March 6th, 2021

завтрак аристократа

Марина Бородицкая Пушкинская, 17 Воспоминания - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2448382.html и далее в архиве




Соседи слева

Мы живём на четвёртом этаже. Наша лестничная площадка похожа на букву «г». Квартир здесь три, наша семидесятая – на длинной стороне, возле самого стыка с короткой. Лестница вниз, на третий этаж, идёт не вдоль стены и не поворачивает, а перечёркивает пространство между этажами под довольно рискованным углом. С обеих сторон у неё перила: идёшь как будто по воздуху. Из-за этой странной конструкции – она появилась, кажется, году в тридцатом, когда старый дом «надстроили», к трём этажам добавили ещё два, – долгое время считалось, что лифт у нас установить невозможно.

Но спускать вниз Танькину коляску и затаскивать её потом обратно было так тяжело и сложно – мама говорит, наш четвёртый этаж по высоте как шестой! – что дедушка не выдержал. Тем более таскать-то приходилось ему или папе, а если обоих не было дома, гуляние отменялось. Дед уже давно придумал, как убрать старую лестницу, новую пустить вдоль стены, освободить место для лифтовой шахты и чтобы ничего при этом не развалилось. С чертежами в руках он пошёл обивать пороги, стучать кулаком по начальственным столам – и добился-таки своего.

Медленно плывущая кабина, металлическая сетка, громыхающие двери на каждом этаже – я всё это полюбила с первого взгляда и по утрам, если спускалась одна, шептала украдкой: «Здрасьте, дядя лифт». Дети порой одушевляют механизмы, как древние греки – свои деревья и ручьи… Но я хотела – о соседях.

Слева от нас, на короткой стороне буквы «г», живёт дядя Николай (он себя называет «рабочий класс») с женой, дочкой и, кажется, тёщей. Их дверь – напротив лифта. Дядя Николай меня очень занимает: он первый и пока единственный пьяница, с которым я знакома. Нет, я знаю, у многих моих дворовых приятельниц по «вышибалам» и «классикам» пьющие отцы, но я этих отцов никогда не видела. И здорово же они пьют, наверно, если эти девчонки, готовые верить любым россказням, на моё заявление, что у нас папа и дед выпивают «совсем чуть-чуть и только по праздникам, когда гости», отвечают неизменным: «Врёшь!»

Николай – другое дело: его, когда выпьет, слышно через стенку, хотя стены в доме очень толстые. Вернее, слышно какое-то «бу-бу-бу» и женский визг, и пару раз соседки даже прибегают к нам прятаться, а деда просят «воздействовать». А один раз Николай немножко не доходит до дома: он открывает дверь лифта и падает почему-то спиной вперёд. Так и отключается, ноги в лифте, всё остальное на площадке, и тащить и увещевать его снова приходится деду. Николай дедушку очень уважает, он сам так говорит и после таких безобразий просит у него прощения.

А мне интересно: как же это получается? Взрослый дядька, всё понимает – он что, не может бросить?

Однажды, возвращаясь из школы дворами, я встречаю Николая. Он очень приветливо со мной здоровается; момент, похоже, самый подходящий…

– Дядя Николай, – начинаю я проникновенно, – ну зачем, зачем вы пьёте? Вам же самому от этого плохо. Разве вы не можете бросить?

Сосед растроган до глубины души. Со слезами на глазах он клянётся, что всё осознал, больше ни капли, и в знак благодарности целует мне руку!

Когда через некоторое время Николай снова напивается, я расстраиваюсь больше всех.

– Ведь он же мне обещал! Руку поцеловал даже!

Мама с бабушкой, которым я эту сцену пересказываю в лицах, не знают, сердиться им или смеяться. Бабушку волнует, вымыла ли я руки с мылом, мама начинает было про «вмешиваться в чужие дела», но не выдерживает, прыскает и, махнув рукой, убегает посмешить кого-то из своих телефонных подружек.

Позже, классе в седьмом-восьмом, возвращаясь вечерами из музыкальной школы, я частенько натыкаюсь на какого-нибудь дяденьку, лежащего на тротуаре возле кафе «Лакомка» (его как раз тогда открыли рядом с той аркой у мясного магазина, за которой начинаются проходные дворы). Тогда я бегу в сто восьмое отделение милиции – на нашей улице, напротив и чуть наискосок от дома, – и, запыхавшись, говорю дежурному:

– Простите, пожалуйста, там возле арки, где кафе, опять лежит человек, я, конечно, понимаю, что он, скорее всего, пьяный, но вдруг у него инфаркт, бывают же такие случаи…

– Не беспокойтесь, барышня, – вежливо отвечает дежурный (меня с моей нотной папкой здесь уже знают). И, повернувшись, кричит кому-то невидимому:

– Петров! Езжай к «Лакомке», сердечника подбери!

У меня тогда эти инфаркты не шли из головы, потому что у мамы начались какие-то странные судорожные приступы, думали – сердце, у неё ведь порок сердца был, вызывали неотложку, один раз пришлось нам даже уйти из театра оперетты посреди спектакля «Баранкин, будь человеком!». Потом как-то обошлось, отпустило…

Много лет спустя нам с Гришей Кружковым и маленьким Андрюшкой пришлось делить коммунальную хрущёвскую «двушку» с пьющим соседом Женей. Бедный Женька был когда-то водителем высшей категории, но к моменту нашего знакомства «съехал» уже до грузчика в «Гастрономе». Он был совершенно безобиден, нас с Гришей ужасно уважал («Какие люди! Книги пишут!») и периодически извинялся за шум и прочее беспокойство. Правда, когда в его десятиметровую комнатку вселилась противная краснорожая баба с пергидрольными «сосульками» на голове… В общем, во мне проснулась бабушка Вера, и я перестала выпускать ребёнка в общую прихожую и кухню: эта тётка так и норовила его потискать и поцеловать.

А однажды мы с Гришей пришли домой поздно: первый раз в жизни были на приёме в посольстве. В американском! По случаю выхода в свет двуязычного тома Уолта Уитмена, в котором Гриша участвовал как переводчик. Вернулись весёлые, нарядные (я в мамином модном платье, Грише мой папа одолжил «парадный» галстук), впервые отведавшие джина с тоником… Андрюша был у бабушки, а Серёжка – уже в проекте, только мы ещё об этом не знали, и я потом девять месяцев себя ругала за тот джин-тоник.

Входим в квартиру, а под дверью нашей комнаты разлёгся Женька. Спит беспробудным сном, и с места его не сдвинешь. Перелезли кое-как, просочились к себе.

– А давай, – предложил Гриша, – теперь к нам посла с послицей пригласим. Отгащивать!

Полчаса хохотали как сумасшедшие.

А Женька был всё-таки благородным пьяницей. Когда подошло время мне рожать, он согласился съехать к матери (сожительницу выставил ещё раньше) и сдать нам свою комнату всего за тридцатку в месяц! Обе наши мамы несколько дней отмывали и отскребали помещение, в три слоя застилали простынями продавленный диван, выветривали табачный дух… И у нас на целый год появилась отдельная «двушка»!

Правда, Женька возникал иногда в дверях «между взносами» и просил прямо и открыто:

– Гриш, дай десятку на пропой души!

Гриша давал, но вздыхал:

– Жень, ты так быстро пропиваешь – я не успеваю зарабатывать!

А маленький Андрюша ещё несколько лет, почуяв на улице или в транспорте знакомый перегар, говорил уважительно:

– Дядей Женей пахнет!



Соседи справа

Справа от нас, в самом конце длинной стороны буквы «г», в небольшой квартирке, полной книг и фотографий, живёт Ольга Григорьевна. Чудесная, умная, добрая, немного похожая на Фаину Раневскую. У неё живые, блестящие голубые глаза, внушительный нос и длинный улыбчивый рот. Седеющие стриженые волосы подкрашены чёрным, и после мытья на них надевается сеточка.

С Ольгой Григорьевной мы дружим, как она говорит, в третьем поколении. То есть бабушка и дедушка сразу с ней подружились, как только въехали в наш дом, и у неё на глазах выросла мама, и вот теперь растём мы с Танькой. Мама к Ольге Григорьевне всегда прислушивается, потому что она «зря не скажет». Когда мама была старшеклассницей, ей Ольга Григорьевна один раз сказала: «Женечка, ты косолапишь, обрати внимание на походку». И мама обратила – да так, что её в конце концов стали принимать за балерину! Тем более у нас в соседнем доме Музыкальный театр.

У Ольги Григорьевны был муж по фамилии Черняк, он рано умер, и я его, к сожалению, почти не запомнила. Кажется, он приходился дядей поэту и шахматисту Вадиму Черняку, но утверждать не берусь, а интернет не помог.

По-настоящему дружбу с Ольгой Григорьевной я смогу оценить лет в тринадцать-четырнадцать. Я уже болею Цветаевой, «приватизирую» синий том, со страшным трудом родителями раздобытый, но так и не осиленный. И при этом почти ничего не знаю и не читаю из Ахматовой, Гумилёва, Мандельштама. Ольга Григорьевна выравнивает этот перекос, давая мне, соплячке, в руки самиздатовские книжки – переплетённую машинопись. Я читаю: «Созидающий башню сорвётся…», мгновенно запоминаю, забираю себе – и от этой стройной, спокойной, убийственной всеохватности у меня сносит крышу не хуже, чем от цветаевского безумия…

На пятом курсе я выйду замуж и уеду с Пушкинской в съёмную «однушку» у метро «Филёвский парк». Через пару лет хозяин попросит квартиру спешно освободить, и я с мужем Сашей и намечающимся животиком вернусь в родные пенаты. Ольга Григорьевна заходит к нам по-соседски, называет нас всех «молодёжь», даже маму с папой (не молодёжь – бабушка и дедушка – переехали на Войковскую). Приносит в кастрюльке бульон, в котором варились антрекоты из ближайшей «Кулинарии»: хозяйственностью она, как и мы, не отличается. Варёную говядину, объясняет, врачи разрешили, а бульон – ни-ни. Рассказывает интересные истории «из киношных кругов».

Ну да, это мне так с детства запомнилось: «Зайду к Чернякам», «Спроси у Черняков», а вообще-то у Ольги Григорьевны фамилия – Абольник (в молодости друзья звали Оля-Аболя), и она известный кинокритик. А когда-то её родители дружили с Лилей Брик, жили с ней в одном доме, и она с Лилей Юрьевной ходила на выступления Маяковского!

В декабре семьдесят восьмого года родился Андрюшка. Его и меня, полудохлую, забирают из роддома уже в январе мама и папа – домой, в нашу с Танькой десятиметровую комнатку. Танька спит в гостиной, родители у себя в спальне, Андрюшина кроватка вплотную прижата к моей ещё детской тахте, а Сашкин такой же узкий диванчик пустует: он в тюрьме по ложному обвинению.

Как же не хочется вспоминать ту зиму! На улице минус сорок, Андрюшку забирают в больницу, в отделение для новорожденных, с подозрением на пневмонию, а меня не берут, потому что у меня – плюс сорок. Мама собирает передачи в Бутырку, там очереди на целый день. И все мы пишем, звоним, стучимся во все двери и просим, просим изменить треклятую меру пресечения – просто отпустить человека домой до суда! Ведь есть же презумпция невиновности?!

Вместе с нами и нашими друзьями об эту непрошибаемую стенку бьётся и Ольга Григорьевна. Кому-то звонит, поднимает старые журналистские связи, просто заходит поговорить и подбодрить. Объясняет, что меру пресечения, конечно, не изменят – потому что «честь мундира», – но задействовать нужно всё, что только можно, хоть Комитет советских женщин (благо он рядом, в переулке за углом, где Пушкин встречался с Мицкевичем), хоть чёрта в ступе!

И когда Сашку, уже после суда, отпускают – не оправдывают, конечно, но дают срок, уже отбытый в СИЗО, десять месяцев и двадцать пять, кажется, дней, – Ольга Григорьевна тоже не остаётся в стороне. К нам на праздничное сборище по случаю «падения оков» приглашена целая толпа народу: друзья, коллеги, однокурсники – все, кто бился и колотился вместе с нами. И она щедро предлагает свою квартиру в качестве подсобного помещения – проще говоря, кухни.

С утра там чистятся горы картошки, нарезаются тазы и кастрюли салатов, добровольцы носятся по площадке со стульями и посудой… И ходит по рукам, восхищая публику первыми словечками и очевидным сходством с папой, одиннадцатимесячный Андрюшка. Отпустили, выплюнули, пронесло!

Через пару лет, в начале восьмидесятых, Ольга Григорьевна объявила нам о своём решении переехать. Союз кинематографистов предложил ей место в Доме ветеранов кино, который недавно построили в Матвеевском. В обмен, конечно, на её квартиру на Пушкинской. Ей тогда уже исполнилось семьдесят пять, она давно вдовела, детей не было, а Дом в Матвеевском, как она нам весело объяснила, был «весьма роскошной богадельней», так что второй раз могли и не предложить.

В квартиру на Пушкинской въехали молодые актёры Женя Симонова и Саша Кайдановский с маленькой Зойкой. То ли просто подошла их очередь на ведомственное жильё, то ли сама Ольга Григорьевна похлопотала – она «этим ребятам» очень симпатизировала. Новые жильцы сразу взялись всё перекраивать и переделывать, сносить перегородки; теперь на площадке можно было встретить принцессу из «Обыкновенного чуда» с ведром битой штукатурки.

Мы с мамой иногда приезжали к Ольге Григорьевне в Матвеевское. Ехать было далеко и неудобно, мы обычно ловили такси. Но место и впрямь, по советским меркам, было роскошное. Просторные холлы, пандусы, столовая, больше похожая на ресторан, отличный кинозал. Каждому постояльцу полагалась не комната даже, а однокомнатная квартирка со всеми удобствами. В крошечной прихожей была специальная ниша с электрочайником, плиткой и мини-холодильником. А в комнате – балкон, выходящий в сад!

Мы привозили с собой любимый шоколадно-вафельный тортик, на журнальном столе устраивался чай, и Ольга Григорьевна пересказывала нам киношные сплетни и описывала здешнюю жизнь. Плохо себя чувствуешь или просто лень спускаться в столовую – звонишь, и еду тебе привозят на специальном столике. Хочешь – гуляй, хочешь – работай или принимай гостей («Коммунизм!» – восхищалась мама). Ну и медицина тут же: врач, медсестра, можно вызвать. Хотя разговоров «о болячках» Ольга Григорьевна не любила.

Да, ещё в Матвеевское привозили всякие дефицитные фильмы. Помню, как мы с Гришей Кружковым примчались туда по приглашению Ольги Григорьевны смотреть «Китайский синдром» с Джейн Фонда.

Летом девяносто шестого мама прилетела из Америки, от Таньки, чтобы побыть со мной и обожаемыми внуками. И чуть не с порога заявила: «Надо съездить к Ольге Григорьевне». Я тянула: дел по горло, переводы, конференции, успеется, но мама торопила: «Поехали!»

