February 8th, 2021

завтрак аристократа

Дарья Ефремова «Миллениалам не до лирики. В них даже нет протеста» 29 января 2021

ПИСАТЕЛЬ АЛЕКСЕЙ СЛАПОВСКИЙ  -  О КОНФЛИКТЕ ЦЕННОСТЕЙ, ГОТОВНОСТИ К ПЕРЕМЕНАМ И ПРЕЛЕСТЯХ НЕЗАВЕРШЁННОСТИ


Апатичный человек ничего не хочет, а равнодушный ко всему готов. Столкновение разных эпох эффектно для аннотации, но плоско в романе. Поколения различаются не по возрасту, а по образу мыслей. Об этом писатель Алексей Слаповский рассказал «Известиям» после выхода в свет своего нового романа «Недо».

— «Редакция Елены Шубиной» позиционирует вашу книгу как роман-столкновение, а мне показалось, что пожилой литератор Грошев и его незваная гостья Юна — люди схожих ценностей, хотя он привычно ворчит на молодое поколение за прямоту, грубость и необразованность. Насколько здесь важен конфликт отцов и детей?

— Он присутствует только на уровне фабулы: к возрастному одинокому мужчине приезжает совершенно посторонняя девушка из Саратова от каких-то знакомых, которых он и вспомнить не может. Причина банальна — ей нужно найти работу в Москве, жить негде, а у Грошева есть свободная комната, и он не сумел отказать. Юна, она же Юнона — типичный представитель своего поколения: одевается в стиле унисекс, не имеет авторитетов, судит обо всём с видом эксперта, хотя мало в чем разбирается, даже о штурме Белого дома «что-то слышала» и мультфильм про 38 попугаев не смотрела, зато хорошо дерется и лихо пьет водку. В общем, девчонка кажется герою довольно скучной и обыкновенной, как и все ее ровесники.

Это можно было бы рассматривать как столкновение разных эпох и ценностей — эффектно для аннотации, но плоско в романе. Моя книга про столкновение с самим собой. Именно поэтому общение с Юной поначалу напоминает Грошеву игру в сквош, или, говоря по-нашему, в пристенок. Но вскоре оказывается, что за отзывчивую и благодарную стенку он принимал крайне коварного, хотя и неумелого партнера.

123

Фото: АСТ: Редакция Елены Шубиной
Обложка книги Алексея Слаповского «Недо»



— Ваш герой, как и многие из нас, живет немного на черновик. «Недо» — это про недостаточность?

— Так называется папка с файлами на компьютере Грошева. Там собраны отрывочные записки разных лет, из которых он пытается сложить роман. Ему есть что вспомнить, он прожил бурную жизнь — было несколько браков, несколько ярких романтических историй, включая роковую первую любовь, была довольно беспокойная и денежная работа — он был пресс-секретарем теневого олигарха, крупного чиновника. Но ни один из его текстов не закончен, это сплошные начала. Почему? Мой герой не знает, хочет ли рассказать о себе правду или похитрее ее скрыть. Его читательницей и слушательницей оказывается Юна. На ней он проверяет, интересна ли его история в новом времени, нужны ли кому-то его опыт, мысли. А она то вникает и сопереживает, то вообще не въезжает, чего он парится. И Грошев заводится — выходит, что не она ему доказывает свою состоятельность, а он ей.

— Я сторонник теории не горизонтальных, а вертикальных поколений — не по возрасту, а по образу мыслей, действий, ценностям. Неспроста люди разного возраста иногда легко находят общий язык. Юна отчасти права. Хотя, безусловно, есть некоторые поколенческие черты. Нынешние молодые меньше склонны к рефлексии, они честнее, мы были самоеды, но куда более искушенные — все-таки мы жили в довольно лицемерное время и с детства привыкали к социальным играм. Они если и играют, то только когда это надо для учебы или работы. Лениво и без огонька. Они монохромные.

Писатель Алексей Слаповский на церемонии вручения национальной литературной премии «Большая книга» в Доме Пашкова

Писатель Алексей Слаповский на церемонии вручения национальной литературной премии «Большая книга» в Доме Пашкова

Фото: ТАСС/Сергей Фадеичев



— А старшие?

— Мы были переливчатыми, лицедействующими — какое там простодушие! Наше общество было театрализованным. Не случайно все так любили самодеятельность, сцену, фестивали КСП — это же неделя сплошного театра, да еще в палатках, у костров. Даже отношения между юношами и девушками развивались в духе песни «Милая моя, солнышко лесное»: встретились, полюбили и разъехались, такой вот веганский эротизм. Нам нравилось быть всеядными, много читать, писать музыку и стихи. Миллениалам не до лирики. У них же много проблем — часто нет возможности получить хорошее образование, устроиться на работу по специальности. Они напрочь лишены какой бы то ни было идейности. Если и чувствуют себя в оппозиции к каким-то обстоятельствам, то переносят это скучно и спокойно.

В них нет даже протеста, а нам хотелось обойти бюрократические препоны и сделать что-то созидательное, для себя, для страны. Смысл жизни в движении, извините за банальность. А у них оно очень раздробленное, личное, частное, по мелочам. Зато они более естественные. Им не стыдно сказать, что они чего-то не видели или не читали. У нас было: «Ты читал Джойса?» — «Конечно!» — «И как тебе?» — «Не знаю, плохой перевод, надо бы прочитать на английском». А эти скажут — идите вы своим со Джойсом! Моя героиня подала Грошеву пример естественности, она ни за что не стала бы оправдываться, извиняться за то, в чем не считает себя виноватой. Они не любят чувствовать себя дискомфортно. На своей шкуре это знаю — у меня четверо детей разных возрастов, общаюсь, наблюдаю. Да еще преподавал в Литинституте, веду лабораторию молодых драматургов. Надеюсь, не очень соврал, когда описывал миллениалов.

— Вы не избегаете бытовизма: Грошев пошел во «Вкусвилл», нашел там дорогущие бакинские помидоры и не купил, кафель у него в ванной красный с голубыми парусниками на бордюре, обои в спальне с утятами, и переклеить лень, а по ТВ объявляют нерабочую неделю. Не боялись такой близости к актуальным реалиям?

— Не только не боялся, но и специально на это пошел. Подробность, прикрепленная к определенному конфликту и состоянию, не пугает своей актуальностью, она остается жить. Я ни в коей мере не сравниваю себя с классиками, но многие из них обожали актуальные, конкретные детали. Например, Гоголь подробнейшим образом описывал обеды Чичикова и развешанные у Собакевича портреты полководцев с упоминанием фамилий. Вот и мне захотелось, чтобы современный вещный мир сохранился вместе с моими героями, чтобы читатель будущего, если ему попадется моя книга, узнал, как выглядели натуральные помидоры и огурцы, которые когда-нибудь исчезнут из магазинов. Было интересно искать взаимосвязи вещей и людей, низкого и высокого, задерживать взгляд или, выражаясь киношным языком, снимать стоп-кадры.

А динамика есть в развитии отношений, они — всегда детектив. Мне было важно передать ощущение конца этапа, и это не только мировоззрение моего героя, который в силу возраста выходит на финишную прямую. Происходит смена исторических формаций, об этом многие говорят, хотя некоторые дают нынешнему миропорядку еще лет десять. Но, знаете, психологически эпоха всегда кончается раньше, чем фактически. Советский Союз рухнул не во время Беловежских соглашений, он ушел в 1980-е, под траурную музыку череды похорон — Суслова, Брежнева, Андропова, Черненко. И дело, конечно, не в том, что эти люди ушли. В наших душах выгорели прежние ценности, надоели старые привычки.

Мы до сих пор живем в трех временах: одном настоящем и двух прошедших. То есть — и девяностые помнятся, и все советское рядом, причем иногда советское даже ближе, а то и вовсе вернулось. Это как рыбаки забросили бредень, тащат, а к нему прицепился забытый старый, где все рыбки уже передохли, а вытащили — нет, живы, хвостиками дергают, опять поплавать хотят. То, что сейчас называют общественной апатией, на самом деле ощущение завершенности исторического периода. И это не апатия, а равнодушие, которые совсем не синонимы. Это готовность к переменам, как ни странно. Апатичный человек ничего не хочет, а равнодушный ко всему готов.

Писатель Алексей Слаповский во время общения с читателями

Писатель Алексей Слаповский во время общения с читателями

Фото: Global Look Press/Alexander Legky


— Действие романа разворачивается на фоне начавшейся пандемии.

— Да, и она не выходит на первый план, это только фон — не резкий, а бытовой, привычный. Общество удивительно быстро привыкло к новым условиям.

— Не навредила она только литературе. Многие писатели заговорили о Болдинской осени.

— У меня даже не осень, а Болдинский год. Столько, как сейчас, я еще никогда не писал. Пытался противодействовать этому состоянию.

— Роман вы написали за весну и лето?

— Я, как и мой герой, вынашивал этот замысел лет двадцать. Всё было готово, просто появилась форма для заливки. У меня в компьютере тоже есть папка «Недо», и фрагменты своих черновиков я подарил герою.

Обложка книги Алексея Слаповского «Ксю»

Обложка книги Алексея Слаповского «Ксю»

Фото: издательство «Время»


— Насколько вредно не дописывать, не договаривать, не доделывать?

— Не знаю, это не такой простой вопрос, как кажется. Не уверен, что каждое дело надо доводить до конца. Многое прекрасно как раз своей незавершенностью. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Иногда, отмерив даже не семь, а пару раз, ты понимаешь, что резать вообще не надо.

— О чем мы еще не поговорили?

— О книге «Ксю», где роман и два рассказа, она только что вышла в издательстве «Время». Если в «Недо» девушка — объект, то в «Ксю» — субъект, я рискнул написать историю от лица совсем юной дочери человека, которого посадили в тюрьму, и ей приходится переосмысливать всю свою жизнь, а потом она буквально едет «в деревню, в глушь, в Саратов». Город, откуда я уехал 20 лет назад, почему-то всё чаще меня притягивает как место действия — туда приезжают, оттуда уезжают. А в новом романе под рабочим названием «Успеть», который я начал, пока всё происходит безвылазно там, в Саратове. Пафосно говоря, возвращение к корням. Или переливание крови из времени и мест моей молодости самому себе.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Алексей Слаповский окончил филологический факультет Саратовского университета. Работал учителем русского языка и литературы в школе, был редактором и заведующим отделом художественной литературы журнала «Волга». Финалист «Русского Букера» и «Большой книги». Автор романов «Синдром феникса», «Я — не я», «Гений», «Неизвестность».

С 2001 года живет в Москве, сотрудничает с телевидением и кино. По его сценарию сняты сериалы «Остановка по требованию», «Пятый угол» и др.



https://iz.ru/1117410/daria-efremova/millenialam-ne-do-liriki-v-nikh-dazhe-net-protesta

завтрак аристократа

Ян АРТ «Цифровой вопрос» Игоря Диденко: отменит ли цифровизация мораль? 29.01.2021

Роботизация, «цифровой контроль», искусственный интеллект, смерть профессий, полная прозрачность, постоянное наблюдение, уничтожение приватности… Мы оказались в «Матрице»? «Да», — этот ответ очевиден. Однако звучит с разной интонацией.



Для одних цифровизация, искусственный интеллект, роботизация — это новые шансы, чуть более скучная и менее романтичная версия будущего — того самого будущего, о котором мы читали в фантастике. Для других — об этом мы тоже читали в фантастике, но уже не обычной, а особой, такой как у Шекли, — это цифровое рабство, тотальный контроль, смерть профессий, цифровой концлагерь. Что происходит на самом деле? Пожалуй, новая книга Игоря Диденко «Не венец творения» — самый масштабный ответ на этот вопрос.

Эта книга для меня — вне обычного ряда. Поскольку документальные книги практически не читаю. За последние года два прочел максимум полдюжины документальных книг, если считать перечитывание Клаузевица, Вильяма Виллиса, Мишеля Песселя, Гаяза Исхаки и Аристотеля. Из современных — только книжицу Ричарда Брэнсона (на тему «смотрите, какой я!») и вот — Игоря Диденко. Почему не читаю? Потому что, полагаю, самые главные ответы мы находили, находим и будем находить все же не в документалистике, а в Литературе. То есть — в полном соответствии с Сент-Экзюпери: «Самого главного глазами не увидишь — зорко одно лишь сердце». А во-вторых, чтение должно приносить удовольствие. И в этом плане Винни-Пух куда как продуктивнее Брэнсона.

Забавный парадокс на первый взгляд, но именно Игорь Диденко укрепил меня в обоих этих полаганиях. Его книга удовольствия НЕ приносит. Да и задумана НЕ для этого. Она приносит знание.

Главная ценность, на мой взгляд, книги Диденко — это первое масштабное описание и начало осмысления вот этого самого пресловутого «цифрового пути», по которому столь рьяно двинулось человечество. Со всеми плюсами, минусами и просто новыми реальностями, которые Игорю Диденко удается фиксировать максимально четко и беспристрастно. Несомненное достоинство книги — автор скрупулезно фиксирует все вехи «цифровизации» и очень щедр на фактический материал. Работы соцсетей, проблемы мегагигантов бигтеха, пресловутая индийская тотальная биометрия, суть китайского социального рейтинга и многое-многое другого. От снижения преступности в городах, ставших пионерами систем «Умный город», до тотального контроля в стиле Оруэлла в Уйгурском районе.

Впрочем, книга Диденко — не о технике. Она о человеке. О тех новых проблемах, которые вместе с «цифрой» поставил перед собой человек. О вариантах ответов. И — самое главное — о рисках.

И в плане оценки рисков «цифровизации» Диденко пессимистичен. Возможно потому, что мыслит по-марксистски: бытие определяет сознание. А «цифровизация», роботы, искусственный интеллект делают бытие значительно более комфортным. Следовательно, констатирует Диденко, сознанию придется подвинуться. Причем подвинуться в буквальном смысле — уступить пальму первенства искусственному интеллекту.

«Для того, чтобы реально воплотить в жизнь возвышенные «принципы безопасного интернета», нужно… запретить использование технологии Big Data, то есть сбор любых персональных данных, — пишет Диденко. — А ведь без «больших данных» невозможно обучать нейросети, то есть развивать искусственный интеллект… Вы серьезно верите в возможность повернуть эволюцию вспять?»

Он считает, что «цифровизация» — это не очередной виток знакомого нам «научно-технического прогресса», а новая эра в жизни человечества: «Похоже, исчерпал себя не только капитализм, но и вся модель развития глобального социума, основанная на непрерывном росте. С наступлением эпохи «цифровизации» традиционная экономика подошла к своим естественным пределам... Пренебрежение долгосрочными рисками ради краткосрочных выгод уже стало мировым трендом». Причем эта ситуация, по его мнению, только усилит разрыв в мировом обществе: подавляющее большинство людей начнут жить беднее, люди, контролирующие бигтех, — богаче: «Крупнейшие высокотехнологичные бизнесмены и те власть имущие, кто контролирует «цифровую» архитектуру, инфраструктуру и бизнес-среду, и станут несменяемой элитой человеческого общества будущего, той самой «датакратией», которая будет властвовать на планете в короткий период до того момента, когда настоящие рычаги управления цивилизацией окончательно будут отданы его величеству искусственному интеллекту». Более того, эта датакратия сможет сделать отличия от «основной массы» в буквальном смысле физиологическими: «Как только вполне здоровые люди смогут получить доступ к возможности делать себе «апгрейд», физиологические различия между «улучшенными» и «неулучшенными» людьми станут нормой. Неравенство может стать физиологически обосновано. Ведь сверхспособности и бессмертие, конечно, получат не все. Но те, кто будут это иметь, станут по отношению к простым смертным настоящими богами»…

И автор почти не надеется на вариант, который сам констатирует: «Общественная или государственная собственность на гигакомпании как «объекты критической инфраструктуры» была бы лучшим выходом из ситуации. В идеальном варианте каждый гражданин мог бы получить долю в Amazon, Facebook или Yandex без возможности ее продажи, но с неким переменным доходом в виде дивидендов на эту долю». Однако автор больше верит в куда более неприятный сценарий: «Уже в ближайшие десять-пятнадцать лет мир ждет масштабное сокращение числа рабочих мест, а всем, у кого нет серьезных сбережений, придется зарабатывать себе на хлеб до глубокой старости. Благодаря высокоскоростному интернету и удобным системам электронных платежей мировой рынок труда станет единым целым, и конкурировать придется всем со всеми. И, если, конечно, не случится какого-нибудь непредвиденного и масштабного технологического прорыва, наши дети… будут жить хуже, чем мы». Иными словами, аксиома «прогресс равно качество жизни» перестанет работать уже при нашей жизни. «Технологический прогресс в XXI веке, делая более удобной и комфортной жизнь людей в деталях, больше не ведет к повышению качества жизни населения в своей основной массе», — жестко констатирует Игорь Диденко.

