March 15th, 2020

завтрак аристократа

А.Мелихов Чем утешает Чехов 19.02.2020.

О красоте, вырастающей из обыденности, и эстетизации бессилия


Чем утешает Чехов


К 160-летию Чехова «Литературная газета» (№ 2-3, 2020) поместила в центр юбилейной статьи Игоря Сухих слова Федина насчёт таланта, несущего надежду. В комментариях к «Возвращённой молодости» Зощенко тоже старался отмыть Чехова от обвинений в «мотивах тоски, уныния, трагической неудовлетворённости»: Чехов-де на самом деле был «жизнерадостным, любящим людей, ненавидящим всякую несправедливость, ложь, насилие, фальшь», – как будто можно ненавидеть несправедливость, ложь, насилие и фальшь и при этом любить людей, которые непрестанно всё это творят, да при этом ещё и сохранять жизнерадостность (что самому Зощенко никак не удавалось). На мой взгляд, гораздо ближе к истине был Шестов: «Чехов был певцом безнадёжности»; «Чехов только одно и делал: теми или иными способами убивал человеческие надежды». И всё-таки дети стольких народов не стали бы зачитываться Чеховым, если бы он не нёс им какого-то утешения. Которое я определил бы так: эстетизация бессилия.

На школьных вечерах худсамодеятельности, особенно на фоне стихов, воспринимаемых как неизбежное зло, уморительный Чехов всегда принимался триумфально: «Толстый и тонкий», «Хамелеон», «Лошадиная фамилия»…

Но однажды в студенческом общежитии без малого в осьмнадцать лет мне открылась «Скучная история», и я обомлел от ещё невиданного сдержанного благородства и непонятно как из такой обыденности берущейся красоты. И много лет творчество Чехова мне представлялось просто-напросто «концом литературы»: не нужны ни исключительные события, ни великие характеры, весь драматизм жизни можно передать, не выходя из обыденности, не прибегая ни к стилистической напряжённости, ни к масштабной философии: только сдержанность, только подтекст…

Саркастические замечания других великих в адрес Чехова пропускались мимо ушей. Ну заметил Толстой в дневнике, что превосходство Чехова над его героями мнимое, – так и что? Чехов открыл главное: всё на свете наполняется значительностью, стоит в него вглядеться и рассказать точно и аскетично. И когда молодёжь торчала на подтекстах Хемингуэя, обнаруживая, что самый пустяковый диалог наполняется таинственной глубиной, если его поместить в прозу, равно как глубоким намеком неизвестно на что становится любой предмет или даже пятно, если его заключить в раму, – для меня это было лишь отголоском Чехова. Инвективы Иннокентия Анненского я читал с некоторым даже сочувствием к их автору: и неужто же русской литературе надо было вязнуть в болотах Достоевского и рубить с Толстым вековые деревья, чтобы стать обладательницей этого палисадника! Чехов, по Анненскому, ещё и ничего не любил, кроме парного молока и мармелада… Ахматова же с её неукоснительной царственностью вызывала скорее раздражение, умеряемое опять-таки снисхождением к дамской инфантильности, – мир Чехова-де сер и скучен, в нём не сияет солнце, не звенят мечи – откуда в нашем сегодняшнем мире и северном климате какие-то мечи, какое-то особенное солнце?..

В ту пору мне были не нужны ни солнце, ни мечи, потому что я и без того пребывал среди сверкания и звона. Толстой, Достоевский слишком потрясали, чтобы можно было под них элегически погрустить. Паустовский раскрывал мир как прекрасное романтическое приключение – каким он мне и представлялся. А вот посетовать на скуку и мизерность бытия, когда тебе практически неизвестно, что такое скука и ты ни минуты не ощущаешь себя мизерным, – такое утончённое кокетство бывало очень даже сладостным: приятно слушать вьюгу, сидя в тепле.

Экзистенциальная защита

Зато когда с приближением старости чувство бренности всего земного подступает вплотную, за Чеховым уже не укроешься…

Ибо Чехов в моих глазах перестал справляться с экзистенциальной защитой, защитой человека от ощущения собственной мизерности и мимолётности, что, как я теперь считаю, составляет первейшую обязанность искусства. Да, конечно, он нам соболезнует, этот добрый доктор Айболит, он осуждает наших обидчиков, – но ведь даже самый безнадёжный больной сочувствию предпочёл бы лекарство! Точно так и я с некоторых пор начал предпочитать книги, пробуждающие во мне гордость и бесстрашие, а не грустное бессилие. «Хаджи-Мурат», «Старик и море», а не «Скучная история» или «Чёрный монах». А Чехов слишком уж долго заслонял мне небосвод. И уводил к будничным мелочам, как будто вся поэзия и вся жестокость мира сосредоточены в повседневности. Вместо того чтобы раскалять её на художественной сковороде, как это делает, скажем, Фолкнер.

Но – возражают почитатели Чехова, – изображая будничную жестокость, Чехов пробуждает отвращение к самовлюблённому эгоизму – кто-то, может быть, взглянет на себя построже, прочитав, скажем, «Княгиню». Молодая женщина, ощущающая себя трогательной птичкой, унижает и притесняет всех кругом, а когда обиженный ею доктор кое-какую горькую правду высказывает ей в лицо, она лишь укрывается в слёзы – можно надеяться, что, увидев себя в этом зеркале, мир сделается добрее.

Добрее… И что? Ещё отца оскорблённого доктора, а уж деда тем более, вздумай они на что-то попенять предкам княгини, без разговоров отодрали бы на конюшне. И они, возможно, скорее забыли бы своё унижение, чем доктор своё, для них, скорее всего, почти неразличимое, ибо, чем мягче становится жизнь, тем уязвимее становимся мы. Если все станут друг другу только улыбаться, нас начнёт ранить недостаточно широкая улыбка.

От бессмыслицы бытия никакая доброта защитить не может: человека с ослабленной иммунной системой может убить любая царапина, а выстроить мир, в котором уже ничто не будет нас ранить, решительно невозможно. Наделять человека силами переносить душевные раны намного важнее, чем устранять из его окружения острые предметы, одновременно повышая его уязвимость. Силы же даёт только страсть, захватывающая цель, с высоты которой будничные обиды и неудачи начинают представляться не столь уж важными. Лет двадцать пять назад я ехал из университетского Петергофа в электричке со знакомым профессором математики, направлявшимся в больницу на нейрохирургическую операцию, и он всю дорогу азартно толковал, что на корреляционные функции смотрят так, а нужно смотреть этак. Я даже порадовался, что операция, видно, не слишком серьёзная, раз его волнуют столь бренные предметы, однако он через несколько месяцев отправился к праотцам. А вот герой «Скучной истории», выдающийся вроде бы учёный, с Пироговым на дружеской ноге, во всех своих печальных размышлениях не вспоминает о науке практически ни разу. Что-то упоминает в самой общей форме – но учёных-то захватывают совершенно конкретные проблемы!

И до меня тогда ещё дошло, что людей спасает страсть, азарт, заслоняющий от них тщету и ужас бытия. А у чеховских героев никогда нет никакой цели, ради которой стоило бы идти на риск неудач и переносить унижения. А значит, они были бы обречены на тоску и пустоту среди самой сверхчеловеческой доброты и деликатности: не имея поглощающей цели, невозможно быть ни сильным, ни счастливым.

Уже давно стало общим местом: Чехов изобразил всю Россию – и чиновники, и мужики, и помещики, и актёры, и проститутки, и художники, и инженеры – нет лишь ни одного счастливого, захваченного своим делом человека. Сильным, умным и благородным людям в чеховский мир вход строго воспрещён, туда допущены разве что простосердечные верующие. Даже художник Рябовский не изрекает ничего, кроме пошлостей. Хорошо, пусть он не Левитан, у которого начинали катиться слезы, чуть только он видел иней на стекле или осеннюю дорогу, но всё же и Рябовский был способен писать «действительно великолепные» картины, значит, он знал и высокие мгновения, знал многие часы и годы напряжённого труда – почему его нужно изображать лишь в падениях?

Чехов был младшим современником титанов «Народной воли», но народнические грёзы попали в его мир лишь в пародийном изложении пошляков. Быть может, для трезвого взгляда они лучшего и не заслуживают, но волей-то – не народной, а человеческой – не восхититься же, кажется, невозможно? А в чеховский «Рассказ неизвестного человека» если и попадает террорист, то, разумеется, разочаровавшийся. Но я, по молодости лет преклонявшийся перед этими героическими личностями, перечитал воспоминания тех, кого почему-либо не повесили, – и никто после десятков лет тюрьмы не обнаружил ни малейших признаков разочарования в собственных подвигах. Да, был и Тихомиров, но его путь к разочарованию в революции был путём мучительной борьбы, его дневники временами потрясают концентрацией боли и одиночества на чужбине: его, «реалиста», вдруг пронзают забытые запахи, краски, звуки православной церкви…

Радость под запретом

А у Чехова разочарованность в деле, за которое только что был готов отдать жизнь, есть нечто само собой разумеющееся. У него, кажется, даже море не сверкает, и герои его как будто в нём не купаются – а это же такое наслаждение! За ним, собственно, люди и ездят к морю, а не только для того, чтобы слоняться по набережной и сидеть в забегаловках. И хороший аппетит у Чехова служит прежде всего признаком деградации: если герой может съесть порцию селянки на сковородке, значит, человек пропащий.

В мире Чехова люди как будто не испытывают физических радостей от движения, от вкусной еды, от секса…

Короче говоря, пространства реального мира, где с вершин силы и гордости бегут сверкающие реки радости и азарта, на чеховской карте затёрты пустынями – иной раз мне хочется назвать мир Чехова гениальной клеветой на божий мир. Ведь он и сам прожил жизнь вполне подвижническую, и героев умел видеть и восторгаться ими – его отклик на смерть Пржевальского сверхромантичен: «Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провёл в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание – продолжать своё дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню... Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».

Чистый Ницше: нет ничего прекраснее, чем погибнуть за великое и бесполезное дело.

Казалось, читатель мог бы и обидеться, что писатель себе в образцы берёт героев, а ему оставляет одних только киснущих в сумерках хмурых людей. Так нет же, именно сам читатель выбрал хмурость и сумерки.

Не всякий, конечно, но тот, который превратил Чехова в писателя культового; предметом же культа может сделаться только что-то простое и полезное. Поэтому ни тонкий лирик, ни проницательный ироник, ни безжалостный изобразитель тупости и зверства (а Чехов совмещал в себе все эти ипостаси) культовыми писателями сделаться не могут. Мне кажется, истоки этого культа проще всего разглядеть в его экспортной версии, наиболее освобождённой и от мощи российских реалий, и от роскошеств русского языка, – не случайно же на Западе наиболее популярен Чехов-драматург: его пьесы там вроде бы идут шире, чем пьесы Шекспира, – в чём же секрет их обаяния? Громовержец Толстой, искренне любивший Чехова (ах, какой милый человек, прямо как барышня!), однажды, прощаясь, обнял его и проговорил: «А всё-таки пьес твоих не люблю – Шекспир скверно пишет, а ты – ещё хуже». Шекспиру Лев Николаевич инкриминировал склонность к преувеличениям, к исключительным ситуациям и к философским сентенциям, разрушающим правдоподобие характеров и ситуаций. Но виднейшие литературные авторитеты того же fin de siecle обвиняли Чехова ровно в обратном: у него нет ни исключительных событий, ни великих характеров, ни пышных оборотов, ни масштабной философии.

А в ту пору был немыслим великий писатель без великой идеи. Достоевский мечтал чуть ли не соединить государство с церковью, указывал русскому человеку великую историческую миссию всемирной отзывчивости. Толстой требовал отказа от собственности и государственного насилия. В театре блистала символистская драма – Ибсен, Метерлинк, – в грандиозных метафорах тоже замахивающаяся на мировые вопросы. От неё старалась не отстать и литература квазиреалистическая. Максим Горький своими непокорными босяками намекал на ницшеанского сверхчеловека, а через сознательных рабочих прямо призывал к революции. Леонид Андреев пытался скрестить реализм с символизмом, опережая будущую драматургию экзистенциалистов и прозу Сарамаго, придумывая новую трактовку классическим образам («Иуда Искариот»).

Всё бурлит и сверкает, сулит неслыханные перемены, невиданные мятежи. А Чехов ровно ничего не сулит, обращаясь к довольно-таки беспросветным (хотя и не ужасающим!) будням не слишком счастливых (хотя и не ужасающе несчастных!) людей. Которые достаточно возвышаются над средой, чтобы ощущать себя одинокими, но не настолько, чтобы сделаться героями и вождями.

Сегодня это норма. Но тогда!..

«Слишком нормален» – был приговор «декадентов», желающих строить жизнь по законам искусства. Недостаточно идеен – считала «прогрессивная общественность». Не только мы с нашими кошмарами, но и весь западный мир должен был пережить ужасы войн и разочарования во всех пышных химерах, насмотреться на неслыханные перемены и невиданные мятежи – хотя бы у соседей (впрочем, хлебнули все), – чтобы оценить главное прозрение Чехова: нормальная, не слишком весёлая будничная жизнь – это большее, на что мы можем рассчитывать.

Чехов с грустным состраданием и с потрясающей достоверностью изображал повседневную жизнь симпатичного, но не слишком решительного человека – и тот во всём мире платит ему любовью и благодарностью. Устранив из своего мироздания могучих и целеустремлённых, Чехов удалил тем самым с глаз подальше всё, что могло бы послужить укором слабым и лишённым цели, напоминая им о том, что человек сильное и высокое создание. Слабому приятнее думать, что не лично он, а человек вообще слабое и одинокое существо, коему дал бы бог вынести хотя бы собственное существование, – и эта эстетизация бессилия, соединённая с дискредитацией силы, по-видимому, самое подходящее мироощущение для современного культурного человека.


https://lgz.ru/article/-7-6725-19-02-2020/chem-uteshaet-chekhov/

завтрак аристократа

Наталья Рубанова Хотеть опубликоваться – не тщеславие 26.02.2020

Елена Холмогорова о детстве меж двух роялей и о том, что любовь к путешествиям и кошкам не мешает писать книги




Елена Сергеевна Холмогорова – писатель, педагог. Родилась в Москве. Окончила исторический факультет Московского государственного педагогического института им. В.И. Ленина. Преподавала в школе, работала в Институте мировой экономики и международных отношений, в журнале «Природа и человек». С 1988 года работает в журнале «Знамя»: с 1994 года – заведующая отделом прозы, с 1998 года одновременно ответственный секретарь. Автор десяти книг прозы и эссеистики, среди которых «Трио для квартета», «Лучшая роль второго плана», «Граница дождя», «Признаки жизни», «Рама для молчания». Член совета экспертов Национальной литературной премии «Большая книга».



проза, журналы, музыка, бах, рассказы Для развития чуткости к слову у музыки нет соперников, разве что стихи. Джон Уильям Годвард. Музыка. 1895. Частная коллекция

«Знамя» – старейший литературный журнал, издающийся с 1931 года. В нем печатались корифеи советской литературы, продолжает он держать марку и сегодня, когда ситуация для «толстяков», мягко говоря, сложная. А держится журнал в том числе благодаря таким людям, как Елена Холмогорова, совмещающая в одном лице ипостаси писателя, преподавателя литературного мастерства, редактора и секретаря. С Еленой ХОЛМОГОРОВОЙ поговорила Наталья РУБАНОВА.