Повезла нас в тот раз Наташа Тумашкова, мы с ней ещё со школы друг у дружки дневали и ночевали, и Ольгу Григорьевну она, конечно, знала. Заблудились, ясное дело. Наташка же не таксист, а я тот ещё штурман, а мама нам с заднего сиденья: «Девочки, не надо так нервничать!» Но добрались-таки, и дело того стоило. Ольга Григорьевна обрадовалась нам ужасно. Поила чаем, расспрашивала о детях, и что я новенького перевожу и сочиняю, и как Андрюша закончил первый курс, и как там наши в Кливленде… Рассказывала со смехом, что у неё появились очередные «ребята», молодая парочка – «киношные», да, но имён не назвала. Приезжают в гости, как бы навестить старушку, и она благородно уходит погулять по саду, потому что им, бедным, негде…

Мы болтали, смеялись, фотографировались на солнечном балконе. Говорили Ольге Григорьевне, как она хорошо выглядит: и правда, она давно не подкрашивала волосы, и седая стрижка была ей к лицу. На здоровье она не жаловалась – я вообще не помню, чтобы она хоть раз на что-нибудь жаловалась. Разве что однажды, когда Андрюшка был грудной, Саша в тюрьме и я искала какую-нибудь подработку, чтоб не сидеть так долго на шее у родителей, – она обмолвилась, что в молодости вволю отведала «негрской работы». Была, значит, литературным «негром», писала за кого-то, и ей платили.

За кого писала – и что? Как можно было не расспросить, не узнать? А про Маяковского, про тридцатые годы, про войну и эвакуацию в Алма-Ату…

Больше мы не виделись. Осенью девяносто шестого Ольга Григорьевна умерла.

Есть в английском такое выражение: touch somebody’s life – прикоснуться к чьей-то жизни. Ну, вы понимаете.





"Иерусалимский журнал" 2020 г. № 64-65

https://magazines.gorky.media/ier/2020/64-65/pushkinskaya-17.html

завтрак аристократа

Ульяна Плещеева Удел писателей везде одинаков 17.02.2021

Эмиграция – это микросмерть и новое рождение


Удел писателей везде одинаков


Поэт Анна Подгорная – о юности на Украине и зрелости в Израиле.

– За словом «эмиграция» всегда скрывается личная история, порой трагическая. Расскажите о своём переезде в Израиль, какова ваша история?

– Мой дед – еврей. На постсоветском пространстве зачастую это имя нарицательное. Для меня же это источник мудрости, жизнелюбия и колоссального энтузиазма. Евреем быть не просто.

Меня воспитывали дед, бабушка, мама и дядя. Мои родители разошлись. Дедушка вкладывал в меня душу и весь свой накопленный опыт. Он был человеком глубоким, содержательным и «неглупым». Дед всё своё свободное время проводил со мной: учил сермяжной правде жизни.

Причины моей эмиграции так же трагичны, как последствия развала СССР для итээровских работников – все остались за бортом, не имели возможности нормально жить. Мама и дед работали в КБ «Южный», занимались ракетостроением, бабушка – начальником химводоочистки Южного машиностроительного завода. Когда дед заболел, львиная доля доходов семьи уходила на его лечение. Маме было трудно. Мне было семнадцать лет, я училась, по заданному дедом направлению, на ж/д работника. Аргумент: железная дорога была, есть и будет при любом строе и власти. В Днепропетровском транспортно-экономическом техникуме преподавали профессионалы, заставляющие нас – зелёных и восторженных мальчиков и девочек – мыслить глобально и стратегически, трезво и чётко, как будущих управленцев ж/д.

Однажды в новостях того времени я услышала слова президента Украины г-на Л.Д. Кучмы, что он пожертвует одним-двумя-тремя поколениями граждан Украины ради светлого будущего новой страны. Я пребывала в шоке. Я – гедонистка, не могла понять, почему мною должны жертвовать. Тогда родилось желание уехать, так как при простом анализе было ясно, что жизни не будет. Болезнь деда ускорила эмиграцию семьи. Это была экономическая репатриация 2000-х годов.

В моей семье еврейский вопрос не поднимали по причине закрытой специальности деда и мамы, так же как и принадлежность к польскому гербу Юноша, по роду прадеда. Каждого члена семьи учили быть самодостаточным, образованным и хорошим специалистом. Планку ставили высокую. Дух романтизма 60-х годов и послевоенная жажда жизни, которые позволили поднять на небывалые высоты экономику, ракетостроение, медицину, образование в СССР, витали в моей семье. Я получала высшее образование. При оформлении документов консул вынес вердикт: закончить обучение и ехать в Израиль дипломированным специалистом. Израилю нужны были кадры, молодые и образованные.

Моя семья уехала. Я ещё два года училась. Волею судеб у меня случилась первая любовь. Отношения были сложными, я была незрелой и в итоге после окончания Днепропетровской металлургической академии Украины фактически «убежала» от несложившейся любви в Израиль, хотя предпосылки и база остаться на Украине и интересно работать были. Так сталось – я уехала.

– Трудно ли было адаптироваться к реалиям другой страны? Помогала ли связь с соотечественниками? И претерпел ли какие-то изменения ваш русский язык, помещённый, если так можно выразиться, в другую среду?

– Эмиграция – всегда сложно. Ломаются стереотипы, рвутся нити души, связи с прошлым. Сложно принять новую реальность. Никогда не поверю тому, кто скажет, что это просто. Это кома, микросмерть, новое рождение.

Израиль – особенная страна. Здесь заботятся о вновь прибывших. Дают возможность адаптироваться, моральную и финансовую помощь. Мы приехали не в чисто поле. Нас радушно приняли учительница моих родителей Э.Д. Зильберминц и её семья. Помогли всем необходимым: знаниями, связями, советами, разделили свой кров с нами. Было трудно. Однако и на камнях растут деревья.

Социум Израиля отличается от постсоветского. Здесь люди проще смотрят на внешние атрибуты, условности, регалии. Страна занимает 11-е место в мире по уровню счастья. Это так. Много солнца, толерантности, свободы мнений и слова. Это ценно. Мне не хватает только снега! Белая гладь, как чистый лист, и хочется заполнить его, создавая новое...

Приезжая в Россию, я чувствую, что веду себя несколько иначе: я открытая, улыбчивая, меня не волнуют брендовые магазины, у меня нет страха перед будущим. Если захочу сменить работу, обязательно будет другая. Социальная защита населения высока. У людей не стоит вопрос, как свести концы с концами, при условии, что они умеют побороть лень. Нет вечной гонки. Особое отношение к старикам, детям и солдатам. Здесь в кафе или в очереди в магазине за солдат заплатят и благословят. Скажут: «Ты нас бережёшь и охраняешь наш мир». Самая большая ценность в стране – мир и дети – будущее Израиля.

Да, израильтяне работают по двенадцать часов, да, здесь постоянно военные действия. Однако у людей есть некий фатализм и вечная надежда на лучшее. Недаром гимн Израиля называется «Атиква» – Надежда.

Любимые фразы – «терпение» и «будет хорошо». Это настолько часто слышно, что родилась искромётная шутка: «Евреи говорят: будет хорошо. Русские спрашивают: когда?»

Израиль на одну пятую состоит из русскоязычного населения. Выходцы из СССР развивали страну, несли знания, культуру и прогресс.

Что говорить, великая Голда Меир прекрасно говорила по-русски, родившись в Киевской губернии.

Приехав в Израиль и поселившись в Назарет-Илите, я оставалась в русскоязычной среде, так как 70% населения города на тот момент были выходцами из стран СНГ. Развивающийся, перспективный город с 50-тысячным населением, мудрым руководством и особенными атмосферой, культурой и людьми. Здесь творили Марк Азов и его сподвижники, выпускался литературный журнал «Галилея», в городе есть свой камерный оркестр (восемь скрипок, виолончель, рояль). Музыканты (профессионалы) дают концерты после основной работы.

В полутора километрах находится Назарет, легендарный, библейский. В нём сейчас проживают арабы. Город сохранил древнюю культуру и памятники архитектуры: синагогу, в которой проповедовал Иисус Христос, ортодоксальный христианский храм архангела Гавриила над родником Девы Марии, где была дарована Благая весть о приходе Мессии. Я там молюсь и там же венчалась.

Естественно, связь с друзьями не прерывалась. Я дружу десятилетиями, появляются новые друзья, но старые – всё так же интересны и дороги.

Сейчас, по прошествии лет, появились в моей речи ивритские слова, такие как: «аваль» – что по-русски означает «но», «бекицур» – «ближе к делу». В целом же моя русская речь сохранилась великолепно, разве что появился характерный одесский акцент (шутка).

– Если говорить о русскоязычном литературном процессе Израиля, то есть ли у него какие-то отличительные черты? И что это вообще за явление – русскоязычная литература в Израиле?

– Русскоязычная литература в Израиле удивительна плеядой талантливейших людей, таких как Леонид Финкель, Грегори Фридберг, Хелен Лимонова, Юрий Табачников, Мария Войтикова, Ада Рабинович, Дмитрий Рабинович, Игорь Торик, Татьяна Мороз, Михаил Ландбург, Наталья Терликова – и это только те, с кем я лично общаюсь.

Союз русскоязычных писателей Израиля (СРПИ) богат талантливыми и высокообразованными людьми. Отличительной чертой литературного процесса являются голый энтузиазм и отсутствие финансирования от государства. Все начинания союза происходят за счёт его членов. И тем не менее издаются потрясающие альманахи, проводятся встречи и заседания, различные культурные мероприятия.

Существует альтернативное СРПИ Творческое объединение (ТО) «Понедельник начинается в субботу» под руководством Натальи Терликовой, насчитывающее более пятисот человек со всего мира. ТО издаёт свой альманах – «Понедельник», проводит весенний и осенние рауты при Русской библиотеке в Иерусалиме и Культурном центре при посольстве России. Я познакомилась с ТО недавно, но очень рада возможности дружить, работать вместе над «Понедельником», радовать наших читателей и слушателей.

Также в Израиле проводится международный фестиваль «Арфа Давида» под руководством тонкой и талантливой Людмилы Чеботарёвой, который отличается высоким уровнем жюри и известен на весь пишущий мир.

– Русский писатель, за редким исключением, не может прокормиться своим литературным трудом. А каков удел израильского писателя? Больше ли у него шансов добиться успеха на своём поприще? Или путь к славе столь же тернист, а статус писателя столь же низок, как и в России?

– Думается, удел писателей везде одинаков, особенно в наше время. Пишут много, ведь мир – как текст. Видится смерть «Автора» – плата литературы за рождение читателя, создающего множественность трактовок произведения. Однако в наше время гораздо проще реализовываться: интернет объединил писателей, сделав их общение проще и доступнее. Нет железных занавесов. Мы общаемся, переводим друг друга, выпускаем совместные антологии и альманахи. Гораздо легче стало общаться с издателями, газетами и журналами. Это делает процесс работы интересным и увлекательным. Всё возможно. Нужно только очень захотеть и работать.

На мой взгляд, преимущество израильского писателя перед русским – возможность иметь чуть больше средств и издаваться за рубежом, что значительно выгоднее, чем, к примеру, издавать книги в Израиле. Вероятность издаться бесплатно тоже есть – на гранты от министерства образования, но они предусматривают публикацию только на иврите.

Русскоязычная литература в Израиле – это тысячи томов, вывезенные репатриантами, это книги в библиотеках городов и постоянные заказы русскоязычных израильтян по интернету. Книги и альманахи здешних писателей. Это собственный мир на великом русском языке.

– В предисловии к вашей книге «До... и после...», написанном Андреем Щербаком-Жуковым, есть верное наблюдение о том, что жизнь любой женщины делится на период до замужества и рождения ребёнка и период после этих знаменательных событий, что, естественно, отражается и на творчестве. Как это отразилось конкретно на вашей поэтике?

– Да, это так. Жизнь делится на «до и после». Я стала ответственнее, собраннее, глубже, мудрее. Всё померкло рядом со всеобъемлющим чувством любви к мужу и ребёнку, заполняющим меня, дающим силы и вдохновение.

После рождения ребёнка ничего, кроме детских стихов, лет пять сочинять не могла, пока не произошла сепарация меня от ребёнка.

После мир вернулся в привычное русло. Размышления о вечном: любовная, философская, религиозная, пейзажная лирика. Хотя мысли и рифмы всегда были, просто в погоне за ребёнком из-за постоянной усталости не было сил записывать.

– Одно из ваших стихотворений начинается так: «Поэтический дар не приходит случайно...» А каким образом приходят к вам стихи? Ощущаете свой дар как благословение небес или как некое бремя, которое необходимо нести?

– Я не отношусь к поэтическому дару как к бремени. Это подарок свыше.

Быть тоньше, ранимее, чувствительнее к жизни, смерти, красоте, философии, видеть незримое и особенное в простых вещах, уметь описать и высказать мысли, затронув души людей. «Лить чернила на снежность листа поутру» – это ли не благословение? Не избранность?

Мне стихи приходят внезапно, я записываю. Порой среди ночи, проснувшись. Порой днём, в самых неожиданных местах: в автобусе, на работе, в ожидании важной встречи. И рождаются «записки на манжетах». Вдохновение бывает разным: от переполнения эмоциями до осознанно выработанного – сядь и пиши.

– Есть ли в Израиле возможность напечататься в каком-то журнале, выпустить книгу? Или судьба ваших публикаций связана в основном с российскими изданиями? Помогает ли как-то Интернациональный союз писателей, членом которого вы являетесь?

– Возможность издаться есть всегда. Вопрос – бесплатно или за деньги, и если да, то за какие. Это немаловажно для каждого писателя.

В Союзе русскоязычных писателей Израиля есть альманахи, они издаются на средства участников. Есть гранты для издания книг членов союза.

В России издание книг также сложный процесс. В основном требует вложения личных либо привлечённых путём краудфандинга средств.

Хотя, буду правдивой, мне повезло. Моя первая книга «До... и после...» вышла совершенно бесплатно и переведена на восемь языков Европы. Это сделали издательства LAP publishing и ЛитРес: Самиздат. Так сложилось. «Если звёзды зажигаются – значит это кому-нибудь нужно».

Интернациональный союз писателей занимает особенное место в моей жизни. Это команда энтузиастов-профессионалов под руководством талантливого руководителя, новатора, общественного деятеля и писателя – А.Н. Гриценко. Его харизма, знания и опыт передаются всему союзу. Он мастерски ведёт организацию вперёд, готовит кадры и влияет на литературный процесс России.

При ИСП проводятся масса конкурсов и фестивалей, литературные курсы прозы и поэзии, тренинги. Это результативно и интересно как для членов союза, писателей и поэтов, так и для начинающих авторов. ИСП берёт на себя большую часть расходов при издании книг.

Это дорого и ценно для меня быть кандидатом ИСП: общение с талантливыми людьми, профессиональная, своевременная помощь в решении множества вопросов, возникающих в процессе творчества, возможность расти над собой.