Диденко отмечает, что процесс уступки человечеством «пальмы первенства» уже начался: с 80-х годов средний уровень IQ начал снижаться. И, по его мнению, не за горами момент, когда начнет ломаться и морально-эмоциональная «платформа» человечества. Начнутся изменения в человеческих отношениях. Например — смерть привычных принципов взаимодействия человека и общества. Человек начнет терять то, что веками считалось «священной коровой» — зону приватности или, например, презумпцию невиновности. «Видеофиксация нарушений означает почти автоматическое принятие презумпции вины нарушителя, поскольку камера, алгоритм, нейросеть, если они правильно настроены, просто не могут ошибаться, — пишет Диденко. — Цифровизация стимулирует постепенное, но неуклонное распространение принципа презумпции вины, причем часто это усугубляется для клиента невозможностью доказать обратное».
А дальше — больше: «Чем меньше контактов между людьми, тем ниже вероятность коррупции и различных нарушений. Но если довести эту мысль до абсурда, можно прийти к простому выводу: если людей не будет вообще, никаких нарушений не случится в принципе. Останется только научить роботов потреблять, и общество станет стабильным и утопично-идеальным».

В общем, книга Диденко — это одновременно богатая фактами и данными констатация сегодняшней ситуации и запрос на поиск ответа «А что дальше?». Автор в плане ответов деликатен — он не навязывает какой-то один тезис, одну идею, свою точку зрения. Он ставит вопросы:

«Впереди нас ждет будущее, где работать будут в основном машины и искусственный интеллект, а люди… Интересно, что будут делать люди в этом «светлом будущем»?»
Но все же он склоняется к выводу далеко не оптимистичному: «Первенство Homo sapiens навсегда уйдет в прошлое. Венцом творения окажется не биологическое существо, а эфемерное «облако» из единиц и нулей, которое будет контролировать каждый атом во Вселенной и в которое можно будет, при желании, загрузить все человечество. Оно будет жить в этом «облаке» вечно, в одной из многочисленных виртуальных реальностей. Но — не станем лукавить — это будут уже не люди»…

Здесь автор ставит точку. И в буквальном и в переносном смысле слова. Потому что, по моим ощущениям, задачей было с максимальной безжалостной ясностью обозначить этот вопрос перед всем нами, по крайней мере перед теми, кто хочет этим вопросом задаваться. И лично меня этот вопрос возвращает к тем самым двум причинам, по которым я предпочитаю художественную литературу: «Зорко одно лишь сердце». И оно, сердце, имеет шанс найти ответ. Конечно, если будет искать…

Игорь Диденко проводит цитату из лекции какого-то российского топ-менеджера «цифрового бизнеса»: Мол, в новом, цифровом мире человечеству придется отказаться от морали»… Простите, что?! Стоп, я к этому не готов. И здесь как раз — возвращаюсь к началу — если вопросы передо мной поставила документалистика, то ответы дает литература. Человечество много раз стояло перед порогом «самопреобразования», в котором рисковало утратить свою сущность, продать душу дьяволу. Сейчас это «цифровой порог», а восемьдесят лет назад — например, стараниями Гитлера и Муссолини, — это был «социальный порог». Но… тут я вспоминаю Стефана Цвейга:
«…Однако история — это приливы и отливы, вечные взлеты и падения; никогда право не бывает завоевано на все времена, никогда свобода не гарантирована от насилия, постоянно принимающего новые формы… Именно тогда, когда мы воспринимаем свободу уже как нечто привычное, а не как священное достояние, вдруг из мрачного мира страстей вырастает таинственная воля, стремящаяся совершить насилие над свободой; и всегда, когда человечество слишком долго и слишком беззаботно радуется миру, им овладевает опасная тяга к упоению силой и преступное желание войны. Ведь, чтобы продвигаться вперед к своей неисповедимой цели, история время от времени создает непостижимые для нас кризисы; и как в период наводнения сносятся самые прочные дамбы и плотины, точно так же рушатся оплоты законов; в такие жуткие моменты человечество, кажется, движется назад к бешеной ярости толпы, к рабской покорности стада.
Но так же как после всякого наводнения вода должна схлынуть, так и всякий деспотизм устаревает и остывает; только идея духовной свободы, идея всех идей и поэтому ничему не покоряющаяся, может постоянно возрождаться, ибо она вечна как дух. Если кто-то извне на какое-то время лишает ее слова, она прячется в глубинах совести, недосягаемых для любого вторжения. С каждым новым человеком рождается новая совесть, и кто-то всегда вспомнит о своем духовном долге — возобновлении давней борьбы за неотъемлемые права человечества и человечности; вновь и вновь Кастеллио будет подниматься на борьбу против всякого Кальвина и защищать суверенную самостоятельность убеждений от любого насилия».

И я очень надеюсь, что так будет и впредь.

А Игорю Диденко — благодарен. За предупреждение. За то, что в суете повседневности он напомнил о необходимости искать этот ответ. Ответ, в общем-то, на — да-да, он… — тот самый вечный, банальный вопрос, которым задается каждый подросток: «В чем смысл нашей жизни? Зачем мы на этой Земле?» И — продолжаю мысль Цвейга — пока будут рождаться новые мальчишки и девчонки, задающие себе и миру этот «ламповый» вопрос, мы останемся все же венцом творения.




https://portal-kultura.ru/articles/opinions/331174-tsifrovoy-vopros-igorya-didenko-otmenit-li-tsifrovizatsiya-moral/
завтрак аристократа

: Валерия Слискова Собачье сердце Сергея Воронова 1 декабря 2020 г.

Прообразом булгаковского профессора Преображенского был хирург из Воронежа, снискавший в 1920-х годах всемирную славу на ниве омоложения



В 1925 году Михаил Булгаков создал фантастическую повесть о профессоре Преображенском, который практиковал трансплантацию половых желез обезьяны для омоложения своих богатых пациентов, а однажды решился на эксперимент мирового масштаба - пересадил собаке мужские яичники с придатками и семенными канатиками, а заодно и гипофиз...


Обложка французской газеты Le Petit Journal. Хирург Воронов и его ассистент оперируют собаку. Фото: Getti Images
Обложка французской газеты Le Petit Journal. Хирург Воронов и его ассистент оперируют собаку. Фото: Getti Images



Новатор из Воронежа

Современному читателю завязка сюжета может показаться чистой выдумкой, но в 1920-е гг. оригинальный метод омоложения организма путем пересадки половых желез был у всех на слуху. Равно как и имя его создателя, ставшего прообразом булгаковского профессора, - французского хирурга российского происхождения Сергея Александровича (Самуила Абрамовича) Воронова (1866-1951).

Серж Воронов.



В 1884 г. восемнадцатилетний Сергей отправился из Воронежа изучать медицину в Париж, в Сорбонну, где заинтересовался эндокринологией и трансплантологией. Учился у хирурга и евгениста Алексиса Карреля, с 1889 г. работал под руководством физиолога Шарля Броун-Секара, выдвинувшего гипотезу о положительном влиянии экстрактов половых желез на организм1. Оттуда отправился врачом в Египет, где проработал до 1910 г.

В Каире врач наблюдал за евнухами. Отсутствие у них бороды, маленький череп, тучность, высокий диапазон голоса, дряблость мускулатуры, вялость мысли, плохая память, отсутствие энергии натолкнули Воронова на мысль о том, что отсутствие семенных желез деструктивно воздействует на работу эндокринных органов и на состояние организма в целом. Похожие симптомы наблюдались и у "здоровых мужчин" более старшего возраста, что говорило о постепенном ухудшении работы органов внутренней секреции, вызывающем старение.


И Серж Воронов решил воздействовать на органы внутренней секреции - путем пересадки донорских органов. "Новая" железа, по мысли доктора, должна была восстановить нормальную жизнедеятельность организма и замедлить процесс старения.


Серж Воронов (справа) в своей лаборатории. Фото: Getti Images



Успешные эксперименты

Вот только как "заставить жить постороннюю железу в организме, которому она была привита искусственным путем"2? К экспериментальным исследованиям, призванным разрешить этот вопрос, Воронов приступил в 1913 г. на физиологической станции Коллеж-де-Франс. Вначале отрабатывал технику пересадки, изучал реакцию организма на "посторонний орган". Прежде чем прививать семенные железы, проводил опыты с "менее сложными органами" - например, с щитовидной железой. Так в 1914 г. он вылечил 14-летнего подростка, у которого "в результате перенесенной кори" "наблюдались признаки слабоумия"3. После пересадки в шейный отдел правой доли щитовидной железы бабуина пациент стал более живым и подвижным, лицо приобрело здоровый цвет, умственная деятельность вернулась к норме4...

Этот метод доктора Воронова признали "спасением для большого количества взрослых и особенно детей", обреченных на вегетативную жизнь. В 1915 г. Воронов оперировал 20-летнего юношу, "внешне похожего на десятилетнего ребенка", "безжизненного и апатичного, способного произнести лишь несколько членораздельных слов"5. В качестве донорской железы хирург взял железу матери пациента. Операция прошла довольно легко, и уже к концу года юноша начал расти, пропала апатичность, "пробудился разум", а речь стала четкой6. Стало ясно, что привитая железа вполне может быть принята организмом реципиента.

В Первую мировую войну Воронов пересаживал раненым костную ткань, причем по возможности собственную костную ткань оперируемого: в этом случае она быстрее приживалась. Наконец ученый приступил к экспериментам на семенных железах: старой особи козла или барана пересаживал ткани молодой. Результат - к старым ослабшим животным возвращался аппетит, они вновь приобретали быстроту движений и покрывались более густой шерстью7.

Кадр из фильма "Собачье сердце".



Очередь из желающих омолодиться

12 июня 1920 г. в Париже Серж Воронов осуществил первую пересадку семенной железы обезьяны человеку. В результате у человека было отмечено прибавление сил и энергии. Все наблюдения были опубликованы и проиллюстрированы фотографиями пациента "до" и "после"8.

За 1920-1924 гг. Воронов осуществил 52 пересадки половых желез обезьяны пациентам в возрасте от 40 до 59 лет или старше 70, ощущавшим "симптомы старости". У большинства прооперированных наблюдались улучшения физического и психического состояния. Эффект от операции сохранялся от нескольких недель до двух лет. Вот, например, 74-летний английский чиновник, обратившийся к Воронову в 1920-м: "сгорбленный старик, тучный, с дряблыми чертами лица, тусклым взглядом, ходит с трудом, опираясь на палку. Очень ослабевшая память, ум работает лениво и медлительно"10. После же проведенной в феврале 1921-го операции англичанин "потерял половину своей тучности, был весел, с ясным взглядом, прямым телом", поехал в Швейцарию и поднимался там в горы!

Положительный результат не был гарантирован, но тем не менее желающие омолодиться съезжались к Воронову со всего света. Утверждение о том, что пересадка половых органов обезьяны человеку дает эффект омоложения, хоть и на ограниченный период, вызвало большой общественный интерес. "Моя жена, - писал в 1924 г. ученому химик Н. А. Морозов, - была со мною в Питере во время получения Вашей книжки ("Сорок три прививки от обезьяны человеку", на французском языке. - Авт.) и так увлеклась ею, что, не успев спросить Вашего разрешения, сговорилась с издательством "Книга" о ее немедленном издании на русском языке и тотчас же начала переводить ее... а теперь я беру перевод ее с собой, чтобы сдать издателю... Посылая Вам свой привет, моя жена надеется, что Вы и для меня приготовите обезьянку, когда я одряхлею!"11.

Русский физиолог Серж Воронов со скелетом шимпанзе, которого он использовал в одном из своих ранних экспериментов. Фото: Getti Images



Слава нашла героя

В 1924-1925 гг. Воронов совершил ряд поездок по Алжиру, Марокко, Судану, Сенегалу, Гвинее, Нигеру - обучая трансплантации ветеринаров, чтобы те могли улучшать породы скота. В результате сделанных доктором Вороновым прививок у подопытных "наблюдался усиленный рост шерсти".12

"Как сообщает иностранная пресса, - писали в 1925 г. советские "Известия", - ученый произвел операции омоложения над самими Клемансо и Ллойд-Джорджем"13. Много было в Стране Советов и откровенно фантастических сообщений: журнал "Огонек" в 1926 г. писал, что ученый намеревается вести лабораторные наблюдения за беременной человеческим младенцем обезьяной14. Информация вызвала большой резонанс, но в следующей статье "Может ли обезьяна родить человека?" сообщалось, что "опыт удался", но продолжать его ученый не намерен, так как "это физически невозможно"15. При этом в работах самого Воронова упоминаний о таких опытах нет.

Проблемой скрещивания человека и человекообразной обезьяны занимался другой ученый - зоолог И. И. Иванов (1870-1932), сотрудничавший с Пастеровским институтом в Париже. В том же 1926-м он уехал в Африку экспериментировать с искусственным оплодотворением самок шимпанзе семенем человека, но успеха не добился и продолжил работу в советском обезьяньем питомнике в Сухуми. Характерно, что в 1934-м французское издание "Регардс" сравнило этот питомник с обезьяньим питомником "профессора Воронова" в Ривьере16. Во франкоязычных публикациях стали использовать глагол "voronofiser" - "омолодить".

Серж Воронов (справа) с ассистентом у операционного стола. Париж. Фото: Getti Images



Кроме популяризаторов, о работах Воронова писали и ученые. Одни считали, что "уже после одного вида животных и человека "до" и "после" омоложения, изображенных в работах Воронова, [...] достаточно, чтобы убедиться, что мы имеем здесь дело с действительным омоложением, да еще таким, которое длится по нескольку лет"17. Другие критиковали метод прививания железы и советовали потенциальным пациентам изменить образ жизни, правильно питаться, заниматься физкультурой и дышать свежим воздухом18. Так или иначе, "омоложение по Воронову" еще долго привлекало всеобщее внимание.

Афиша фильма "Метод доктора Воронова". 1929 г .



Тему подхватили фантасты

Эксперименты Сержа Воронова подтолкнули исследования в области омоложения организма в СССР19. Ими занимался, например, директор Института экспериментальной биологии Н.К. Кольцов; его ученику биологу М.М. Завадовскому удалось произвести ряд операций по омоложению животных в лаборатории при Московском зоопарке20. Б.М. Завадовский изучал деятельность желез внутренней секреции; хирург А.А. Замков - вопросы прививания желез и их воздействия на организм21. Однако прямых последователей Воронова в СССР не нашлось, изучение желез внутренней секреции было направлено в основном на лечение гормональных болезней, а эксперименты осуществлялись исключительно на животных.