– Елена Сергеевна, многие меняют ноты на буквы, меняют звучащую клавиатуру на стучащую, менее романтичную, менее загадочную. А что дало вам музыкальное образование и как опыт игры на фортепиано отозвался на прозе?

– Если говорить о музыке, это для меня прежде всего не опыт обучения, а опыт квалифицированного слушателя. Я провела детство в доме моего дяди, пианиста, профессора Московской консерватории, где моим любимым местом была небольшая ниша между двумя роялями, обращенными клавиатурами друг к другу. Приходили заниматься студенты и аспиранты, а каждое мое утро шло под звуки «Хорошо темперированного клавира» – дядя неизменно начинал день с Баха. Музыка и сейчас постоянно в моем доме, но это не может заменить живого звука – на концерты я хожу очень часто. А для любого творчества (как и для восприятия жизни вообще) музыка – как ничто другое – дает то, что Ольга Седакова точно назвала «расширением сердца»: способность по-настоящему глубоко чувствовать все вокруг.

– «Музыка – искусство интонируемого смысла»: знаменитое асафьевское определение, которое «проходили» все музыканты. …Насколько вам представляется полезным пресловутый «интонируемый смысл» переносить на буквы? Учите ли вы этому своих студентов? Имею в виду работу над текстовыми фразами по аналогии с фразами музыкальными. Названия ваших книг, впрочем, говорят сами за себя: «Трио для квартета», «Чтение с листа»…

– Да, еще есть у меня «Картинки с выставки»… Но не только в названиях, но и в жанровых обозначениях не удается мне обойтись без музыкальных терминов. Это для меня болезненный вопрос, потому что определение жанров литературных произведений через музыкальные всегда отдает искусственностью, манерностью, небезупречно с точки зрения вкуса. Но что я могу сделать, если, например, «Чтение с листа» действительно построено как роман-партитура, «Сиротская зима» – чистой воды пастораль, а «Женатый ветер» – элегия? Что я могу сделать, если мое внутреннее устройство и слух в первую очередь воспринимает слово как мелодию? Я не могу советовать, точнее, настаивать, еще точнее, принуждать всех, кто берется за перо, начинать свой день с Баха. Однако у меня есть универсальный ответ на постоянно возникающий вопрос о том, как выработать свой стиль. И вот на этом я категорически настаиваю: «Читайте поэзию. Разную: классическую и сегодняшнюю, традиционалистскую и авангардную». И кстати, этот ответ многих обескураживает. Для развития чуткости к слову у музыки нет соперников, разве что стихи, без которых я тоже не живу и дня.

– Есть «музыка слова», и музыкальные жанры во многом задают тон жанрам литературным: едва ли здесь речь идет об искусственности и тем более сбое вкуса. Ваши книги – тому подтверждение, ну а музыкальное образование помогает шлифовке прозы и тем более поэзии… Работа над фразами у музыканта сродни работе над фразами у литератора: в идеале – аналогия едва ли не стопроцентная. Немногие понимают, что работа писателя и ювелира во многом схожи: у вас нет такого ощущения? Немало откровенно корявых мест встречается и в так называемой премиальной литературе.

– Аналогия с работой музыканта (как и ювелира), соглашусь, вполне оправданна. Недаром так важно любой свой текст непременно прочитывать вслух (как точно отмечал еще академик Щерба, «хотя бы мысленно»), как бы парадоксально на первый взгляд это ни звучало. Так называемая фоника текста, иначе говоря, благозвучие, – непременное условие его удачи. Даже заботясь о свежести образов и метафор, избегая штампов и используя оригинальные словесные фигуры, этой стороной авторы зачастую пренебрегают. И тогда для человека, имеющего поэтический слух, ткань письма не будет гармоничной.

– Всевозможные курсы литмастерства плодятся, плодя литпосредственность – и ее неудовлетворенность ситуацией: новоявленных «писателей» не издают, посылают «в Сеть» или советуют печататься за свой счет. Не пора ли открывать курсы читателей, ибо пишущих-печатающихся и без того хватает? Хотя читать-то особо некого из современных русскоязычных авторов: листаешь их томики в книжных магазинах – и ставишь быстро на место: всё предсказуемо.

– Взрывной рост таких курсов действительно поражает. К сожалению, не все они достаточно качественны, но это предмет для отдельного разговора. Я преподаю в едва ли не первой серьезной российской школе Creative writing school, читаю авторский курс в Институте журналистики и литературного творчества, веду семинары прозы для молодых литераторов Союза писателей Москвы. Так что я имею достаточно большой опыт общения с людьми разных возрастов и профессий, которые приходят на такого рода курсы. И, представьте себе, у меня куда более оптимистичный взгляд на проблему. Во-первых, среди моих учеников немало действительно одаренных литераторов, в том числе тех, кто уже широко публикуется. Во-вторых, – это, быть может, кого-то удивит – далеко не все приходят учиться с прицелом на Нобелевку. Многими движет желание выразить себя, но не так мало и тех, кто как раз приходит за тем, о чем вы говорите, – научиться по-настоящему читать. Именно поэтому мы так много занимаемся медленным чтением…

– Вы много лет курируете отдел прозы журнала «Знамя». Насколько редакторская работа «съедает» писателя, насколько она для вас безопасна? Читать чужие тексты порой, пардон за словечко, – занятие высокотоксичное. И необходимо противоядие, своего рода «жабий камень». Есть ли у вас такой? Ну да, я о литературном противогазе, если угодно. Что спасает пишущего редактора от «удушения» чужими буквами?

– Меня спасает прежде всего то, что я очень люблю свою редакторскую работу, считаю ее высоким искусством, а вовсе не второстепенным ремеслом. Противоядия никакого не нужно. Мне ведь не мешает писать книги, например, то, что я – мама и бабушка или любитель путешествий и кошек. Писание, преподавание, редактирование – мне просто невероятно повезло, что удается реализоваться сразу в нескольких сферах. Если хотите, здесь скорее требуется дар перевоплощения: перемещаешься из редакции в аудиторию, оттуда – к письменному столу, а по дороге настраиваешься на соответствующий лад. Одним словом, не заскучаешь. Конечно, редактируя чужой текст, волей-неволей погружаешься в стихию авторского стиля – иначе настоящее сотрудничество невозможно, но попадать под влияние – нет, такого за собой не замечала.

– Литпосредственность, транслируемая многими издателями как норма, убивает и без того битую литературу. Печатают не книги – печатают деньги: старо как мир. Именно поэтому «Знамя» остается оазисом высоких эстетических ценностей, хотя толстые журналы нередко ругают. И порой есть за что – в частности, за консерватизм: есть ведь стили письма и сюжеты, которые едва ли найдут место на страницах «толстяков». Думаете ли вы о том, чтобы расширить стилевой и тематический спектр новых публикаций?

– Честно говоря, мне кажется, что этот спектр и сегодня довольно широк. Не хотелось бы говорить банальности, но тексты, не принятые к публикации в «Знамени», отвергаются по критерию качества, а не в силу неприятия того или иного стиля. Понятно, что они, эти критерии, в нашем деле всегда субъективны, решение всегда – сумма мнений, консенсус, достигнутый при обсуждении на редколлегии. Если для автора легче или приятнее считать, что его сочинение оказалось слишком авангардным для нашего журнала и потому не нашло место на его страницах – пусть остается при своем мнении. Могу посоветовать увлекательнейшее чтение – годовое содержание «Знамени», публикующееся в каждом декабрьском номере. И пусть наши критики/хулители попробуют на примере четырех десятков рассказов 2019 года доказать, что спектр ограничен. Было бы место, я легко доказала бы обратное.

– Существование рассказа возможно сейчас фактически только в журнальном формате (за редким исключением книг популярных авторов). Согласны ли вы с тем, что крупные романные формы навязаны читателю издателями? К чему это может привести?

– Роман, да еще с продолжением в следующем номере (а то и номерах) – одна из традиций русского толстого журнала с позапрошлого века. От нее психологически сложно отказаться, хотя разговоры о том, что надо прекратить печатать романы, не вмещающиеся в одну журнальную книжку, вспыхивают то и дело. Но при этом именно рассказы и короткие повести, их сочетание и диапазон, по моему глубокому убеждению, определяют лицо прозаического раздела журнала, то самое его стилистическое и сюжетное разнообразие. Рассказ требует в каком-то смысле большего мастерства: цена слова, его удельный вес здесь очень высок. Что касается книжной судьбы малых жанров, мне кажется, здесь наметился некоторый сдвиг. И он исходит в известной мере как раз от читательских предпочтений. Рискну употребить расхожее выражение «клиповое сознание», которое в известной степени повернуло вектор внимания в сторону коротких текстов.

– Над чем работаете сейчас, понимая, что издать сборник рассказов сложнее, чем пресловутый роман? Или издание своей книги не столь важно, как сам процесс?

– Когда я слышу, как пишущий человек говорит, что для него главное – «сам процесс», а дальнейшая судьба сочинения его не так уж волнует, мне всегда хочется произнести то самое станиславское: «Не верю!» Конечно, как бы мучительно порой ни бывало сочинительство, люди, которые склонны к этому странному занятию, – счастливые люди. Однако я убеждена, что они (рискну употребить императив) должны хотеть быть прочитаны, донести до других что-то важное для них самих. Это не вопрос тщеславия, а скорее один из побудительных мотивов к творчеству. Что касается моих планов, я сейчас увлеченно пишу книгу эссе. Вообще в моей личной «табели о жанрах» высшая ступень отдана поэзии, а следующая – именно эссеистике, которая по глубине мысли, неожиданности ассоциаций и изяществу формы не знает себе равных в прозаической семье.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-02-26/10_1019_person.html




завтрак аристократа

З.Игумнова «Играл на морозе в перчатках» 12 марта 2020

Композитор Александр Зацепин — о песнях войны, Голливуде для солдат и короткой памяти Запада




Композитор Александр Зацепин готов защищать честь русского солдата, может узнать голос Аллы Пугачевой из миллиона других и считает, что за своей мечтой стоит идти на край света. Об этом народный артист России рассказал «Известиям» накануне своего дня рождения. 10 марта ему исполнилось 94 года.

Штурм поезда

— Ваши родители не имели отношения к музыке. Да вы и не собирались становиться композитором. С чего всё началось?

— С армии.

— Это же было во время Великой Отечественной войны?

— Да, но на фронт я не успел попасть. В феврале 1945-го меня призвали в армию и из Новосибирска отправили в Омск в полковую школу. В день отъезда я не смог даже к поезду подобраться. Люди штурмовали состав. Пытались ехать на подножках, на крыше. На второй день мы пошли на вокзал со школьным товарищем. Поезд в очередной раз надо было брать штурмом. Тогда друг подсадил меня, и я влез в окно, так и удалось сесть в вагон и доехать до места назначения.

В полковой школе нас готовили в маршевую роту на фронт. Мы на жутком морозе бегали по сугробам, изучали рукопашный бой, учились стрелять. Там я познакомился с одним мальчишкой, который предложил: «Мы завтра уже уходим на фронт. Вас тут еще будут мурыжить. Давай с нами, встанешь просто в строй. Никто и не заметит, что ты новенький». Так и сделал. Но этот номер не прошел. Старшина, отправляя бойцов на фронт, увидел в строю незнакомое лицо и спросил: «А это кто?» — «Солдат Зацепин», — говорю. «Такого нет. Давай отсюда!» И выгнал.

Через пару дней генерал начал отбирать из призывников подходящих ребят в военное училище. «Так, Зацепин, ты поедешь в Тюмень, будешь офицером. Доволен?» — «Нет». — «Как? Ты не хочешь стать советским офицером?» — «Зачем мне в училище? Я хотел на фронт. Разве позорно быть советским солдатом?» — «Молчать! Поедешь, и всё». Меня отправили в Тюменское пехотное училище. Там командиром взвода у меня был Женя Матвеев. Будущий народный артист СССР. Думаю, это знакомство стало толчком к моей профессии. Я же не собирался в композиторы.

Архив Александра Зацепина

Фото: личный архив Александра Зацепина

— Как вы решились на радикальные перемены?

— В училище была самодеятельность. Так как я окончил музыкальную школу и играл на фортепиано, конечно же, я был активно занят. А в мае нас выгнали на плац, и начальник училища объявил: «Война закончилась!» Всем курсантам дали месяц отпуска. Но еще до отъезда домой в Новосибирск ко мне подошел солдат из музыкальной роты и посоветовал за отпуск научиться играть на аккордеоне и кларнете. «Ну что тебе делать в училище? Война закончилась. Будешь окопы рыть и бегать с винтовкой на учениях. Больше ничего интересного не будет. Тебе бы к нам в музыкальную роту. И вставать рано не надо, и в противогазе бегать тоже».

В Новосибирске первым делом купил трофейный аккордеон и кларнет. И научился играть. Вернувшись из отпуска, обратился к капельмейстеру с просьбой перевести в музыкальную роту. Тот решил действовать через генерала.

— И вы таки попали в музыкальную роту?

— Мои музыкальные способности оценили по достоинству. Генерал отправил меня в клуб. Но начальника больше впечатлило то, что, еще учась в школе, я окончил курсы киномехаников в Доме юных техников и натуралистов. И этот факт еще раз изменил мою судьбу. Завклубом нужен был человек, который бы не только играл на рояле, аккордеоне, а еще кино крутил. Начальник говорит: «У меня киномеханик как раз демобилизовался, будешь за него».

Так что, как говорил Ленин, важнейшим из искусств для нас все-таки является кино. Я на санках зимой привозил в часть фильмы. А так как мог выбирать, решил, что буду просвещать солдат. Показывал им голливудскую классику и музыкальные фильмы.

«Девушка моей мечты», «Сестра его дворецкого» и «Серенада солнечной долины», где играл джаз оркестр Гленна Миллера. Ну а после фильма еще играл в фойе на аккордеоне. В перчатках. Офицеры, не снимая шинелей, танцевали с дамами. В Тюмени зимой морозы были 30–35 градусов. Короче, в тот момент кино появилось в моей жизни в тандеме с музыкой и больше из нее не уходило.

Как завещал Ленин

— Вы один из самых известных композиторов, пишущих для кино. У вас большая фильмография — более 120 картин. Почему вы предпочли музыку за кадром?

— У меня практически все песни из фильмов. Только несколько песен написал не для кино. Может, никто их и не знает. В кино стать узнаваемым больше возможностей. К тому же я пишу, никто меня не дергает. То слова не те, то музыку переписать. Даже на радио, куда я приносил песню в исполнении Аллы Пугачевой, мне говорили: «Ой, надо бы, чтобы Алла перепела. Как-то она здесь очень по-западному поет». — «Ну как перепоет, это же песня из фильма». Это был довод «за», чтобы песню в эфир взяли. А если бы я написал ее не для кино, мне и текст бы зарубили, и исполнение, и музыка не подошла бы.