– Кого читаете-перечитываете из классиков и из современных российских авторов?

– Из классиков постоянно возвращаюсь к А. Ахматовой, В. Маяковскому, И. Бродскому, Ю. Левитанскому, Гёте, Гейне, М. Булгакову, А. Чехову, Е. Блаватской, Н. Рериху. Из зарубежных писателей особое место занимают Кастанеда, Оруэлл, Фицджеральд, Моэм, Ремарк, Митчелл, Драйзер. Люблю исторические романы Дюма и Дрюона, Пикуля и Загребельного...

Из современной прозы значимое место занимают: К. Найт, Р. Ломас, П. Коэльо, Р. Бах, В. Пелевин, Б. Вербер и др. Люблю читать С. Лукьяненко и Генри Ллойда Олди. Сейчас заказала для ребёнка новую книгу Саши Кругосветова.

Из поэтов современности мне интересны Лина Костенко – душа и голос украинской поэзии, Игорь Маркес – тонкий философ и лирик, Юрий Табачников – израильский талантливый поэт. Очень значимы для меня произведения А. Щербака-Жукова, глубокого и ироничного; П. Корицкой – моего педагога по Литературным курсам им. Ахматовой; Ю. Мартынцевой – это для меня ориентиры в современном искусстве. Читаю, общаюсь с зарубежными поэтами и переводчиками, такими как Василий Надирашвили, Наталья Биссо, Anita Nahal. Дружу с Laszlo Konsanszky, Stefan Bogdan (с ними работаю над переводом моей новой книги «Контральто к Б-гу»).


«ЛГ»-ДОСЬЕ

Анна Анатольевна Подгорная родилась в 1981 году в Днепропетровске. Окончила транспортно-экономический техникум, Институт повышения квалификации при Днепропетровской металлургической академии. Произведения публиковались в альманахах Российского союза писателей, в «Антологии русской поэзии» (2019). Автор сборника «До... и после...». Книга переведена на восемь европейских языков. Участник литературного конкурса «Георгиевская лента», номинант национальной литературной премии «Поэт года», премии «Наследие-2021». Финалист конкурса Международной лондонской премии им. Джорджа Ноэля Байрона, конкурса Open Evrasiya 2020. Награждена медалями «Антон Чехов 160 лет», «Анна Ахматова 130 лет», «Георгиевская лента 250 лет». Кандидат Интернационального союза писателей. Живёт в Израиле.



https://lgz.ru/article/7-6772-17-02-2021/udel-pisateley-vezde-odinakov/

завтрак аристократа

Историк Рой Медведев: «Советских руководителей нельзя было назвать культурными людьми»

Алексей ФИЛИППОВ

20.02.2021

STALIN-4.jpg


Главным была партийная дисциплина, наверх пробивались крайне малограмотные люди

После победы Советской власти к интеллигенции, к старому знанию, культурным людям относились с большим предубеждением. Но в то же время СССР был прогрессистским проектом. Отношение к культуре было крайне уважительное — и в СССР создали свою великую культуру и свой тип культурного человека. Об этом мы говорим со знаменитым историком, бывшим диссидентом и бывшим членом ЦК КПСС, сыном «красного профессора» Роем Медведевым.

Был ли советский культурный проект альтернативой интеллигенции? Или это естественное продолжение того, что существовало и до революции?

— Революционеры, большевики и эсеры, крайне плохо относились к интеллигенции и до, и после Октябрьской революции. Ленин всегда говорил об интеллигенции уничижительно. «Гнилой интеллигентик» было обычным ленинским выражением. Хуже для него не было ругательства. Интеллигент — прислужник буржуя, и это еще хуже, чем классовый враг... Ленин после покушения на него, разговаривая с Горьким, сказал: «Вот я и получил от интеллигенции пулю».

Была начата ликвидация неграмотности, но у этого было утилитарное объяснение. Новая власть хотела, чтобы ее пропаганда доходила до самых глухих углов, чтобы там тоже могли прочесть газету «Правда». Я бы не согласился с тем, что советская власть относилась к культуре с пиететом, но грамотность, безусловно, в число ее приоритетов входила.

Для большевиков первого поколения понятие «интеллигентный человек» значило «плохой, чужой, не наш». Тот, на кого нельзя положиться. Понятие «интеллигентность» было отрицательным, и это шло от вождей, руководителей партии и государства. Словосочетание «культурный человек» тогда не было в ходу, но подразумевалось именно это.

При этом первые лица государства были людьми образованными. Луначарский являлся интеллигентом высокого уровня, но никогда не называл себя интеллигентом — в кругу большевиков, как уже упоминалось, это было ругательством. Он защищал интеллигенцию, защищал писателей, ценил их — но скрывал эту симпатию от всех остальных.

Ленин был инициатором, а Дзержинский исполнителем высылки верхушки старой интеллигенции за границу. «Философский пароход» оказался огромным ущербом для российской культуры. Выслали выдающихся историков, философов, экономистов, которые не были врагами нового государства, работали в советских учреждениях. Не высылали инженеров, потому что те были нужны промышленности — они работали под именем буржуазных специалистов, и им назначали высокую зарплату. А с людьми гуманитарного профиля не церемонились, выслали около тысячи человек. Многие уехали сами, как Бунин и другие крупные писатели.

Сталин усвоил эту линию, его отношение к старой интеллигенции тоже было очень плохим. В конечном счете ее зачистили, уничтожили — и военных специалистов, и техническую интеллигенцию. И начали выращивать советскую интеллигенцию. Это делалось в ускоренном порядке.

Так стал «красным профессором» мой отец. Он хорошо окончил гимназию в Астрахани, потом участвовал в Гражданской войне, был военным комиссаром батальона. А затем поступил в Институт красной профессуры и окончил философский факультет. Стал ускоренно подготовленным «красным профессором», — но мы знаем, что за два-три года крупного специалиста подготовить нельзя. Тем не менее даже Хрущев в свое время в ускоренном порядке прошел Промакадемию.

Что могли сделать из Хрущева за два года? Интеллигентом, культурным человеком он не стал. Первые слои советской интеллигенции были малоподготовленными, малокультурными. Выделялись, конечно, и очень одаренные люди…

Потом времени на учебу стало отводиться больше. Но дело в том, что в социальном плане интеллигенция (то есть культурные люди) всегда считалась чем-то второсортным — «прослойкой». Слово «прослойка» было официальным. Его не было в Конституции, но в партийных документах говорилось, что СССР — государство рабочего класса и крестьянства. Рабочий класс — передовой, он достоин особого уважения. Крестьянство — союзник рабочего класса, его тоже надо уважать. А прослойкой между ними является интеллигенция. Это и не класс, и не слой, само слово уничижительное. В социальном отношении интеллигенция не считалась самостоятельной силой общества, классом. Это оборачивалось вполне конкретными привилегиями: детям рабочих и крестьян отдавалось предпочтение при поступлении в вузы.

После появления атомной бомбы стало ясно, что мощь, само существование государства зависит не от рабочего и крестьянина, а от инженера и ученого, от техника. Поэтому среди интеллигенции стали выделять интеллигенцию техническую и научную, несколько групп интеллигенции получили привилегии. Позже выделили и врачей, — потому что врачи нужны. Но что касается гуманитарной интеллигенции, то она продолжала оставаться в нижней части социальной иерархии. Таким образом, интеллигенция делилась на группы разного достоинства. Хотя, с моей точки зрения, ядром интеллигенции, цветом культурных людей является ее гуманитарная составляющая.

Гуманитарным знанием может обладать и технический интеллигент, и даже рабочий. Но вот с этим, как мне кажется, в Советском Союзе были проблемы. Гуманитарное знание, которое получали культурные люди советского проекта, было сильно урезанным.

— Гуманитарная интеллигенция должна создавать идеи. В СССР она уже потому находилась в тяжелом положении, что должна была подчиняться государственной идеологии. Историки и философы, социологи и экономисты могли только комментировать то, что говорили классики марксизма-ленинизма. Их мысли, их находки самостоятельного значения не имели. Самостоятельность не поддерживалась, некомпетентные люди руководили компетентными. При этом за научный, технический, гуманитарный прогресс отвечает интеллигенция. Это цвет культурных людей.

Моя мать работала на радио, в «Театре у микрофона», в 60-е у нее был начальник, преподававший на филфаке доктор наук, тем не менее говоривший попАдья. Но по мере того как СССР развивался, культурный человек советского проекта превращался в настоящего интеллигента люди начинали больше читать, их кругозор расширялся. С моей точки зрения, интеллигенция становилась миной под советский проект. Хотя бы потому, что люди начинали больше думать.

— В какой-то мере это верно. Я был диссидентом, и нашей опорой являлась интеллигенция. Мы не могли выступить перед рабочими, а тем более перед крестьянами, но среди интеллигенции пользовались уважением и поддержкой. Рабочие нас просто не понимали. Рабочий — все-таки человек с довольно ограниченным образованием. У него нет такого багажа знаний, который давал бы ему понимание структуры общества, широкого мировоззрения. От него этого и не требовалось, он должен был хорошо работать у станка. Что для него люди, которые хотели пересмотреть историю, по-другому сочинять музыку, рисовать картины? Диссиденты были в разных областях, советская система сдерживала развитие всех видов духовного творчества. И поддержку мы получали только от интеллигенции.

А в руководстве СССР, с вашей точки зрения, были ли культурные, интеллигентные люди?

— Из наших руководителей никого нельзя было назвать культурными людьми. Элементы интеллигентности были только у Андропова, он очень много читал, много знал. Андропов ценил культуру, но держал это при себе. Он очень любил Окуджаву, его песни, стихи, прозу. Перед смертью Андропова на столике у его кровати лежал роман Булата Окуджавы…

Ни Хрущева, ни Брежнева, ни Горбачева я культурными людьми назвать не могу. В Горбачеве не было никакого элемента интеллигентности. И не могло быть, потому что он являлся сначала комсомольским работником, а затем и партийным работником. Вся его карьера этим и ограничивалась, никаких других знаний у него не было.

В комсомольских и партийных органах мог выжить культурный человек или эта среда таких людей отторгала?

— В основном отторгала. Там встречались и интеллигентные люди, но они оставались на обочине. Вот конкретный пример — академик Румянцев одно время был секретарем ЦК КПСС. Он возглавлял журнал «Проблемы мира и социализма», некоторое время — «Правду». Но потом его сделали директором научно-исследовательского института, убрали из партийных органов. Потому что он был слишком интеллигентен и слишком много знал. В 1965-м Румянцев опубликовал в «Правде» большую статью, в то время она наделала много шума. Статья называлась «Партия и интеллигенция», там он писал, что партия должна уделять ей гораздо больше внимания. Только за то, что он призывал партию больше прислушиваться к интеллигенции, его убрали на обочину партийной жизни.

Но Александр Яковлев был интеллигентным человеком, а карьеру в партийном аппарате сделал большую…

— Нельзя сказать, что он сделал блестящую политическую карьеру, хотя должности занимал очень важные. Я его лично знал, поэтому могу многое о нем сказать. Он был противоречивым, но очень образованным человеком. В самом начале своей карьеры выделялся знаниями и умом и занял пост заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС. Яковлев два года учился в Колумбийском университете в Америке и был образован и по западным меркам. А по советским — чересчур образован, и ему приходилось многие свои знания скрывать. Но все-таки он не ужился в партийном аппарате, и его совершенно неожиданно сняли со всех партийных постов и отправили на десять лет послом в Канаду. Он там бы и остался, но во время визита в Канаду Горбачев познакомился с послом, и Яковлев ему понравился своими знаниями. А поскольку тот проявлял к Горбачеву очень большое внимание и лояльность, он пригласил его в Москву, считая, что будет опираться на мнения и знания Яковлева. Его карьера пошла вверх только тогда, и то благодаря Горбачеву.

Он страшно не нравился партийным работникам, аппарату партии, был для него чужим. Тот формировался по отрицательному отбору: главным была партийная дисциплина, наверх выбивались очень малограмотные люди. В годы перестройки Яковлев был вторым секретарем ЦК, но на 29-м съезде партии его кандидатура в Политбюро была провалена тайным голосованием. Прокатили его и Лигачева — отсекли крайних. Когда я был депутатом Верховного совета и возглавлял несколько комиссий, то подробно беседовал и с Яковлевым, и с Лигачевым. Лигачев говорил, что Яковлев страшно опасный человек, а Яковлев — что Лигачев страшно опасный. В партийном аппарате он не прижился, собственной политической опоры у него не было. У Лигачева такая опора была — в райкомах партии, в обкомах, в низовом партийном аппарате.

Но ведь и Лигачева, которому недавно исполнилось сто лет, бескультурным человеком назвать нельзя любит Гумилева, в какой-то степени начитан

— Лигачев очень порядочен, но страшно консервативен. Впечатления образованного, культурного человека он не производил, поэтому и оратором не был, и в Верховном Совете не выступал — боялся. Выступал он только на Политбюро. А что касается его круга чтения, ведь он русский националист и поэтому любит Гумилева.

Оборвалась ли после гибели СССР история советского культурного человека так же, как после падения империи судьба старой интеллигенции?

— Надеюсь, что этот человек по-прежнему существует, потому что того, кто может его заменить, я не вижу.

Я спрошу иначе. Жив ли тот, к кому вы обращаетесь как писатель и историк?

— В нынешних условиях моя аудитория значительно сократилась. Я пишу, печатаюсь, но что это, если журнал выходит тиражом девятьсот или полторы тысячи экземпляров? Во времена Горбачева это было несколько миллионов… Думаю, что и в других странах — в той же Америке — дела обстоят так же.

По статистике, в США читают больше.

— Книжные тиражи там расходятся в трех городах, культурных центрах Америки: Нью-Йорке, Чикаго и Лос-Анджелесе. Остальные США не читают.

Иными словами, у нас, как и во всем остальном мире, культурный человек становится раритетом?

— Да, и одна из причин этого в том, что культура должным образом не поддерживается. Сейчас распустили Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, небольшой государственный фонд, которым руководил Михаил Сеславинский. Он поддерживал издания некоммерческих книг, выполнял полезную работу. Такие фонды еще сохранились, но они частные, а государственный был только один. Мои книги издаются тиражами 5-6 тысяч экземпляров, они могут окупаться. А есть книги, которые нужно издавать, потому что они важны для культуры, но прибыли и даже окупаемости от них ждать нельзя.



завтрак аристократа

Л.Маслова Рыцари круглого ведра: Алексей Иванов и тевтонская мифология 21 февраля 2021

АВТОР "ЗОЛОТА БУНТА" И "СЕРДЦА ПАРМЫ" ВЕРНУЛСЯ К ИСТОРИЧЕСКОЙ МИСТИКЕ


Своим новым романом «Тени тевтонов» Алексей Иванов успешно восполняет такое досадное упущение в отечественной приключенческой литературе для юношества, как отсутствие автохтонного, непереводного рыцарского романа. Раньше о тамплиерах пытливый школьник мог узнать разве что из эпопеи Мориса Дрюона о «проклятых королях», а тевтонцы навсегда скомпрометированы учебниками истории как «псы-рыцари», потонувшие во время Ледового побоища из-за чрезмерного пристрастия к железным доспехам. Теперь же точки над i и акценты расставлены с большей благосклонностью — критик Лидия Маслова представляет книгу недели.