Всемирная известность Воронова и его метода не могла не оставить след в массовой культуре. Не только Булгаков использовал идею "омоложения по Воронову". Расцветший в 1920-х гг. жанр научной фантастики эксплуатировал ее довольно широко. Так, в романе Александра Беляева "Человек, потерявший лицо" (1929) доктор Сорокин из Сан-Франциско преображает при помощи гормональной терапии человеческую внешность. Персонаж беляевского романа "Человек-амфибия" (1927) доктор Сальватор занимается пересадкой органов. Сюжет об ученом, создавшем сыворотку омоложения на основе донорской крови примата, встречается и у Артура Конан Дойля в рассказе "Человек на четвереньках" (1923). В 1920-1930-е гг. получили хождение многочисленные шутки и анекдоты о вороновском омоложении.

Со временем популярность Воронова стала угасать. В 1930-х гг. на страницах газет все чаще стали появляться разгромные статьи, а затем теория омоложения была полностью опровергнута. Но все же его экспериментальные исследования придали импульс развитию трансплантологии и эндокринологии, а идея Воронова продолжает жить на страницах научной фантастики.

И СМЕХ И ГРЕХ

"Жить сызнова захотелось!"

"Охая и вздыхая, старухи и старушенции, жидкой очередью, стоят у клироса к попу на исповедь. Поп по очереди спрашивает про все земные и небесные грехи.

- Не завидовала ли? Завидовала ли молодым?

- Грешна, батюшка.

- В чем завидовала молодым, дура? Не в том ли, что все богохульниками стали?

Старуха моргает от страха глазами:

- Нет, нет, другое, батюшка! Жить сызнова захотелось, омолодиться хочу.

- Избави тебя от лукавого, слышь: от обезьяны-то омолаживаются".

Фельетон из сатирического журнала "Крокодил". 1926. N 10 (90).

1. Gillyboeuf T. The famous doctor who inserts monkey glands in millionaires // Spring. Thejournalof E. E. Cummings Society. New Series. 2000. N 9. P. 44.

2. Воронов С. Сорок три прививки от обезьяны человеку: омоложение. М.; Л., 1924. С. 3.

3. Greffe de la glande tyro?de d un signe? un enfant atteint de myxoedoeme // Gazette des h?pitaux civils et militaires: Lancette fran?aise. (Paris). 1914. Juillet. Vol. 2. N 87(75). P. 1242. URL: https://archive.org/details/S.Voronoff1914GreffeDeLaGlandeThyroide/page/n1/mode/2up (Дата обращения: 05.05.2020).

4. Ibid.

6. Dr. Serge Voronoff in human grafting // The American Review of Reviews (New York). 1920. Vol. Jun. N 61. P. 665-666. URL.: https://archive.org/details/Dr.SergeVoronoffInHumanGraftingEtc1920/page/n3/mode/2up (Дата обращения: 05.05.2020).

7. Воронов С. Указ. соч. С. 11-12.

8. Voronoff S. Quarante-trois greffes du signe? l homme. Paris, 1924.

10. Воронов С.А. Сорок три прививки... С. 138.

11. Архив Российской академии наук. Ф. 543. Оп. 4. Д. 2239.

12. Archives nationales de France (La base de donne] [s Le] [onore). Mission en Afrique./URL.: http://www2.culture.gouv.fr/public/mistral/leonore_fr?ACTION=CHERCHER&FIELD_1=REF&VALUE_1=%20c-130611.

13. Поездка доктора Воронова в Африку // Известия. 1925. N 2. С. 4.

14. Новые опыты доктора Воронова // Огонек. 1926. N 36. С. 4.

15. Может ли обезьяна родить человека? // Огонек. 1926. N 39. С. 4.

16. Les Singes de Soukhoum. Regards (Paris), 1934, 27 avr. URL.: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k76358267/f8.image.r=voronov.

17. Викторов К. Что дают операции Штейнаха по омоложению // Вечерняя Москва. 1926. N 44 (652); Опыты омоложения за границей и в Москве // Там же. 1926. N 38 (646).

18. Немилов А. Надо быть осторожным: печальные последствия "омоложения по Штейнаху" // Вечерняя Москва. 1926. N 28 (636).

19. Гобер А. Старость и омоложение: популярное изложение вопроса о старости и омоложении. М., 1923. С. 16.

20. Krementsov N.L. Revolutionary experiments: the quest for immortality in Bolshevik science and fiction. Oxford, 2014. P. 137.

21. Кольцов Н.К. Как изучаются жизненные явления: очерк десятилетней работы Института экспериментальной биологии в Москве. М., 1928. С. 21-22.


https://rg.ru/2020/12/09/100-let-nazad-vrach-sergej-voronov-pridumal-kak-pobedit-starost.html

завтрак аристократа

Кирилл Привалов Пессимист, полный оптимизма 03.92.2021.

Робер Оссейн: умирать страшно, один раз и на всю жизнь



Пессимист, полный оптимизма
«Три раза я начинал свою жизнь заново»

















В последний день ушедшего года на девяносто четвёртом году жизни ковид унёс на Восток вечный Робера Оссейна, знаменитого французского актёра и режиссёра. «Единственное, что останется от меня на Земле, это шрам Жоффрея де Пейрака в «Анжелике, маркизе ангелов». Но и этого мне достаточно. Ведь на мою могилу придут прекрасные девушки, которые положат розу в память обо мне». В этой красивости так и ощущается чувственность «Тысячи и одной ночи». Впрочем, Робер Оссейн никогда не скрывал своих восточных корней. А как иначе? Из многочисленных деятелей французской культуры, причастных к русской эмиграции, Роберт Андреевич Гусейнов по праву считался «самым восточным».

Этот его монолог – дань моим многочисленным встречам (не решаюсь сказать о нашей дружбе) с этим удивительным человеком. «Всю жизнь я воплощал мифологию моего эмигрантского детства, – скажет Робер Оссейн. – Я рассказывал истории об оскорблённых и униженных, восставших против людской жадности». Поставивший на французской сцене «На дне», «Броненосец «Потёмкин» и «Преступление и наказание», он считал своим любимым героем Родиона Раскольникова. Оссейн оставался русским не только в творчестве, но и в личной жизни: из трёх его жён две были с российскими корнями. Итак, вот это эксклюзивное повествование к сороковинам...

Мой отец, Аминулла, родился в Самарканде. Талантливый музыкант, он был отмечен российскими властями Туркестана и отправлен на учёбу в Москву. Там принял православие и стал Андреем. Скрипач и композитор, он поехал довершать образование в консерваторию Берлина, где его и застала Первая мировая война... А мама – её звали Анна Миневская – была красавицей- актрисой. Принадлежала к зажиточной петербуржской семье, имевшей доходный дом. Не самый дорогой, поэтому среди жильцов числились и студенты, увлекавшиеся марксизмом. Дед, банковский служащий, человек общительный, поддерживал с ними дружеские отношения и очень расстроился, когда накануне войны эти молодые люди куда-то исчезли. Поговаривали, будто они уехали учиться за границу, кажется, в Швейцарию. Когда же после семнадцатого года в Питере начались облавы ЧК, деда тоже арестовали. Привели на допрос к какому-то комиссару в кожаночке, а тот и говорит радостно: «Ба, знакомые всё лица!..» Оказалось, что давнишние жильцы-студентики стали у большевиков начальниками! В благодарность за весёлое прошлое за хлебосольным дедовским столом «студенты» выправили семье матери заграничные паспорта, так она и оказалась во Франции, где встретилась с моим отцом.

В парижской эмиграции симфонии и кантаты отца никому не были нужны, и он начал играть по эмигрантским кабакам. Помню, после очередного банкета, на котором отец выступал, он вернулся домой с. шоколадной скрипкой! Развернул свёрток из вощёной бумаги, тяжело опустился на стул и промолвил со слезой: «Впервые моя музыка кормит своего создателя.» У нас не было ни дома, ни постоянной квартиры. Как только приходила пора платить за крышу над головой, мы, скрутив узлы с вещами, тайком переезжали на новое место. Сколько я поменял школ, интернатов, пансионов!.. Прогуливать занятия было моим главным времяпровождением. Я обожал забираться на деревья и глядеть с этого пьедестала на улицу: люди – как марионетки, шумы и запахи, долетавшие из соседних домов. Театр, принадлежащий только мне одному. Друзей у меня не было. Однажды, убегая от очередного домовладельца, мы остановились переночевать в деревне. Утром я открыл глаза и увидел, как в низкое окно на меня смотрит волк. Жёлтые напряжённые глаза, гордый взгляд и ощущение силы, дающей независимость. Этот овернский волк стал тотемом моей жизни. Я прожил её как волк-одиночка, свободный и никого никогда не боящийся.

С детских лет я мечтал о большом уютном доме. И, когда мы поженились с Мариной Влади, этот сон стал явью. Огромное гнездо Поляковых в Мезон-Лаффите под Парижем, вечно полное людьми, шумом и застольем. Как в забытой русской сказке. Слёзы перемежались радостью, праздник – ностальгией. Словно между делом родились два сына: Игорь и Петька. Жизнь в этой большой дружной семье казалась мне компенсацией за грустное, тощее детство, проведённое на казённых матрацах. Но был ли этот дом с властной, волевой тёщей моим? Нашлось ли в нём место для меня? Едва я спрашивал Марину: «Ты меня любишь?» – не дослушав моего вопроса, она на сто ладов отвечала: «Да, да, да!» Ей вторили эхом три сестры. Когда я почувствовал, что исполняю роль любящего главы семьи, которой у меня нет, я решил прервать этот спектакль, так неудачно поставленный самой жизнью. Расставались мы достаточно болезненно, но потом раны зарубцевались. Вскоре я вновь женился, а Марина отправилась на встречу с Владимиром Высоцким, навсегда вошедшую в советскую историю.

Ох уж эти маленькие и насмешливые девочки из пансионов, отметившие мою юность! Все мои жёны были гораздо моложе меня. На Марине я женился, когда ей едва исполнилось семнадцать, на Каролине Эльяшевой – когда ей было пятнадцать, и через год она уже родила. Скандал на всю парижскую округу!.. С годами я научился приручать мой восточный темперамент. В прессе живет утка о том, будто у меня был роман с Мишель Мерсье, легендарной Анжеликой. Это чепуха! Супругами и любовниками мы были с маркизой ангелов только на киноплощадке. Во время съёмок своего фильма замечательная писательница и режиссёр Маргерит Дюрас как-то сказала мне: «Вы – дон Жуан с народного базара, Казанова для мидинеток, но всё равно я сделаю из вас интеллектуала». И с годами я им стал. Мой отец, так и не научившийся без русского акцента говорить по-французски, любил повторять: «Первые пятьдесят лет в жизни самые трудные, потом – привыкаешь». Он был прав, мой папа.

И ко мне с годами привыкли, зная, что я способен в любой момент выкинуть непредсказуемое. Я мог бросить престижные съёмки на Лазурном берегу и уехать, прихватив с собой лишь зубную щётку, на шесть лет в Реймс, чтобы руководить там провинциальным театром, куда тысячи людей за сто вёрст будут приезжать на автобусах. Я мог подойти к незнакомой девушке в кафе и потом сделать из неё настоящую актрису. Она станет Изабель Аджани, она станет Изабель Юппер. Я мог создать такой театр, который бывает только в кино. Народный театр – не для интеллектуальной элиты, а для всех! Доступный тем, кто ещё ни разу в жизни вообще не видел ни единого спектакля.

Скажем, после премьеры «Преступления и наказания» с малоизвестным в ту пору Жаком Вебером в главной роли – сорок минут «стендап» нескончаемых аплодисментов единодушно вставшего зала по окончании представления – меня обвинили в том, что я слишком вольно обошёлся с произведением Достоевского. Дескать, превратил его в «застывшие картинки» и т.д. Говорите что угодно, месье-дам! Суть моих спектаклей от этого не изменилась в восприятии публики. На них люди толпами шли. А потом долго их обсуждали, успокоиться не могли. Более того, голосовали в ходе спектакля: стоит ли казнить или нет королеву Марию-Антуанетту? Причём половина зрителей – молодёжь. Я знаю, как поступить, чтобы эти ребята, выросшие у компьютеров среди виртуальных игр, научились воспринимать Достоевского, Горького, Гюго!.. А мне «доброжелатели» в парижских масс-медиа всё толкуют о критиках.

У меня никогда не было ни чековой книжки, ни собственной квартиры в Париже, ни виллы на Лазурном берегу. Я всю жизнь в долгах как в шелках. И при этом – самый счастливый человек на земле. Три четверти обитающих на белом свете живут плохо из-за того, что вовремя не выбрали правильной профессии. Не деньги делают человека свободным, а любимая работа. Я обожаю мою работу и именно поэтому считаю себя человеком счастливым. Везение? Наверное, это немаловажно. Так, меня пригласили поставить музыкальный спектакль Шонбера и Бублиля «Отверженные» по гениальному роману Гюго, и эта постановка, растиражированная в дисках, концепт-альбомах и представлениях по всем континентам, стала самой популярной у публики рок-оперой мира, затмившей по числу зрителей «Иисус Христос суперзвезда», «Волосы» и «Кошки».

Кстати, об Иисусе. Подвигу Спасителя я посвятил два спектакля: «Человек по имени Иисус» и «Его звали Иисус». Это вовсе не означает, что я – религиозный фанатик, нет. Я – глубоко верующий человек, не верующий ни в одного конкретного бога. Пессимист, полный оптимизма, я верю в Разум, в Прекрасное в Человеке. Смотрю на небо и вижу мириады мёртвых планет. Неужели и наша Земля станет такой же? В погоне за всё новыми и новыми благами мы сами себя разрушаем. В мире сегодня слишком много менеджеров, политиков и юристов и слишком мало мечтателей. Бег за деньгами не может длиться вечно. Нельзя управлять планетой как банковско-промышленным холдингом. Мир рискует погибнуть не от экологической катастрофы, а от неправильного распределения богатств. Жадный рационализм, возведённый в абсолют, когда-нибудь очень опасно нам аукнется. Проживая насыщенно и достойно каждый новый день, мы должны осознавать: умирать страшно, ибо это только один раз и на всю жизнь.



https://lgz.ru/article/5-6770-03-02-2021/pessimist-polnyy-optimizma/

завтрак аристократа

А.Воробьёв От татей к главарям: история организованной преступности в России - IV (окончание)

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2412722.html и далее в архиве




Начало исследований уголовного жаргона



В 1912 году лингвист Бодуэн де Куртенэ получил рукопись под названием «Исследование жаргона преступников» от бывшего студента Технологического института Павла Петровича Ильина, осужденного по неизвестной статье в 1906 году и находившегося на момент написания исследования в каторжной тюрьме Иркутской губернии. Ознакомив­шись с текстом, Бодуэн де Куртенэ передал его в Академию наук.

Труд Ильина предлагает читателю не просто очередной словарь арго (такие были известны и ранее), а целую серию срезов лексики, употребляемой преступниками различных специализаций и мест проживания. Так, Ильин пишет об арго следующих отдельных групп, среди которых карманники, грабители, шулера, фальшивомонетчики, церковные воры, конокрады, воры-домушники, проститутки. Немало слов, если верить составителю «Исследо­вания жаргона», имели хождение только в отдельных регионах: магагон («дурак») — в Саратовской губернии, ракло («преступник-профессионал») — в Харькове, гоп («ночлежка») — в Санкт-Петербурге, хитрая избушка («трактир-притон») — в Сибири. Свои различия в арго имелись и у отдельных тюрем. В петербургских «Крестах» морг звали восьмым отделением, в Иркутской тюрьме о покойнике говорили, что он отправился «по Усольскому тракту», а в тобольской тюрьме мертвый отправлялся «под березки».