— Так вы ­стратег.

— Плюс кино еще и в том, что у него большая реклама. И это взаимовыгодно. Я много работал в Средней Азии. На студии снимали фильм и обращались ко мне: «Сделайте, чтобы песня была». Я писал. Вот кто сейчас вспомнит фильм «Отважный Ширак»? А песню «Волшебник-недоучка» знают. Любой фильм выходил и неделю шел в Советском Союзе, плохой, хороший, средний. Если там была песня, которую люди схватывали сразу, ее начинали играть во всех ресторанах и тем популяризировали. Реклама своего рода. Правда, на афишах писали имена режиссера, сценариста, художника, оператора, актеров. А где композитор? А поэт?

Александр Зацепин

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Зураб Джавахадзе

— Не было желания написать симфонию, оперу, балет?

Честно сказать, таланта у меня нет для серьезной музыки. Мне мой профессор, Евгений Григорьевич Брусиловский, как встречал в Москве, говорил: «Шура, ну что ж вы всё песенки-то пишете? Хорошие. Но вы же можете и симфонию, оперу написать. У вас же балет был дипломной работой». — «Я не напишу лучше Прокофьева или Шостаковича». А для того чтобы галочку поставить и положить ноты на полку — зачем?

— Вы человек конфликтный?

— Мы ссорились с Леней Дербеневым, но по творческим вопросам. Как-то мне не понравились его стихи для одной песни в «Бриллиантовой руке». Ее должен был исполнять Семен Горбунков, он же Юрий Никулин. В сценарии значилось: артист выходит на сцену и поет песню о простом советском человеке. При этом Никулин должен играть пьяного.

И Леня написал: «Пусть я пороху ввек не выдумал и Америки не открыл вовек… но я простой советский человек». Ну что это?! Я говорю: «Да ты что, с ума сошел?» Предложил ему переписать. Но Леня возражал: «Гайдай принял». — «Но мы же не для Гайдая с тобой пишем. Ты хочешь, чтобы ее играли во всех ресторанах? Чтобы авторские хорошие шли? Кто же на твой текст будет петь в кабаке?»

— В итоге появилась «Песня про зайцев»?

— Да. Леня написал про дубы-колдуны, про поганые болота и про зайцев, которые там еще траву косят. Когда записали новую версию, я говорю: «Ну что, Леонид, может быть, те слова возьмем?» — «Ну ладно, ладно, могу ошибиться». Когда фильм принимали, чиновникам было всё равно. Посмотрели, посмеялись. А какая там «песня советского человека» — им наплевать.

Наш человек в Париже

— Вы живете во Франции, часто бываете у дочери в Швейцарии. Как там детям рассказывают об истории? О той же победе над фашизмом что говорят?

У меня в Женеве уже правнуки — одному 5,5, другому — 2,5 года. Они говорят дома по-русски. С трех лет они в саду, там на французском. Вокруг иностранцы — англичане, голландцы, кто угодно. В школе тоже пестрота полная. Я к чему это сказал: малышам, конечно, папа рассказывает и про войну, и про подвиги. Но будет ли ребенок это переживать? В пять лет ему трудно представить, что люди умирали за Родину, но что-то из рассказов родителей оседает.

— Президент России говорил, что память о победе советского народа над фашизмом надо защищать.

— Правильно. Во Франции День Победы празднуют 8 мая. И они считают, что СССР, конечно, вклад в освобождение внес. Но подвиг преуменьшают. Говорят, что, если бы не американцы и не французы, может быть, победы над фашизмом и не было бы. Мол, они решили исход войны. И больно наблюдать за тем, как в некоторых странах Европы разрушаются памятники советским солдатам.

— Вам не хочется как-то повлиять на ситуацию?

— Это политика. Я иногда смотрю российские передачи, где очень эмоционально обсуждают ситуацию в стране, в мире. Ну поговорят, и что дальше? Я тоже могу кому-то высказать и высказываю свои соображения. Например, считаю, что нам обязательно надо сделать интернет изолированным. А пока им управляют американцы, они управляют миром.

С его помощью они всё могут сделать. А представьте, если в один момент отключат? Катастрофа для страны, изоляция от мира. Магазины, автомобили, люди, бухгалтерия — ничего не может работать, всё отрубится. Вот чтобы обезопасить себя, надо быть независимыми. Китайцы же сделали свой интернет. У нас пока не сложилось, а это надо. У американцев всё продумано вперед на десять лет — что сделать, как запустить свои щупальца.

Александр Зацепин

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Зураб Джавахадзе

— Я смотрю, вы нос по ветру держите.

— Что-то я слышу по радио. Когда завтракаю, обедаю, могу смотреть новости, а больше у меня времени на это нет. Веду жизнь простого пенсионера.

— А достойная ли пенсия у народного артиста?

Я не получаю здесь пенсию.

— Вам некогда ее оформить?

Я могу это сделать. Но принципиально не хочу. Я получаю пенсию по старости во Франции. Поэтому решил, по совести — не могу получать ее в России. Чтобы меня не могли упрекнуть, что, мол, я и там, и здесь от государства что-то получаю. У меня даже есть карта «Тройка» для проезда в общественном транспорте. Кладу на нее деньги и езжу как обычный пассажир.

— Что можно сделать, чтобы песни войны не канули в Лету?

— Предсказать, конечно, сложно. У Соловьева-Седого очень хорошие были, прекрасные песни, а где они? Песне «В лесу родилась елочка» — больше ста лет. Будет ли она жить еще сто лет, тоже трудно сказать. Что слушают дома родители, то будет на слуху и у детей. А если им ничего не показывать, не давать послушать, то эту пустоту быстро заполнит то, что льется из гаджетов и компьютеров. А там не всегда то, чего бы хотели взрослые.

— Молодежь в редких случаях интересуется советским музыкальным наследием. Не понять ей и заслуги Шульженко. А в чем был секрет ее популярности? Ведь и голос у Клавдии Ивановны был не велик, а поклонников — миллионы.

— Такого голоса, как у Шульженко, сейчас просто нет. Клавдия Ивановна — звезда. Она не просто так выходила на сцену. Знала, когда руки раскрыть, когда платочек достать. Когда она начинала петь по радио, все тут же могли сказать: «А! Это — Шульженко!»

Узнаваемость в голосе, теплота какая-то, проникновенность. Относилась к тексту внимательно. Знала, как его исполнить, а не просто слова сказать. То же можно сказать и о Пугачевой. Она споет три слова — и скажут: «Это Алла поет». Лещенко можно всегда узнать, Кобзона, еще нескольких артистов. А других попробуйте определить. Нет тембра индивидуального, это самое важное.

— Чем сейчас живет Александр Сергеевич Зацепин?

— Живу тем же, чем и жил, — музыкой. Только я уже почти не пишу. Хотел бы продолжить песни, да исполнителей нет моих, поэта нет, режиссера кино нет.

Александр Зацепин

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Зураб Джавахадзе

— Есть же Юрий Энтин, поэт-песенник.

— Как-то договорились с ним мюзикл делать. Но он отказался. Возраст, проблемы со здоровьем. Я уже несколько спектаклей сделал с драматургом и поэтом Сергеем Плотовым: «Тайна третьей планеты», «31 июня». В Театре кукол Образцова идет спектакль «Барон Мюнхгаузен». А сейчас для ТЮЗа Нонны Гришаевой заканчиваем мюзикл «Иван Царевич и серый волк». В конце сентября — октябре будет премьера.

— Был такой мультфильм.

— Да. По его сценарию мюзикл делаю. Мне очень понравился мультфильм «Иван Царевич», потому что сказка получилась современной, в наше время как бы всё происходит, где-то царство есть такое. Очень остроумные диалоги, хорошие. Я договорился с продюсером этого фильма Сергеем Сельяновым, и он дал согласие, чтобы по сценарию сделали мюзикл. Всё на законных основаниях. Сейчас я еще написал музыку для серии мультфильмов под названием «Оранжевая корова» для «Союзмультфильма».

— А говорите — не пишете.

— Так это не песни, это арии, дуэты, танцы. У меня открылась новая страница в биографии. Теперь мне интересен театр.


https://iz.ru/985755/zoia-igumnova/igral-na-moroze-v-perchatkakh

завтрак аристократа

Марина КУДИМОВА Почему раньше дети читали, а теперь перестали 13.03.2020

Молодое поколение не читает не только потому, что нет свежих архетипичных идей и образов. Даже те, что есть, современному читателю трудно обнаружить, так как отсутствует проводник этих книг в массы.

Знаете ли вы, что «Пионерская правда» продолжает выходить? Да, та самая, «первая газета детства»? В марте 1925-го, когда появился первый номер, пионерами были избранные, самые сознательные, а в 60-е, годы моего детства, все без разбора. Тираж реанимированной «Пионерки» — 15 000, что по нынешним временам ого-го. Но уже в 1926-м печатали 50 000 экземпляров. А в 1975-м тираж разогнали до 9 с половиной миллионов! Политика в «Пионерке»-миллионерке, без сомнения, присутствовала, но уже, скорее, дежурная. Проблема всякого построенного на жесткой идеологии режима в том, что градус ответного энтузиазма нельзя поддерживать бесконечно. Дети не имеют политического выбора. Как, впрочем, и никакого другого. Они рождаются в предлагаемых обществом обстоятельствах и целиком от них зависят. Целлюлозно-бумажная промышленность страны Советов крепла в том числе и за счет бодро собираемой пионерами макулатуры. Печатный орган ЦК ВЛКСМ и Всесоюзной пионерской организации стоил 1 (одну!) копейку. Дешевле, чем позвонить из телефона-автомата.

Что же читали в «Пионерской правде» мы, в большой степени уже социальные конформисты, и что – наши глубоко политизированные предшественники? «Пионерка» с первых номеров кормила юных подписчиков не только заметками типа «Кулацкое отродье поднимает голову». Там можно было прочесть лучшие образцы детской литературы. Вот лишь один пример. В конце 1934 г. «красный граф» Алексей Толстой, надорвавшись работой над «Хождением по мукам», перенес инфаркт. Если для нормального человека отдых — смена деятельности, то для писателя это смена жанра. Нравоучительность исходника Карло Коллоди авантюрному по природе графу быстро надоела, и он начал придумывать собственный сюжет. Так родился «Золотой ключик, или Приключения Буратино», который начал с продолжением печататься в «Пионерской правде». «Новая советская сказка!» — ликовали критики.

Что же в ней, если подумать, советского? Вариация мифа о сотворении человека? Персонажи Комедии дель арте? Главный герой, продающий азбуку, чтобы попасть в театр Карабаса-Барабаса? Но в начале 1936 г. в Москве прошло совещание, посвященное проблемам детской литературы, с участием К. Чуковского, А. Толстого, К. Паустовского, директора «Детиздата», а также секретаря ЦК А. Андреева. Он и озвучил мнение Сталина о том, что литература для детей должна стать государственной задачей. И спровоцировала эту установку история о хулиганистом длинноносом мальчике, появившемся из полена. Это при том, что Наркомпросом были запрещены как классово чуждые «Путешествия Гулливера» и «Приключения Тома Сойера», а всего несколько лет назад ведомство Крупской изничтожало сказку как «пережиток прошлого».

По мере выполнения задачи возникла, без скидок, лучшая литература для детей, создаваемая лучшими взрослыми писателями. А «Пионерская правда» стала главным проводником этой литературы в долгую жизнь. По последним опросам, у поколения гаджетных школьников в списке любимых книг лидирует Аркадий Гайдар, писатель прекрасный, но до фанатизма партийный. «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове» в этом перечне тоже фигурирует. Впервые она была опубликована в апреле 1933 года, и снова в «Пионерской правде».

«Пионерка» печатала Гайдара охотно, но далеко не беспрепятственно. После первых глав «Судьбы барабанщика» (1938), пронизанной тревогой и ожиданием ареста, последовал донос в ОГПУ, и набор был рассыпан. Публикация «Тимура и его команды» (1940), повести, породившей целое детское социальное движение, тоже была прервана: кураторы заподозрили в команде образцового пионера Тимура чуть ли не подпольщиков. Однако в итоге из повести Гайдара, как русская литература из «Шинели» Гоголя, вышла вся пионерская романтика, включая игру «Зарница» и череду книг про пионеров-героев.

Дети редко запоминают фамилии писателей, но названия книг, из номера в номер предлагавшихся советским детям «Пионеркой», говорят сами за себя. «Пылающий остров», «Сын полка» и «Волны Черного моря», «Тайна двух океанов». Отрывки из «Туманности Андромеды». Почти вся эпопея Алисы Селезневой. «Новые приключения Электроника». Много фантастики? Но дети ее любят и ждут до сих пор! «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». «Приключения Толи Клюквина». Большинство произведений В. Крапивина. Стихи Маяковского, Маршака, Заходера. Трудно назвать известного детского, да и недетского писателя, который бы не отметился в газете.

Чего же не хватает школярам, уткнувшимся в смартфоны, в современных книгах? Именно героев и сюжетов! Юные читатели переключились на «Гарри Поттера» не потому, что появился выбор, а потому, что ничего другого, оправдывающего их ожидания, отечественные авторы и книгоиздатели им не предложили. И наша ставшая привычной скорбь: «Ах, они ничего не читают!» — нас, а не детей и характеризует. Мыслимо ли было найти в СССР мальчишку, не читавшего Гайдара или Кассиля? В этом все дело, а не в том, что герои книг носили красные галстуки!

Несмотря на изрядные усилия всех заинтересованных сторон, пока так и не появился единый центр, ориентирующий особую категорию читателей в книжном изобилии. А «Пионерская правда», как бы ни морщились снобы, таким центром была! Буквально в эти дни детский поэт и подвижник Андрей Усачев организует грандиозную Всероссийскую Неделю детской книги. Напомним, что «Книжкины именины» проводились даже во время войны. И будем надеяться, что множество организаций, которые занимаются проблемой детского чтения (или нечтения), наконец объединят усилия и спрос в этой важнейшей сфере наконец совпадет с предложением.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/318825-pochemu-ranshe-deti-chitali-a-teper-perestali/
завтрак аристократа

Наталия Нехлебова Шестьсот лет местные 02.03.2020

«Огонек» посетил старейшее поселение на Кольском полуострове



Вид на старую Варзугу. В окрестных деревнях жителей села называют фараонами. Говорят «варзужанин на поезднице, как фараон на колеснице». Поездница — это узкая лодка для езды по порогам. Такие лодки делают только здесь


Село Варзуга отметило 600 лет с первого упоминания в летописях. Это старейшее поселение на Кольском полуострове. «Огонек» побывал в Варзуге и увидел, как заполярные «фараоны» ловят царскую рыбу.


Река (она тоже называется Варзуга) разрезает село надвое. На Никольской стороне — историческое северное село, на Пречистенской — аккуратные коттеджи, которые построил для своих сотрудников богатый колхоз «Всходы коммунизма». И здесь же стоит самый древний храм села — Успенский. Ему 400 лет, построен без единого гвоздя. Внутри сохранился исторический иконостас, с фигурками вырезанных из дерева летящих ангелов. Небо (так на севере называют потолочную роспись церквей) Успенского храма — единственное, сохранившееся в Мурманской области. И вообще это самая северная в России допетровская постройка.