Алексей Иванов

Тени тевтонов

М.: РИПОЛ классик, 2021. — 384 с.

В предпринятом Ивановым рыцарском «импортозамещении» никак было не обойтись без заграничного сырья, но главный артефакт, который разыскивают несколько персонажей и вокруг которого закручивается сюжет, всё-таки выдумка русского писателя. Артефакт достойный: «тевтонская версия Святого Грааля» — меч Сатаны, Лигуэт, которым отрубили голову Иоанну Предтече и который оказывается в Восточной Пруссии, обреченной на превращение в Калининградскую область. Действие «Теней тевтонов» переключается между двумя временами: 1457 годом, когда происходит осада замка Мариенбург — столицы Тевтонского ордена, и 1945-м, когда советская армия занимает прусский город Пиллау (ныне Балтийск).

Основная тема «Теней тевтонов» — как сквозь одну историческую реальность проступает другая, один событийный узор ложится на другой по принципу сворачивающегося ковра, одна констелляция персонажей повторяется много веков спустя и тень далекого предка маячит за спиной потомка («В обыденном и ничем не примечательном настоящем беззвучно, как вода, проступало прошлое»).

Для тех, кто сам вдруг не заметил этот эффект никогда не прекращающегося «коловращения судьбы», ближе к финалу Иванов открытым текстом вносит окончательную ясность — кто из персонажей в раскладе 1945 года какому историческому предшественнику соответствует: «Сигельда была с армариусом Рето, как Хельга — с дядюшкой, а Сигельд — с Каетаном, как русский солдат — с тобой. Червонка воспылал страстью к Сигельде, как русская контрразведчица — к солдату Володе».

Писатель Алексей Иванов

Писатель Алексей Иванов

Фото: TASS/URA.RU/MERKULOV IGOR


Удобочитаемость, простота и гладкость восприятия стоят в «Тенях тевтонов» во главе угла, вежливо потеснив авторское самовыражение в списке приоритетов. Иванов даже не пользуется возможностью поиграть в стилистические переключения с возвышенного языка рыцарской баллады на бытовой реализм советской военной прозы и обратно. «Тени тевтонов» написаны ровным простым языком, в котором разные временные пласты смонтированы заподлицо и слиты в однородный текст. Словесное своеобразие тут проявляется прежде всего в использовании звучной терминологии, описывающей те или иные архитектурные подробности (гипокауст, клуатр, фирмарий, дормиторий), а также предметов рыцарского снаряжения и одежды. Их названия не расшифровываются, но и без того всё выглядит понятно и логично: в чем еще ходить юберменшам, как не в юбервурфах.

В «Тенях тевтонов» заметна похвальная привычка всякого хорошо экранизируемого автора, который уже машинально, на автопилоте, некоторые сцены пишет так, чтобы самому же потом было легче со сценарием (чтобы два раза не вставать, а в данном случае даже три, поскольку сам автор признался, что писал роман изначально как аудиосериал). Вот, например, сцена поцелуя, в которой заранее заключена будущая раскадровка: «Губы сошлись с губами с той абсолютной законченностью движения, с какой завершается ход затвора в штурмовой винтовке, сочетание линий в архитектуре, вращение созвездий в зодиаке» (на экране крупно смонтированы: губы–затвор — башенка замка — звездное небо).

Отлично дополняет подобные сценки музыкальный лейтмотив — звучащая то из патефона, то из губной гармошки знаменитая «Лили Марлен», про мертвого жениха, восставшего из-под земли. Этот макабрический оттенок смысла особенно подчеркнут в контексте ивановского романа, наполненного сверхъестественными явлениями и потусторонней нежитью, как страшные сказки братьев Гримм.

123

Фото: РИПОЛ классик



Любовных линий в «Тенях тевтонов» несколько, но все они какие-то сомнительные и опасные, поскольку каждая симпатичная девушка тут в любой момент может оказаться в лучшем случае суккубом, а в худшем — контрразведчицей из Смерша. Такая со своими карьерными амбициями куда опаснее любой инфернальной марионетки, у которой, в общем-то, своих личных устремлений нету, а есть лишь вложенная дьяволом программа.

Сам хозяин меча, который никак не может заполучить его обратно в свои руки/лапы/копыта, тоже несколько раз появляется во плоти под разными обличьями и именем тамплиерского козлообразного идола Бафомета. Иногда, что греха таить, враг рода человеческого вызывает чуть ли не сочувствие в своих многовековых попытках воссоединиться с любимым артефактом, которые то и дело проваливаются ввиду несчастливого стечения обстоятельств, а главное — неуклюжести и непрофессионализма завербованных дьяволом помощников (это прежде всего проклятый в нескольких поколениях поляк-историк). Недаром на последней странице романа расстроенный Бафомет не только продвигает прогрессистскую концепцию, с которой можно поспорить («Когда вы идете вперед, идете к Нему. Когда назад — ко мне»), но и прозрачно намекает на бесспорную истину: настоящее проклятие человека — его собственная глупость, а не козни дьявола.

Не слишком помогает в поисках меча даже занимавшийся вывозом культурных ценностей гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох — самый известный исторический персонаж романа. Фоном в книге проходит множество подлинных событий и реально существовавших личностей разного калибра, от литовского профессора истории Пакарклиса до Гитлера, подводившего под нацистскую идеологию увесистый тевтонский фундамент. В «Тенях тевтонов» речь идет среди прочего и о планах создания на территории Восточной Пруссии особого новотевтонского государства, хотя циничный Кох рассуждает о тяге «мистика и психопата» Гитлера к рыцарской романтике крайне скептически: «Фюреру, конечно, понравятся рыцари с железными ведрами на башках, а он, Эрих Кох, с помощью рыцарей приберет к рукам новые ресурсы».

Ведро — далеко не единственная аналогия, которые вызывает головной убор тевтонского воина, вынужденного говорить «как из бочки» в своем «топфгельме» (по-русски говоря, «кастрюлешлеме»), а в одной из батальных сцен есть меткое сравнение строя тевтонцев с «железными пнями». Так что любитель остроумного словоупотребления, иронических метафор и лингвистических кунштюков тоже все-таки найдет чем поживиться в «Тенях тевтонов» и не закроет книгу обиженным.



https://iz.ru/1127290/lidiia-maslova/rytcari-kruglogo-vedra-aleksei-ivanov-i-tevtonskaia-mifologiia

завтрак аристократа

Ольга Чагадаева Гжель. Пятьдесят оттенков неба 1 февраля 2021 г.

Чудо, которым не одно столетие восхищается мир, создали крестьянские руки


"Кто не знаком с Гжелью по ее фарфоровой, фаянсовой и глиняной промышленности? Немного в отечестве нашем найдется городков и селений, где бы жители не пользовались гжельскими изделиями", - так писали о русской керамике в середине XIX века. Подмосковные умельцы уже тогда снабжали доступной посудой всю империю.


И. Белковский. Цветы Гжели.
И. Белковский. Цветы Гжели.

Имя легендарному бренду дала Гжельская волость Бронницкого уезда: малоземелье, скудные глинистые почвы, дремучий лес, столица в полусотне верст. Доступное сырье определило главное занятие крестьян. Валили лес на топливо, зимой копали глину: самую лучшую белую - мыловку и желтую песчанку двух сортов, красную горшечную, помадную синюю, кирпичную красную.

Делали, расписывали и возами везли в Москву посуду.

"Гжель представляет замечательную картину, - писал чешский путешественник Ф. И. Езбера в 1870-е годы. - Версты за две не доезжая до нее, виднеется сильное пламя, извергающееся из раскаленных горнил, где клокочет фарфоровая лава. Кто же этой расплавленной массе дает изящные формы? Рука простого крестьянина, сроднившаяся от колыбели с упорным плугом и острой косою".

Сырье для фарфоровых изделий на ООО "Гжельский завод художественной росписи" в селе Гжель Раменского района. Фото: Артем Геодакян / ТАСС

Мыловка и песчанка

"Лучшая из всех делаемых в России сего рода посуд"1 встречалась на любой ярмарке, и раскупали ее молниеносно - "по большому требованию ее для трактиров и рестораций"2. Везли возами в Петербург и Ригу, Харьков и Бобруйск, Астрахань и Варшаву, в далекую Сибирь, в Азию, на Кавказ. Историк В.О. Ключевский, обозревая русский быт, писал о гжельских изделиях: "Армяне, бухарцы, хивинцы, турки, персияне покупают их в значительном количестве: последние даже заказывают их по данным образцам"3.

Гжель в Российской империи имела мало общего с полюбившейся советским хозяйкам сочной синей росписью по белому фарфору. Были, конечно, и узнаваемые розы-"агашки", и жар-птицы, но кобальтовая подглазурная роспись, которая и дает десятки оттенков синего, для XIX века - это, что называется, высший пилотаж, удовольствие не для широкого потребителя. Наибольшим спросом тогда пользовались простые глиняные тарелки по 30-35 копеек дюжина, горшки, кувшины, противни.

Имя легендарному русскому бренду дала Гжельская волость Бронницкого уезда: два десятка деревень удельного ведомства (собственность императорской семьи) - малоземелье, скудные глинистые почвы, дремучий лес, столица в полусотне верст. Доступное сырье предопределило главное занятие крестьян. Валили лес на топливо, зимой копали глину: самую лучшую белую - мыловку, желтую песчанку двух сортов, красную горшечную и кирпичную, синюю помадную. Делали, расписывали и возами везли в Москву посуду.

Тем и кормились - в изготовлении керамики было занято от 50 до 70% трудоспособного населения4. Работали в основном семейными "фабриками" по 5-10 человек.

Гжельская волость. XIX век.
Гжель. XXI век.

Мастера и подмастерья

"Гжель представляет замечательную картину, особливо в мрачную осеннюю или темную зимнюю ночь, - писал чешский путешественник Ф. И. Езбера в 1870-е годы. - Версты за две не доезжая до нее, виднеется сильное пламя, извергающееся из раскаленных горнил, где клокочет фарфоровая лава. Кто же этой расплавленной массе дает изящные формы? Рука простого крестьянина, сроднившаяся от колыбели с упорным плугом и острой косою"5.

Гжельские мастера. Конец XIX века.

Мужики оборотистые и трудолюбивые вырастали в капиталистов: усложняли производство, нанимали работников, открывали собственные лавки, а главное - выведывали новые технологии, чтобы посуда была "на фасон заморских". Благодаря откровенному промышленному шпионажу гжельцы широко освоили сначала популярную в Европе майолику, а после - фаянс и фарфор6. Да такого качества, что уже в 1775 году гжельский фаянс соседствовал с китайским и саксонским фарфором в императорском дворце - заказ получил заводчик Степан Афанасьев7. А первый крупный фарфоровый завод в Гжельской волости основал крестьянин Яков Кузнецов - дед того самого Матвея Кузнецова, будущего монополиста, чья керамика к концу XIX века практически вытеснит конкурентов с рынка.

К середине века щедрый мазок гжельской росписи был настолько узнаваем и востребован, что многие умельцы бросили гончарный круг и сосредоточились на художественном оформлении готовой посуды. Создавали артели - "кустарни", закупали "белье" - некрашеный фарфор и фаянс с окружающих керамических фабрик, расписывали и везли готовые изделия на продажу. Услугами гжельских живописцев долгое время пользовался даже Дулевский фарфоровый завод Кузнецова.

Квасник с крышкой и кувшин. Гжельская майолика. II половина XVIII века.

Гжельская роспись развивалась традиционно для народных промыслов: на обучение в "кустарни" отдавали детей 8-9 лет, в основном девочек. Отсюда, кстати, название знаменитой гжельской розы - "агашка" - по распространенному имени рисовальщиц. Первый год они осваивали ремесло: писали разведенной сажей, выполняли несложные узоры и скоро принимались за рядовую работу. Но на творческие поиски и оттачивание мастерства времени не было: как только девушку сватали, она покидала "кустарню", и на ее место приходила другая работница.

Декоративное блюдо "Птица". Последняя треть XVIII века.

При такой текучке ручная роспись теряла в качестве и падала в цене - ведь к концу века на крупных заводах уже освоили механическую печать. Гжельский промысел ожидал упадок, если бы не увидел в нем громадную художественную ценность директор Императорского Строгановского Центрального художественно-промышленного училища Н.В. Глоба. В 1899 году он открыл в селе Речицы первый филиал "Строгановки" - классы "рисования и живописи по фарфору для кустарей, работающих на местной фарфоровой фабрике"8. Профессиональные художники стали готовить из простых ремесленников искусных мастеров и мастериц. В классах бесплатно занималось 18-20 крестьянских детей, большинство по традиции - девочки.

А вскоре в обеих земских школах Гжельской волости к привычным дисциплинам добавились уроки рисования - уникальный по тем временам случай!

"Не землей мы кормимся, а глиной!".

Разруха и возрождение

Война и революция не дали пожать плоды всеобщего художественного образования в крае. Стране стало не до красивой посуды. Керамику поставили на службу государству: по плану ГОЭЛРО, вместо мещанских радостей национализированные заводы стали производить фарфоровые изоляторы для электростанций и линий электропередачи. В годы нэпа кустарная Гжель пережила короткий ренессанс, но многим мастерам он стоил жизни, когда большевики снова пошли в наступление на частный капитал. В 1980-е годы дочь бывшего фабриканта рассказывала, как возродившийся было промысел погиб буквально в один день 1927 года: по деревне объявили, что назавтра кустари по списку отправляются в Раменское, якобы на конференцию керамистов. Поутру ничего не подозревающие "капиталисты" прибыли в Раменское прямо на вокзал и были погружены в составы. Никто из них не возвратился назад9.

В советское время гжельские чудеса начали возрождать с чернильниц-непроливаек...

В годы Великой Отечественной войны на гжельских заводах выпускали фарфоровые гранаты, а после победы решено было наконец вернуться к производству посуды. Именно тогда гжель утвердилась в сине-белой гамме: советские искусствоведы нашли в запасниках музеев фарфоровые изделия середины XIX века, расписанные в бело-голубых тонах в подражание модным в то время голландским изразцам, и взяли их за образец.

Так яркая и полихромная в прошлом гжель стала синеокой.

Первое время повсеместным спросом пользовались разве что шестикопеечные чернильницы-непроливайки. Но как только жить стало чуточку лучше, советские серванты запестрели модными бело-голубыми сервизами и статуэтками. А настоящий бум гжели пришелся на 70-80-е годы, когда государство всерьез озаботилось возрождением народных художественных промыслов.