Организованная преступность в Одессе



Во второй половине XIX — начале XX века организованная преступность полу­чила развитие не только в Москве и Петербурге, но и в Киеве, Ростове-на-Дону, Нижнем Новгороде и других городах. Отдельно следует сказать об Одес­се, особенность которой состояла в чрезвычайно пестром этноконфессио­нальном составе населения и быстрых темпах роста преступности.

Важное место в одесском преступном мире занимали евреи. Противозаконная деятельность одесских евреев существенно отличалась от участия в преступных делах евреев Австро-Венгрии или Америки в начале XX века. Будапештские евреи, например, редко шли на совершение преступлений, сопряженных с наси­лием, обычно занимаясь различными экономиче­скими махинациями, мошенничеством, шантажом и проч.; в США евреи мало чем отличались от других преступных иммигрант­ских сообществ и не сформиро­вали структур, подобных тем, какие делали выходцы с Сицилии или из Китая.

В отличие от них, евреи Одессы включались во все виды противозаконной деятель­ности, не чураясь насилия и убийств. Причина этого заключалась в том, что в то время как более преуспевающие евреи пытались интегри­ро­ваться в общество за счет обхода ограничивавших их законов, бедные евреи могли рассчитывать лишь на самоорганиза­цию в формате уличных банд, взаимо­действуя с разными этноконфессиональ­ными общностями Одессы.

Благодаря художественной литературе и прежде всего рассказам Бабеля об Одессе и ее «короле» Бене Крике (прототипом которого, вероятно, был налетчик Мишка Япончик) одесский преступный мир приобрел особый ореол.

Самый знаменитый дореволюционный сыщик



Аркадий Кошко. 1910-е годыWikimedia Commons



Аркадий Францевич Кошко начал свою сыскную карьеру в рижской полиции в 1894 году. Успехи в деятельности способствовали тому, что в 1900 году он возглавил сыскное управление в Риге, затем с 1906 года работал в полиции Царского Села, потом заместителем начальника Петербургского сыскного отделения, а с 1908 года стал во главе московского сыска, чему, кстати, способ­ствовал сам премьер-министр Петр Аркадьевич Столыпин, относив­шийся к Кошко с симпатией.

Стремительный карьерный рост объяснялся, конечно, прежде всего деловыми качествами Аркадия Францевича, который уделял большое внимание внедре­нию передовых достижений криминалистики. По его инициативе в Москве создали картотеку преступников, где содержались не только фотографии нару­шителей, но и отпечатки пальцев и различные антропометрические данные (рост, размер обуви и проч.).

Другим достижением нового начальника стала организация масштабной агентурной сети, причем, что особенно важно, Кошко отобрал два десятка особо ответственных агентов, контролировавших и его подчинен­ных. Таким образом он смог выявить многих сотрудников, помогавших криминалу, и почти полностью свел на нет утечку информации. В обстановке секретности Аркадий Францевич несколько раз в год организовывал крупномасштабные облавы , благодаря чему не только снизился уровень краж, но и гораздо спокойнее стали проходить праздники, которые до того времени были периодом раздолья для воров и мошенников.

Усилия Кошко были высоко оценены властями в России и профессионалами-криминалистами за рубежом. В 1913 году полиция Российской империи была признана лучшей в мире с точки зрения раскрываемо­сти, а сам Аркадий Францевич получил новое повышение по службе и с 1914 года стал руково­дителем уголовного розыска всей страны.

Начало новой эпохи в истории организованной преступности



Революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война стали не толь­ко поворот­ным пунктом в судьбе России, но и обозна­чили рубеж в истории организо­ванной преступности. Впереди страну ожидал новый всплеск банди­тизма, в связи с которым вспоминаются Мишка Япончик (и его литературный двойник, бабелевский Беня Крик) и Ленька Пантелеев.

Япончик, глава преступного мира Одессы (по всей видимости, претендовавший на реальное управление городом в годы Гражданской войны), олицетворял тип благородного разбойника, который грабит богатых. Ленька Пантелеев — быв­ший чекист, которого выгнали со службы, с 1922 по 1923 год организовал банду в Петрограде. Он был известен своими яркими ограблениями, бравадой, смелостью и бегством из «Крестов»: люди верили, что он был неуловим. После его смерти некоторые преступники продолжали действовать от его имени.

Заметка о поимке и смерти Леньки Пантелеева. 1923 год© «Красная газета»



В ответ на усилившуюся во время револю­цион­ных волнений преступность советское правительство взяло курс на централизацию борьбы с криминалом (в реальности новая система становится единообразной и централизованной лишь через несколько десятилетий), и первым шагом в этом направлении стало создание 10 ноября 1917 года милиции. Милиция с самого начала носит название рабочей, что подразумевало активное признание новой власти и полити­за­цию органов правопорядка (это новая и важная черта), при этом квалифицирован­ные кадры будут поступать на службу и из дореволю­ционных органов правопо­рядка. Причина этого не только в уровне образова­ния, но и в том, что сначала милиция комплектуется на добровольной основе, а позже на какое-то время вводится повинность, а сама милиция обретает оттенок военной организации, что, как ка­жется, было для нее характерно весьма долго.

Заново строится система наказаний: в 1919 году появляются лагеря с принуди­тельными работами. Сеть этих учреждений будет шириться и распространя­ться. Лагеря и колонии, где находилось большое коли­чество заключенных, стали почвой для фор­ми­рования и развития преступной субкуль­туры. В ре­зуль­­тате столкновения все более организовывавшейся преступности и аппа­рата по борьбе с ней возникает явление, ставшее визитной карточкой преступного мира России, — вор в законе. 




Источники

  • Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина.
    М., 2012.

  • Воробьев А. В. Разбойный приказ в XVI — начале XVII века: эволюция, руко­водство и административная практика.
    Российская история. № 1. 2012.

  • Герасимов И. В. «Мы убиваем только своих»: преступность как маркер межэтнических границ в Одессе начала XX века (1907–1917 го­ды).
    Ab Imperio. № 1. 2003.

  • Грачев М. А. От Ваньки Каина до мафии. Прошлое и настоящее уголовного жаргона.
    СПб., 2005.

  • Давыдов М. И. Погонная память 1596 года из архива Суздальского Покровского монастыря.
    Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия «История. Международные отношения». № 4. 2015.

  • Кошко А. Ф. Очерки уголовного мира царской России. В 2 кн.
    М., 2014.

  • Миронов Б. Н. Российская империя от традиции к модерну. Т. 3. Гл. 10. «Право и суд, преступление и наказание».
    СПб., 2015.

  • Посошков Т. И. Книга о скудости и богатстве.
    М., 2004.

завтрак аристократа

КНЯЗЬ ЯКОВ ПЕТРОВИЧ ШАХОВСКОЙ ЗАПИСКИ - 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2384838.html и далее в архиве



X

Я уже издавна всегда Москву и мою в близости оной состоящую деревню любил, в которой я, как выше описал, моими руками сады и огороды регулировал, и те насаждения тогда уже в возрасте своем изрядный вид показывали; хоромы ж новые совсем были снаружи и внутри готовы, и как бы нарочно судьба к такому моему состоянию приготовила мне все там для моего душевного успокоения, а время тогда вскоре настало весеннее. Итако я из московского моего дома со всею фамилией в оную деревню на все до осени время переселился. Там воздух нашел чистый и без таких заразительных частиц, каковые в городах, а паче в царских и великомочных господ домах от многостесняющихся людей и разными смятениями обременных сердец дыханиями воздух заражают и по большей части светлейший луч солнца затмевают.

Первая моя была охота к регулярным дерев и цветов насаждениям, почему дом мой со всех сторон изрядными зелеными шпалерами и кронными деревьями, моим попечением возращенными, окружен, которые как бы чувствовали, что я им всякий час возможные делаю к лучшему растению и подкреплению способы; также разных родов перелетающие в них птицы, приметя, что я их уловлениями не страшу, гнезд их не разоряю, как бы по согласию между собою еще более собираясь, своими пениями себя и меня забавляли, причем я по привычке моей поутру всегда в шестом часу из спальни выходил в другую камеру, которая как близостью к деревьям, также и по высоте своей представлением глазам моим не только моих огородов, но и полей, со всеми внутренностями, можно сказать, лечила мою голову, которая пред тем близ 30 лет (причем считаю я только те, в которые, оставя уже резвости, праздности и службу офицерскую, в штатские дела впутался и через кучи бумаг по разным дорогам на высоты проводился) по званиям моих должностей от многих моих сограждан разными о их делах требованиями, жалобами и пенями наполняемая, от необъятности тех часто не токмо болью, но и обмороками отягчаема была; тако ж и глаза мои, кои, сверх натуральной по летам моим слабости, еще от всегдашнего чтения и от писания многих бумаг потребного зрения лишались, тут лучшими становясь, подкрепляли мои члены и заставляли меня спешно одеваться и выходить с орудием в огород для помощи моим садовникам в разных работах, кои я часто с великим удовольствием, не чувствуя жару и усталости, до самого обеда под тенью дерев, с одного места на другое переходя, охотно производил; так же как и теперь, по благостям ко мне Бога и Его помазанницы, в таких же обстоятельствах жизнь мою провождаю и чувствую, что как бы нарочно Провидение тогда мне такое время и способы подавало расширять и украшать мои сады, дабы я теперь, что и в самом деле нахожу, лучшими тех видами пользовался.

Таким образом день ото дня в разных невинных и экономических упражнениях, нередко ж будучи приезжими из Москвы моими друзьями и приятелями посещаем, приятное в жизни моей находил я удовольствие. А хотя иногда происходящие тогда многие в публике о славном управлении и произведении государем императором Петром III государственных дел переговоры, также и от моих приятелей из Петербурга о малослыханных прежде и удивления достойных его поведениях уведомления, по истинной моей к отечеству любви, производили в духе моем сожалительные и печальные сочувствования, но я скоро те прогонял, несомненно веруя, что такие дела по воле и учреждению Всевышнего и предвидящего все Правосудца происходить будут до определенного Им времени, а не навсегда.

Но увы! такие спокойные жизни моей поведения того ж лета в июле месяце для меня на худшее, а для отечества на лучшее превратились, оказався мне следующим приключением.

Как помнится мне, 1-го числа июля я с женою и с детьми моими из деревни на вечер поехал в московский мой дом, где вознамерились пробыть до другого вечера для некоторых наших собственных надобностей; и как уже на другой день пополудни мы собирались паки в деревню к отъезду и несколько наших приятелей в доме нашем находились, вошел в ту палату, где моя жена с гостьми сидела (я тогда был в моем кабинете), ее пасынок, гвардии капитан Адриан Адрианович Лопухин в смятенном на лице виде, которого при первом взоре жена моя спросила о причине того. Он на то ответствовал, что имеет ей нечто нужное сказать, и в тот же миг, отдалясь с нею в ее кабинет, сказал ей, что он удивительные и невероятные, сей же час едучи, им слышанные вести ей скажет, а именно:

“Повстречались с ним на улице две дорожные на почтовых лошадях, скоро едущие коляски, из коих на первой находящийся Преображенского полку офицер Калышкин, увидя его, закричал, чтоб он остановился, и также остановя свою коляску, подбежал к его карете и во-первых в радостном восторге сказал ему: “Поздравляю тебя с новою императрицею нашею, Екатериною Алексеевною, которая на престол Богом возведена, и я теперь скачу не останавливаясь с указом ее величества к графу Алексею Петровичу Бестужеву (сей был канцлером и конференц-министром, а незадолго перед кончиною ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны коварными происками своих злодеев повергнут в несчастие и по лишении всех чинов осужден по смерть свою жить в деревне под караулом), чтоб он немедленно ехал к ее императорскому величеству в Петербург”. И спешно сказал мне: “Более-де ни о чем меня не спрашивай, прощай, а завтра-де будет сюда о всем том с объявлением гвардии майор князь Александр Александрович Меншиков”, и, сие проговоря, севши в свою коляску, скоро из глаз моих уехал; а я в тот же момент, оставшись в моей карете таким чрезвычайным и еще необъяснительным уведомлением поражен, приказал кучеру спешно к вам ехать, дабы о том по моей истинной преданности вам и князю вашему сообщить”.

Вы и без моего описания, любезный читатель, в мыслях своих вообразить можете, в какой ужас и удивление привело сие уведомление жену мою, которая, как сказывали мне, так оторопела, что иного не нашла ему на то сказать, как только приказала ему скоро идти ко мне в кабинет и о всем том рассказать, а сама вышла из своего кабинета к гостям в таком на лице своем являемом беспокойном виде, что они ее принуждены были спросить, нет ли ей какого худого приключения? Но она все то от них скрыла, сказывая, якобы тому причина боль в голове и небольшой обморок, каковые иногда ей от истерики случаются.

Тем временем Адриан Адрианович Лопухин вошел ко мне в кабинет в таком же смятенном виде, почему и я при первом взоре принужден спросить, отчего он такую конфузию имеет? и он мне так же, как и жене моей, о тех ведомостях немедленно рассказал, от чего и мой дух разными размышлениями и воображениями не мало потревожился. Но как я уже довольно многое время по разным дорогам в свете странствовал, много чрезвычайных нечаянных приключений видел и особливо о таких делах научился по гаданиям утвердительно не решить, то присоветовал себе и ему, чтоб о сем никому знать не давать, пока обстоятельные и удостоверительные ведомости получим, которые, буде правдивы, то не замедлят в публику произойти.

После оных разговоров вошли мы с Адрианом Адриановичем в спальню к жене моей, и как бывшие у ней гости уже тогда уехали, то нашли мы ее одну. Она начала о тех же новых вестях смятенным духом и со удивительным восторгом разговаривать, но я скоро те разговоры прекратил с таким с нею условием, дабы о тех, пока в публику выйдут, яко многим опасностям подверженных ведомостях ничего более не говорить; и для того положили, чтоб в московском нашем доме еще переночевать.

Чрез несколько часов потом надежный мой приятель, господин сенатор, тогда в Москве в сенатской конторе между прочими присутствовавший, не зная о моей в Москве бытности, прислал к моему дворецкому запечатанное письмо с таковым надписанием, буде теперь меня в Москве нет, то б, как скоро возможно, с нарочитым для вручения ко мне в деревню послать. Я, получа оное, немедленно прочел; он чрез то просил меня, чтоб я немедленно с ним увиделся для некоей крайней нужды. Посему легко мне было угадать, в чем, как после узнал, и не ошибся, что оное желамое его скорее со мною свидание произошло от тех же до него дошедших новых ведомостей, о коих я выше описал, и для того я за лучшее рассудил к нему не ехать; но на том же письме ему ответствовал, что я не очень здоров, принимал лекарство и для того к нему приехать не могу, а ежели есть ему время и не терпящая до меня нужда, то не изволит ли ко мне приехать; однако он по тому не приехал, а я с женою моею остаток того дня и всю ночь почти без сна в разных о тех новых важных ведомостях размышлениях, рассуждениях и гаданиях препроводили.