Пейзаж идиллический. Вдоль берегов гуськом вытянулась цепочка маленьких бань. Рядом с избами стоят иконы с резными крышами-голубцами. Добраться сюда не просто. Автобусы ходят не каждый день. Последние 55 километров дороги — грунтовка. Про Варзугу в округе ходят байки, как про тридевятое царство: «Стоит Варзуга на высоком песчаном холме, а кладбище — сбоку. Один ветер подует — песок уходит и гробы открываются. Другой подует — закрываются снова, будто их и не было». Варзужане, конечно, смеются над этими легендами. Родное село для них источник гордости и любви. В каждой избе на стене фотографии реки или храмов.

Школьники Артур и Трифон после уроков почти каждый день ловят рыбу

Школьники Артур и Трифон после уроков почти каждый день ловят рыбу


Моста в селе нет, зимой местные ходят с одной стороны на другую по льду, летом между берегами курсируют лодки. Стада коров вообще перегоняют вплавь. Когда лед начинает ломаться, деревня разъединяется. С одного берега на другой не попасть никак.

Во всех окрестных деревнях жителей села называют фараонами. Почему — никто точно не знает. Говорят «варзужанин на поезднице, как фараон на колеснице». Поездница — это узкая лодка для езды по порогам. Такие лодки делают только здесь, в Варзуге. Но есть еще предположение, что прозвище фараоны появилось, так как деревня всегда была просто неприлично богатой. Река в этих местах полна рыбы. Каждую весну на нерест сюда заходит атлантическая семга, ее популяция здесь долгое время была крупнейшей в мире. Именно отсюда «царскую рыбу» доставляли к царскому столу со времен еще Ивана Грозного. Тут же добывали жемчуг. Почти бессмертные ракушки-жемчужницы (они живут более двухсот лет) пропускали через себя воду, очищая ее. Кристальная чистота воды очень важна для малька семги. Рыбы, в свою очередь, переносили личинки жемчужницы на жабрах. Сейчас жемчужницы из реки исчезли, но семги еще много.


Реставрация куполов Никольской церкви

Реставрация куполов Никольской церкви



Варзуга упоминается в летописи в 1419 году. Но поселение возникло гораздо раньше. Основали его беженцы из Новгородской республики. Сюда на север за свободой бежали они от разрастающегося Московского княжества. И память о Новгороде пережила столетия и сохранилась в языке. Теплый юго-западный ветер, дующий со стороны покоренной родины, в Варзуге до сих пор зовут «шелоник» — по названию реки Шелонь, впадающей в озеро Ильмень, вокруг которого жили новгородцы. На правом берегу реки Варзуги, вблизи Успенского храма, есть водоем, где всегда много птиц. Его называют Соловьянка. Никогда не было соловьев в Арктике. Но те, кто помнит эту птицу, решили так назвать это место.

Сейчас благодаря умопомрачительной рыбалке варзужане по-прежнему остаются в «фараонах». Из 400 жителей села половина работает в рыбколхозе «Всходы коммунизма». Частникам тут разрешен умеренный любительский лов, зарабатывать на богатствах реки Варзуги может только колхоз. Он же строит турбазы. Их здесь больше десятка. Сюда за царской рыбой приезжают американцы и европейцы, особенно англичане. Варзужане с гордостью вспоминают, что в Варзуге ловил семгу легендарный рок-музыкант, командор ордена Британской Империи сам Эрик Клэптон. История умалчивает, понравились ли ему козули — традиционный местный сувенир. Фигурки оленей, бычков, коровок, птичек, тюленей из ржаного теста. Их сейчас пекут здесь на свадьбу или новоселье.


Лыжи здесь любят все
Лыжи здесь любят все

Есть у Варзуги и враги. Это браконьеры. Из-за браконьерства нерестовые стада семги с 2000 года сократились в 10 раз. Сейчас обсуждается идея создать заповедную зону. Защищать нужно не только семгу. Те, кто был в Варзуге, не могут забыть пронзительную чистоту воздуха этих мест.

«Побывав здесь, понимаешь, что в других местах ты смотришь на мир как будто бы сквозь грязное стекло»,— вздыхают путешественники.



https://www.kommersant.ru/doc/4250301#id1865933

завтрак аристократа

Сергей Борисов "Мадама, играй, играй!" 1 февраля 2020 г.

Как китайцы развлекали россиян в первой половине ХХ века


Китайский базар в Никольск-Уссурийске. Начало ХХ века.
Китайский базар в Никольск-Уссурийске. Начало ХХ века.

Китаец из чулана

Даниил Гранин, вспоминая о Петрограде-Ленинграде 1920-х гг., писал: "В Вербное воскресенье на площади перед церковью устраивалась ярмарка... Китайцы продавали скрипучки, веера, чертиков, "тещины языки", "уйди-уйди". Пряники продавали, длинные конфеты..."1 Выходит, что игрушками - атрибутами Вербного базара - торговали китайцы?

Писатель Борис Хазанов свидетельствовал о 1933 г.: "Чистопрудный бульвар..., где миниатюрные китаянки с цветами в черных волосах продавали набитые опилками мячики на резинках - московский раскидай, знай-подкидывай-кидай, бумажные вертушки и "уди-уди""2. Вот уже и Вербного базара с конца 1920-х гг. нет, а китайцы все торгуют и его атрибутами, и другими замысловатыми игрушками...

Доступ китайцев на российские территории был открыт русско-китайским договором 1860 г.3 Тем не менее, по-видимому, даже в последнее десятилетие XIX века в европейской части Российской империи китайцы оставались диковинкой.

Обложка автобиографической повести Александры Бруштейн "Дорога уходит в даль..."

Из автобиографической повести Александры Бруштейн (в девичестве Выгодской) "Дорога уходит в даль..." (1958) можно узнать, что в Вильно первой половины 1890-х гг. в "чайном магазине известной фирмы "К и С. Попов с сыновьями"" "с утра до вечера" "в вышитом синем китайском халате" стоял "настоящий живой китаец Ван Ди-Бо". Голова его была "обрита наголо, только на затылке оставлены волосы, заплетенные в длинную косу". Этого китайца привезли "специально для рекламы, чтобы люди покупали чай и кофе только в этом магазине". И покупатели "повалили валом. Всякий покупал хоть осьмушку чаю или кофе, хоть полфунта сахару и при этом глазел на живого китайца".

Управляющий магазином говорил: "Желаете живого китайсу видеть, пожалуйте-с! В магазин-с! Вошли, купили чего ни то, вот он вам, живой китайса, смотрите в свое удовольствие!" Поэтому покидать магазин или даже стоять на его пороге Ван Ди-Бо строго запрещалось. Он жил в чулане позади магазина и никогда не выходил на улицу4.

Но в начале ХХ века "среди прибывших в Россию иностранцев китайцы занимали уже третье место после персидских и австро-венгерских подданных". Так, за 1906 г. из Китая в Россию прибыло более 60 тысяч человек, а в 1907 г. - более 80 тысяч человек5.

Занятия китайцев в России в первой половине ХХ века были разнообразны - это и выращивание овощей ("Летом... в китайской слободке огородники... сидели на корточках с глиняными горшками на головах. Из горшков струился дым и разгонял комаров. Китайцы пололи и поливали ровные, как ниточки, грядки"6), и торговля тканями ("Разносчики-китайцы торговали китайской чесучой"7), и стирка белья ("Мать... наказывала: "Чистоту поддерживай. По мелочишке что сам постирай, что большое - к китайцам в прачечную снеси...""8), и изготовление папирос для продажи ("Петька... "торговал папиросами от китайцев" - так называлось в нашем городе это тяжелое дело. Китайцы, жившие в Покровской слободе, набивали гильзы и нанимали мальчишек торговать"9), и ремонт обуви ("Один китаец сидел на улице, "холодный сапожник", и хорошо и скоро ремонтировал обувь"10), и сбор утильсырья ("В наш двор пришел китаец... Он встал посреди двора и закричал...: "Бутылки берем!"... У него в мешке... игрушки. И любую игрушку можно получить бесплатно, если сдать китайцу бутылку..."11)12.

Обезьянка с пелеринкой

Но немало выходцев из Китая были задействованы в сфере развлечений. Если в конце XIX в. сам вид китайца являлся зрелищем, то позднее этого было уже недостаточно.

В повести Р. Фраермана описывается жизнь в дальневосточном "портовом городке" "близ океана" в начале ХХ в.: "Во всем городе была только одна обезьянка - у странствующего фокусника китайца Чи Фу. Никто не знал, где он живет, куда исчезает и как снова появляется в городке. Но неизбежно летом, в тихие теплые вечера, на улице вдруг раздавался его голос: "Мадама, играй, играй". Чи Фу шел с деревянным сундучком, который висел у него за спиной на широком лоснящемся ремне, а рядом с ним на тоненькой цепочке, прикрепленной к тому же ремню, бежала обезьянка. Чи Фу снимал свой сундучок где-нибудь в тени под старой лиственницей, и мадама начинала играть. Обезьянка вынимала из сундучка бархатную пелеринку, ботфорты со шпорами, огромную шляпу с пером и наряжалась Котом в сапогах... Обезьянка... посматривала на толпу ребятишек, озабоченно почесывалась и часто мигала глазами. Мимоходом она выхватывала из рук ребят лесные орехи и сладкие коричневые рожки. После представления она обходила зрителей, подставляя свою лиловую ладонь, собирала стертые полушки и запихивала их за щеку. Потом складывала свой костюм и снова отправлялась в путь и бежала за Чи Фу"13.

Китайская девушка торгует на улице игрушками. Фото: Франк Уитсон Феттер. Казань. 1930 г.

Волшебные горошины

В автобиографической повести Любови Воронковой "Детство на окраине" описывается Вербный базар в Москве в 1911 г. Китаец всего лишь рекламирует товар, но сами его действия выглядят как чудо: "Вот толпа раздалась, стала в кружок. Что там такое?

А в кругу, на булыжной мостовой, среди жидкой, смешанной с солнцем грязи, стоял маленький столик и на столике широкая белая миска с водой. Над этой миской колдовал китаец в синей одежде, в круглой шапочке, из-под которой спускалась по спине длинная черная жесткая коса. Он тряс в пригоршне какие-то темные горошинки, показывал их всем, кто хотел смотреть. Соня пробралась вперед..., ей во что бы то ни стало хотелось видеть, что будет дальше.

Обложка книги Любови Воронковой "Детство на окраине".

Она близко увидела эти серые бесцветные горошинки в желтой руке китайца. И вот он произнес несколько непонятных слов, как-то странно повел руками над миской и бросил шарики в воду.

И тут стало твориться непонятное. Каждый шарик начал во что-то превращаться. Одни расправлялись, развертывали зеленые листья, стебельки, на стебельках появлялись бутоны, которые тут же расцветали розовыми и желтыми розами... Другие превращались в маленьких, сверкающих драконов с изумрудными хвостами... Из третьих получались пестрые вазочки... Четвертые раскрывались яркими китайскими веерами... И каждая горошина раскрывала что-то свое и, сверкая красками, всплывала перед глазами изумленной публики.

Соня не могла оторвать глаз от такого чуда, она просто забыла дышать. Но китаец накрыл миску полотенцем и снова затряс горошинами в ладони.

- Ходя, давай-ка мне!

- Мне десяточек, Ходя!..

К нему протянулось несколько рук с медяками.

- Ой, мама, купи!

Мама купила несколько штук и положила Соне в карман"14.

Китайский иллюзионист.

Жонглеры и фокусники

О России 1910-х гг. пишет Я.Н. Ривош: "Ходили по дворам... китайцы-фокусники с дрессированными змеями и белыми мышками. Они глотали шпаги, жонглировали, случалось, что показывали действительно интересные фокусы, которые могли бы быть украшением программы в любом цирке"16.

В городе Шадринске Пермской губернии китайцы появились во время Первой мировой войны. Китаец на Михайловской площади у магазина Рубина показывал фокусы: "кровопускание", "хождение по канату". Какой-то мальчик, копируя действия китайца-фокусника, "ударом перочинного ножа поранил руку товарищу"17. В шадринской газете "Исеть" за 1915 г. опубликовано следующее сообщение: "На площадке между магазинами Моисеева и Рубина ежедневно дает представления фокусник-китаец. Около него собирается большая группа народа. В то время, когда китаец показывает свои фокусы, у зазевавшихся обчищаются карманы"18.

А в июне 1917 г. начальник штаба Петроградского военного округа отмечал, что "на улицах Петрограда... замечается огромное количество бродячих китайцев, не имеющих определенных занятий, фокусников или торгующих в разнос..."19

Уличный фокусник глотает кинжал.

Журналист А. Коновалов вспоминал о жизни в Орехово-Зуево в 1920-1930-х гг.: "Приходил на лужайку фокусник-китаец с косой на голове. Он набивал рот опилками, поджигал их и дымил, изображая дымящий паровоз. Ходя, так называли китайцев, вытаскивал разноцветные шарики из носа, ушей, прокалывал щеки острой иглой"21.

Писатель С. Боровиков свидетельствовал, что в начале 1950-х гг. в Саратове китайцы "торговали на Верхнем базаре... бумажными игрушками: шариками на тонкой резинке, которые скакали от ладошки, и раздвигающимися, словно веер, нежно дрожащими цветной папиросной бумагой кружками на двух деревянных палочках"22.

1940-ми - началом 1950-х гг., по-видимому, заканчивается эпоха "китайских развлечений в России". В 1950-е гг. на смену живущим в Советском Союзе выходцам из Поднебесной, специализировавшимся на развлечениях, в нашу страну стали прибывать тысячи китайцев для учебы и стажировки. Но это уже другая эпоха и другая история...

1. Гранин Д.А. Заговор // Звезда. 2012. N 1.

2. Хазанов Б. В садах за огненной рекой. СПб, 2014. С. 74.

3. Клипка К.К. Китайцы в Томске в конце XIX - начале ХХ века // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. N 6. С. 159.

4. Бруштейн А. Дорога уходит в даль... Повесть. Главы из второй части. // Пионер. 1958, N 5. С. 8.

5. Клипка К.К. Китайцы в Томске. С. 160.

6. Фраерман Р. Золотой василек. Роман. М., 1963. С. 15.

7. Ривош Я.Н. Время и вещи: очерки по истории материальной культуры в России начала ХХ века. М., 1990. С. 168.

8. Скорин И. Ребята из Угро. Повесть. М., 1982. С. 130.

9. Каверин В. Собрание сочинений в 8 т. М., 1981. Т. 3. С. 32.

10. Иовлева В.Н. Михайловская площадь // Шадринский альманах. Шадринск, 1997. Вып. 1. С. 51.

11. Матвеева Л. Шесть тетрадок. М. 1976. С. 151-155.

12. Подробнее см.: Борисов С.Б. Занятия китайцев в России в 1890-е - 1950-е гг. // Вопросы истории. 2019. N 4. С. 86-95.