"В Москве цветет сейчас мода на гжель, - писала "Литературная газета" в 1980 году. - Это тоже фарфор, толстостенный, как бы "деревенский", изготовленный на небольшой фабрике на подмосковной станции Гжель"10. Из столицы "деревенский фарфор" разлетался по всей стране. Коллекционирование гжели в СССР стало страстным хобби сродни филателии и собиранию значков - многие хозяйки пополняют коллекцию и по сей день. Очень скоро бело-голубой фарфор стал визитной карточкой России: ее производили на экспорт, продавали в валютных "Березках", дарили чуть не каждому иностранному гостю. К Олимпиаде-80 были выпущены десятки тысяч нарядных пышных самоваров, чайничков, сахарниц, вазочек, шкатулок, олимпийских мишек. А в годы перестройки гжель прочно укрепилась в номенклатуре подарков первым лицам - и до сих пор встречи на высшем уровне редко обходятся без синеокого фарфора.

Русское чудо уверенно вступило в ХХI век. Наберите в поисковике на компьютере "купить гжель" - и сотни заманчивых синеоких предложений обрушатся на вас.

В советское время гжельские чудеса начали возрождать с чернильниц-непроливаек...

ВЗГЛЯД ПИСАТЕЛЯ

"Если птицей взмыть над Гжелью..."

"Если птицей взмыть над Гжелью, увидишь: на суходолах светлыми борами встали сосны, в низинах чащами растёт ель, в тёмную хвою весёлыми пятнами вкраплены берёзовые и осиновые островки, а в лесах, как плешины в густом меху, - поля. Если кротом порыться в земле, узнаешь: земли гжельские тощи, для хлебопашества малопригодны - песок да глина...

И захожий человек удивится, послушав как хвалят гжельцы свою родину и называют её матушкой. Бывает, не выдерживает захожий: "Что вы хвалитесь? Какая ваша Гжель матушка? Бывал я в чернозёмной стороне, вот там..." Но гжельцы замахают на чужака руками, договорить не дадут - все в один голос: "О чём не знаешь, помалкивай. Не землёй мы кормимся, а глиной". И замолчит чужак, и невдомёк ему: как это люди глиной кормятся?"

А. В. Перегудов. "В те далекие годы"




1. Чернов С. Статистическое описание Московской губернии 1811 года. М., С. 28.

2. Н.А. Богородицкая. Нижегородская ярмарка в воспоминаниях современников. Нижний Новгород, 2000. С. 140.

3. Ключевский В.О. История русского быта. М., 1995. С. 23.

4. Илькевич Б.В., Никонов В.В. Дореволюционный период художественно-промышленного образования в Гжели// Наука и школа. 2012. N 2. С. 173.

5. Езбер Ф. Всероссийский музей. Варшава. 1879. С. 382.

6. Виды керамики: майолика - простая, толстая, из обожженной глины с расписной глазурью; фаянс - тонкий, пористый, хрупкий, из белых глин; фарфор - из каолина с примесями, тоньше и прочней фаянса, пропускает свет.

7. Салтыков А.В. Избранные труды. М., 1962. С. 208.

8. Илькевич Б.В., Никонов В.В. Указ соч. С. 175.

9. См.: Вешняковская Е. Мифы и правда о гжельском промысле// Наука и жизнь. 2013. N 9, С. 19.

10. Литературная газета. 1980. N 42.


https://rg.ru/2021/02/19/chudo-kotorym-ne-odno-stoletie-voshishchaetsia-mir-sozdali-krestianskie-ruki.html

завтрак аристократа

Из книги Е.В.Первушиной " Мифы и правда о женщинах" - 19

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2425323.html и далее в архиве





Часть IV. Женщины нового времени



Глава 17. Женщины Французской революции



Экономика Франции долгие годы находилась не в самом лучшем состоянии. Но в 1787–1788 гг. ей был нанесен настолько тяжелый удар, от которого она и вовсе не смогла оправиться. В результате наплыва английских товаров многие мануфактуры закрылись. В промышленности и торговле наступил кризис. Среди подмастерьев и рабочих началась безработица.

Ежегодный дефицит в королевской казне превысил 80 миллионов ливров, а государственный долг достиг 4,5 миллиарда ливров. Получить новые займы было невозможно. В 1787 г. король созвал собрание так называемых «нотаблей» – назначенных представителей трех сословий – для утверждения новых налогов и их частичного возложения на привилегированный слой общества. Но собрание отвергло это предложение и было распущено. Король вынужден был назначить генеральным контролером финансов банкира Неккера, сторонника ограничения расходов двора. По его совету король согласился созвать Генеральные штаты для утверждения новых налогов. Число представителей третьего сословия было увеличено вдвое, чтобы вынудить дворян и духовенство взять на себя хотя бы часть налогового бремени. Но так как принцип голосования по сословиям по-прежнему сохранялся, это нововведение не привело к ожидаемым результатам.

Выборы в Генеральные штаты содействовали обострению политического кризиса. Появилось множество памфлетов с изложением требований третьего сословия. В имевшей огромный успех брошюре аббата Сийеса «Что такое третье сословие?» и в других памфлетах обосновывалась необходимость превращения Генеральных штатов в Национальное Учредительное собрание из одной палаты с целью выработки конституции. Буржуазия, в свою очередь, требовала политических прав и власти.

Неурожай 1788 г. вызвал дороговизну и недостаток продовольствия. В городах участились народные волнения. В апреле 1789 г. в Париже была разгромлена крупная обойная мануфактура и произошли столкновения рабочих с войсками, сопровождавшиеся множеством жертв. В деревнях возобновились выступления крестьян, требующих отмены феодальных повинностей. Бедствия и нужда народа резко усилились и толкали его к революции.

Так выглядела ситуация во Франции с точки зрения историков. Но для обывателей XVIII в. политико-экономические построения казались слишком сложными, и они нашли более простое объяснение происходящему: Францию довела до нищеты женщина – красивая и взбалмошная королева Мария-Антуанетта.



Ожерелье королевы



Имя Марии-Антуанетты прежде всего ассоциируется у нас с изяществом и милой роскошью. Это женщина-безделушка в шляпке, украшенной цветами, в голубом шелковом платье, на фоне дворца в стиле рококо или павильона, изображающего крестьянскую хижину под густыми деревьями. Она капризна, игрива, весела, любит детей и собачек и светские приключения. Она не верна недотепе-мужу, но относится к нему с покровительственной симпатией. Ее тянет к настоящим мужчинам – ярким, смелым и решительным. Она обожает наряжаться, и это неудивительно – ведь она женщина, и ее красота создана для того, чтобы радовать мужские взоры.

Однако фарфоровым безделушкам сложно уцелеть в смутные времена. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, оказалось так называемое «дело о Collier de la reine» (Ожерелье королевы). У французских ювелиров Бемера и Бассанжа после смерти Людовика XV осталось на руках великолепное бриллиантовое колье, изготовленное для фаворитки короля, графини Дюбарри. В 1781 г. ювелиры предложили ожерелье Марии-Антуанетте, но ввиду расстройства финансов королева не решалась потребовать от Людовика XVI такую крупную сумму. Тогда мошенница и авантюристка графиня Жанна Ламотт-Валуа предложила ювелирам провести тайные переговоры с королевой. Через несколько дней Ламотт заявила, что покупка состоится, и к Бемеру и Бессанжу явился кардинал Луи де Роган, чтобы от имени королевы купить ожерелье за 1 миллион 600 тысяч ливров – часть денег он заплатил наличными, а на остальную сумму выдал заемные письма на различные сроки. Когда наступил первый срок платежа, деньги не были уплачены. Кроме того, выяснилось, что подпись королевы на условиях покупки ожерелья похожа на поддельную.

15 августа 1785 г. кардинал де Роган, а через несколько дней мадам Ламотт-Валуа и другие лица (в том числе известный авантюрист Калиостро) были арестованы по обвинению в мошенничестве и присвоении себе ожерелья под видом мнимой покупки его для королевы. На суде оказалось, что де Роган совершенно искренне считал себя поверенным королевы и явился жертвой обмана своей любовницы, графини Ламотт. Графиня Ламотт устраивала ему в версальском парке мнимые свидания с королевой, которую изображала модистка Леге, жившая под фамилией Олива. Остается неясным, знала ли об этой интриге Мария-Антуанетта, однако многие ее современники не сомневались, что именно она стояла за всеми этими махинациями. В любом случае, тот факт, что кардинал счел королеву способной покупать драгоценности в кредит без ведома короля и назначать тайные свидания, не лучшим образом свидетельствуют о репутации Марии-Антуанетты.

Парижский парламент рассмотрел дело об ожерелье и 31 мая 1786 г. вынес приговор. Кардинал де Роган и Калиостро были оправданы. Ламотт-Валуа приговорили к телесному наказанию, клеймению и заключению в тюрьме для проституток Сальпетриер. К телесному наказанию и клеймению был заочно приговорен также и ее муж, успевший сбыть часть камней из ожерелья и скрыться в Лондоне. Оппозиция восприняла оправдание де Рогана, имевшего образ жертвы королевских козней, очень положительно.

Ламотт вскоре удалось сбежать из тюрьмы и отправиться вслед за мужем в Лондон – там она опубликовала скандальные и разоблачительные мемуары о королеве, в которых преобладали факты из вторых рук и выдумки, однако многие деятели революции отнеслись к ним с доверием.



Кто виноват?



Виновна ли Мария-Антуанетта в том, что случилось впоследствии? Несет ли королевская чета ответственность за вакханалию Великой Французской революции? Вопрос из тех, на которые каждый отвечает, исходя из собственных убеждений.

Екатерина Великая рассуждала в своих записках: «Счастье не так слепо, как обыкновенно думают. Часто оно есть не что иное, как следствие верных и твердых мер, не замеченных толпою, но тем не менее подготовивших известное событие. Еще чаще оно бывает результатом личных качеств, характера и поведения». Если судить Марию-Антуанетту с этой точки зрения, приговор будет однозначным: виновна. Виновна в безмерных и бессмысленных тратах, виновна в пренебрежении интересами народа, виновна в отставке Тюрго и Неккера – двух министров финансов, пытавшихся спасти экономику страны, виновна в том, что прикармливала при дворе льстецов и прихлебателей.

И все же, возможно, наибольшая вина Марии-Антуанетты заключается в том, что она не желала быть Политиком или Экономистом, а была просто Женщиной. «Очень молодая, очень здоровая, очень жизнерадостная, очень легкомысленная и очень красивая женщина», – так пишет о ней Лион Фейхтвангер{ Фейхтвангер Л. Лисы в винограднике. М.: АСТ, Астрель, 2010.}.

Екатерина Великая сражалась за народную любовь расчетливо, как мудрый полководец. Марии-Антуанетте казалось, что достаточно любить своих детей и быть ласковой с друзьями. Золотая роскошь Царского Села стала символом величия России, романтический Трианон (именно сооружению этого игрушечного дворца отдавала Мария-Антуанетта все свое время; расходы именно на эту постройку возмутили революционный Конвент) символизировал индивидуальность королевы. Стиль Екатерины – восхищать всех, стиль Марии-Антуанетты – быть собой. Екатерина, если это было необходимо, без жалости расправлялась с бывшими друзьями и подругами (пример – печальная судьба княгини Дашковой), Мария-Антуанетта искренне любила своих подруг и даже на пороге смерти вспоминала их, бросивших ее в трудную минуту, лишь добрым словом. Она была слепа разумом, но щедра сердцем. Однако этого оказалось слишком мало для того, чтобы сохранить страну и семью. Традиционное общество легко ставит Женственность на пьедестал, но так же легко посылает ее и на гильотину.



Пожар вспыхнул



Третье сословие отвергло посословный принцип представительства, и 17 июня провозгласило Генеральные штаты Национальным собранием. 20 июня король приказал закрыть зал заседаний, но депутаты под председательством Байи собрались в помещении для игры в мяч и торжественно поклялись не разъезжаться. 23 июня был оглашен приказ короля разойтись по сословиям, но депутат Мирабо заявил, что члены собрания покинут свои места, «лишь повинуясь силе штыков». Собрание объявило себя неприкосновенным. Двор не посмел пустить в ход оружие: большая часть версальского гарнизона была на стороне собрания. Вскоре к третьему сословию примкнула либеральная часть дворянства во главе с герцогом Орлеанским. 9 июля собрание объявило себя Учредительным, тем самым провозгласив свое право на принятие конституции.

14 июля в Париже восставший народ разрушил Бастилию. По стране прокатилась волна «жакерий» – крестьянских выступлений. Многие имения аристократов были сожжены, их владельцы бежали в города. Но и там прежнюю власть сменили буржуазные муниципалитеты.

26 августа Учредительное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина. «Естественными и неотъемлемыми правами человека» признавались «свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению». Первая статья Декларации торжественно заявляла, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Далее говорилось о праве всех граждан лично участвовать в издании законов и устанавливать налоги, свободе совести, вероисповедания, слова, печати и выбора любых занятий. Запрещены были произвольные аресты.

Однако, приняв декларацию, народная власть начала с арестов.

В октябре в Париже вновь заговорили о том, что придворная аристократия готовит контрреволюционный переворот. Возбужденные толпы народа стали собираться на улицах, требуя немедленного похода на Версаль. Рост дороговизны и спекуляции хлебом способствовали взрыву народного негодования. 5 октября огромная колонна рабочих, ремесленников и лавочников, захватив пушки, двинулась к Версалю. В походе участвовало до 6000 женщин; все требовали хлеба. За народом двинулась и Национальная гвардия.

6 октября народ ворвался в Версальский дворец. Началась перестрелка. Королю пришлось выйти на балкон и дать согласие на немедленный переезд в столицу, в замок Тюильри.

В январе 1793 г. якобинцы и представители Коммуны Парижа вновь потребовали суда над королем. После открытого и поименного голосования всех членов Конвента король был признан виновным в измене и приговорен ксмертной казни. Казнь совершилась 21 января 1793 г.

1 июля 1793 г. Комитет общественного спасения по поручению городского самоуправления приказал разлучить бывшего дофина с матерью во избежание дурного влияния королевы и передать его на воспитание сапожнику Симону. Позже на процессе по делу Марии-Антуанетты ребенок, воспитанный должным образом, будет свидетельствовать против матери, обвиняя ее в распутстве и страшных преступлениях. Саму же «вдову Капет» еще до начала процесса перевозят в Консьержи – тюрьму для политических преступников.

Процесс над Марией-Антуанеттой начался 12 октября 1793 г. 14 октября она была признана виновной в заговоре против республики «с целью развязать в стране гражданскую войну». 16 октября бывшая королева Франции была обезглавлена.



Красные амазонки



Начавшаяся революция выдвигает на первый план совсем другой тип женщин: решительных, смелых, амбициозных. Хроникеры оставили нам несколько ярких и характерных портретов.