Поутру рано приехал ко мне сенатской конторы унтер-офицер и объявил мне, что господа сенаторы требуют, чтоб я сейчас к ним в собрание приехал. Вот тут уже без ошибки узнать мне было можно, что сие предзнаменует начатие публичного производства о тех вышеописанных важных ведомостях; но я, то мое гадание скрыв, с удивлением спросил его: неужели господа сенаторы теперь так рано в собрании присутствуют и что их к тому понудило? Он на то мне сказал, что теперь находится в сенатской конторе гвардии майор князь Меншиков, приехавший из Петербурга с каким-то важным делом, и для того-де господа сенаторы меня прислали просить, чтоб ваше сиятельство не мешкав туда ж приехать изволили.

Я, также еще притворясь, как бы ничего того не понимал, холодным и несколько оскорбленным видом сказал ему, чтоб он донес господам сенаторам: “Ежели сенатская контора имеет какой высочайший, точно до меня касающийся указ, то б соблаговолили чрез экзекутора или секретаря прислать ко мне оный увидеть, а теперь я не очень здоров и в сенатскую контору приехать не могу”.

Как скоро оный посланный, возвратясь от меня, в сенатской конторе господам тогда присутствующим те мои слова донес, так немедленно прислан ко мне бывший тогда в должности обер-прокурора князь Амилахоров. Он привез ко мне из присланных из Петербурга с князем Меншиковым один печатный для обнародования манифест о восшествии ее императорского величества на всероссийский престол и притом еще объявил мне, что с оным же князем Меншиковым прислан в сенатскую контору высочайший ее величества указ, дабы объявить мне, чтоб я немедленно ехал в Петербург и явился б пред ее императорское величество.

Колико такая в отечестве нашем, и особливо с моим собственным состоянием перемена, никогда не чаемая, вдруг происшедшая, обрадованием и о будущих происхождениях разными гадательными предрассуждениями мысли мои, наподобие облаков, вихрями быстро движимых, колебала и разных мне восчувствований воображала, о том перо мое точно описать теперь не в состоянии.

Я в тот же миг с оным князем Амилахоровым поехал в сенатскую контору, куда прибыв вскорости, увидели уже многих штатских и прочих чинов, офицеров и дворян, о сей новизне уведавших и в собрание в сенатскую контору спешащих, так как и множество народу по всем улицам по производимому в большой соборный колокол для молебна в так необычайное время благовесту на площадь пред соборную церковь спешно бежали.

По вступлении моем в камеру собрания тогда бывших господ сенаторов, где и приезжий из Петербурга с оными объявлениями князь Меншиков был, с радостными восторгами друг другу учиня пристойные поздравления, объявлен мне был тот высочайший указ, дабы я ехал в Петербург.

А как все потребное к производству тогда уже было готово, то немедленно пошли все из сенатских департаментов в большую соборную церковь для надлежащего молебствия и объявления оного манифеста в народ и для учинения по тому должной присяги, что все по надлежащему единогласно с великим тщанием и обрадованием и исполнили. При чем не только сенатские апартаменты и соборная церковь, но и вся площадь наполнена была разного звания людьми, которые с радостными восторгами благодарили Всемогущего за сию ко всеобщему благополучию соделанную в отечестве нашем перемену.

Я, в том собрании пробыв даже до полудни, приехал в дом свой, а потом чрез несколько часов прислана от сенатской конторы ко мне подорожная на почтовых лошадей и прогонные деньги для отъезда моего в Петербург, куда я, собравшись, как помнится мне, чрез сутки и поехал.

Я не могу отречься, чтоб сей мой из Москвы отъезд по всем тогдашним видам и обстоятельствам был духу моему в неудовольствие, паче же слыша много, коим образом не только все мои друзья и приятели, но и прочие благородный дух и честные поведения имеющие мои сограждане изъявляли свое удовольствие, что я при столь разумной и правдолюбивой монархине паки к государственным делам определен быть имел. Однако же долголетнее, как уже вы, благосклонный читатель, выше прочитали, по разным дорогам, а часто и по бедственным стремнинам мое странствование и по освобождении от тех спокойная и уединенная в моем доме в Москве, а паче в деревне, как я уже выше описал, мне весьма понравившаяся жизнь влагали мне в мысли разные о себе рассуждения и гадания. Я тогда сам в себе говорил: “Увы! я предвижу слабостей моих над здравым рассудком поверхность; они меня скоро уподобят такому корабельщику, который на открытом море уже многократно от штурмов и великих волн между камнями и мелями разбитие корабля и потеряние всего своего лучшего имения пред глазами имев, чудными и нечаянными способами от того избавився, паки таким же бедствиям своевольно, для пристрастных прихотей подвергается”.

С такими-то размышлениями ехав день и ночь, весьма скоро в Петербург прибыл в мой дом, тогда по отъезде моем впусте находящийся, как и теперь помнится, уже ввечеру поздно.

XI

Поутру поехал я во дворец и, не входя в парадные камеры, зашел к его превосходительству Никите Ивановичу Панину, который и тогда, так же как и ныне, при его императорском высочестве государе цесаревиче и великом князе Павле Петровиче обер-гофмейстером, а у монархини в милости и, по услужении ее величеству при восшествии на престол, в особливой перед прочими доверенности находился; мне ж издавна всегда был, пред многими ко мне благосклонными, лучший приятель. Я нашел его одного в его спальне и принят весьма ласково, с уверениями продолжения его всегда ко мне дружбы; причем, имея с ним по тогдашним происхождениям и обстоятельствам немалый разговор, сведал от него, что уже много вновь сенаторов из первейших придворных чинов произведены, в числе коих он и я находимся; напоследок объяви мне, что он за исправлением некоторых дел скоро во внутренние покои ее императорского величества идти не может, присоветовал, чтоб я не теряя часов шел в парадные камеры, куда знатнейшие чины входят: там-де кто случится из придворных, увидя вас, не замедлит ее императорскому величеству о приезде вашем донесть, ибо-де ее величество каждый день о приезде вашем весьма милостиво отзываться изволила.

Итако, лишь я вошел в ту, где уже несколько знатных господ находились, все, благосклонно с счастливым приездом меня поздравляя, обласкали; а его сиятельство князь Михаиле Никитич Волконский, тогда бывший от армии генерал-поручик и также при восшествии ее императорского величества на престол послуживший и в отменной перед многими милости ее величества находящийся и мне также давно добрый приятель будучи, сказав мне, что ее величество каждый день о приезде моем разговаривать милостиво изволила, немедленно пошел к ее величеству о приезде моем донесть.

Потом, вскоре вышед, указал мне дверь в ту камеру, где она тогда уединенно находиться изволила, чтоб я прямо шел пред лицо ее величества.

Я вошед, при первом взоре ее величества, со всеискреннейшим моим почтением и должным поздравлением повергнулся к стопам ее и вскоре ту ее материнскую руку, коею милостиво меня от низкого поклона удержать соизволила, поцеловать усчастливился. Ее величество, во-первых, изволила изъявить милостивое удовольствие о моем приезде и, весьма много выхваляя прежней моей бытности при делах государственных поступки (которые ее величества изъяснения, ежели б я здесь подробно описывать стал, то бы мог иногда читатель счесть мне в хвастовство), напоследок соизволила объявить мне, что ей весьма угодно будет, дабы я паки в службу ее величества вступил.

Вот, мой любезный читатель, я сам и поныне не разберу: искренняя ли моя преданность и почтение к персоне сей нашей монархини, которой я разум и честный характер, с многими дарованиями соединенный, уже за несколько лет во всех ее поведениях познавал, или еще кроющаяся в крови моей гордого славолюбия страсть тотчас взяли в моем рассудке поверхность и, прогнав все из мыслей моих вышеописанные о философской моей жизни рассудки, вложили сердцу моему о тех ее величества мне повелениях наирадостное восчувствование. Я повергнулся паки к стопам ее величества с моим благодарением и, став на колени, сколько тогда мысли мои подвигнуть могли язык мой, представлял с искренними преданностями и уверениями, коим образом я такой разумнейшей монархине, о которой уповаю, что в отечестве нашем все к лучшему учредить не оставит, верно и радетельно служить желаю, что ее величество весьма милостиво и принять изволила.

Таким образом я, в моих рассуждениях находяся, как помнится, на другой день вступил в присутствие в Сенат.

День ото дня оказываемые знаки милости ее императорского величества, и особливо со мною о многих внутренних делах, к сведению ее потребных, частые разговоры и являемые доверенности, ободряли меня и делали неутомленным; а искренняя моя к персоне ее величества преданность и ревностное усердие, чтоб прославить ее величества государствование полезными всему обществу делами, заставляли меня всеминутно думать, дабы не замедля представить к исправлению ее величеству что-нибудь из таких государственных дел, кои пред тем, в правление Петра III, с надлежащего пути, к оскорблению многих, сведены и в непорядке запутаны были.

Не описывая многих поимянно, об одном только здесь означу, которое я вскоре, с помощью мне в том его сиятельства графа Никиты Ивановича Панина, ее величеству представить, нужно требуемое тому поправление доказать и в действо произвесть, яко весьма мне по бытности моей в Синоде знакомое и многажды в моих руках бывалое дело, участливился, то есть о рассмотрении синодальных, что прежде бывали патриаршие, также архиерейских домов и монастырских вотчин и о сочинении каждому из тех о доходах и расходах пристойных штатов.

Ибо хотя еще государь Петр Великий Богом вдохновенною прозорливостью многие в рассуждении сего кроющиеся неустройства и неполезности проникнул, также и по нем любезная дщерь его, наша всемилостивейшая монархиня, тому ж подражая, в совершенный Богу угодный и обществу полезный порядок оное привесть и утвердить домогалась, но разных времен разные приключения то им в действо произвесть не допустили.

А как пред тем незадолго Петр III с оными церковными имениями поступил, о том всей публике известно.

И вот, любезный читатель, хотя и похвалюся, но, ей! поистине, что еще не было тогда на театре в услугах недавно вступившей на престол нашей монархини, кроме меня, ни знатока, ни старателя о представлении с доказательствами к полезному учреждению оного о церковных имениях, долголетне тянувшегося и от многих происков запутанного дела. И тако, в 1762 году, чрез несколько недель по вступлении ее величества на престол, в Сенат за подписанием ее величества руки присланный и потом обнародованный манифест о рассмотрении и учреждении вышеописанных вотчин из моих представлений и доказательств сочинен, и тот-то есть началом тех с духовных вотчин в государственную сумму доходов, которых за всеми по учрежденным для духовных персон на содержание их и довольство штатам расходами и за продовольствием нескольких тысяч инвалидных офицеров и солдат, каковым прежде дач не бывало, еще на государственные расходы более миллиона в казну каждый год ныне приходит.

Потом, во время шествия ее императорского величества для коронования в Москву, того ж лета в сентябре месяце я удостоен был в небольшой свите между господами придворными в пути при ее величестве ехать и видеть все торжественные встречи, по петербургской дороге находящимися городами чинимые, и имел честь быть между приезжими в церемониальной свите при публичном ее императорского величества в Москву въезде.

Вскоре по прибытии в Москву, в том же сентябре месяце, при торжествовании ее императорского величества коронации между прочих милостивыми знаками награждаемых и я всемилостивейше от ее императорского величества пожалован орденом Святого Апостола Андрея Первозванного.

Чрез несколько недель потом, как внезапным случаем в ночи в доме моем сгорела поварня без большего мне убытка, то на другой день ввечеру от ее императорского величества чрез одного, в небытность мою в доме, к моему дворецкому присланного офицера от неизвестной персоны три тысячи рублев для вручения мне отдать повелела. И хотя мой дворецкий, по незаобыклости таких тихих подаяний, оные деньги принять отрекался, но привезший те офицер, положа оные в мешках у него на столе, немедленно уехал. Сколько ж те таким образом оставленные у моего дворецкого деньги по неизвестности разных воображений, гаданий и беспокойств во всю ту ночь и в последующий день приключили, оное, благосклонный читатель, зная уже о моих предметах, к коим я жарко стремился, легко себе вообразить может.

Но недолго так я находился; ибо как в последующий день приехал во дворец и ее императорское величество изволила при первом своем всемилостивейшем на меня взоре спросить: что я так невеселым нахожусь, не болезнь ли какая или недавно бывший в доме моем пожар какое беспокойство приключили? то я, как с тем намерением приехал, чтоб о тех от неизвестной персоны присланных деньгах ее величеству донесть, осмелился подступить поближе и говорил ее величеству, что еще новое в прошедший вечер приключение гораздо чувствительнее бывшего пожара дух мой остревожило и я не нахожу способа, как то решить. Ее величество в тот миг соизволила с милостивою усмешкою мне сказать: "Я постараюсь вас успокоить, только откройтесь мне о том чистосердечно”. И, взяв меня за руку, соизволила, от прочих отдаля, тихо спросить: “Какое то новое беспокойство, мне приключившееся?” Я как инако не заключал, что то по интриге для искушения от моих завистников или от какого богача, неправо себе что получить ищущего, такие деньги ко мне подосланы, то с должным почтением, но весьма в прискорбном виде о том ее величеству донес; но ее величество со всемилостивейшим видом то от меня выслушав, соизволила мне объявить: “Чтоб я не сердился и не оскорблялся, ибо-де я та неизвестная персона, которая к вам три тысячи рублев на постройку новой в доме вашем поварни прислала; только не кланяйся и не благодари, а паче теперь, мне за то”. Такие высочайшие милости и чувствительное обрадование и в окамененном бы сердце благодарность возбудить могли, тем наиболее по моей искренней преданности в сердце моем оная пылала, что о чем я тогда не токмо искать, но и мыслить не начинал, то паче чаяния моего без всяких о том предзнаменований, по собственному ее величества благоволению и высочайшей милости получил.

Потом чрез несколько времени в бывших ее величества из Москвы в Вокресенский и Троицкой лавры в Сергиев монастыри, а оттуда чрез город Переславль в Ростов и в Ярославль походах между небольшой тогда только из первых придворных господ при ее величестве бывшею свитою и я имел счастие один только из сенаторов быть.

Я не отважусь здесь столь разумной, милостивой и трудолюбивой монархини повседневно производимых по ее званию дел подробно объяснить, ибо перо мое то все описать теперь сил не имеет; и для того и в оных походах только то, что до моих поведений касалось, сколько мне теперь из достопамятнейшего на мысль приходит, кратко опишу.

Между бывшими в том походе в рассуждении небольшой свиты господами имел я место в той же линее, где и ее величество сидеть изволила; а по вступлении на ночлеги и во дворцах неподалеку получая себе квартиру, повсечасно пред лицем ее величества быть и в угоднейших ее величеству всегдашних разговорах, то есть о состоянии внутренних государственных дел, потребное к сведению ее величества по ее всемилостивейшему благоволению представлять и изъяснять счастие имел.

Сим образом, помнится, в бытность в Ярославле в приличных разговорах случилось мне на любопытные ее величества вопросы обстоятельно доносить, каким образом прежде бывшие генерал-кригс-комиссары и по их ордерам подчиненные их, а потом еще учрежденные при армии генерал-инспекторы в государствование императрицы Анны Иоанновны, повсегодно в летнее время, все армейские и гарнизонные полки в исправных экзерцициях и в довольствовании всех военных чинов по содержанию штатов, также все мундирные и амуничные вещи, дорожные экипажи и бываемую на разные употребления в полках денежную казну осматривали и лучших исправностей во всех учреждениях и производствах наблюдали и, как я напоследок, без мала 8 лет будучи генерал-кригс-комиссаром (когда уже генерал-инспекторы были отставлены, а по их инструкциям учрежденные полкам осмотры приобщены к должности генерал-кригс-комиссара), многократно по обеим тем должностям армейские полки, представляемые мне от дивизионных и бригадных командиров в параде, начиная с экзерциции, и во всех по артикулу учрежденных военных действиях, а потом их ружья, все их мундиры и амуницию, в строю находящуюся, и сначала обер- и унтер-офицеров, потом рядовых по именному списку всех перекликая, осматривал; а потом, отдаля штаб- и обер-офицеров от рот, каждого порознь к себе, в поставленную для меня особливо нарочную палатку, спрашивал о исправном от их командиров содержании, и нет ли им от кого обиды и притеснения, и после, оставляя оных при своей палатке, прохаживал вдоль шеренги и во фрунте стоящих унтер-офицеров и солдат таким же образом спрашивал, обнадеживая их, какое об них имеет ее величество в исправном содержании и довольствовании материнское попечение и что все то мне от ее величества наблюдать и в потребных случаях их защищать поведено. А по исполнении того, распустя полки в лагери их, все, как выше описано, по моим должностям прилежно осматривал и потребные взыскания и наставления делал. Причем о бывших тогда некоторых примечания и удивления достойных приключениях ее величеству доносил.