13. Фраерман Р. Золотой василек. С. 20.

14. Воронкова Л.Ф. Детство на окраине. М., 1959. С. 203-204.

16. Ривош Я.Н. Время и вещи. С. 168, 169.

17. Иовлева В.Н. Михайловская площадь. С. 51.

18. У истоков была "Исеть" / подборку сделал С. Борисов // Шадринская новь. 1990. 16 августа.

19. Хохлов А. Политика России в отношении китайских иммигрантов в период Первой мировой войны // Российская история. 2015. N 3. С. 17-18.

21. Коновалов А. Пароход моего детства // Казарма. Орехово-Зуево, 2000.

27. Боровиков С. В русском жанре - 7 // Волга. 1995. N 4. С. 172.


https://rg.ru/2020/02/15/madama-igraj-igraj-kak-kitajcy-razvlekali-rossiian.html

завтрак аристократа

А.Сидоров На Молдаванке музыка играет - 26

Новые очерки о блатных и уличных песнях




Как юный маньяк сменил канотье на котелок и стал Чарли Чаплином

«Когда я был мальчишкой»




Когда я был мальчишкой

Когда я был мальчишкой,
Носил я брюки-клёш,
Соломенную шляпу,
В кармане — финский нож.
Папашу я зарезал,
Мамашу я убил,
Сестрёнку-гимназистку
В сортире утопил.
Отец лежит в больнице,
А мать — в сырой земле,
Сестрёнка-гимназистка
Купается в говне.
Сижу я за решёткой
И думаю о том,
Как дядю часового
Прикончить кирпичом.
Когда я был мальчишкой,
Носил я брюки-клёш,
Соломенную шляпу,
В кармане — финский нож…



Спор за Гомера-душегуба



Хулиганская песенка о мальчишке, который уничтожил всю свою семью, по количеству вариантов может поспорить со знаменитыми «Гоп со смыком» и «Муркой». Кроме того, юный отморозок поднялся до гомеровских высот! Напомним, что в Древней Греции за титул родины великого слепца бились семь городов. За сомнительную честь считаться родиной пакостного мальчугана борются, к счастью, всего лишь три (всё-таки юный негодяй не «Илиаду» с «Одиссеей» сочинил, а родню угробил).

Первый претендент — Одесса-мама. Она решилась даже вставить своё имя непосредственно в текст жуткого повествования. Уточним, что идея пришла в голову австрийскому певцу русского происхождения Борису Рубашкину, для которого вообще свойственно очень вольное отношение к российскому фольклору. К «каноническому» тексту Борис Семёнович прибавил «одесский» припев, зато убрал упоминание о расправе центрального персонажа над мамой, папой и сестрицей. Песня так и называется — «Одесская»:

Когда я жил в Одессе,
Носил я брюки-клёш,
Соломенную шляпу,
В кармане — финский нож.
Припев:
Одесса, Одесса, родная сторона,
Сгубила ты мальчишку, сгубила навсегда!
Иду я по бульвару
И думаю о том,
Что девушку-мартышку
Забили кирпичом.
Припев.
Отец лежит в больнице,
А мать в сырой земле,
Сестрёнка-гимназистка
Купается на дне.
Припев.

В некоторых выступлениях Рубашкин после слов «Иду я по бульвару» вклеивает ремарку — «По Дерибасовской», чтобы уж совсем не оставалось сомнений в одесском происхождении песни. К сему одесситы добавляют шляпу-канотье вкупе с брюками-клёш — и готова картина маслом!

Разумеется, песня Рубашкиным чудовищно переврана. Вообще исчез кульминационный куплет о расправе мальчишки над родными, а заодно и о коварных замыслах в отношении дяди-часового. Вместо часового появляется совершенно нелепая «девушка-мартышка» (в ранних вариантах еще хлеще — «дедушка Мартышка»), которую непонятно почему забивают кирпичом. Собственно, у Рубашкина подобные глупости встречаются на каждом шагу. Но нам важно отметить, что за Одессу он стоит горой.

У Самары — свои козыри. Здешние краеведы утверждают, что песня действительно родилась до революции, но именно в Самаре-городке. Тут хулиганы в начале XX века якобы исполняли куплеты:

Я с детства был «горчишник»,
Носил я брюки-клёш…

«Горчишниками» в Самаре назывались группы организованной шпаны, в арсенале которой, помимо ножей и гирек на проволоке, были пакеты с «волжской горчицей» — молотым красным перцем. Существование «горчишников» подтверждают газетная криминальная хроника и полицейские отчёты.

Питер тоже предъявляет аргументы. Мол, упоминание финского ножа ясно указывает, что речь идёт именно о Северной Пальмире. Песня ранняя, дореволюционная (не зря упоминается гимназистка), а где же в то время были распространены финские ножи, как не в Финляндии и прилегающих к ней регионах? А брюки-клёш — они на Балтике в большой моде.

Короче, как гласит поговорка — «У каждого Павла своя правда». Попробуем разобраться, чья же правда правдивее.



«Погиб я, мальчишка, погиб навсегда…»



Прежде всего, согласимся, что песня «Когда я был мальчишкой» появилась до революции, о чём свидетельствует хотя бы упоминание во всех вариантах «сестрёнки-гимназистки». Но, оказывается, у неё существует первооснова. Упоминание о песенной расправе мальчишки над близкими мы находим в сборнике очерков Александра Куприна «Киевские типы» (1895–1897) — точнее, в очерке «Вор»:

«У воров есть и свои собственные песни, навеянные тюремными музами. Песни эти говорят большею частью о суде и о горькой участи “мальчишки”, отправляющегося на каторгу…

Другая песня, с очень трогательным мотивом, похожим на похоронный марш, чрезвычайно популярна. Она начинается так:

Прощай, моя Одесса,
Прощай, мой карантин,
Нас завтра отвозят
На остров Сахалин.

И припев, печальный, почти рыдающий припев:

Погиб я, мальчишка, погиб навсегда.
А годы проходят, проходят лета.

Однако мальчишка вовсе не заслуживает этого сожаления, потому что дальше очень подробно перечисляются его прежние подвиги:

Зарезал мать родную,
Отца я убил,

и опять “Погиб я, мальчишка…” и так далее до бесконечности, куплетов что-то около сорока».

В приведённом Куприным отрывке упоминается убийство отца и матери, но нет ни слова о сестрёнке. Впрочем, эта каторжанская песня была распространена по всей России, поэтому текст её восстановить несложно. Например, вот расшифровка исполнения песни Е. Г. Гиляровым в 1912 году:

Закованный в цепи, в замке я сижу,
Напрасно, всё напрасно на волю я гляжу.
Погиб я, мальчишка, погиб я навсегда,
А годы за годами, проходят года.
Мать свою зарезал, отца свого убил,
Младшую сестрёнку я в море утопил.
Погиб я, мальчишка, погиб я навсегда,
А годы за годами, проходят года.
Выйду за ворота, а там сестра стоит.
Она слезно плачет, брату говорит:
«Погиб ты, мальчишка, погиб ты навсегда».
А годы за годами, проходят года.
Не плачь, моя сестрёнка, слёз своих не лей,
До отправки брата свово не жалей.
Погиб я, мальчишка, погиб я навсегда,
А годы за годами, проходят года.
Вот утром на зорьке всё солнышко взойдёт,
Указ об отправке к нам в тюрьму придёт.
Погиб я, мальчишка, погиб я навсегда,
А годы за годами, проходят года.
Сижу я в темнице, сижу я в сырой,
Ко мне тут подходит солдат-часовой:
«Погиб ты, мальчишка, погиб ты навсегда».
А годы за годами, проходят года.
Чёрное море, белый пароход,
Нас отправляют на дальний на восток.
Погиб я, мальчишка, погиб я навсегда,
А годы за годами, проходят года.
Прощай, город Одесса, прощай, наш карантин:
Нас отправляют на остров Сахалин.
Погиб я, мальчишка, погиб я навсегда,
А годы за годами, проходят года.

В сборнике «Русский шансон», составленном И. Банниковым, добавлены ещё два куплета:

Серая свитка и бубновый туз,
Голова обрита, серый картуз…
Погиб я мальчишка, погиб навсегда,
А год за годами проходят лета.
Две пары портянок и пара котов[18],
Кандалы надеты — я в Сибирь готов.
Погиб я ьььмальчишка, погиб навсегда,
А год за годами проходят лета.

Куплет с «бубновым тузом», а также огромную популярность этой каторжанской песни в России подтверждает и дореволюционный ставропольский фольклорист Михаил Карпинский. В своём исследовании «Русский былевой эпос на Тереке» (1896) он отмечает:

«Ввиду пренебрежения молодёжи к старинным песням, мне думается, что те остатки былевого эпоса, которые сохранились ещё у гребенских казаков до последнего времени, через два-три десятка лет и совершенно исчезнут, так как, с проведением железнодорожных путей, в Терскую область проникают всё больше и больше песни… арестантские, нравящиеся молодежи своим напевом, но с таким содержанием, от которого коробит и не особенно вдумчивого человека. Во многих, например, станицах Терской области, находящихся вблизи линии Владикавказской железной дороги, распевается песня:

Погиб я мальчишка,
Погиб навсегда,

где встречаются такие стихи:

Отца я зарезал
И мать я убил

с упоминанием в дальнейшем изложении о “бубновом тузе на спине” и прочих атрибутах арестантской жизни.

Можно думать, что скоро подобные песни раздадутся по среднему и нижнему течению Терека и совершенно вытеснят собой и эти остатки русского былевого эпоса».

Кстати, у песни о «погибшем мальчишке» есть автор! Во всяком случае, если верить известному писателю Алексею Ивановичу Свирскому (до крещения — Довид Вигдорович Шимон). Свирский родился в семье рабочего табачной фабрики. Когда мальчику было 5 лет, родители развелись, и он уехал из Петербурга в Житомир. Здесь он до 12 лет жил вместе с матерью, а после её смерти пристал к беспризорникам и 15 лет бродяжничал по всей Российской империи, добирался даже до Персии и Турции. Его спутниками были «бродяги, промысловые нищие, воры, мелкие авантюристы, проститутки, босяки всякого рода и вида». Свирский не раз попадал в тюрьмы (объявляя себя беспаспортным, «не помнящим родства»), ночлежные дома и притоны.

Литературную деятельность писатель начал в 1892 году на страницах газеты «Ростовские-на-Дону известия». Затем редактор газеты Н. Розенштейн предложил полуграмотному автору регулярно публиковать очерки из жизни босяков и городского дна. Сначала увидели свет «Ростовские трущобы» (1893), а следом — «В стенах тюрьмы. Очерки арестантской жизни» (1894). То есть Свирский писал о тюремной жизни не понаслышке. И вот как раз в его тюремных очерках мы находим сведения об авторе песни «Погиб я, мальчишка» и отрывок из самой песни:

«Муравьёв, или Сенька Щербатый, — родом одессит и воспитание, в буквальном смысле этого слова, получил в одесской тюрьме. Будучи одиннадцатилетним мальчиком, он совершил кражу, за что был приговорён к четырёхмесячному заключению и высидел срок наказания в одесском отделении для малолетних преступников… Здесь при помощи вольнонаёмного учителя он выучился грамоте, и здесь же он брал у товарищей-молокососов первые уроки “маровихерничества” (карманного воровства). По выходе на свободу Сенька, вместо того чтобы вернуться к родителям, стал посещать одесские “пчельники”[19], где благодаря своей чистой “работе” (воровству) приобрёл себе в тюремном мире громкое имя. Но надо отдать справедливость арестантам: они почитали и до сих пор почитают Щербатого не столько за его искусство в деле воровства (это один из первых карманников на юге), сколько за его песни. И нет ни одной тюрьмы в России, где бы арестанты не распевали муравьёвских песен. Для примера и приведу целиком одну из них:

Окаван цепями, в тюрьме я сижу,
Напрасно, напрасно на волю гляжу!
Погиб я бесследно, погиб навсегда,
И годы за годом проходят года…
А завтра, быть может, как солнце войдёт,
Отказ об отправке тюремный придёт!..
Встряхнув кандалами, с последним “прощай”
Отправлюсь в далёкий и чуждый мне край…
Прощайте, родные леса и поля,
Прощай, золотая ты юность моя!
Прощай всё, что мило так сердцу было!
Всё кануло в вечность и мимо прошло…»

Конечно, в приведённом отрывке нет упоминаний о кровавом преступлении «мальчишки», да и вообще это слово не звучит. Но весь зачин совпадает с песней «Погиб я, мальчишка». Возможно, Свирский не рискнул воспроизвести «кощунственные» строки или же не знал их, а привёл один из вариантов — смягчённый. Но в любом случае — это ещё одна ниточка, которая связывает залихватскую песенку «Когда я был мальчишкой» с Одессой.

Кстати, следует обратить особое внимание на слово «мальчишка». Каторжники, уголовники дореволюционной России «мальчишками», «мальчонками», «мальчиками» называли всякого удалого преступника, сорви-голову, в том числе и взрослого, и даже старого. Это отразилось в низовых песнях. Вот, например, знаменитый «Чубчик»:

Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,
Разве можно чубчик не любить?
Раньше девки чубчик так любили
И с тех пор не могут позабыть…
Бывало, сдвину картуз я на затылок
И пойду гулять по вечеру —
А чубчик, чубчик, чубчик так и вьётся,
Так и вьётся, вьётся на ветру!
Я не знаю, как это случилось, —
Тут, по праву, и сам не разберёшь;
Из-за бабы, лживой и лукавой,
В бок всадил товарищу я нож!
Пройдёт весна, настанет лето,
В садах деревья пышно расцветут —
А в те поры мне, бедному мальчонке,
Цепями руки-ноги закуют…
А я Сибири, Сибири не боюся:
Сибирь ведь тоже — русская земля!
Так вейся, вейся, чубчик кучерявый,
Развевайся, будь весел, как и я!

Особую известность «Чубчик» приобрёл в 30-е годы благодаря исполнению певцов-эмигрантов Петра Лещенко и Юрия Морфесси. К сожалению, пока не удалось найти примеров более раннего исполнения «Чубчика», равно как и упоминаний об этой песне в художественной и мемуарной литературе. На основании этого некоторые исследователи высказывают предположение, что «Чубчик» мог быть всего лишь умелой стилизацией под уголовно-каторжанский фольклор. Думается, это не так. Во всяком случае, один из куплетов явно перекликается со строками известной дореволюционной песни «Зачем я встретился с тобою»:

Пройдёт весна, настанет лето,
В саду все пташки запоют,
А мне, несчастному, железом,
Железом ножки закуют…

Кроме того, Лещенко в 1936–1937 годах пел не полный, а усечённый вариант «Чубчика», причём нарушая рифму. То есть искажал более ранний, классический текст, подстраивая его под себя. О том, что песня дореволюционная, говорит и такая деталь, как скованные цепями руки и ноги: после Февральской революции 1917 года кандалы были отменены.