Это Терруань де Меррикур – красная амазонка, штурмовавшая Бастилию со шпагой в руках, въехавшая в Версаль в мужском костюме, верхом на лошади. Позже она организовала в Сент-Антуанском предместье клуб, где женщины собирались три раза в неделю, читали газеты и книги, обсуждали новости, учились отстаивать свои интересы. Она подняла женщин на революционную борьбу и сформировала «батальон амазонок». Вручая им знамя, она сказала:

«Гражданки! Не забудем, что мы должны целиком отдать себя отечеству. Вооружимся. Природа и даже закон дают нам право на это. Покажем мужчинам, что мы не ниже их в доблести и храбрости. Покажем Европе, что француженки сознают свои права и что они стоят на уровне идей XVIII века, презирая предрассудки, которые бессмысленны и безнравственны, поскольку именно добродетель объявляется преступлением. Француженки! Сравните то, чем мы должны были бы быть в обществе с тем, чем мы являемся. Чтобы познать наши права и наши обязанности, нужно обратиться к суду разума, и, руководствуясь им мы сможем отличить справедливое от несправедливого. Француженки! Повторяю вам еще раз. Наше назначение высокое; сокрушим наши оковы. Пора женщинам выйти из того постоянного ничтожества, в котором они находятся столь давно порабощенные невежеством, гордостью и несправедливостью мужчин. Вспомним времена, когда наши матери, гордые галльские и германские женщины участвовали в общественных собраниях и сражались рядом с мужьями, поражая врагов свободы. Великодушные гражданки! Вы все, слушающие меня! Вооружимся! Приступим к военным упражнениям. Откроем запись в списки французских амазонок. И пусть в них вступают все те, кто действительно любит свою родину»{ Серебрякова Г. Женщины эпохи Французской революции. М.: Художественная литература, 1969. С. 365.}.

Это Симонетта Эврар, подруга Марата, много лет редактировавшая и издававшая вместе с ним газету.

Это убийца Марата, роялистка Шарлотта Корде, без страха принявшая смертную казнь.

Это Полина Леон и Клер Лакомб – председатель и секретарь «Общества революционных республиканок», которое являлось первой попыткой создать политическую партию, отстаивающую интересы женщин. Клер Лакомб говорила: «Права женщин – это права народа, и если нас станут угнетать, мы сумеем оказать сопротивление угнетению». Революционный Конвент разогнал общество испугавшись той политической силы, которую они вызвали к жизни. Обоснованием этому служили старые тезисы, что женщины не способны к «возвышенным взглядам и серьезным размышлениям», им нельзя вмешиваться в государственные дела, выступать публично и – главное! – спорить с мужчинами.

Это Люсиль Демулен, одинаково горячо любившая мужа и революцию и последовавшая за ними обоими на эшафот.

Пожалуй, впервые в истории женщины вышли на политическую арену не для того, чтобы развлекать мужчин и играть написанные ими роли. Они пришли рассказать о собственных проблемах и чаяниях.



Декларация прав женщин



Особое место в этой блистательной плеяде занимает Олимпия де Гуж. Девушка из провинциальной семьи торговцев, молодая вдова, она приехала Париж в 1770 г. вместе с сыном, быстро приобрела известность журналистки, а в 1774 г. написала аболиционистскую пьесу «Порабощение негров». Убежденная противница смертной казни, она принципиально была не согласна с приговором, вынесенным Людовику XVI. Поддерживала принцип разделения властей. Однако все эти сухие строки не могут передать того обаяния и искренности, которыми обладала Олимпия и которые привлекали к ней сердца.

Биограф Олимпии, немецкая социалистка и феминистка Лили Браун, пишет: «По мнению ее современников, она поражала всех богатством своих идей и силою своей речи. Во всем, что она писала и говорила, звучала женская натура в ее прекраснейших чертах. Перед лицом царившего голода она с помощью публичного воззвания и собственным примером добилась того, что многие богатые женщины с самоотверженной готовностью принесли в дар государству свои драгоценности. Она горячо агитировала за устройство образцовых государственных мастерских для безработных, что и было отчасти выполнено».

В 1789 г. вслед за принятой Декларацией прав человека и гражданина она пишет и публикует свою Декларацию прав женщины и гражданки, в которой утверждает, что, добившись равноправия мужчин, законодатели не должны на этом останавливаться. Этот документ настолько лаконичен и ярок, что лучше привести его целиком.

ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ ЖЕНЩИНЫ И ГРАЖДАНКИ{ Олимпия де Гуж «Декларация прав женщины и гражданки» от 18.03.2011 // Равноправка. Феминизм и феминистки в России. URL: http://ravnopravka.ru/?p=290.} (1791)

Мужчины, можете ли вы быть справедливыми? Этот вопрос задает вам женщина. Вы не можете приказать ей молчать. Скажите мне, кто дал вам право унижать мой пол? Ваша сила? Ваши таланты? Взгляните на нашего Мудрого Творца, на величие природы, к гармонии с которой вы стремитесь, и, если сможете, найдите еще хоть один пример такого же деспотизма. Изучите мир животных, наблюдайте стихии, исследуйте растения и, наконец, все возможные органические формы существования и признайте свое поражение перед лицом тех доказательств, которые я вам предлагаю. Попробуйте, если конечно у вас получится, описать еще хоть один случай подчинения одного пола другому. Такое есть только в нашем обществе, потому что вся остальная природа устроена гармонично. Она образец вечного сотрудничества полов.

Только мужчины сделали из естественного разделения принцип. Нелепый, слепой, псевдонаучный и деградировавший – в эпоху просвещения и мудрости! – до полного невежества, мужчина хочет повелевать, поскольку только он наделен умственными способностями. Он делает вид, что поддерживает Революцию, хочет равноправия и на этом останавливается.

Матери, дочери, сестры [и] гражданки требуют права быть представленными в Национальном собрании. Полагая, что неосведомленность и пренебрежение правами женщин – корень всех проблем нашего общества, мы решили выдвинуть торжественную декларацию естественных, неотъемлемых и священных прав женщин. Декларация призвана служить постоянным напоминанием всем членам общества об их правах и обязанностях, обеспечивать законность любых действий мужчин и женщин и обеспечивать поддержание нравственности в обществе. Итак, пол, чья красота и смелость, подтверждаемая муками материнства, признает и заявляет в присутствии и под покровительством Господа Бога следующие Права Женщины и Гражданки:


Статья 1

Женщина рождена свободной и равной в правах мужчине. Социальные различия объясняются только соображениями целесообразности.


Статья 2

Целью любого политического объединения является утверждение естественных и неотъемлемых прав женщин и мужчин. К таковым относятся свобода, собственность, безопасность и сопротивление насилию (подавлению).


Статья 3

Принцип суверенитета изначально заложен в идее нации, которая представляет собой союз женщин и мужчин. Никто и ничто не может реализовывать власть, не данную ему государством.


Статья 4

Свобода и справедливость заключаются в возвращении всего, что принадлежит другим. Поэтому единственным ограничением для реализации естественных прав женщин является постоянная тирания со стороны мужчин. Это ограничение должно быть упразднено, как того требуют законы природы и человеческого разума.


Статья 5

Законы природы и человеческий разум осуждают все действия, наносящие вред обществу. Все, что разрешают эти мудрые и священные законы, не может быть запрещено, и никого нельзя заставить делать то, что не предписано этими законами.


Статья 6

Законы должны выражать всеобщую волю, все граждане, как женщины, так и мужчины, должны лично или через своих представителей содействовать законотворчеству. И мужчины, и женщины должны быть равны перед законом, иметь одинаковый доступ к государственным постам, почестям, общественной деятельности согласно их способностям и на основании их талантов и добродетелей.


Статья 7

Ни одна женщина не является исключением. Ее могут обвинить, арестовать и содержать под стражей в случаях, оговоренных в законе. Женщины наравне с мужчинами подчиняются закону.


Статья 8

Закон должен устанавливать только такие наказания, необходимость которых очевидна. Наказание может осуществляться только так, как предписывает закон, принятый до совершения того или иного преступления.


Статья 9

Если женщина признана виновной, то она должна понести наказание, определенное законом.


Статья 10

Никто не должен быть наказан за собственные взгляды. Женщина может взойти на эшафот, следовательно, она может взойти и на трибуну, при условии, что в ее выступлении не содержится призыв к свержению законного режима.


Статья 11

Самым драгоценным для женщины является право на свободное изложение своих мыслей и мнений. Свобода подразумевает признание детей их отцами, поэтому любая женщина, не обращая внимание на варварские предрассудки, может открыто заявить: «Я мать твоего ребенка». Исключение может быть сделано, чтобы противостоять ограничению свободы в случаях, предусмотренных законом.


Статья 12

Гарантия прав женщин и гражданок принесет пользу всем; эта гарантия должна быть претворена в жизнь ради всеобщего блага, а не ради тех, кому доверено следить за исполнением декларации.


Статья 13

Вклад женщин и мужчин в общественную деятельность, а также их участие в управлении должны быть одинаковыми. Если женщина на равных выполняет тяжелую работу, то она должна принимать участие в распределении должностей, постов и всех других благ.


Статья 14

Мужчины и женщины имеют право проверять, лично или через своих представителей, необходимость пожертвований со стороны общества. Этот пункт распространяется на женщин, только в том случае, если им гарантируется равная степень участия в процессе распределения материальных благ и управления обществом, в том числе в определении размера, основания, процесса и продолжительности сбора налогов.


Статья 15

Женщины, объединенные с мужчинами для упрощения процедуры налогообложения, имеют право потребовать отчет о распределении налогов у любого представителя властей.


Статья 16

Ни в одном обществе невозможна конституция, в которой не гарантировались бы естественные права и не утверждалось бы разделение властей. Конституция является лишь фикцией, если в ее разработке не принимали участие большинство граждан страны.


Статья 17

Собственность принадлежит обоим полам. И для мужчин, и для женщин обладание собственностью – священное и нерушимое право. Никого нельзя лишить собственности, поскольку таков истинный закон природы. Единственно возможным случаем будет законное требование общества, и то только на условиях предварительной и справедливой компенсации.



Затем Олимпия обращается к женщинам:

«Женщина, очнись. Набат разума раздается по всему миру. Осознай свои права. Огромное царство природы больше не окружено предрассудками, фанатизмом, суевериями и ложью. Пламя истины разогнало тучи глупости и узурпаторства. Силы раба умножились, и он сбросил свои оковы. Но, освободившись, он стал несправедлив к своим ближним. О, женщины! Когда же вы прозреете? Что вы получили от Революции? Усилившееся презрение, более очевидное пренебрежение. На протяжении столетий у вас была власть только над мужскими слабостями. Почему вы боитесь потребовать того, что причитается вам по мудрым законам природы? Или вы боитесь, что наши французские законодатели, эти блюстители нравов, живущие по меркам давно минувших дней, снова спросят: “Женщины, а что же у вас общего с нами?” “Все”, – ответите им вы. Если они будут упорствовать, не бойтесь использовать силу разума для борьбы с необоснованными претензиями на господство, объединяйтесь под знаменем философии, употребите всю свою энергию и вскоре вы увидите, как высокомерные мужчины, которые ранее были лишь услужливыми обожателями, станут делить с вами дары божественной мудрости. Какие бы преграды не стояли на вашем пути, в вашей власти освободить самих себя. Вам стоит только захотеть. Измените свой статус в обществе. И поскольку в данный момент обсуждается вопрос о всеобщем образовании, давайте проследим за тем, чтобы законодатели не обошли вниманием вопрос женского образования.

Женщины нанесли больше вреда, чем сделали добра. Их уделом были ограничения и притворство. Та власть, которая была отнята у них, нашла воплощение в арсенале женских хитростей. Они стали прибегать ко всем возможным видам обольщения, и даже самый целомудренный не смог перед ними устоять. Им подчинялись и меч, и яд. Они повелевали преступлениями. Руководство Францией, например, веками зависело от тех, с кем сильные мира сего проводили ночи; ни одна государственная проблема не оставалась тайной для женщины: назначения в посольствах, в армии, министерствах, церкви. Наконец, все мужчины, в мундире или сутане, пали жертвой алчности и амбициозности женщин, которых презирали и перед которыми преклонялись.

Что можно сказать в этой противоречивой ситуации? У меня есть только мгновение, чтобы изложить свои взгляды, но именно к этому мгновению будет приковано внимание наших потомков. При старом режиме все было порочно, все неправильно. Но взять хотя бы отношение к греху – что изменилось сейчас? Женщине нужно было быть всего лишь красивой и приятной. Если она обладала этими качествами, то она могла наслаждаться многими прелестями жизни. И если она ими не воспользовалась, то это считалось странностью или проявлением некой нелепой философии, которая заставляла женщину презирать богатство. Тогда в глазах общества она становилась сумасшедшей. Самые недостойные добивались уважения богатством, женская коммерция стала чем-то вроде особой отрасли в высших слоях общества, которая отныне прекратит свое существование. Если же она останется, то революция потерпит поражение. В новых условиях мы никогда не будем чисты. Однако всегда можно заставить других поверить, что женщине закрыт путь к радостям жизни, если мужчина покупает ее, как раба на африканском побережье. Разница известна всем: раб подчиняется хозяину, но если хозяин дарует ей свободу, нe прибавив к ней материального вознаграждения, то что станет с женщиной в том возрасте, когда красота уже уходит? Она ощутит всю силу общественного порицания, и для нее будут закрыты даже двери благотворительных организаций. Про нее скажут: “Несчастная старушка, почему же она не обеспечила себя?”. Разум подсказывает другие, более пронзительные примеры. Молодая неопытная женщина, соблазненная любимым мужчиной, оставляет отчий дом, чтобы следовать за ним. Неблагодарный бросит ее через несколько лет, а чем старше она становится, тем чаще его измены. Он уйдет от нее, даже если у них есть дети. Если он богат, то он не посчитает нужным обеспечить своих детей. Он будет чувствовать себя совершенно безнаказанным, поскольку его оправдает любой суд. Если он женат, то любые другие обязательства будут признаны незаконными. Как же противостоять греху? С помощью закона о равном разделении собственности между мужчиной и женщиной и об их равном участии в управлении обществом. Совершенно очевидно, что выходцы из богатых семей только выиграют от такого закона. А что же ожидает тех, кто живет честно и достойно, но в нужде? Бедность и позор. Если девушка не обладает выдающимися талантами в музыке или рисовании, ей закрыт доступ к любому участию в общественной жизни, какими бы способностями она не обладала. <…>

Я снова возвращаюсь к вопросу морали. Брак – могила доверия и любви. Замужняя женщина может бесстыдно рожать незаконных детей своему мужу и оставлять им наследство, которое им не принадлежит. Незамужняя женщина может лишь одно: древние бесчеловечные законы не позволяют ей дать своему ребенку имя и богатство его отца. Никаких новых законов, регулирующих этот вопрос, принято не было…

Я предлагаю надежный способ спасения женских душ. Женщинам нужно разрешить заниматься мужскими занятиями. Если мужчины будут упорствовать и продолжать считать такой путь неэффективным, то надо обязать их делить свою собственность с женщиной по закону. Предрассудки исчезнут, нравы станут более чистыми, природа вновь вступит в свои права».