Между прочим же кстати мне пришло уведомить ее императорское величество, как государь император Петр Великий узаконил, дабы в каждый год по одному из господ сенаторов ездили по всему государству для ревизования в губернских, воеводских и прочих канцеляриях производимых ими дел и для восстановления доброго порядка, и что я еще в молодых летах будучи слышал, что первый из господ сенаторов в силу того был по государству объездчик граф Андрей Артамонович Матвеев, муж в разуме и в делах достохвальный, который, приехав в город Переславль-Залесский и осматривая воеводской канцелярии дела, когда нашел секретаря по его делам смерти достойным, то оный немедленно по резолюции его, графа Матвеева, в том же городе на публичном месте и повешен; но не знаю, правосудие ли сего сенатора так учиненное было тому причиною, что также и о других его сотоварищах, тогда в Сенате присутствующих, коим бы по очереди каждый год объезжать следовало, вообразили, что они такими же будут или коварными происками лакомство и прочие пристрастия крыть хотящие, так превозмогли, только в последующий год таких по государству объездчиков уже не было.

Ее величество, сие учреждение похваляя, соизволила объявить свое благоволение, чтоб и отныне впредь наподобие сего учредить, но на сие-де такому объездчику надобно время и требуется великих трудов. Я на то представил, что не соизволит ли ее величество своим указом мне повелеть в здешнем городе то возобновить и в воеводской канцелярии, также и магистрате о их состояниях, также и о находящихся в тех делах в исправном порядке ревизию учинить, и что я уповаю, не более как в один день все то исполнить возмогу. Ее императорское величество с немалым удовольствием и весьма милостиво сие принять соизволила и потребовала от меня изъяснения, каким образом я все то в один день могу исполнить.

Вот, мой любезный читатель, смотрите, какие успехи были с искреннею верностию и усердием служащаго и чистосердечно желающего раба, чтоб полезными отечеству делами имя государей в числе бессмертных прославить! Я в тот же час, имея в памяти должности генерал-кригс-комиссара и генерал-инспектора, по коим я полки, как выше описал, многократно ревизовал, в коих многие есть пункты, способные употребить к ревизованию и градских канцелярий, иное ко апробации ее величества на словах представил.

Ее величество все то милостиво апробовать соизволила и, прибавя еще к тому некоторые от себя мне наставления и изъяснения, изволила приказать, чтоб я оное в последующий день самым действом начал; а какого содержания оная ее величеством апробован-ная инструкция была, то узнаете по действительному по той исполнению, о чем при сем обстоятельнее опишу.


Текст воспроизведен по изданию: Империя после Петра М. Фонд Сергея Дубова. 1998


http://drevlit.ru/texts/sh/shahovskiy5.php

http://drevlit.ru/texts/sh/shahovskiy6.php
завтрак аристократа

Вл. Новиков ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЫСЛИ Из новой книги - V

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2410826.html и далее в архиве



ДОСТОЕВСКИЙ И ВЫСОЦКИЙ


Статью на эту тему предложил мне написать Борис Николаевич Тихомиров — ведущий достоевед и классный знаток Высоцкого. Я малодушно уклонился. Не успеваю, не получится. Почему?

Во-первых, здесь нужна основательная театроведческая проработка. Еще в студенческом спектакле Высоцкий играл Порфирия Петровича, а из жизни уходил под аккомпанемент гитары Свидригайлова. Как реконструировать его последнюю таганскую роль? Что в ней от Любимова, что от Высоцкого? Нужно страстное ощущение театральности, а у меня его уже нет.

Во-вторых, требуется последовательное соотнесение всего корпуса произведений Высоцкого со всем корпусом произведений Достоевского. Тут не только на мотивном и тематическом уровне могут быть пересечения. Тут сходство художественных мышлений. Ключ, полагаю, дает бахтинское понимание Достоевского: «В каждой мысли личность как бы дана вся целиком. Поэтому сочетание мыслей — сочетание целостных позиций, сочетание личностей. Достоевский, говоря парадоксально, мыслил не мыслями, а точками зрения, сознаниями, голосами». В русской поэзии живыми точками зрения мыслил именно Высоцкий. Ни к одному другому поэту это неприменимо.

И, конечно, двуголосое слово. Его не сразу раскусили у Достоевского. И у Высоцкого оно до сих пор многих «царапает», хотя «царапать» наше сознание входило в художественную задачу.

А в-третьих и в-главных, такое исследование (думаю, не статью, а целую книгу) призван написать кто-то из наших потомков. Мы все-таки утверждали эстетический престиж Высоцкого в критико-полемическом дискурсе. А для людей будущего он станет таким же нормальным классиком, как Достоевский. И в сравнении двух классиков не будет ничего эксцентричного.


МЕЖДУ РИГОРИЗМОМ И ЛИБЕРАЛИЗМОМ

Еще одна годовщинка. Ровно двадцать лет назад опубликовал я в «Новом мире» (1998, № 1) эссе «Ноблесс оближ. О нашем речевом поведении». Этим дело не кончилось. Потом довелось побывать лингвистическим колумнистом журнала «Новый очевидец», газеты «Вечерняя Москва», сайта «Свободная пресса». Две с лишним сотни заметок на темы языка и культуры речи. Такое даром не проходит. Что-то сдвинулось в сознании.

Так что же переменилось в жизни, в языке и во мне самом за эти двадцать лет?

Жизнь посуровела, язык разболтался, а я стал толерантнее. Те требования, которые предъявляю к самому себе, не применяю ко всем и каждому. Утопично, неразумно считать интеллигентную речь абсолютной и универсальной нормой. Не лучше ли признать ее одной из подсистем языка? А носителей этой изысканной, рафинированной речи объективно признать меньшинством.

За эти годы в речевых нормах произошли большие «подвижки» (словечко, которое в статье Л. П. Крысина «Современный русский интеллигент: попытка речевого портрета» 2001 года приводилось как неприемлемое для интеллигенции). Вот несколько примеров.

Разрешено теперь жить не только в Кратове, но и «в Кратово» (против чего так восставала Ахматова). Позволительным стало ударение «включит». Наряду с интеллигентным словом «идефикс» в нормативных словарях через запятую следует некогда считавшаяся плебейской «идея фикс» (это новшество меня особенно травмировало).

Возросла вариативность норм. Возник плюрализм в словарной сфере. Наше право — ориентироваться на консервативные словари, но, если новая норма, неприятная для нашего вкуса, зафиксирована в лингвистически либеральном словаре, вышедшем под академической эгидой, мы уже не имеем право считать ее в чужой речи ошибкой.

Когда-нибудь, сообразуясь с «узусом», продвинутые лингвисты разрешат народным массам «одевать пальто», а глагол «надеть» уйдет из языка как ненужный. Лично я за то, чтобы не торопить такого рода обновления. Но в борьбе за сохранение «чистоты» отстреливаться до последнего патрона не готов. Чему быть — того не миновать.

Спокойнее стал я относиться к вопросам речевого этикета. Сколько споров было по поводу правильного обращения: когда надлежит использовать эпитет «уважаемый», когда «глубокоуважаемый», когда «дорогой»… А имейлы и эсэмэски почти отменили необходимость обращения вообще. Раньше я был убежден, что вопрос «Как дела?» младший старшему задавать не должен. Но, наверное, такая норма устарела. Чрезмерная учтивость выходит из моды. Да и сами филологи-русисты не блюдут интеллигентного этикета. Сегодня можно услышать на академической конференции: «Как уже здесь говорилось» (вместо церемонного «Как сказал Владимир Иванович»). Раньше меня это шокировало, казалось недопустимым моветоном. Теперь терплю. Время такое, иное…

А старинную безупречную речь надо непременно занести в Красную книгу. То есть переплет у этой книги — «Речевая культура русской интеллигенции ХХ века» (включая сюда и уникальный, трогательный речевой этикет) — может быть любого цвета, но важно, чтобы она была написана. Как некогда диалектологи ездили с магнитофонами по деревням, чтобы записывать редкие говоры, так теперь стоит побегать за последними носителями «русского интеллигентного».


МИНИМАЛЬНЫЕ ЕДИНИЦЫ ПРОЗЫ И СТИХА

Молекула поэзии — стих. Молекула прозы — нет, не фраза, а две фразы в сцеплении.

«Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов. Туда люди приходят жить прямо из природы». Это самое начало «Чевенгура». Первая фраза — подготовка ко второй, ударной. А та в свою очередь не могла бы появиться без первой.

Как ямбическая стопа. Единица прозы — сама связь между двумя фразами.


ТЕБЕ УЛЫБНЕТСЯ ПРЕЗРИТЕЛЬНО БЛОК

— Как говорят: покой нам только снится.

Оглядываюсь на услышанную цитату, стоя в длинной очереди в регистратуру. Это произнесла больничная гардеробщица — очевидно, в ответ на вопрос собеседника о том, почему она работает, а не ушла на покой.

Едва ли она помнит текст «На поле Куликовом», но стилистически бабуля совершенно права. Зачем вспоминать имя автора, когда слова эти вошли в русский язык? «Как говорят...»

И заметьте, женщина даже за рамки пятистопного ямба не вышла: вместо «И вечный бой!» — эквиритмичное «как говорят».

Говорил, писал и снова повторю: цитаты, ставшие крылатыми словами, сопровождать в речи ссылкой на автора не нужно. Если ваш собеседник (или читатель) не в курсе, это его проблемы. Пусть отойдет в сторонку и прогуглит.

Что же до А. А. Блока, то он, услышав свою фразу из уст гардеробщицы, конечно, улыбнулся бы. Одобрительно по отношению к женщине и презрительно по отношению к тем сегодняшним поэтам, которые говорят, что Блок устарел.

Дескать, как же устарел, если мой стих вошел в пословицу? А у вас, ребята, как с этим делом? Вы, нынешние, — ну-тка!


«СТИХИ НЕ ПИШУТСЯ — СЛУЧАЮТСЯ»


Отличный моностих получился у Вознесенского, он даже вошел в разряд крылатых слов. Ритмически — тут синкопический пэон, как сказал бы Тынянов. В четырехстопном ямбе пропуск ударения в третьей стопе в сочетании с дактилическим окончанием — конструкция, идеально соответствующая высказанному поэтическому тезису. Глаголы глаголют, спорят друг с другом.

Между тем в тексте далее следуют еще три строки: я их помню наизусть, но не цитирую и предлагаю просто отбросить. По смыслу они тавтологичны, по ритму — какофоничны.

И вообще: стихотворений сотворено так много, что иные с успехом можно сократить до одной строки.


«ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ»

А это моностих пушкинский, живущий отдельно от поэмы «Гавриилиада». Звучит прелестно. Это «поговорим» так уютно ложится в две стопы цезурованного пятистопного ямба… Оно повторится потом в «19 октября 1825»: «Поговорим о бурных днях Кавказа…»

«Гавриилиада» легендарна прежде всего потому, что доставила автору крупные неприятности. Сама по себе она сегодня достояние филологически подкованных читателей, цитируется из нее ровно один стих. С технической задачей претворить русскими словами французскую дерзость молодой поэт справился вполне. «Гавриилиада» примечательна прежде всего хорошим темпом. Она придала известное ускорение и «Кавказскому пленнику», который дописывался после нее, и дальнейшей стиховой работе.

Но собственно о странностях любви там ничего нет. «В те дни, когда от огненного взора / Мы чувствуем волнение в крови…» — это не странность, а естество, это психофизиологическая норма. Да и сюжетная условность («И ты, господь! Познал ее волненье…») — тоже никакая не странность.
Я сейчас не о поэзии, а об антропологии. О любви мы, казалось бы, умудренные жизнью, часто думаем и говорим на наивно-подростковом уровне (об этом можно теперь судить и по сетевым чатам.) Существует ли «теория» любви, наука о ней? Я имею в виду не древние трактаты, не старую эссеистику вроде Стендаля и не заумные психологические труды двадцатого века, а внятные и современные по духу объективные разработки.

Был среди шестидесятников «амуролог» Юрий Рюриков, автор смелой по тем временам книги «Три влечения». В середине 1990-х годов я успел подискутировать с ним в прессе по поводу границы между эротикой и порнографией. Он брался ее четко провести, я считал, что это разделение сугубо субъективно. А сейчас как-то и споров нет. Взять хотя бы занимающий меня всю жизнь вопрос: взаимная любовь двух людей и односторонняя влюбленность одного человека в другого — это одна и та же сущность или же две разные? Любовью называют и страстную душевно-телесную привязанность между мужчиной и женщиной, и влюбленность восторженной девушки в знаменитую особу.

Обсуждаем эту проблему дома — и по-человечески, и по-писательски. Вроде бы сошлись на том, что любовь взаимная и любовь односторонняя — две разные сущности. Но в плане их функционирования решительно разошлись. Ольга считает, что взаимную любовь люди замыкают друг на друге, а односторонняя — что-то дает миру. Я с этим решительно не согласен. Взаимная, счастливая любовь, по-моему, движет солнца и светила ничуть не слабее, чем влюбленность в недоступную Беатриче. Надо бы вынести этот вопрос на широкое обсуждение культурной общественности.

Вот борешься с объятьями Морфея на очередной филологической конференции, слушая сурьезные доклады ученых дам, и вдруг подумаешь: а почему бы, собственно, не учинить конференцию на тему «О странностях любви», причем не только на литературном материале? Так сказать, междисциплинарную. (Доцента Н. В. Лучкину непременно надо пригласить!) И чтобы те же дамы выступили с докладами примерно на такие темы: «Мои любовные любовные странности, капризы и причуды с семиотической точки зрения» или «Мои мужья: сравнительно-типологический анализ»…

Тогда бы мы точно не задремали.


ВСЕГО-НАВСЕГО ТЕКСТ

«Ваш роман не подходит для нашего журнала (издательства)». По-моему, не стоит употреблять такую формулировку, когда речь идет о сочинении явно несуразном и нечитабельном, тем более откровенно графоманском.

Зачем возводить автора подобного опуса в ранг романиста? Он ведь после этого будет повсюду говорить и писать: «мой роман». А это никакой не роман.

Рекомендовал бы редакторам, литературным консультантам, преподавателям криэйтив-райтинга пользоваться в таких случаях словом «текст». «Ваш текст» можно сказать про любую письменно зафиксированную речь — независимо от качества.

А культ текста как такового, девизы и слоганы типа «text only» уже отправлены в архив культуры. Столько «текстов» приходится читать по службе, что «по душе» читать «только текст» или даже «хороший текст» просто не пожелаю. Больше, чем текст, — вот что мне как читателю потребно.

«Ой, мне надо текст сдавать», — слышишь иной раз из уст замороченного делопроизводителя от науки или от литературы. И еле удерживаешься от вопроса: «А зачем?»



