтаются, как детская погремушка, и почему бы немного в нее не поиграть заскучавшему человеку? Или для женщины позабавиться с незнакомым мужчиной – всё равно что пойти на новую кинокартину. Здесь даже не всегда присутствует влечение к запретному плоду, к полу, к рискованному удовольствию, а просто – влечение "вдаль", жалость к себе и желание чем-то развлечься, уйти, переменить обстановку, и даже любовь к ближнему, приласкать которого у нас нет других способов. Вся эта тривиальность человеческой жизни не то что снимает или оправдывает грех, но рядом с нею он, взятый в отдельности, как таковой, в своей изначальной мерзости, менее пугает и кажется отдушиной. В нем – конец, преступление, дыра, ад, смерть, то есть всё понятия предельные, максимальные, а тут, в быту, в жизни – тоскливое прозябание, по сравнению с которым сама смерть лучше.

* * *


Человек становится по-настоящему близок и дорог, когда он теряет свои официальные признаки – профессию, имя, возраст. Когда он перестает даже именоваться человеком и оказывается просто-напросто первым встречным.

* * *


Накопление денег. Накопление знаний и опыта. Накопление прочитанных книг. Коллекционеры: короли нумизматики, богачи конфетных бумажек. Накопление славы: еще одно стихотворение, еще одна роль. Списки женщин. Запасы поклонников. Зарубки на прикладе снайпера. Накопление страданий: сколько я пережил, перенес. Путешествия. Погоня за яркими впечатлениями. Открытия, завоевания, рост экономики. Кто больше накопил, тот и лучше, знатнее, культурнее, умнее, популярнее.

И посреди этого всеобщего накопительства:

– Блаженны нищие духом!

* * *


Мы обезопасили себя тем, что поняли свою обреченность.

* * *


Надо бы умирать так, чтобы крикнуть (шепнуть) перед смертью:

– Ура! мы отплываем!

* * *


Хорошо, уезжая (или умирая), оставлять после себя чистое место.

* * *


Господи, убей меня!

* * *


За недостатком жеста, за отсутствием слова, за неимением чего-то лучшего и главнейшего мы останавливаемся на женщинах и делаем им разные нехорошие предложения, чтобы что-то сделать и о чем-то сказать.

* * *


Когда всё тайное станет явным – понимаете? – всё! – то-то мы сядем в калошу.

* * *


Если нам суждено погибнуть от какой-нибудь радиации, это будет вполне логично. Мысль развивается до такого предела, что убивает себя. Но чем виноваты собаки, лягушки – те, кто не хотел развиваться?

* * *


Всё-таки самое главное в русском человеке – что нечего терять. Отсюда и бескорыстие русской интеллигенции (окромя книжной полки). И прямота народа: спьяна, за Россию, грудь настежь! стреляйте, гады! Не гостеприимство – отчаяние. Готовность – последним куском, потому что последний и нет ничего больше, на пределе, на грани. И легкость в мыслях, в суждениях. Дым коромыслом. Ничего не накопили, ничему не научились. Кто смеет осудить? Когда осужденные.

* * *


Пьянство – наш коренной национальный порок и больше – наша идея-фикс. Не с нужды и не с горя пьет русский народ, а по извечной потребности в чудесном и чрезвычайном, пьет, если угодно, мистически, стремясь вывести душу из земного равновесия и вернуть ее в блаженное бестелесное состояние. Водка – белая магия русского мужика; ее он решительно предпочитает черной магии – женскому полу. Дамский угодник, любовник перенимает черты иноземца, немца (чорт у Гоголя), француза, еврея. Мы же, русские, за бутылку очищенной отдадим любую красавицу (Стенька Разин).

В сочетании с вороватостью (отсутствие прочной веры в реально-предметные связи) пьянство нам сообщает босяцкую развязность и ставит среди других народов в подозрительное положение люмпе-на. Как только "вековые устои", сословная иерархия рухнули и сменились аморфным равенством, эта блатная природа русского человека выперла на поверхность. Мы теперь все – блатные (кто из нас не чувствует в своей душе и судьбе что-то мошенническое?). Это дает нам бесспорные преимущества по сравнению с Западом и в то же время накладывает на жизнь и устремления нации печать непостоянства, легкомысленной безответственности. Мы способны прикарманить Европу или запузырить в нее интересной ересью, но создать культуру мы просто не в состоянии. От нас, как от вора, как от пропойцы, можно ждать чего угодно. Нами легко помыкать, управлять административ-ными мерами (пьяный – инертен, не способен к самоуправлению, тащится, куда тянут). И одновре-менно – как трудно управиться с этим шатким народом, как тяжело с нами приходится нашим администраторам!..

* * *


Как это приятно, когда случайный прохожий говорит "пожалуйста" или "спасибо". И говорит это "спасибо" с таким чистосердечием, точно в самом деле желает тебе спасения. На этой задушевности только и держится мир, в особенности – русский. Какое-нибудь "браток", "папаша", "будьте добреньки". Безо всякой вежливости, но с родственной интонацией.

* * *


Раньше человек в своем домашнем быту гораздо шире и прочнее, чем в нынешнее время, был связан с универсальной – исторической и космической жизнью. Хотя у нас имеются газеты, музеи, радио, воздушное сообщение, мы лишь принимаем к сведению этот всемирный фон и не очень-то им проникаемся, мало о нем думаем. В чешских ботинках, с мексиканской сигаретой в зубах, прочел корреспонденцию о появлении нового государства в Африке и пошел кушать бульон, сваренный из французского мяса. Всё это внешнее, кажущееся соприкосновение с миром носит характер случайной, бессвязной информации: "в огороде бузина, а в Киеве дядька". О том, что в Киеве дядька, мы узнаем по многу раз в день и не придаем этим фактам особого значения. Количество наших знаний и сведений огромно, мы перегружены ими, качественно не меняясь. Всю нашу вселенную можно объехать за несколько дней – сесть на самолет и объехать, ничего не получив для души и лишь увеличив размеры поступающей информации.

Сравним теперь эти мнимые горизонты с былым укладом крестьянина, никогда не выезжавшего далее сенокоса и всю жизнь проходившего в самодельных, патриархальных лаптях. По размерам его кругозор кажется нам узким, но как велик в действительности этот сжатый, вмещаемый в одну деревню объем. Ведь даже однообразный ритуал обеда (по сравнению с французским бульоном и ямайским ромом) был вовлечен в круг понятий универсального смысла. Соблюдая посты и праздники, человек жил по всемирно-историческому календарю, который начинался с Адама и заканчивался Страшным Судом. Поэтому, между прочим, какой-нибудь полутемный сектант мог порой философствовать ничуть не хуже Толстого и достигать уровня Плотина, не имея притом под руками никаких пособий, кроме Библии. Мужик поддерживал непрестанную связь с огромным мирозданием и помирал в глубинах вселенной, рядом с Авраамом. А мы, почитав газетку, одиноко помираем на своем узеньком, никому не нужном диване. И никакая информация нам тогда не нужна. Она для нас – брюки из заграничного материала. Форсим в этих брюках и только. Куда девается весь кругозор, вся наша осведомленность, когда мы снимаем брюки или с нас снимают? Или – когда мы подносим ложку ко рту. Мужик-то, прежде чем взять ложку, – бывало – перекрестится и одним этим рефлекторным жестом соединит себя с землей и небом, с прошлым и будущим.



http://flibustahezeous3.onion/b/554911/read