Но дело не только в этом. Песня рисует яркие приметы лихого озорника конца XIX — начала XX века (как их описывают исследователи и современники) — сдвинутый на затылок картуз вкупе с «чубчиком кучерявым»: «Картуз надет небрежно, лихо, далеко назад. Он не захватывает густой, спускающийся низко на лоб, клок волос — чёлку» (К. Головкин); «Заломленная фуражка-московка… Внимательнейшее отношение к внешности — чёлочка в виде свиного хвостика спадает на лоб, при себе всегда расчёска и зеркальце» (Л. Лурье). Если сюда ещё добавить лёгкость, с какой «бедный мальчонка» орудует ножом, не задумываясь, всаживая его в бок товарищу, мы получаем законченный портрет хулигана последних десятилетий империи.

В общем, мы установили, что «песня про мальчонку» пользовалась огромной популярностью в дореволюционной России. Даже в эмиграции Иван Бунин, рассуждая о творчестве Сергея Есенина, приводит куплет о расправе над семьёй:

«За что русская эмиграция всё ему простила? За то, видите ли, что он разудалая русская головушка, за то, что он то и дело притворно рыдал, оплакивал свою горькую судьбинушку, хотя последнее уж куда не ново, ибо какой “мальчонка”, отправляемый из одесского порта на Сахалин, тоже не оплакивал себя с величайшим самовосхищением?

Я мать свою зарезал,
Отца сваво убил,
А младшую сестренку
Невинности лишил…»

А вот тут Иван Александрович неправ. И неправота его основательна. Потому что, если уж говорить о песне про жестокого мальчонку, следует заметить, что фабула эта типична вовсе не только для уголовных песен, но прежде всего — для классического русского фольклора. На этом хотелось бы остановиться особо.



http://flibustahezeous3.onion/b/564328/read#t56

завтрак аристократа

М. Л. Гаспаров из книги "Записи и и выписки" (извлечения)

ПРОШЛОЕ ДЛЯ БУДУЩЕГО



(для журнала «Наше наследие»)


Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий.
В. О. Ключевский

Словосочетание «Наше наследие» означает «наследие, полученное нами от предков» и — «наследие, оставляемое нами потомкам». Первое значение — в сознании у всех, второе вспоминается реже. На то есть свои причины.

Спрос на старину — это прежде всего отшатывание от настоящего. Опыт семидесяти советских лет привел к кризису, получилось очевидным образом не то, что было задумано. Первая естественная реакция на этот результат — осадить назад, вернуться к истокам, все начать заново. Как начать заново — никто не знает, только спорят. Но что такое осадить назад, очень хорошо представляют все: техника таких попятных движений давно отработана русской историей.

На протяжении нескольких поколений нам изображали наше отечество по классической формуле графа Бенкендорфа (только без ссылок на источник): прошлое России исключительно, настоящее — великолепно, будущее — неописуемо. В том, что касается настоящего и будущего, доверие к этой формуле сильно поколебалось. Зато в том, что касается прошлого, оно едва ли не укрепилось — как бы в порядке компенсации. Нашему естественному сыновнему уважению к прошлому велено обратиться в умиленное обожание. А это вредно. Далеко не все в прошлом было исключительно, не все заслуживает поклонения, не все необходимо для будущего, о котором как-никак приходится заботиться.

У Пушкина есть черновой набросок, ставший одной из самых расхожих цитат: Два чувства дивно близки нам, В них обретает сердце пищу — Любовь к родному пепелищу: Любовь к отеческим гробам. [На них основано от века, По воле Бога самого, Самостоянье человека, Залог величия его.] Животворящая святыня! Земля была б без них мертва, Как… пустыня И как алтарь без божества. При этом почему-то охотнее всего цитируется среднее четверостишие, зачеркнутое самим Пушкиным, — вероятно, цитирующим льстят слова «самостоянье» и «величие». Не знаю, задумываются ли они, хорошо ли знал сам Александр Сергеевич, где погребен «отеческий гроб» его родного деда Льва Александровича Пушкина, и если знал, то часто ли навещал могилу.

Культ «нашего наследия» становится составной частью современной массовой культуры. Исторические романы пользуются небывалым спросом. В. Пикуль въехал в беллетристику на белом коне. Десять с лишним лет назад была элитарная Тыняновская конференция в Резекне, местный книжный магазин предложил ей все свое самое лучшее, в том числе последний роман Пикуля, и он был расхватан мгновенно. («Чтобы дарить вместо взяток», смущенно объясняли купившие.) Сам Пикуль честно сказал в каком-то интервью: люди читают меня, потому что плохо знают русскую историю. Он был прав: лучше пусть читатель узнает о князе Потемкине из Пикуля, чем из школьного учебника, где (боюсь) о нем вообще не упомянуто. Массовая культура — это все-таки лучше, чем массовое бескультурье.

В Москве перекрасили старый Арбат под внешность 1900 года. Реставрации не получилось: в новом московском контексте вместо старой улицы появилась очень новая улица со своей внешностью и своим бытом — весьма специфическим и весьма органичным, как знает каждый москвич. В Москве этот Арбат останется выразительным образчиком советской культуры 1980-х гг. Потом заново выстроили храм Христа Спасителя — здание, которое лучшие художественные критики считали позором московской архитектуры. Получилась такая же картонная имитация, как новый старый Арбат, только вдесятеро дороже. Теперь призывают заново построить Сухареву башню. Я бы лучше предложил поставить на Сухаревской площади памятник Сухаревой башне — насколько мне известно, памятников памятникам в мировой истории еще не было, так что это, помимо дани уважения к старине, может оказаться еще и любопытной зодческой задачей.

Не стоит забывать, что та старина, которой мы сегодня кланяемся, сама по себе сложилась достаточно случайно и в свое время была новаторством или эклектикой, раздражавшей, вероятно, многих. Попробуем представить, что было бы, если бы в XVIII веке Баженов реализовал свой проект перестройки Кремля — со сносом москворецкой стены, с парадным, во всю ширь, спуском к Москве-реке итд? В центре Москвы появилось бы нечто совсем не похожее на то, что мы видим сегодня, но мы умилялись бы этому точно так же, как сейчас — существующим стенам и башням, ибо они освящены стариной. Не исключено, что когда-нибудь те наши постройки, которым сейчас принято ужасаться, тоже станут высоко ценимыми памятниками прошлого.

Историки античности знают: когда Афины были сожжены персами, то афиняне не захотели реставрировать свои старые храмы, свезли их камни для укрепления крепостных стен, а на освободившемся месте стали строить Парфенон, который, вероятно, казался их старикам отвратительным модерном. Греческая эпиграмма, которой мы любуемся, для самих греков была литературным ширпотребом, а греческие кувшины и блюдца, осколки которых мы храним под небьющимися стеклами, — ширпотребом керамическим. Жанр романа, без которого мы не можем вообразить литературу, родился в античности как простонародное чтиво, и ни один уважающий себя античный критик даже не упоминает о нем. Массовая культура нимало не заслуживает пренебрежительного отношения. Как она преломляет стихийную общественную потребность «осадить назад» — это тема для исследований, которые многое откроют потомкам в нашей современности.

Но сейчас наша массовая культура — явление неуправляемое и непредсказуемое (хотя она вполне поддается управлению, и на Западе это хорошо знают). Как сквозь нее профильтруется культура прошлого, чтобы влиться в культуру будущего, — это вопрос без ответа. Подумаем лучше о том, как должна относиться к «нашему наследию» обычная культура (именующая себя иногда «высокой»), заинтересованная не только в том, чтобы воспроизводить самое себя, но и в том, чтобы порождать новое — то, что нужно будет завтрашнему дню.

Какова будет эта культура завтрашнего дня, я знаю не больше всякого другого, — могу лишь гадать. Самыми несомненными ее особенностями покамест кажутся две: она будет эклектична и плюралистична.

Эклектична она будет потому, что эклектична всякая культура: только издали эпоха Эсхила или Пушкина кажется цельной и единой. Если бы нас перенесло в их мир и мы бы увидели его изнутри, у нас бы запестрело в глазах: так трудно было бы отличить «самое главное» от пережитков прошлого и ростков нового. В наше время история движется все быстрей, и наследие прежних эпох напластовывается друг на друга самым причудливым образом. Купола XVII века, колонны XVIII века, доходные глыбы XIX века, сталинское барокко XX века смешиваются в панораме Москвы. Чтобы разобраться в этом и отделить перспективное от пригодного только для музеев (этих кладбищ культуры, как называл их Флоренский), нужно разорвать былые органические связи там, где они еще не разорвались сами собой, и рассортировать полученные элементы, глядя не на то, «откуда они», а на то, «для чего они». Так Бахтин во всяком слове видел прежде всего «чужое слово», бывшее в употреблении, захватанное руками и устами прежних его носителей; учитывать эти прежние употребления, чтобы они не мешали новым, конечно, необходимо, но чем меньше мы будем отвлекаться на них, тем лучше.

«Эклектика» долго была и остается бранным словом. Ей противопоставляются цельность, органичность и другие хорошие понятия. Но достаточно непредубежденного взгляда, чтобы увидеть: цельность, органичность и пр. мы видим, лишь нарочно закрывая глаза на какие-то стороны предмета. Мы любим Тютчева, не думая, что он был монархист, и любим Эсхила, не думая, что он был рабовладелец. Последовательные большевики отвергали Толстого за то, что он был толстовец, и Чехова за то, что он не имел революционного мировоззрения, — разве мы не стали богаче, научившись смотреть на Толстого и Чехова не с баррикадной близости, а так, как смотрим на Эсхила и Тютчева? Борис Пастернак не мог принять эйзенштейновского «Грозного», чувствуя в его кадрах сталинский заказ, — разве нам не легче оттого, что мы можем отвлечься от этого ощущения? Песня может быть враждебной и вредной от того, о чем в ней поется; но если песня сложена так, что она запоминается с первого раза, то это хорошая песня (скажет всякий фольклорист). Уже здесь, внутри творчества одного автора, в границах одного произведения, мы отбираем то, что включаем в поле своего эстетического восприятия и что оставляем вне его. «Отбираем» — по-гречески это тот самый глагол, от которого образовано слово «эклектика».

Для нескольких поколений Фет и Некрасов, Пушкин и Некрасов были фигурами взаимоисключающими: кто любил одного, не мог любить другого. Теперь они мирно стоят рядом, под одним переплетом. Как происходит это стирание противоречий, этот переход от взгляда изнутри к взгляду издали? Мы не можем это описать: это дело социологической поэтики, а она у нас так замордована эпохой социалистического реализма, что не скоро оправится. Но этот «хрестоматийный глянец» — благое дело, несмотря на всю иронию Маяковского, сказавшего эти слова. Культура — это наука человеческого взаимопонимания: общепризнанный культурный пантеон, канон классиков, антологии образцов, обрастающие комментариями и комментариями к комментариям (как в Китае, как в Греции), — это почва для такого комментария.

Но этот общепризнанный и общеизученный канон классиков лишь фундамент взаимопонимания, на котором возводится надстройка индивидуальных вкусов. На эклектике общей культуры зиждется плюрализм личных предпочтений. От культурного человека можно требовать, чтобы он знал всю классику, но нельзя — чтобы он всю ее любил. Каждый выбирает то, что ближе его душевному складу. Это и называется «вкус»: в XVIII веке это было едва ли не центральное понятие эстетики, сейчас оно ютится где-то на ее окраине. Вкус индивидуален, потому что он складывается из напластований личного эстетического опыта, от первых младенческих впечатлений, а состав и последовательность таких напластований неповторимы.

Хочется верить, что культура будущего возродит важность понятия «вкус» и выработает средства для его развития применительно к душевному складу каждого человека. Многие, наверное, знали старых библиотекарш, которые после нескольких встреч с читателем уже умели на его расплывчатое «мне бы чего-нибудь поинтереснее…» предложить ему именно такую книгу, которая была бы ему интересна и в то же время продвигала бы его вкус, подталкивала бы интерес немножко дальше. Сколько читателей, столько и путей от книги к книге — от букварных лет до глубокой старости. Это как бы сплетение лестниц, по книжкам, как по ступенькам, ведущих выше и выше: они сбегаются к лестничным площадкам и разбегаются от них вновь, и в этом высотном лабиринте каждый нащупывает для себя ту последовательность пролетов, которая для него естественнее и легче. Хорошо, кому поможет в этих поисках старая библиотекарша или старая учительница, имеющая к этому талант от бога. Но талант редок, поддержать или заменить его должна наука, называемая «психология чтения», а она у нас с рубакинских времен давно заглохла.

Говоря о высотном лабиринте выработки культурных вкусов, подчеркнем еще одно: путь по нему бесконечен, нет такой ступеньки, на которой можно было бы остановиться с гордым чувством, что она последняя и выше ничего нет. Это важно, потому что советская школа семьдесят лет исходила из противоположного: подносила учащимся только бесспорные истины. Они менялись, но всегда оставались истинами в последней инстанции — будь то в физике или истории, в математике или литературе. Школа изо всех сил вбивала в молодых людей представление, что культура — это не процесс, а готовый результат, сумма каких-то достижений, венец которых — марксизм. А когда человек с таким убеждением останавливается на любой ступеньке и гордо смотрит сверху вниз, то это уже становится общественным бедствием: ему ничего не докажешь, он сам всякому прикажет. Подчеркиваю, на любой ступеньке: застынет ли человек в своем развитии на Агате Кристи, или на Тургеневе, или на Джойсе, это все равно. Такая школа была порождением своего общества. Старая гимназия готовила питомцев к университету, а затем к служебной карьере, новая готовила (и готовит) их неизвестно, для чего. Наше хозяйство никогда не знало, сколько каких ученых сил ему нужно сию минуту, а подавно через десять лет. Какая может быть полнота раскрытия индивидуальных вкусов и склонностей выпускника, который будет брошен общественной необходимостью неведомо куда? В бенкендорфовские времена Нестор Кукольник со скромной гордостью говорил: «Прикажут — буду акушером». Было время, когда с таким акушерским энтузиазмом можно было чего-то достичь даже в культуре; но оно давно прошло, а школа (и не только школа) этого не заметила.

Почему именно сейчас так остро стоит вопрос об освоении прошлого, о приобщении к культуре? потому что наше общество выходит, по-видимому, на полосу большого культурного перелома. Распространение образования (т. е. знакомства с прошлым, своим и чужим), развитие культуры — процесс неравномерный. В нем чередуются периоды, которые можно условно назвать «распространение вширь» и «распространение вглубь». «Распространение вширь» — это значит культура захватывает новый слой общества, распространяется в нем быстро, но поверхностно, в упрощенных формах, в элементарных проявлениях — как общее знакомство, а не внутреннее усвоение, как заученная норма, а не внутреннее преобразование. «Распространение вглубь» — это значит, круг носителей культуры остается тот же, заметно не расширяясь, но знакомство с культурой становится более глубоким, усвоение ее более творческим, формы ее проявления более сложными.