Журнал "Новый мир"  2018 г. № 3

http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2018_3/Content/Publication6_6852/Default.aspx
завтрак аристократа

И.В.Сидорчук, С.Б.Ульянова Пагубные страсти населения Петрограда–Ленинграда в 1920-е годы. - 15

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2387453.html и далее в архиве



«Рассудку вопреки, наперекор стихиям»: гомосексуальная досуговая культура до и после революции



Уголовное преследование мужчин-гомосексуалистов в России началось с 1835 г., согласно принятому своду уголовных законов. Стоит отметить, что осуществлялось оно не слишком ревностно. К концу XIX в. все громче стали звучать голоса медиков, которые относились к гомосексуальности не как к преступлению, а как к болезни. Свою роль играла и распространенность гомоэротики среди элиты русского общества, включая членов царской семьи. При этом наказания за однополые отношения между женщинами не предусматривалось.

Большевики перестали сажать гомосексуалистов в тюрьму, что в настоящее время способствует существованию мнения, будто бы они чуть ли не поддерживали поклонников однополой любви. Якобы именно с этим связана отмена уголовного преследования за мужеложство в уголовном кодексе 1922 г. Такие утверждения достаточно далеки от реальности. Чтобы понять отношение новой власти к различным половым перверсиям, стоит помнить две вещи. Во-первых, большевики стремились отказаться от церковного уклада и царского законодательства. Во-вторых, избрали стратегию социальной инженерии, т. е. построения нового общества на научной основе. Если первое обстоятельство и привело к отмене преследования гомосексуалистов, то второе перевело вопрос в область медицины, так как подобные отношения признавались тогдашней наукой психическим отклонением.

Медицинский аспект дискурса гомосексуальности, как мужской, так и женской, обусловил характер информации о ее распространении и особенностях. В основном, мы имеем дело с текстами, написанными врачами. По мнению основоположника отечественной судебно-медицинской гинекологии В.О. Мержеевского, в Петербурге к концу XIX в. еще не существовало «вполне организованного общества педерастов, подобного парижскому», а жизнь столичного «педерастического полусвета» представляла собой лишь бледную копию западноевропейского[279].

Не стоит забывать, что существовала и мужская проституция. И речь не только об альфонсах, которых содержали богатые немолодые дамы, а и о гомосексуальной проституции. Именно в конце XIX в. в Петербурге стала зарождаться гомосексуальная культура со своими ритуалами, особым языком, жестами и топонимикой. Отношения между мужчинами, вопреки распространенному в те времена мнению, далеко не всегда сводились к схеме «покупатель — продавец».

Одновременно далеко не все мальчики и мужчины, продававшие свое тело другим мужчинам, были гомосексуалистами. Законодательство Российской империи причисляло мужеложство, добровольное или нет, к преступлению, что вынуждало поклонников однополой любви скрываться и искать себе подобных в крупных городах, где было проще найти партнера и избежать разоблачения.

«Свой круг» в Петрограде-Ленинграде 1920-х гг



Субкультура мужчин-гомосексуалистов Петербурга не была столь развитой, как в других европейских столицах. Тем не менее, «своих» они могли найти в городе без особых проблем. Места их публичных сборов, «смотрин» и «свадеб» были известны в городе абсолютно всем. Главная улица города — проспект 25-го Октября (Невский) — исторически, еще с 30-х гг. XIX в., была центром «педерастического разврата». Особенно дурной славой пользовался Пассаж (дом № 48), один из старейших и крупнейших торговых домов города. Его крытая галерея являлась комфортным местом для поиска партнера в любое время года. Недалеко расположена современная площадь Искусств, также служившая местом концентрации поклонников однополой любви. Здесь же можно было встретить мужчин-проституток. Их обычно называли на французский манер «тетками» (tantes)[280].

До революции многие гомосексуалисты надевали экстравагантную одежду и пользовались косметикой, что помогало их идентификации. В период Гражданской войны страх репрессий и бедность увели эту практику в подполье. Помимо умения распознавать членов «своего круга» прибывшие из других городов использовали «рекомендательные письма», которые позволяли им рассчитывать на ночлег и теплый прием среди себе подобных, что обычно подразумевало последующую оплату этих услуг [281]. Своим телом часто торговали солдаты и матросы, которые либо действительно любили мужчин, либо шли на это, остро нуждаясь в деньгах. В 1920-е гг. их можно было без труда найти в районе Александровского сада, примыкающего к Адмиралтейству.

Среди обустроенных и комфортных мест для свиданий особо популярными становились общественные бани. После революции возможностей провести время с комфортом стало намного меньше. Проституция, как женская, так и мужская, вышла на улицы. Местами постоянных публичных сборищ гомосексуалистов в Ленинграде, как и прежде, оставались Екатерининский сквер у Александрийского театра, который в их кругах получил название «Катькиного зада», сад у городского цирка Чинизелли. К «небогемным салонам открытого типа» в этот период относился Таврический сад. В «Тавриде» были самые дешевые клиенты из числа рабочей и армейской молодежи.

Широкое распространение получили встречи в общественных туалетах в районе Аничкова моста, консерватории (Театральная пл.), моста Лейтенанта Шмидта, на площади Островского. О том, что происходило в этих и подобных им туалетах, рассказывал один из арестованных в 1933 г. педерастов: «В общественных уборных… собираются педерасты, устраивая в них не только массовые совокупления друг с другом, но и хватая входящих посетителей за член и понуждая их к половому сожительству. При этом практикуются как онанизм, так и педерастия, чередующаяся с минетом. Потрясающее бесстыдство этого дикого разврата заставляет ошалевших людей иногда беспрекословно подчиняться ему…». И далее: «Зайдя в любую общественную уборную, бросаются в глаза надписи сделанные педерастами об их готовности служить для общего пользования где и как угодно. Надписи подкрепляются соответствующими им рисунками. Здесь же указания — приди тогда-то и туда-то»[282].

«Своих» посвященные распознавали без труда. Как писал предреволюционный бытописатель В.П. Руадзе, те, кто покупал товар, носили на себе «особую специфическую маску желания». Знаки, символы, жесты эпохой 1920-х гг. унаследованы от предреволюционного периода. Знаменитый литератор и композитор «серебряного века», первым раскрывший тему однополой любви в повести «Крылья» (1906 г.), М.А. Кузмин (1872–1936) описал свою встречу с деревенским юношей в 1924 г. Кузмин выступал в качестве клиента, а юноша — проститутки: «На Невском поглядел на какого-то милого. Он побежал и тр… [?] опять вернулся. Вступил в разговор, „как прийти на Лиговку?“. Потом обычная [?] история. Из деревни, места, погибать не хочется, откров<енно> [?] и т. д. „Почему заговорил? Вижу, что добрый человек. А почему я на вас смотр<ел>? Не знаю. Понравилось. Да? Так я немножко понравился вам?“ Сейчас же мечты чуть ли не о совместной жизни, о гулянье, ученье, культуре и т. п., о поездке в деревню. Наивно, фальшиво, льстиво, простодушно. Записал адрес, свой дал. Как все деревенские, ханжит. Но я так давно не видел русского мальц<а>, что было приятно. Если профессионал, то тем лучше. Женат ли я, да с кем живу <…> Ходили по Надеждинской, но все слишком светло»[283].

Личность Кузмина оставалась культовой для гомосексуалистов Ленинграда. Своеобразным звездным часом для литератора стало его последнее публичное выступление в городе в 1928 г. Решение включить Кузмина в один из литературных вечеров принадлежало части сотрудников Института истории искусств, которым для этого понадобилось добиваться личного разрешения директора. Все понимали, что на встречу с ним придут люди «своего круга». Чтобы избежать этого, вход сделали только по приглашениям, а объявлений о вечере не развешивалось. Несмотря на это, зал набился битком, причем в основном как раз взрослыми мужчинами-гомосексуалами, для которых встреча с Кузминым стала поводом вспомнить свою прекрасную, полную любовных приключений дореволюционную молодость: «Чаще всего среднего или пожилого возраста, они начали протискиваться к сцене; в руках у многих были букетики цветов. Когда Кузмин кончил читать, они ринулись к сцене и стали бросать туда эти букетики. <…> Для Кузмина выступление оказалось настоящим и приятным триумфом, но для организаторов вечера все едва не окончилось очень печально: с большим трудом удалось убедить директора, что они были не в состоянии справиться с толпой»[284].



«Клуб педерастов» на улице Белинского



Наиболее известным для историков событием, связанным с гомосексуалистами из города на Неве, стало обнаружение в январе 1921 г. милицией целого «клуба педерастов». О нем мы знаем благодаря выдающемуся отечественному психиатру и физиологу В.М. Бехтереву. Ряд его исследований посвящен различным «половым извращениям», включая «однополовость». Очень подробно он описал случай в статье «О половом извращении, как особой установке половых рефлексов», опубликованной в сборнике «Половой вопрос в школе и в жизни» в 1925 г. Во вступлении ученый дает описание «болезни»: «Но есть одна форма патологических изменений полового влечения, которая может быть названа половым извращением и которая выявляет себя в настоящем смысле слова „рассудку вопреки, наперекор стихиям“. Дело в том, что это половое извращение и лишено разумной цели половой функции в смысле продолжения потомства, и осуществляется наперекор обычно стихийному с наступлением половой зрелости влечению двух противоположных полов друг к другу. Это форму изменения полового влечения называют обыкновенно гомосексуализмом или однополовостью»[285].

О научных интересах ученого знали и в милиции, поэтому «в один прекрасный день начальник уголовного розыска, с которым мне не приходилось ранее иметь никаких дел, звонит мне по телефону с сообщением: „Нами арестован клуб педерастов, если вас эти люди заинтересуют с научной точки зрения, — приезжайте“» [286]. Известие пришло накануне отъезда В.М. Бехтерева в Москву, поэтому он попросил заняться делом ассистента рефлексологической лаборатории Института по изучению мозга, своего ученика В.П. Протопопова, и только по возвращении обратился к его изучению.

Протокол ареста «клуба педерастов» от 15 января 1921 г. гласит следующее: «Были получены негласные сведения о том, что в одной из квартир дома 6 по Симеоновской улице (ул. Белинского. — Авт.) происходит какое-то сборище. Когда милиция прибыла в указанную квартиру, там обнаружили 95 человек мужчин, „частью переодетых в женское платье“. Владельцем квартиры являлся отец милиционера сводного боевого отряда. Он объяснил, что у него сегодня вечеринка, причем заявил, что большую часть гостей он не знает совершенно. Часть из собравшихся была выпивши, а до входа отряда в квартиру из окон „что-то выливалось“, а внутри был „найден неполный флакон с эфиром“. На полу нашлась подвенечная фата».

Агент Ш. на допросе показал, что таких вечеров было уже несколько в разных местах: на Английском пр., 31 и у гражданина К. в Павловске, на 21-й линии «у бывшего монаха», где было «много выпито спирту», на Офицерской ул., 10, где устраивались неоднократные вечера. А 18 декабря милиционеры вмешались в «свадьбу»: «Женился гр. А. на одном матросе, прозвище или фамилия Дина, где был приглашен на квартиру священник, и состоялось полное бракосочетание. Устраивал также несколько раз вечера и сам агент Ш., „чтобы узнать их мнения“, и всегда на вечер приходили все новые лица».

В.М. Бехтерева в наибольшей степени интересовали личности гомосексуалистов. Вот показания некоторых из них. Некто Бр., задержанный вместе с другими участниками, заявил: «Пошел ради любопытства, педерастией занимался в молодости, теперь занимаюсь взаимным онанизмом с мужчинами, на вечеринках этих бывал, причем собирались все одни и те же лица». Спрошенный военный моряк (военмор) Д. заявил, что вечеринки устраивались в месяц раза два, бывал на нескольких вечеринках, узнавал от знакомых: «Сам я педерастией не занимаюсь, но многие из участников вечеринок занимаются, причем во время вечеринок устраивалась летучая почта, и я получал письма следующего содержания: „вы мне нравитесь“ или „желаю с вами познакомиться“. Между прочим, этого Д. звали „Зоей“, но, спрошенный о причине такого названия, заявил, что не знает. Среди участников вечеринки был и военмор миноносца Андрей К., который признался, что на подобных вечеринках не впервые, но заверял, что педерастией не занимается. Задержанный К. также уверял, что „педеразмом не занимаюсь“. М. заявил, что был приглашен неким Б., который утверждал, что будут балетные артисты государственного балета. В квартире он застал маскарад, „была невеста, несколько испанских костюмов и две особы в белых париках“. Красноармеец, бывший дворянин М., заявил, что педерастией занимался год или полтора тому назад, в данное же время „занимаюсь онанизмом, онанирую себя и в редких случаях мужчин“. Красноармеец Б. показал: „Педерастией занимаюсь, хотя редко, на вечеринку пришел вместе с Х., с которым мы онанировали друг друга, с ним я познакомился на Невском пр. в прошлом году взглядами, обычными в нашем кругу. В прошлом году, также на Невском пр., я взглядом познакомился с Д., причем был у него на квартире в Ковенском пер., где у нас происходило противоестественное сношение и Д. представлял из себя женщину“. Гражданин Х. заявил: „Б. знаю давно, работали на одной фабрике, но затем потерял из виду. Встретился с ним в прошлом году на Невском пр. Он стал бывать у меня, и у нас происходили противоестественные сношения: посредством рук онанировали друг друга“». Выяснилось, что на каждый вечер приезжали все новые лица, а всего таких наберется свыше 1000 человек.

В.М. Бехтерева попросили дать заключение по этому делу. По его собственным словам, «конечно, оно было дано в пользу прекращения дела, ибо ни совращения, ни пропаганды гомосексуализма в этом случае установить было нельзя»[287].

Весьма интересной является приводимая ученым информация о количестве мужчин-гомосексуалистов в городе: «Что касается общего числа гомосексуалистов, то, как мы видели по показаниям одного из участников педерастических собраний, в Петрограде в то время насчитывалось свыше одной тысячи человек мужчин „педерастов“, по д-ру же Мишутскому, служившему в то время в угрозыске и специально исследовавшему гомосексуализм, в Петрограде общее число гомосексуалистов достигало до 3000 человек. Не следует при этом упускать из виду, что арест клуба педерастов относится к тому времени, когда в Петрограде насчитывалось всего около 600–700 тысяч населения и притом в нем было большое (до 2/3) преобладание женского элемента над мужским. Следовательно, рассчитывая, примерно, на 250 тысяч мужского населения гомосексуалистов тогда приходилось по минимальному расчету приблизительно 1 на 250 здоровых жителей мужского населения. Если же принять во внимание только одно взрослое мужское население, то эта пропорция должна еще значительно возрасти. Отсюда ясно, что гомосексуализм в мужском обществе представляет собою большое распространение и во всяком случае уже в силу этого заслуживает большого внимания»[288].

Это далеко не единственная вечеринка, хотя в свободе их устройства гомосексуалисты 1920-х гг. были более ограничены. Тем не менее, упоминания о таких собраниях можно встретить и в последующие периоды. Переодевания, танцы, пародии на свадьбу, алкоголь были их типичным содержанием. Иногда участникам удавалось арендовать кабаре или залы для культурных мероприятий[289].



«Между нами вообще существует тесная связь и поддержка друг другу»



При изучении гомосексуальной культуры Петрограда-Ленинграда исследователь сталкивается со сравнительно немногочисленным количеством источников по теме. Уголовного преследования «педерастов» не было, случаи мужеложства практически не описывались в прессе, не обсуждались на партсобраниях. В 2016 г. опубликована статья исследовательницы И. Ролдугиной, в которой она изучила письма советских гомосексуалов второй половины 1920-х гг.[290]. И в этом ей опять помог В.М. Бехтерев, которому эти письма со своеобразными исповедями адресовались, они позволяют дополнить описание их жизни в городе.