    Якобинцы не простили Олимпии направленного против них памфлета «Три урны». В 1793 г. она была арестована и гильотинирована, став одной из жертв агонизирующей республики. Газеты писали: «Олимпия де Гуж, одаренная экзальтированным воображением, приняла свой бред за внушение природы и кончила тем, что усвоила планы изменников. <…> Она была матерью, но она обрекла природу на заклание, пожелав возвыситься над нею; желание быть ученой женщиной довело ее до забвенья своего пола, и это забвенье, всегда чреватое опасностями, привело ее к смерти на эшафоте».




http://flibusta.is/b/374505/read#t89
завтрак аристократа

БЕРНГАРД ТАННЕР ПОЛЬСКО-ЛИТОВСКОЕ ПОСОЛЬСТВО В МОСКОВИЮ - 11

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2440374.html и далее в архиве




XX.

Обратный путь из Москвы до Смоленска.

24-го августа, в день памяти св. Варфоломея, мы, желая праздновать св. апостолу, чтобы замедлить таким образом отъезд, чествовали его торжественным совершением мессы, с музыкой, в шатре, раскинутом посреди двора. По окончании мессы сказана была и польская проповедь.

Медленно шли сборы в дорогу; мы надеялись, что, не успев собраться, все равно выедем на следующий день. Надеяться заставляла и погода — сырая и неблагоприятная для отъезда.

Послы заказали и обед на славу, думая, что в виду этого их не потревожат. Вдруг пристава объявили — выслать телеги вперед и приготовить обоз к отъезду; они-де со свитой своей готовы и явятся через час. Удивленные послы отвечали, что они и не готовы да и не ожидали такой строгости в исполнении приказа, и просили позволить им переночевать хоть эту ночь. Раздраженные пристава твердили, что жестоко прогневают царя, если они не уедут по возможности скорей. Нам поэтому было приказано поскорей укладываться; на подмогу прислано было несколько стрельцов — запрягать лошадей, таскать вещи, накладывать на воза. Нечего и говорить, сколько было порядка в этой огромной груде, наваленной столь поспешно и в столь невероятно короткий срок. Мы употребили однако два часа и наконец в 5-м часу вечера да еще в дождик, выслав вперед подводы, телеги поменьше и грузовые повозки в 6 лошадей, с небольшим, провожавшим нас до первого ночлега отрядом москвитян, прощаясь со всеми, вереницею двинулись (послы с присланными приставами в царской карете) вопреки ожиданию из города.

Они повели нас не тою дорогою, по которой въезжали мы в город. Из Китай-города мы поехали через Белый и Земляной город подле его стен влево, причем на нас вышло смотреть множество жителей, желавших нам счастливого пути (по-русски: прости буг, т. е. да благоприятствует Бог). Грязная от дождя, вымощенная бревнами дорога и множество гатей по топким местам препятствовали двигаться скоро, почему гайдуки с солдатами и нашли еще случай навестить своих знакомых. Боясь приближавшейся ночи, однако успевши порядком напиться, они скоро догнали обоз. Через полмили, еще внутри города, равнина сделала дорогу более удобной; миновав ее, мы подъехали к горе, застроенной множеством ветряных мельниц. Наконец прибыли к длинному предместью, называемому Дорогомиловской слободой (Drgomilovska Sloboda); тут назначен нам был ночлег. До этого места мы ехали больше двух часов, а конца предместьям все еще не было. Отсюда видно, что окружность г. Москвы простирается до 5 миль, что в обитаемом немцами Кукуй-городе серьезно утверждал при мне и один немец, хорошо знавший математику, в виду того, что даже с башни нашего подворья, возвышавшейся наверное ступеней на полтораста, нельзя было заметить ни в какую сторону пределов самого города (Послы, судя по приложенному к сочинению Таннера плану, ехали Красной площадью, потом в Воскресенские ворота, по Тверской. Проехав Тверские ворота, они направились влево, по нынешней Садовой и Новинскому бульвару в Дорогомилово.). (см. рис. 11).

Нам было вообще странно, что при отъезде москвитяне так грубо обошлись с послами, не взирая на важность их сана, тогда как скорей должны были бы на прощанье хоть немного загладить свое прежнее невежество какой-либо любезностью. Но что ж делать; если началу и середине подстать и конец благодаря этому образчику нелюбезности, с коей выпроводили они до некоторой степени насильственно послов из города? Итак с первым ночлегом 24-го августа начались бедствия и невзгоды (Пристав Н. Ефимьев писал думному дьяку Ларину Иванову про отъезд послов и посольских людей из Москвы, что он пасся того дни (в среду 14 августа) от них отстать, чтобы какова дурна не учинили — челяди было пьяных много; что Черторыйский пошел с утра, а Сапега после раннего обеда. Проводили послов за город пристава их князь Федор Львов Волконский, Никифор Сергеев Ефимьев да дьяк Семен Протопопов в государеве карете от Посольского двора за Тверские ворота за Земляной город до того места, где их встретили. Карета с государевы конюшни прислана была под послов та же, в которой ездили они в ответ, о шести возниках, а перед каретою, напред того, шел с приказом стрелецкий голова московских стрельцов Никита Борисов, а за приказом стрелецким ехали конные стрельцы 50 человек с ружьем, которые стрельцы посланы послов провожать до Смоленска, а за конными стрельцы ехали польских послов гайдуки, рота с ружьем Казимира Яна Сапеги; после того шла польских послов конюшня; за конюшнею ехали королевские дворяне и шляхта, а за ними перед каретою и около кареты конюхи, человек с двадцать, из тех конюхов, которые изживали перед послы в город в ездоках, а за каретою ехала другая рота гайдуков посольских князь Михайла Черторыйского. А обозы посольские отпущены с Москвы того числа напред послов.).

На следующее утро надо было сперва привести в порядок вещи, наваленные на воза грудой. Так как гайдуки провозились за этим несколько часов, то мы ускорили путь. Едва сделали мы 3 мили, как уже пришлось ехать по прежней дороге — грязной и отвратительной, с гатями на каждом шагу, которые мы проезжали с большою опасностью. Близ Москвы виднелись усадьбы и деревянные замки, изредка пашни; умножению пашен препятствует вязкость (mollities) почвы, почему и растет кустарник да большие леса. В начале пути мы встретили 8 гатей, небольших, но по близости одна от другой. Обедали в городе Одинцове (Zdimczowa), который однако же едва будет с деревню, где избы одинаковой формы и величины образуют квадратную площадь, поросшую травой. Наскоро отобедав, мы на 3 милях проехали 25 больших гатей и прибыли вовремя в схизматический монастырь Вязьмы (Viazoma), где благополучно нас догнал один поляк, уведенный некогда в плен москвитянами и принужденный выжить в неволе в Москве целых двадцать лет; он был князем укрыт между нами и вернулся в Польшу. Здесь как редкость нам показывали верблюда, громадное животное, чудовищного вида. На следующий день 26-го августа утром проехали мы на 4 милях 45 гатей, из коих некоторые были в 5, даже в 6 верст, и отобедали в Кубенском, которое считается у них за город. Мы тогда хоть и ехали по прежней уже дороге, но торопясь на родину, должны были останавливаться в других местах. Кончив наскоро обед, мы дремучими лесами по 30 гатям проехали пять миль и должны были заночевать под открытым небом, на лугу. Переночевав, мы, мокрые от росы, пустились в дальнейший путь по лесам и, проехав на 3 милях 15 гатей, обедали и отдыхали в г. Можайске 27-го августа. Помню, послы не раз выражали опасение, как бы их насильно не вернули назад в Москву в случае каких-либо еще сомнений со стороны московских сенаторов, и потому решили спешить. На следующее утро в воскресенье, отслушав здесь мессу, мы снова пустились в путь. Сделав 3 мили лисами по 57 гатям, по сквернейшей дороге с грязью, лужами и топями, мы доехали до селенья Ельни, расположенного на горе. Проехав затем 4 мили по 40 гатям, мы опять провели ночь на большом лугу, под открытым небом, в лесу. На утро проехав по лесным дебрям 36 гатей на 5 милях, мы отобедали на лугу. На этом переезде нас нагнал посланный из Москвы гонец, объявивший, что послам придется в ближайшем городе подождать следовавших за нами двух бояр. Мы встревожились и придумать не могли, что значить это следование за нами. Проехав 4 мили и 18 гатей, мы достигли города Царево Займище (Czarske Zamoisce), где и пришлось ожидать приезда бояр. К вечеру приехали и они — почтенный князь московский да один дьяк, вроде секретаря; с пышно одетою свитой они подошли к послам и, с великим благоговением и почтительностью предпослав титул царя, сообщили, что они посланы царем нарочно уведомить послов о победе, одержанной над турками под Чигирином, прибавив, что взят в плен паша со множеством турок, и привезено больше 30 шатров с прочей утварью, большим количеством денег и иной военной добычей. Чтобы поздравить царя и изъявить свое удовольствие по этому поводу, послы пригласили посланных к нам москвитян на следующий день к молебну. Для большей торжественности на середине двора воздвигли шатер, где и отслужили обедню с трубами и литаврами; после нее был молебен с троекратным залпом из мушкетов.

Много сошлось москвитян поглядеть на наше торжество; с радостью глядели они на него, да и присланным боярам понравился наш обычай празднования. Князь пригласил их также к обеду, который славно прошел при звуках струн, труб и литавр. Видя, что послы усердно угощают их венгерским, они и сами посылали в кабак то за водкой, то за медом. Отведав вкусных, никогда ими не виданных и уж конечно не пробованных яств, которыми, как я заметил, они жадно себя начиняли, и опьянев, москвитяне начали выделывать разные шутки и гадости, почему Эсхин мудро говаривал, что зеркало внешности — медь, зеркало души — вино, и всюду вошло в поговорку: в вине истина, причем шутливый Овен остроумно говорит:

Истина если в вине, как гласят поговорки, таится,

Немец (скорее бы — русский) сумеет всегда истину эту найти (Оуэн (Owen или Ovenus), писавший латинские стихи, р. в 1560 г. в Валлисе, изучал в Оксфорде право, был затем учителем, ум. в Лондоне в 1622 г. Его Epigrammata, колкие и остроумные, бичуют людские слабости, особенно злоупотребления в католической церкви. Meyer’s Lexicon.

Вот вся эта эпиграмма:

Germana veritas.

Меrsum in nescio quo verum latitare profundo

Democritus, nemo quod aperiret, ait:

Si latet in vino verum (lit proverbia dicunt)

Invenit verum Teuto vel inveniet.).

Пользуясь благоприятным случаем, послы повытянули из них немало для себя полезного, на что было потрачено много часов (Августа 17 указал В. Государь за послами ехать стольнику Семену Ерофеевичу Алмазову да дьяку Семену Протопопову для своих, В. Государя, дел, не мешкав нигде. “И где они польских послов в дороги съедут, и учнут приезжать близко послов, и им проведывать, чтобы они в то время были на стану, а не в дороги ехали. И проведав про то подлинно, как они будут на стану, послать к ним кого пригоже, а велеть ему послом сказать, что от Вел. Государя ..едут Е. Ц. Величества стольник Семен Ерофеевич Алмазов да дьяк Семен Протопопов и есть до них, послов, от Вел. Государя речь, и они бы, послы, на стану своем пообождали и сошлися к приезду их все вместе”. Августа 19-го на стан, на пустошь Большое Городище, где послы ночевали, посланные дали знать, чтобы послы приезду их к себе обождали. Послы спрашивали пристава Ефимьева, для каких речей к ним тех людей шлют. Тот сказал, что они посланы с объявлением о победе над неприятели бусурманы и татарскими людьми.

“И послы, слыша то, пишет Ефимьев, сказали: “про то де они слышать желают”. А Сапега, сидя в карете, примолвил: “хотя бы де ему и карету полну золотыми кто насыпал, и то де он положил бы ни во что; только паче того о победе над бусурманы слышати радостне желает. И ожидали на той пустоши приезду посланных до полудни, и с той пустоши пошли к Цареву Займищу, и сказали, что лучше им те добрые вести слышать, где было бы людно, и за то Господу Богу благодарение воздать.

“И того числа в вечеру приехали посланные, спрашивали от В. Государя послов о здоровье, а потом объявили, что милостью Божиею и В. Государя счастием его рати неприятельские силы турецких и крымских людей побили и в полон поймали и обоз Каплан-паши и иных пашей и хана крымского, также пушки и знамена и наметы взяли, а потом объявили и чли отписки князь Каспулата Муцаловича Черкасского да кн. Григория Григорьевича Ромодановского с товарищи и лист гетмана Самойловича.

“И послы В. Государю, что изволил их указать присланным спросить о здоровье, били челом, и о объявленной им над наприятели победе зело обрадовались и говорили, чтобы Господь Бог подал В. Государю и впредь на враги победу и одоление, а отписки и гетманский лист велели перевесть, и о той объявленной им победе ходили в уготованный шатер и слушали мши, а по службе мши молебствовали по своему звычаю с большою музыкою и на радости в молебство велели у шатра драгуном стрелять из мушкетов в три поры, а после молебства стольники и дьяк были у кн. Черторыйского на обеде, а Сапега и Комар и королевские дворяне были тут же. А в столе напред пили послы про здоровье В. Государя чаши, а потом пили про здоровье короля, также и князь Каспулата Муцаловича и бояр и воевод князь Григ. Григорьевича Ромодановского с товарищи и про все Цар. Величества войска, которым Бог подал над неприятелем одержать победу, и говорили: “как Государю их, Е. В. Величеству, о том будет известно, и то де ему слышать зело будет радостно, и чают они, послы, что тотчас с войски хотя и не в сборе, но с теми, которые ныне есть, пойдет над тем неприятелем чинить промысл на их переправах, а по всему де тот неприятель, чают они, по его басурманской гордости, что будет государств своих со всею силою и того своего басурманского парения станет отыскивать (?!), а того де, чтобы не мстить и войну так покинуть, хотя и множество своих сил и казны истратил, не покинет. А чтобы де Господь Бог дал обоим вел. государям против того креста святого и всего христианства неприятеля соединение, а король де и вся речь посполитая с турским салтаном постановленный мир конечно нарушат, и войска их, корунные и великого княжества литовского, будут все на весну наготове”.

“Да за столом же слушали послы перевод с гетманского листа, а выслушав, стольника С. Алмазова и дьяка спрашивали: “весь ли де обоз турецкий и ханский взят и в которых местах Царского Величества у войск с неприятели был бой, и где ныне визирь, и Чигирин очищен ли?” И стольник С. Алмазов и дьяк сказали послам о том подлинно, что обоз взят Каплан-паши и с ним которые были восемнадцати пашей и хана крымского и мултянского и волошского господарей и построенные на Чигиринских горах городки и пушки и шатры, которые были на сей стороне реки Тясмы; а визирь был в то время на той стороне под Чигирином с небольшою пехотою; и Ц. Величества бояре Чигирин очистили и в город послали свежих прибавочных людей и на визирский обоз хотели идти чрез Тясму вскоре. И послы сказали: “чают де они, что татары больше того, когда кош их взят, Ц. Величества с войски бою не дадут и побегут в Крым, и визирь их в неволю удержать при себе не может; а без орды де он под Чигирином стоять долго не станет же”.