XVIII век был веком движения культуры вширь — среди невежественного дворянства. Начало XIX века было временем движения этой дворянской культуры вглубь — от поверхностного ознакомления с европейской цивилизацией, к творческому ее преобразованию у Жуковского, Пушкина и Лермонтова. Середина и вторая половина XIX века — опять движение культуры вширь, среди невежественной буржуазии; и опять формы культуры упрощаются, популяризируются, приноравливаются к уровню потребителя. Начало XX века — новый общественный слой уже насыщен элементарной культурой, начинается насыщение более глубинное — русский модернизм, время Станиславского и Блока. Наконец, революция — и культура опять движется вширь, среди невежественного пролетариата и крестьянства. Сейчас мы на пороге новой полосы распространения культуры вглубь: на периферии еще не закончилось поверхностное освоение культуры, а в центре уже начались новые и не всем понятные попытки переработки усвоенного: они называются «авангард».

Взаимонепонимание такого центра и такой периферии (не в географическом, конечно, а в социальном смысле) может быть очень острым, и в современных спорах это чувствуется. В таком взаимонепонимании массовая культура опирается на (еще плохо переваренное) «наше наследие» прошлого, а авангард как ему и полагается, демонстративно от него отталкивается (на самом деле, конечно, тоже опирается на прошлое, только на иные его традиции). Поэтому нам и пришлось начинать разговор с вопроса «наследие прошлого и массовая культура», а конец такого разговора, понятным образом, теряется в гаданиях о тех путях, по которым пойдет развитие культуры ближайшего будущего.




http://flibustahezeous3.onion/b/244208/read#t4
завтрак аристократа

Ю.М.Поляков из книги "Желание быть русским" - 22

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1687425.html и далее в архиве


Второй раздел
Битва за память



Фабрика гроз



«На зеркало нечего пенять, коли рожа крива!» – буквально так и возражает эфирная публика на любую критику в свой адрес, уверяя при этом, что телевидение – есть зеркало современного российского общества. Это не так. Я берусь утверждать, что сегодняшнее российское ТВ за некоторыми исключениями абсолютно не справляется с ролью «говорящего правду стекла» – ежели воспользоваться известной строчкой В. Ходасевича. Нынешнее ТВ – это даже не кривое зеркало, ибо кривым, мутным, покрытым черными пятнами умолчаний зеркалом было позднее советское телевидение. Нынешнее ТВ – это зеркало разбитое, точнее, пустая рама от него.

Помните замечательный эпизод из комедии Макса Линдера «Семь лет несчастий», использованный, кстати, в виде изящной цитаты В. Меньшовым в «Ширли-мырли»? Лакей случайно разбивает зеркало и, чтобы скрыть это, пока принесут новое, начинает работать «отражением»: старательно повторяет все движения хозяина… Мутное советское телевидение – особенно в последние годы своего существования – все-таки отражало реальные общественные процессы. Доблесть эфирного люда как раз и заключалась в том, чтобы, имитируя лояльность режиму, показать народу правду о происходящем. Именно поэтому стал возможен феномен Ельцина. Волна, внесшая его в Кремль, имела по преимуществу эфирное происхождение. Сегодня же основная доблесть заключается в том, чтобы, имитируя правдивость, продемонстрировать власти свою лояльность.

Почему же телевизионщики так легко отдали то, ради чего, собственно, отечественное интеллигентство позволило разворошить, распатронить, растерять страну? Я имею в виду свободу слова. Почему? Ну, во-первых, потому, что из всех природных богатств России эфир оказался самым выгодным в смысле добычи и продажи. Так что даже рядовой «бурильщик» не внакладе, не говоря уж о «мастерах», «начальниках буровых» и «владельцах вышек»… А во-вторых, сработал эффект «второго брака». Можно, впервые разведясь, всем докладывать, каким чудовищем была твоя супруга – в нашем случае советская власть. Но вот уже и вторая жена – демократия. И снова мерзавка? А может, ты сам… не того? Статистика показывает, за второй брак люди держатся крепче, даже если он и устраивает их меньше первого, расторгнутого… Кстати сказать, демократия оказалась дамой куда более прагматичной и строгой, нежели ее увядшая предшественница, и требует ежедневных многократных доказательств любви и уважения.

Свободным по-настоящему наше телевидение было дважды – в периоды двоевластия. Я имею в виду противостояния «Горбачев – Ельцин» и «Ельцин – Верховный Совет». Оба раза оно свободно выбрало Ельцина. И этот свободный выбор телевизионной общественности обусловил совершенно несвободный выбор всей страны. Удивительно, но антикоммунистическое телевидение в точности сымитировало советское голосование за единственного кандидата, ведь в эфире Б. Ельцин был практически один – по крайней мере, возникало такое ощущение. Я говорю об этом не из злопамятности, а потому что не хочу, чтобы это повторилось во время новых выборов, к которым уже все готовятся морально и материально. Мне иногда кажется: если деньги, которые уходят на покупку голосов избирателей, пустить, как говорится, в экономику, то их хватит на то, чтобы вовремя отдавать зарплаты, пенсии, детские пособия обладателям этих самых «голосов». Возможно, еще и на культуру с наукой останется…

Сегодня, по-моему, уже все испытывают чувство удручающего безначалия или, как мог бы сказать Солженицын, «бесхозяинья» в Отечестве. Но давайте сознаемся, за надоевшим риторическим вопросом «А кто тогда?» стоит не отсутствие в России серьезных политиков, способных возглавить страну. За этим вопросом стоит отсутствие оных в виртуальной реальности телевидения. Нет, они могут появляться на экране, и даже довольно часто, но именно в виде умело смонтированной иллюстрации к роковому дефициту общенациональных лидеров. С другой стороны, кому в каком похмельном сне до отставки Черномырдина грезился на посту премьера неведомый Кириенко – лысоватый улыбчивый юноша со стальным взглядом фининспектора? Хватило трех телевизионных дней, чтобы превратить его в гиганта мысли, отца русской демократии и надежду простых россиян. Настоящий политик – это алмаз, созданный, «спрессованный» чудовищными перегрузками нашей нынешней жизни. Конечно, без средств массовой информации, и особенно ТВ, занимающихся огранкой каждого публичного алмаза, тут не обойтись. Но если огранщик сам начинает изготавливать «диаманты» в нужное время и в нужном количестве, называется это по-другому: подделка.

А сколько таких «подделок» шагнуло с телеэкрана в реальную политику, экономику, культуру! И что же в результате? Кто-то из них быстро прокололся на страсти к бесплатным элитным квартирам, халявным фазендам или литературным гонорарам, не снившимся даже Чейзу. Кто-то сам потихоньку сошел со сцены и красивенько живет на те самые деньги, которых так не хватает нынче казне и которые мы выпрашиваем у мирового сообщества с плаксивым занудством алкоголика, жаждущего опохмелиться. Кто-то, как Собчак, почуяв затылком ледяное дыхание уголовного кодекса, превратился в политического эмигранта. Кто-то просто отъехал из «этой непредсказуемой страны», как говорится, от греха… Но многие продолжают свою двойную жизнь – бодро-созидательную на телеэкране и бездарно-разрушительную в реальности. Что-то не стало, например, романтических репортажей из Нижегородской губернии. Оно и понятно: на этом испытательном полигоне рыночных реформ произошла катастрофа. Такая, что отчаявшиеся жители Нижнего выбрали себе мэром ранее судимого Клементьева. А зачинатель и руководитель ткнувшихся испытаний, Б. Немцов, в недавнем прошлом близкий друг и компаньон вновь осужденного Клементьева, перебрался в Москву, поближе к центру реформаторского смерча и ежедневно улыбается нам с телеэкрана. Недавно вот руководил захоронением царских останков и, разумеется, провалил порученное дело. Вместо общенационального примирения получилась общенациональная склока – с массовой неявкой на траурную церемонию и многомесячным нытьем о нехватке денег на «похороны века».

Удобным инструментом таких вот телевизионных подделок служат телерейтинги. Изготавливаются они, по-моему, там же, где и идеальное красящее средство «Титаник», с помощью которого незабвенный Остап превращал Кису Воробьянинова в Конрада Карловича Михельсона… Скажу больше: мне вообще иногда кажется, что некоторые рейтинги и даже целые аналитические программы делаются исключительно для Б. Ельцина, наподобие той «Правды» в одном экземпляре, которую собирались выпускать для больного Ленина. Телеаналитики, морща небогатые лобики, ведут с властью довольно сложную игру, делая вид, будто они, как тот нашкодивший лакей из комедии Макса Линдера, повторяют движения хозяина. Но на самом-то деле хозяин, не замечая того, начинает повторять движения гримасничающего в пустой раме слуги. В результате многие политические решения, как мне кажется, принимаются не на основе анализа реальной жизни, а на основе анализа ее телевизионной версии, порой очень далекой от действительности. Вот такая электронная дориангреевщина!

Посмотрим, к чему это привело! Что мы имеем не в «Итогах», а в итоге? А имеем мы после многолетней верности курсу реформ обобранное, нищее в своем большинстве население, убывающее со скоростью миллион человек в год. (И что им, в самом деле, не рожается, когда на экране столько памперсов?) Имеем два миллиона беспризорных детей, а каждый четвертый ребенок школьного возраста не умеет читать-писать. (Вот тебе, бабушка, и Всемирный день защиты детей!) Имеем в регионах истошный сепаратизм, горячие точки, сотни тысяч убитых и миллионы беженцев. (Зато суверенитета все нахавались на век вперед!) Имеем вставшие заводы и разоренное сельское хозяйство. (Заграница, очевидно, нас обует и накормит!) Имеем обескровленную науку и разгромленное наукоемкое производство. (Наш долгожданный новый Михайло Ломоносов наверняка перебрался уже куда-нибудь в Филадельфию и прозывается теперь, например, Майкл Брейкноуз.) Имеем деморализованную, стремительно теряющую боеспособность армию все с той же дедовщиной и добавившейся в последние годы бескормицей. (НАТО нас не тронет, а может, даже и защитит!) Имеем страшную криминализацию общества сверху донизу. (Глеб Жеглов с его прекраснодушной убежденностью, что вор должен сидеть в тюрьме, просто застрелился бы от позора.) Имеем шахтеров, легших на рельсы. (Вместо Б. Ельцина, надо полагать!) Имеем чудовищный внешний долг. (Потомкам в лаптях придется ходить, чтобы расплатиться!) Если это не общенациональная трагедия, то что же тогда?

«А разве телевидение об этом не сообщает?» – возразите вы. Сообщает. Может даже беспризорного мальчишку, живущего, как Маугли, в собачьей стае, показать. Более того, катастрофизм нашего времени подается на телеэкране с особой тщательностью и изысканностью. Но лично я все время ловлю себя на ощущении, что все это как бы вид на последний день Помпеи со стороны. Очень странно, ибо многие тележурналисты взаправду погибли под обломками нашей рушащейся уже не один год российской Помпеи. Откуда это принципиальное несовпадение мироощущений основной части населения и тех людей, которые определяют даже не содержание, а скорее – нравственно-эмоциональное состояние эфира? 

Для того чтобы понять экономические причины такого несовпадения, достаточно посмотреть на автомобили, припаркованные рядом с Останкинским телецентром. Нет, я горячо за то, чтобы человек, работающий на телевидении, жил хорошо, тем более что я и сам веду передачу на ТВ. Но я так же горячо против того, чтобы профессор подрабатывал сторожем, шахтер спускался в забой голодным, офицер стрелялся от безысходности и позора, а безденежные учителя отказывались начинать учебный год. Впрочем, надо быть справедливым: на ТВ так же месяцами иногда не выдают зарплату, а на роскошных иномарках разъезжает верхушка. Рядовой эфирный люд добирается от метро «Алексеевская» до Останкино на маршрутке.

В чем же дело? Позволю себе высказать предположение: современный телевизионный деятель ощущает себя представителем и выразителем интересов так называемого благополучного «среднего класса», широко разрекламированного «младореформаторами», но так и не возникшего вследствие чудовищных ошибок, глупостей и преступлений, совершенных в процессе демонтажа совсоцсистемы, а также в результате определенных национально-исторических особенностей. Отсюда и это принципиальное несовпадение, ибо ТВ, опять-таки за некоторыми исключениями, основывает свое мировидение и вещание на идеологии тончайшей общественной страты, вообразившей себя вполне благополучным и многочисленным средним классом. И в этом смысле наше ТВ в самом деле фабрика грез.

Помните французскую королеву, впоследствии обезглавленную, которая народу, жаловавшемуся на отсутствие хлеба, советовала в таком случае питаться пирожными? Недавно Хакамада в телевизионной дискуссии царственно посоветовала шахтерам выживать с помощью сбора грибов и ягод. Оператор показал лица шахтеров крупным планом как раз в тот момент, когда популярная политесса призывала их вернуться в эпоху первобытного собирательства, и лично мне стало ясно: от фабрики грез до фабрики гроз – всего один шаг…

Сознание своей классовой правоты некогда гнало бойцов через гнилой Сиваш на штурм Перекопа. Такое же чувство, вероятно, позволяет сегодня человеку, читающему в эфире последние известия, совершать над нами ежедневное эмоциональное насилие, навязывая не только иерархию информационных ценностей, но и свою эмоциональную оценку происходящего. Это, кстати, не так уж безобидно и тяжко действует на психику. Иной раз даже затоскуешь по нейтрально-замороженной энергетике застойных дикторов. Между прочим, мой ризеншнауцер, пес нервный и чувствительный, как только на экране появляется одна чересчур нахрапистая и издерганная дикторша, просто, поскуливая, выходит из комнаты. Чует, собака!

Эмоциональное и информационное насилие над нами осуществляется разными способами. Но из всех способов важнейшим является ирония. Тотальная ирония. Отсюда пародийный модус повествования, усвоенный современным нашим ТВ. Незнакомка Крамского, ожившая для того, чтобы брезгливо смахнуть с плеча птичий аксельбант, – своеобразный символ этой постмодернистской чувствительности. Кстати, все эти бесконечные ремейки, эти старые песни на новый лад четко укладываются в постмодернистскую эстетику пастиша, цитатного пересмешничества и черного юмора. Виртуальная эсхатология, умозрительное восприятие «мира как хаоса» вообще характерны для молодежи стабильного и благополучного среднего класса. Но у нас-то значительная часть населения живет в предощущении вполне реальной социально-экономической катастрофы, в обстановке вполне реального хаоса…

Им этот телевизионный постмодернизм абсолютно не понятен и даже вызывает раздражение. Ведь нынешнему телерепортеру ирония, как правило, заменяет то, что во времена застойного ТВ называлось «личным отношением», а иногда заменяет и просто знание предмета повествования. Ирония исчезает лишь в том случае, когда информация касается самих тележурналистов, шире – деятельности СМИ или нескольких священных коров и быков, которым позволено больше, чем Юпитеру.

Зато уж деятельность оппозиции для нашего ТВ совсем не предмет отражения, а объект пародирования. Достигается это самыми разнообразными способами. На снижение работает все – дебильный ракурс, неудачная оговорка, позевывание в заседании… Про такие элементарные вещи, как глумливый монтаж и пренебрежительный закадровый комментарий, даже не говорю. Если бы Чубайса хотя бы несколько раз показали с той саркастической нелюбовью, с которой показывают, скажем, Зюганова, рыжеволосого «общенационального аллергена» давно бы уже в политике не было. Понятно, что угодное власти мероприятие снимается оператором сверху, если много народу, и снизу, если мало. И наоборот, неугодное мероприятие снимается снизу, если много народу, и сверху, если мало. Но это уже даже бабушки на завалинках знают.