Одно из писем, написанное около 1925 г., было от человека, родившегося в 1885 г. в простой крестьянской семье в далекой Сибири. Его имя, Ника Семенович Поляков, мы знаем потому, что его арестовали в 1933 г., когда мужеложство вновь стало караться законом. Тогда же арестовали и его партнера— Степана Антоновича Минина. С 1910 по 1914 г. Поляков жил в Москве, «работал на пишущей машинке». Затем уехал в Германию с целью получить работу и выучить язык, но накануне войны арестован и до 1918 г. просидел в тюрьме. После возвращения вступил в ряды Красной армии, участвовал в Гражданской войне. Вот как он описывает это непростое время: «Как на нас отразилась революция в половой жизни. Половая деятельность у нас почти совершенно замерла. В особенности у меня, так как я более умеренного темперамента. Мы по целыми месяцами не вступали в половую связь. Все время я был поглощен работой в штабе, и, придя домой, я старался отдохнуть. Так же отмерло все желание к увеселительным местам. Я не посещал театров и кино. Все мое внимание было поглощено только работой. Такое состояние продолжалось до 1922 г. Это явление удивительно еще и потому, что в штабе было очень много хороших ребят, с которыми я при теперешнем положении мог бы легко вступить в половую связь, тем более что с их стороны на это было много поводов. Ребята все были молодые, женщин при штабе нельзя было держать, а посторонние, порядочные женщины сторонились красных.

Им приходилось удовлетворять себя или же онанизмом, или между собою. Эти случаи были»[291].

С 1923 по 1925 г. Поляков проживал в Одессе, работал в Обществе содействия жертвам интервенции, с 1925 по 1927 г. работал в Ленинградском отделении государственного издательства (Ленгиз) в качестве машиниста на пишущей машинке, с 1927 г. — на разных предприятиях города в качестве машиниста.

По его признанию, общественное осуждение и неприятие гомосексуальных отношений обществом приводило к тому, что среди них была очень развита взаимная поддержка: «Между нами вообще существует тесная связь и поддержка друг другу»[292]. В частности, когда он жил в Одессе, они помогли устроиться в городе одному крестьянину «из своих».

Но даже в крупных городах, несмотря на либерализацию законодательства, гомосексуалисты могли преследоваться. В этом смысле Ленинград и центральная Россия оставались чем-то вроде островка относительной свободы: «Из Одессы мы теперь массами бежим в центральную Россию, в частности в Ленинград, где законность более соблюдается и где судьи — люди с известным образованием и развитием, которые могут разобраться в половом вопросе». Из письма видно, что для Полякова его ориентация — подлинная трагедия, которая усиливается консервативными установками общества: «Неужели такое отношение будет продолжаться бесконечно, неужели здравый смысл не победит отжившие средневековые предрассудки? Неужели мы не достаточно наказаны природой?».

После ареста в 1933 г. на допросе его потребовали перечислить тех, с кем у него была связь. Он показал, что по прозвищам знает следующих: «„Евгения Павловна“, по национальности поляк, проживал на пр. 25 октября в доме при католической церкви, дом № 32 или 34, где он прислуживал, а теперь он прислуживает в православной церкви по улице Марата. <…> До 1928 года я имел знакомых моряков, как-то: Захарова, Кузнецова, Филянова и др. Они служили на корабле „Октябрьская революция“»[293].

Таким образом, даже несмотря на декриминализацию мужеложства, гомосексуалистам приходилось скрывать свои отношения, продолжая пользоваться тем дореволюционным наследием, которое помогало выжить и развиваться их субкультуре во времена официального преследования.

Советские психиатры активно исследовали вопрос о связи гомосексуализма с социальными условиями, профессией, происхождением. В.М. Бехтерев полагал, что к «гомосексуализму несомненно располагают определенные профессии, например, морская служба и артистическая деятельность. А в Китае более высокий уровень гомосексуализма среди курильщиков опия»[294].

Известный отечественный психиатр, заведующий кафедрой психиатрии Военно-медицинской академии В.П. Осипов, также затрагивал этот вопрос в «Курсе общего учения о душевных болезнях» (1923 г.) и его обновленной версии — «Руководстве по психиатрии» (1931 г.). В последней работе он сделал вывод о профессиональных предпочтениях гомосексуалистов: «Среди лиц тяжелого физического труда (рабочие тяжелой индустрии, грузчики, поденщики) половые психопаты встречаются редко, они чаще занимаются профессиями более легкими физически, отчасти совпадающими с женскими — декораторы, обойщики, дамские портные, актеры (Kraepelin)[295], банщики; они нередки среди проституток <…> Гомосексуалы часто организуются в кружки, в которых проводят время соответствующим образом; собрания таких кружков происходят конспиративно, что понятно в связи с отрицательным отношением общества к этому патологическому явлению: но встречаются гомосексуалы, требующие от государства поддержки педерастии и рекомендующие запрещение половых сношений с женщинами (Kraepelin)»[296]. Кстати, по его подсчетам, в Советской России в начале 1920-х гг. проживало 2–3 млн гомосексуалов, тогда как по переписи 1926 г. все население страны составляло 147 млн.[297].







http://flibusta.is/b/604170/read#t18
завтрак аристократа

Наринэ Абгарян из книги "Всё о Манюне" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2418477.html




Глава 2. Манюня, или Тумбаны бабы Розы










     – У меня, кажется, завелись вошки, – задумчиво протянула Манюня. Мы сидели у нее в комнате, и я, перегнувшись через подлокотник кресла, доставала с полки шашки.

– Откуда ты это взяла? – На всякий случай я отодвинулась от Мани на безопасное расстояние.

– Я чувствую ШЕВЕЛЕНИЕ у себя в волосах, – Манюня многозначительно подняла вверх указательный палец, – какое-то ТАИНСТВЕННОЕ ШЕВЕЛЕНИЕ, понимаешь?

У меня тоже сразу таинственно зашевелилось в волосах. Я потянулась к голове и тут же отдернула руку.

– Что же нам делать? – Манюня была обескуражена. – Если кто узнает об этом, то мы опозоримся на весь город!

– А давай наберем полную ванну воды, нырнем туда с головой и будем сидеть на дне тихо, пока вошки не задохнутся! – предложила я.

– Сколько понадобится времени, чтобы они задохнулись? – спросила Маня.

– Ну, не знаю, где-то час, наверное.

У Маньки заблестели глаза, видно было, что идея ей пришлась по душе.

– Давай, – согласилась она, – только, чур, ни слова Ба, а то она запретит нам залезать в ванну.

– Клянусь всем, что у меня есть, – я не знала в годы моей глубокой молодости клятвы страшнее!

– Да? – засомневалась Маня. – А что с тобой будет, если ты не сдержишь своего слова? Тебя за это посадят в тюрьму и отберут все, что у тебя есть?







Я растерялась. Интересно, какая участь ожидает людей, нарушивших клятву? Воображение рисовало усеянные червями склизкие стены тюрьмы и мучительную, но заслуженную смерть в пытках. Мы какое-то время озадаченно помолчали. Манька убрала шашки обратно на полку.

– Не будем клясться, – решительно сказала она, – давай так: кто проболтается бабушке, тот говнюк!

– Давай, – с облегчением согласилась я. Перспектива быть говнюком пугала куда меньше, чем мучительная смерть в тюрьме.

Мы тихонечко выползли из комнаты подруги. Маня жила в доме весьма своеобразной планировки – чтобы попасть в ванную, нужно было спуститься на первый этаж и через большой холл, мимо кухни и гостиной, пройти по длинному коридору со скрипучим деревянным полом к совмещенному санузлу.

Манина бабушка Роза стряпала на кухне. Мы бесшумно, по стеночке, крались мимо. Пахло мясом, овощами и жареными грецкими орехами.

– Во шуршит! – прошептала мне Маня.

– Чего шуршит? – не поняла я.

– Ну, папа ей сегодня сказал: мам, ты там пошурши на кухне, вечером к нам Павел зайдет. Вишь, как шуршит, – над Маниным лбом кривеньким ирокезом развевалась непокорная челка, – она обещала еще пахлаву к вечеру нашуршать, чувствуешь, как орехами пахнет?

Я принюхалась. Пахло так вкусно, что рот у меня мигом наполнился слюной. В животе громко заурчало, но я усилием воли придушила предательский звук в зародыше.







Мы тихонечко пробрались по коридору к ванной комнате и тщательно заперли дверь на засов. «Как Ниф-Ниф и Нуф-Нуф», – захихикала Манька. Первое, что в ванной бросалось в глаза, – это внушительного размера, на широкой резинке, панталоны, именуемые в народе тумбанами. Они висели напротив газовой колонки и на вид были совершенно устрашающие.

– Бабушкины? – спросила я.

– Ну не мои же, – фыркнула Манюня.

Для того чтобы наполнить ванну теплой водой, нужно было включить газовую колонку.

Правда, здесь была одна загвоздка – прикасаться к спичкам нам строго-настрого запрещалось. Мы понимали всю преступность нашего замысла, поэтому старались действовать как можно быстрее и бесшумнее.

– Давай я чиркну спичкой и поднесу ее к газовому рожку, а ты открутишь вентиль, – предложила я.

– Давай, – согласилась Манька и тут же открутила вентиль.

– Я же сказала: подожди, пока я поднесу зажженную спичку, – упрекнула я ее.

– Ты чиркай быстрее, вместо того чтобы ушами хлопать, – рассердилась Манюня и вырвала из моих рук спичечный коробок. – Дай я сама, а то ничего не умеешь сделать по-человечески.

Она переломала штук пять спичек, пока наконец ей не удалось зажечь очередную и поднести ее к колонке. В тот же миг раздался небольшой, но достаточно сильный взрыв, из колонки вырвался длинный сноп огня, обшарил стену напротив, погулял какое-то время по потолку и, не найдя ничего более достойного внимания, вцепился в тумбаны бабы Розы. Видимо, панталоны успели хорошо просохнуть или были из стопроцентной синтетики, потому что задымились вмиг.

– Аааааа, – заорали мы и стали колотиться в дверь ванной.

– Баааа, – кричала Манюня, – это не мы, оно само взорвалось!

– Бабаааа Розааааа, – орала я, – ваши тумбаныыыыыы горяяяяяяят!!!

Ба уже стояла по ту сторону двери.

– Ты откроешь мне дверь, Мария, или позвонить папе? – выкрикнула она с плохо скрываемым беспокойством в голосе.

Волшебное словосочетание «позвонить папе» возымело на нас моментальное отрезвляющее действие, мы сразу вспомнили, как отпирается дверь. Ба ворвалась в ванную ураганом. Было достаточно дымно, но она моментально сориентировалась – закрутила вентиль, смахнула полуистлевшие тумбаны в раковину и пустила воду.

Мы попытались скрыться под шумок.

– Кудаааааааааа?! – крикнула Ба и схватила нас за шиворот. – Набедокурили и давай улепетывать? Кому было говорено не прикасаться к спичкам? Кому? – Она переводила взгляд с меня на Маню и обратно. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Мы с Манькой взвизгнули и попробовали вырваться, но куда там! Ба держала нас так, словно наши шивороты прибили гвоздями к ее рукам.

– Ба, – стала канючить Манюня, – мы хотели вывести вошек!

– Вошек?! – Баба Роза собрала наши шивороты в одну руку и пошарила другой за спиной. – Я сейчас покажу вам, как надо вошек выводить! – Она огрела нас чем-то вонючим и мокрым. – Вы сейчас у меня попляшете со своими вошками!

Я сообразила, что это останки Бабырозиных тумбанов. Они отяжелели от воды и достаточно больно били по нашим спинам, поэтому мы сутулились и повизгивали. Ба вытолкала нас в коридор.

– Стойте здесь и не двигайтесь, двинетесь – будет хуже, – прошипела она и принялась наводить порядок в ванной. – Только что все вымыла, – причитала она, – и вот, на тебе, отвернулась на миг, а они уже устроили разгром! Вы люди или кто, – выкрикнула она, повернувшись к нам, – я таки спрашиваю вас – вы люди или кто???

Седые волосы Ба выбились из пучка и торчали в разные стороны, надо лбом развевался непокорный, как у Маньки, ирокез. Она глядела на нас потемневшими глазами и гневно ходила лицом.

– Таки я вас еще раз спрашиваю, вы люди или кто?! – не дождавшись ответа, выкрикнула она еще раз.

Мы жалобно взвизгнули.

– Баааа, ну чего ты спрашиваешь, ты что, не видишь, что мы девочки? – проскулила Манюня.

– Де-воч-ки, – передразнила баба Роза, – а ну-ка, марш сюда, надо умыться!









    Она поволокла нас к раковине, пустила ледяную воду и плеснула ею нам в лицо.

– Аааааа, – взмолилась Манюня, – ты хоть теплую воду включииии!

– Я вам дам теплую воду! – Баба Роза усердно намылила по очереди наши лица вонючим хозяйственным мылом. – Я вам дам со спичками играть! – Она смыла пену тонной ледяной воды, от которой душа тоненько тренькнула и ушла в пятки. – Я вам дам не слушаться взрослых! – Она остервенело протерла наши лица вусмерть накрахмаленным вафельным полотенцем. Я глянула в зеркало – оттуда на нас смотрели две взъерошенные краснощекие девчонки с мученическим выражением на лицах.

Ба переполняло справедливое негодование.

– Откуда?! Откуда вы взяли, что у вас вошки? – принялась она выпытывать у нас.

– У нас таинственное шевеление в волосах, – хором выдали мы наш страшный секрет, – мы решили набрать полную ванну теплой воды и нырнуть в нее с головой на час, чтобы вошки задохнулись!

Ба изменилась в лице.

– Какой кошмар, – запричитала она, – то есть вошки бы утопли, а вы – нет?!!!

Мы с Манюней ошеломленно переглянулись. Что и мы под водой можем задохнуться, нам в голову не пришло.

Баба Роза поволокла нас на кухню.

– Сейчас вы у меня покушаете тушеных овощей, – безапелляционно заявила она, – и не надо кривить рот. Или вы все съедите, или не встанете из-за этого стола! Понятно? А потом, когда просохнут волосы, я посмотрю, что это за таинственное шевеление в ваших пустых головах!

Она наложила каждой по большой тарелке тушеных овощей и нависла над нами грозовой тучей.

– А мясо? – пискнула Маня.

– А мясом я нормальных людей кормлю, – отрезала Ба.

Мы вяло жевали ненавистные овощи. Овощи не глотались. Мы морщились и тихонечко выплевывали их обратно в тарелку. Манька демонстративно вздыхала и громко ковырялась вилкой. Ба делала вид, что ничего не слышит.

– Ба, – Маня намотала на палец прядь своих каштановых волос и подняла глаза к потолку, – а если бы мы поклялись, а потом не сдержали своего слова, что бы тогда с нами случилось?

– У вас бы вытекли кишки, – в сердцах бросила через плечо баба Роза. Она стояла к нам спиной и месила тесто, лопатки яростно ходили под ее цветастым платьем, – у вас бы вытекли кишки и всю жизнь мотались между ногами!

Мы притихли.

– Хорошо, что мы просто говнюки, – шепнула я Мане с облегчением.

– Ага, – выдохнула она, – если бы у нас между ногами всю жизнь мотались кишки, было бы хуже!




http://flibusta.is/b/421430/read#t4