Чтобы ни у кого не возникло подозрения, что зеркальная рама давно пуста, ТВ постоянно знакомит нас с мнениями случайно встреченных на улице прохожих россиян. Делается это так. Не допустили президента Лукашенко, скажем, в Ярославль, и вот у ярославских молодоженов спрашивают, как они к этому возмутительному факту относятся. Молодоженам, торопящимся на брачное ложе, понятное дело, все равно… Хороший репортерский ход, не правда ли? Но лучше, конечно, было бы в первую брачную ночь из-под кровати с микрофоном вылезти да и спросить: могут и вообще – к радости противников воссоединения Белоруссии и России – даже не вспомнить, кто такой Лукашенко…

К некоторым политикам эфирный средний класс вслед за отдельными олигархами, разбогатевшими на абсурдистском разделе общенациональной собственности, испытывает совершенно явную и устойчивую неприязнь. Причем чем больше в этой фигуре государственнической энергии, тем неприязнь сильней. Ничего странного тут нет: восстановление мощной государственности неизбежно приведет к пересмотру раздела собственности и к переориентации телевидения с идеологии несуществующего класса на идеологию общенациональных интересов. А это, как ни крути, затронет судьбы многих людей, определяющих нынешний эфир, коснется это и тех персон, чьи политические судьбы определяются исключительно эфиром…

Со сказанным тесно связана и еще одна особенность современного российского эфира. «Младореформаторы», окончательно пришедшие к власти под звуки «Лебединого озера» (кстати, поставленного в телепрограмму за неделю до событий), в значительной степени «юниоризировали» ТВ, приспособив под интересы энергичной, перспективной, но не обладающей достаточным социальным и жизненным опытом части общества. Именно на них, смело шагающих в светлое капиталистическое будущее, рассчитаны ужастики про развитой социализм, дубовые американские боевики, клипы и интервью, взятые у простодушных звезд на диванах, на крышах, на кухнях, в автомобилях и в постелях… Кстати, внимание агитпропа первых лет советской власти тоже было направлено в основном на молодежь, которой предстояло жить при социализме. Впрочем, о большевистских методах нынешней власти я уже писал многократно…

Да простят меня члены самопровозглашенной телевизионной академии, но наше телевидение порой напоминает мне «классный подряд». Была, точнее, грезилась когда-то такая комсомольская инициатива: выпускной класс ехал в колхоз и брал под свою ответственность, скажем, свиноферму. Так вот, когда я переключаю программы, у меня иногда складывается впечатление, что выпускной класс московской английской спецшколы взял в подряд отечественное телевидение. Дело нашлось всем – и действительно способным, и тем, что с «фефектами фикции», и даже второгодникам… Что из этого вышло – перед глазами у каждого из нас, причем каждый божий день.

А если всерьез, произошла чудовищная деинтеллектуализация ТВ. Писателя на экране заменил скетчист, историка – журналист, кое-что почитавший по истории, ученого – полуневежественный популяризатор. Остались, конечно, еще реликты профессионализма, но я говорю о тенденции. Как стойкий оловянный солдатик, долго держался канал «Российские университеты», но и он сгорел в огне предыдущей президентской кампании. А ведь это была одна из лучших общеобразовательных программ в мире! Общественность, конечно, повозмущалась, было протестующее письмо творческой интеллигенции в «Труде», статьи в «ЛГ» – но власть их попросту не заметила… Впрочем, через некоторое время, одумавшись, президент одарил нас каналом «Культура». Спасибо, конечно! Но когда же мы изживем эту чудовищную традицию – сначала взрывать намоленный храм, а потом на его месте возводить точную копию?

Из эфира ушел серьезный разговор. Вы давно слышали с экрана стихи, если не считать Евгения Евтушенко? Крылатого Пегаса заменили прокладки с крылышками… Умер историк М. Гефтер. Умер для телевидения В. Распутин, шестидесятилетие которого вообще не заметили, хотя на пятидесятилетии выпускника кулинарного техникума Г. Хазанова, дай ему Бог здоровья, мы вместе с ТВ гуляли чуть не неделю! А удаление с телеэкрана хлопотливого литературного Саваофа Солженицына – вообще символ эпохи. Представьте себе Льва Толстого, приносящего статью, скажем, в «Ниву» и получающего ответ: «Низковат у вас, граф, рейтинг! Мы лучше на этом месте святочный рассказец напечатаем…» Заметьте и еще одну тенденцию: если прежде в эфире были нежелательны деятели культуры в основном государственно-патриотической направленности, то теперь та же участь постигла думающих и совестливых либералов. Самые противоположные люди сошлись в неприятии того, что сегодня творится в стране, и… исчезли с экрана. А что взамен? В качестве интересных гостей все чаще приглашаются в студию тележурналисты, шоумены, дикторы… Это как если б таксисты, вместо того чтобы возить пассажиров, начали бы катать друг друга!

Особо хочется сказать о кинофильмах, в основном американских, которые без конца крутят по ТВ. Об уровне даже говорить не хочется – наши рядовые «мосфильмовские» ленты смотрятся после них как высокое искусство. А уж от лент «Москва слезам не верит» или «Место встречи изменить нельзя» просто дух захватывает. Обилие «импорта» нам объясняют тем, что-де советский кинематограф в свое время не обеспечил нас достаточным для многочасового и многоканального вещания киноматериалом. Допустим… Но почему тогда так любовно и тщательно отбираются для нас американские боевики, снятые в самый разгар «холодной войны» и показывающие, как хорошие американские парни бьют, режут, стреляют, взрывают тупых монстров, одетых в странную форму – гибрид советского кителя и гусарского ментика времен войны 1812 года. (Звезда Героя Советского Союза величиной с орден Белого орла прилагается.) Не уверен я, что американцы при всей своей симпатии к интенсивно идущему в России процессу саморазрушения, освященному братской дружбой Билла и Бориса, показывают своим налогоплательщикам, скажем, весьма неплохой сериал «ТАСС уполномочен заявить»… Они же не идиоты, чтобы за свои деньги воспитывать у соотечественников комплекс национальной неполноценности. А мы? Идиоты?..

Телевизионщики любят показывать, как кто-нибудь закрывает растопыренными пальцами объектив камеры. Да, кто-то закрывает, потому что боится правды… Но очень многие закрывают, потому что боятся неправды. Покажут то, чего не было, да еще обсмеют мимоходом… Нет, нам не нужно ТВ упертых политинформаторов, но и телевидение бездумного хохмачества, взирающее на трагедию страны с позиций несуществующего эфирного класса, тоже не нужно… ТВ – одна из важнейших опор государства, а не агрегат по выкорчевке оных. А в комедии «Семь лет несчастий» события разворачивались следующим образом: хозяин, заподозрив, что лакей его просто-напросто морочит, сначала приставил к несуществующему стеклу свой зад, а потом быстро, так, чтобы «отражение» не успело среагировать, обернулся… Надо ли объяснять, что он увидел перед собой?! Разъярившись, хозяин (в исполнении Макса Линдера) схватил что-то тяжеленькое, чтобы прибить глумливца, а тут как раз внесли новенькое, серебряно-невинное зеркало. И тяжеленькое полетело в настоящее отражение. Бац! Звон осколков…

И снова – пустая рама.

«Литературная газета», август 1998 г.




http://flibustahezeous3.onion/b/572287/read#t22
завтрак аристократа

В.С.Токарева Размышления по поводу

Однажды, в советские времена, меня пригласили в сад «Эрмитаж» на встречу с читателями.

Я согласилась и приперлась в сад «Эрмитаж» в полном боевом оперении: платье от спекулянтки, прическа от парикмахера Жана – армянина из Франции.

Встреча происходила на свежем воздухе. Читателей собралось немало, человек сто, а может, двести. Они сидели на скамейках, а я перед ними за отдельным столом.

Читатели, как правило, женщины от сорока до шестидесяти, но попадаются и мужчины. Редким и драгоценным вкраплением. Для меня это означало, что меня читают не только женщины, но и все люди.

Я читала свой последний рассказ. Отвечала на вопросы. Атмосфера сложилась дружественная. Я нравилась читателям, а они – мне.

Неожиданно от читателей отделилась объемная фигура, прошествовала не торопясь и остановилась возле моего стола. Далее последовал монолог минут на тридцать.

Я не стала ее перебивать и слушала вместе со всеми.

Прежде всего, я ее узнала. Это была довольно известная журналистка Надежда Сидорова. Она часто мелькала в телевизионных передачах и была интересна своими «НЕ»: НЕ-молодая, НЕ-красивая, НЕ-изящная. Весила полтора центнера. Ходила в длинных юбках, носила шляпы. Этакий носорог в шляпе. Она ничего не стеснялась: ни своей формы, ни содержания. И это содержание она охотно выкладывала перед желающими послушать.

В сад «Эрмитаж» ее никто не приглашал. Она воспользовалась случаем. Ей хотелось внимания и успеха. Вдобавок ко всем «НЕ» можно прибавить еще одно: НЕ-скромна.

Я ничего не имела против ее появления. Наоборот. Я устала. У меня открылась возможность помолчать и отдохнуть. Я сидела и с удовольствием слушала ее историю.

История такова: она поехала в дом отдыха и познакомилась там с мужичком и у них завязался роман. Когда они вернулись в Москву, захотелось роман продолжить, но негде. У Надежды дома муж, у него примерно то же самое: семья.

Надежда договорилась с подругой, та дала ключи от своей квартиры. Квартира находилась на выселках в спальном районе, не то в Выхино, не то в Братеево. У черта на рогах. Надежда тщательно готовилась к встрече: купила бутылочку, приготовила мясо с приправами, взяла магнитофон (тогда это была кассетная бандура, довольно неподъемная) и со всем этим, нагруженная как осел, поехала в Выхино или Братеево. Своему любовнику она продиктовала адрес по телефону, и после работы он поперся на зов любви на трех видах транспорта: троллейбус, метро с двумя пересадками, автобус шесть остановок. Добравшись до нужной остановки, он долго бродил между одинаковыми домами. Никаких указателей, прохожие тоже путались.

Все плохое кончается когда-нибудь. Мужичок нашел наконец нужную квартиру.

Надежда включила свой магнитофон, полилась тихая музыка, танго тридцатых годов, музыка забытого ныне композитора Строка.

Надежда была в длинной юбке и в шляпе с широкими полями. Она поплыла на кухню, чтобы подогреть мясо. Любовник скинул ботинки, лег на диван. И заснул. Устал, бедный. Рабочий день, плюс дорога, плюс возраст. Не много, но и не мало, пятьдесят два года.

Когда Надежда появилась из кухни с выпивкой и закуской, ее любимый храпел как заведенный трактор. При выдохе его губы отдувались и получался звук «пу-у»… Носки были чистые, но с дырой на большом пальце – минус жене. Его живот лежал рядом с ним, как отдельный. Нужна ему эта любовь? И сколько хлопот вокруг такого простого дела…

Надежда рассказывала ярко, смешно. Вышучивала себя, не стесняясь. Только талантливая и сильная личность может вышучивать себя прилюдно. Однако есть действия, которые делать можно, а говорить о них нельзя. Туда же относится грех прелюбодеяния. Люди – не собаки, у которых соитие бывает раз в год. Человек делает это много чаще, но сие личное дело каждого и не выносится на коллективное обсуждение.

Содержание выступления было сомнительное, но форма – выше всех похвал. Рассказывала Надежда замечательно.

Я писатель, ценю слово. Для меня очень важно, как человек звучит. Но зрители не смеялись, скорее недоумевали.

Надежда окончила монолог и ждала реакции. Поднялась женщина средних лет, похожая на учительницу, и сказала:

– Вы выдаете свои недостатки за достоинства…

По рядам прошел одобрительный гул.

Надежда Сидорова воочию убедилась: ее не поняли и не приняли. Подумала, наверное: «Ну и хрен с вами» – и удалилась восвояси. Обиделась. Она старалась, хотела как лучше, для них же и старалась, метала бисер перед свиньями…


Я потом долго думала: зачем она вылезла? Хотела внимания, это понятно, но это не все.

Надежда – талантливый человек. Этот талант давит на крышку, как пар у закипевшего чайника. Нужно выпустить пар. И она его выпускает. Рассказывает и сама упивается своим рассказом, и ради красного словца не пожалеет мать и отца, и тем более себя. Что касается ее «НЕ», она не может стать моложе, изящнее, поэтому не прячет недостатки, а стилизует их: юбка, шляпа. Ее прием, ее оружие – эпатаж. Она будоражит людей. Они только успевают вздрагивать.

Через какое-то время я увидела Надежду по телевизору в обществе молодого любовника. Это была желтая сплетническая передача, а обыватели обожают сплетни.

Любовник Надежды Сидоровой – мальчик двадцати четырех лет, похожий на Джорджа Клуни, облегченный красавец, пустой и бедный. И дурак, судя по всему, иначе бы не лез на всеобщее обозрение в обнимку с носорогом.

Первое, что я подумала: а где его родители? Куда они смотрят? Во что превратится его душа после такой откровенной продажи?

А вдруг он ее любит? А вдруг…


На другой день после желтой передачи я пошла гулять. Мой путь лежал мимо детской песочницы. Дети сиротливо ковырялись в песке, а няньки сбились в кружок и горячо обсуждали «Джорджа Клуни» с Надеждой.

– Позорище! – заключила домработница Люба.

– А почему? – не согласилась Другая.

– Потому, что он ей внук. Поэтому.

– Ну и что? Сидорова – молодец. Она взломала стереотип. Я тоже себе молодого заведу.

– Не с ровесником же ей спать! – поддержала Третья. – Ей сколько? Шестьдесят? Значит, ее партнеру должно быть семьдесят. Дед.

– Почему обязательно семьдесят? Можно и сорок. Мордюкова тоже молодых любила…

– Мордюкова была с магнитом, – заметила Люба. – Сколько угодно молодых, которые никому не нужны, а есть старухи – с магнитом, в них до старости влюбляются. Лиля Брик, например.

– Эдит Пиаф, – подсказала Другая.

– Анна Ахматова, – добавила Третья.

«Какие образованные домработницы», – подумала я и пошла мимо. Неудобно стоять и подслушивать. Надо либо подойти, либо двигаться дальше.

Я услышала мнение народа: «Сидорова взломала стереотип».

Всегда считалось, что, переступив через шестьдесят лет, женщина переходит в статус бабушки-старушки и должна сидеть со спицами в руках и вязать внукам шерстяные носочки… В шестьдесят лет что-то заканчивается, а что-то начинается. Начинается свобода. А свободой каждый распоряжается по-своему.


Надежда Сидорова умерла вскорости. И магнит не помог. Но она так и осталась в моих глазах: круглолицая, лукавая, неповзрослевшая.

Хорошо, что она была.




Из сборника "Муля, кого ты привёз?"

http://flibustahezeous3.onion/b/401304/read