“И после обеда послы из Царева Займища пошли к Вязьме и ночевали на пустоши Федоровской”.). Воевода полоцкий, другой посол, желая им изъявить свое расположение, пригласил всех вместе с князем к себе. Москвитяне согласились и в сопровождении музыки и криков народа, изрядно по улицам пошатываясь, пришли к нему. Князь однако, спеша на родину, распрощался и около 4 часа отправился в дальнейший путь. Проехав в этот же день по лесным дебрям 3 мили и 16 гатей, мы ночевали в лесу 30-го августа. Утром мы продолжали путь лесной глушью, проехали 55 гатей и, сделав 4 мили, обедали в г. Вязьме, в том помещении, где, как я упоминал, так зверски кормили ребенка, а потом тронулись далее, хоть и были немало задержаны починкою повозок. Однако ночевать там князь не захотел. Между тем стала приближаться буря. Проехав милю, мы остановились на большой луговине и не без страха и горя проведи здесь под сильной грозою 31-го августа ночь. Все мы измокли, измок и сам князь, хотя и был в палатке. Ради этой неприятности нам хотелось добраться до крова. Мы однако не столько горевали о своей усталости, сколько об усталости лошадей, потому что утром пришлось проехать гатью, тянувшейся на полторы мили, отчего то ломались экипажи, то выбивались из сил лошади, не считая того, что на 4 милях мы проехали 14 меньших гатей, и потому остальная часть дня по необходимости употреблена была на отдых в Семлеве, новом городе, где был и обед, и ночлег 1-го сентября. Проехав затем на 4 милях 25 гатей, мы достигли деревни Чоботова. Тут во время обеда нагнал нас воевода, другой посол, с своею свитой замешкавшийся с москвитянами в Цареве-Займище (Czarskie Zamoiscie). Итак, сентября 2-го соединившись вновь, мы поехали по страшной дичи и глуши и, сделав три мили, миновали Болдин монастырь (Bolczin Monasterium). Затем грязная дорога по 45 гатям была причиною переночевки на лугу, со всех сторон окруженном лесами. Пан Зброжек, найдя удобный случай, начал здесь розыск пропавшей в Москве тысячи флоринов. Дабы вор не мог принять мер предосторожности, он внезапно велел отвезти в середину нас ту повозку, на которой везлись вещи ремесленников — кузнеца, пивовара, портного, пекаря, плотника и др. и осмотреть ее двум гайдукам. Сперва принялись осматривать ящик плотника; он велел отпереть его при себе. Испуганный плотник, изменившись в лице, был захвачен врасплох, и боясь, что покража откроется, долго не хотел найти ключа; услыхав, что ящик будет взломан, отпер-таки ключом. Стали осматривать и между прочими купленными в городе и тоже внушавшими подозрение вещами нашли много узлов, тяжесть которых была подозрительна. Когда спутанные узлы развязали, то нашли несколько империалов — более двадцати, не малое количество золотых, которые он наменял в городе вместо копеек; копеек же осталось мало. Забрав узлы, обрадованный пан Зброжек пошел к князю и объявил о краже плотника, от природы вообще глуповатого, при немалом с нашей стороны удивлении, что столь продувной плут мог скрываться под личиною наружной глупости. Его сейчас же взяли, сковали ему шею, ноги и руки большими цепями, которые мы везли на всякий случай для экипажей, и допросили, куда делись остальные деньги. С трепетом он сознался, что накупил на них в городе разных вещей, а некоторую часть дал сотоварищам — пивовару с кучером. Взят и скован был пивовар, а кучер, видя, что дело плохо, убежал в лес и скрылся; в ящике у него нашли однако несколько флоринов. Сочли оставшиеся деньги — оказалось 600 флоринов; остальное было ими уже истрачено. Князь с главными своими помощниками держал совет, что делать с вором. Решено единогласно — повесить в ближайшем городе. Между тем он был все-таки наказан гайдуками плетьми и до первых 100 ударов вопил. Но так как удары следовали непрерывно, то тело его потеряло чувствительность, он перестал кричать и лежал точно мертвый недвижимо, без всякого признака жизни. Я думал, что тридцатью следовавшими один за другим ударами его забили до смерти, но он вдруг встал, заметив, что его поворачивают, чтобы бить по животу, начал реветь и упрашивать. Отстегали и повара, но легче. У поляков это — обычная кара за всякие проступки.

После этой печальной сцены мы через 3 мили и 45 гатей прибыли к городу, коему имя Дорогобуж, где и обедали. Здесь плотник был бы казнен, да на его счастье не нашли палача; просили еще за него и несколько членов свиты, потому что он-де получил уже за преступление достойную кару. Больше же всего поводом к помилованию было то, что некому было починить сломавшуюся у экипажа ось; его и пришлось расковать и, благодаря стольким просьбам, выпустить на свободу. Отобедав, мы были здесь принуждены переезжать по плавучему, тогда еще не доделанному мосту чрез р. Борисфен. При переезде тяжелые повозки так его затопили, что до половины погрузились в воду; а чтобы какая-нибудь повозка не опрокинулась, гайдуки должны были ее поддерживать, так что все мы переехали все-таки благополучно, и в оставшуюся часть дня одолев на 3 милях 13 гатей, переночевали в Воиновщине (Vognovszcinzna) 3-го сентября. Утром двинувшись в путь, мы сделали три мили и, проехав 25 гатей, попали в Ульхову слободу. Эта усадьба получила имя от некоего шляхтича-поляка, прозывавшегося Вольфом (Wolff), который выстроил ее для своего прожития; во время войны с москвитянами он был прогнан, и она перешла к москвитянам, которые и зовут ее Ульховой слободой, как бы свободой, т. е. свободным для поселения местом. Пообедав здесь, мы пустились в дальнейший путь. Вследствие лучшего положения почвы число гатей уменьшилось, и мы на 3 милях проехали их только восемь. Дождь затруднил дорогу; горы и долины замедляли переезд; проехав на 4 милях 19 гатей, мы обедали в Волчинице (Volczinic), после чего подвигаясь вперед под дождем по горам да по долам (отчего экипажи опрокидывались дважды), мы двумя милями и 8 гатями закончили отвратительную московскую дорогу в г. Смоленске, ключе к Москве, где отдыхали 5-го Сентября. Итого всех гатей, которые пришлось нам проехать с выезда из г. Москвы до сих пор, пятьсот тридцать три (“А с Москвы послы шли смирно, писал Ефимьев: и шляхта, и челядь дорогою ничего даром нигде не имали, а покупали все ценою, и ссор и задоров во всей дороги с русскими людьми у поляков, также и жалобы и челобитья ни от кого не бывало. А с стольником с Микифоров Ефимьевым послы поступали учтиво и почитали, и призывали к себе почасту. Шляхта в дороге в разговорех говорили, что у них с турским салтаном конечно мир будет нарушен и стоять против него станут, только бы их в том Цар. Величества войска не выдали, а о победе над бусурманы верят и тому радуются, для того что из полков многая смоленская шляхта в домы свои после той победы прислали челядь свою, а именно о победе писал смоленский шляхтич Данило Пасок к брату своему Ивану Паску, и ту грамоту послы и сами чли, а про пушки в ней написано, что взято у турок 58 пушек”.).



Текст воспроизведен по изданию: Бернгард Таннер. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. М. Императорское общество истории и древностей Российских. 1891


http://drevlit.ru/texts/t/tanner_4.php
завтрак аристократа

А.М.Мелихов из сборника "Былое и книги" 2016 г. - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2459822.html и далее в архиве


Невротики старые и новые



Книга Рене Мажора и Шанталь Талагран (М., 2014) под скромным именем «Фрейд» вышла в серии «Жизнь замечательных людей», а не «Замечательных идей», однако идеям Фрейда там отдано больше места, чем его личности: авторы словно бы поверили заявлению создателя фрейдизма, что самое интересное в его личности это психоанализ. И напрасно поверили, ибо все философские и социальные теории порождаются стремлением возвести в ранг вселенского закона личные впечатления и вкусы. Всякое мышление и вообще есть подтасовка, а мышление «человека фрейдовского» и вовсе приводится в движение впечатлениями и влечениями, забитыми в подсознание, так что, по логике Фрейда, и сам психоанализ есть суррогатное средство утолить тайные вожделения его создателя. Поэтому более чем законен вопрос, из каких душевных тайн Шломо Сигизмунда (имя при рождении) произросло учение Зигмунда Фрейда. Нацисты, сжигавшие его книги, клеймили психоанализ еврейской наукой, и в Венском психоаналитическом обществе и впрямь все активные члены были евреями, так что Фрейд сознательно продвигал в председатели Международного психоаналитического общества «арийца» Юнга, невзирая на ревность старой гвардии, из-за национальной неблагонадежности «не способ ной завоевать друзей новой науке». При этом Фрейд не считал свое еврейство мелочью: «Поскольку я еврей, я всегда был свободен от множества предрассудков, которые ограничивают других в использовании своего интеллекта, и как еврей я готов присоединиться к оппозиции и обходиться без согласия окружающего большинства» (я бы перевел как «сплоченное большинство»). Зато сплоченному еврейскому большинству – простодушному ядру еврейского народа – Фрейд был не чужд, он назвал сына Оливером в честь Кромвеля, высказывавшегося в пользу возвращения в Англию евреев, изгнанных за несколько веков до того. Семейные предания Фрейд тоже принимал близко к сердцу. Еще в детстве его глубоко ранил рассказ отца о том, как христианин (в нынешней Чехии) сшиб с него шапку («Еврей, прочь с тротуара!»), а он покорно поднял ее. Тогда-то в юном Зигмунде развилось восхищение Ганнибалом, поклявшимся отцу отомстить римлянам, впоследствии разорившим и еврейское государство.

Избавиться от коллективных предрассудков можно, лишь уступив предрассудкам индивидуальным, если даже человек их не сознает. И тот факт, что человеку до конца не известны его собственные мотивы, и до Фрейда не мог остаться незамеченным: «тайны души» давно сделались поэтической пошлостью, а Шопенгауэр прямо разделял волю и интеллект, отводя последнему роль юриста при полководце – он обосновывает то, что желает захватить или удержать верховный владыка. Это признавал и сам Фрейд: «Он не только утверждал главенство эмоциональной жизни и превалирующее значение сексуальности, но даже угадал механизм вытеснения желаний», и все-таки слово «подсознание» породило иллюзию большей научности по сравнению со словом «воля». Авторы «Фрейда» подробно разбирают и те социологические и культурологические приложения фрейдовского учения, которые принесли ему славу не просто психотерапевта, но социального мыслителя. И мировая война, еще не называвшаяся Первой, развела Шломо Сигизмунда уже и с Рильке, прославлявшим бога войны с горящей головней, и с Томасом Манном, воспевавшим войну как очищение: «Разве художник, воин в художнике, не возблагодарил бы Бога за уничтожение этого мирного мира, которым он пресыщен по горло?» Психоаналитик же в ученом осмеливался развенчивать кровавую романтику: «Дикие, примитивные человеческие импульсы никуда не делись и сохраняются в каждом из нас, хотя и вытеснены в область бессознательного, они лишь ждут случая снова заявить о себе»; «наш ум – слабая, зависимая вещь, игрушка, орудие наших побуждений и чувств, и мы всегда готовы вести себя хитро или глупо при их малейшем проявлении».

Хорошо бы, если бы убивать друг друга людей бросали только дикие и примитивные инстинкты – тогда бы все побоища сводились к дракам из-за самок и жратвы, были бы направлены исключительно на ближайших соседей и прекращались, когда слабая сторона уступала, как это и бывает у диких животных (они не сражаются из чести, за идеалы). Но какой животный инстинкт мог бы разделить человечество на высшие и низшие расы, на трудящиеся и эксплуататорские классы, на истинные и ложные религии – нет, мировые битвы порождаются высокими грезами! Человек грезит и сражается за право ощущать себя великим и прекрасным, самое высокое в нас, увы, и есть самое ужасное.

И менталитет евреев Фрейд выводил вовсе не из подавленных инстинктов: «Они действительно считают себя избранным народом Бога; они уверены, что особенно близки к нему, и это наполняет их гордостью и уверенностью». Он и антисемитизм выводил не из низкой корысти, но из высокой зависти к богоизбранности. Эта зависть «не преодолена другими людьми даже сегодня: как будто они думают, что их претензии оправданны». «Не то чтобы другим народам недоставало самоуверенности. Тогда, как и сейчас, каждый народ считал себя выше всех остальных» – но у евреев их уверенность «была укоренена в религии». А потому близость к небу позволяла сублимировать одержимость властью в одержимость поиском истины. Так что верность снижающей природе психоанализа Фрейд в еврейском вопросе проявил лишь в том, что назвал уверенность в богоизбранности «нарциссическим расстройством целого народа». Он и собственное горе, причиненное ему смертью любимой дочери Софи, именовал «чувством непоправимой нарциссической обиды».

Фрейд стремился все высокое объявить нервным расстройством так же последовательно, как Эйнштейн – относительность всего земного и небесного. Однако же авторы книги под занавес выдали удивительную фразу: «Научный склад ума, способствовавший открытиям Эйнштейна, явно не имел ничего общего с умом Фрейда, одну за другой снимавшего оболочки иллюзий, которыми окутало себя человеческое сознание, – маленькая видимая часть айсберга, то есть его психики». Но, пардон, как может уничтожить иллюзии ум, являющийся игрушкой подсознания, принципиально, по Фрейду же, не желающего отличать иллюзии от реальности? Профессор Фрейд, надо отдать должное, уже самой сухостью и точностью стиля словно бы старается подчеркнуть, что здесь-де не пророчествуют, а занимаются наукой. И эта точность облегчает научную критику. Так, Фрейд подчеркивает, что в детерминированном мире в психике тоже не должно быть ничего случайного. Верно. Однако ниоткуда не следует, что психику детерминируют исключительно ее внутренние силы. Ошибки компьютера могут возникать из-за простого перегрева, влажности или вибрации, а не только из-за скрытых тенденций в его программе. Но Фрейд, к каким бы странным и спорным выводам ни пришел, не пересматривает избранных постулатов. Как и Маркс. От чужих предрассудков освободиться легче…

Отдав человеческую психику на растерзание ее подпочвенным силам, «подпочвенник» Фрейд стремился вместе с тем уничтожить «нарциссические» стремления человека ощущать себя противостоящим природе. Чтобы привести человеческую натуру к согласию с натурой неодушевленной, он изобрел не наблюдаемое ни одним серьезным натуралистом влечение к смерти, тогда как именно неприятие смерти как неизбежности, стремление забыть о собственной телесности, подчиняющей человека безжалостным законам природы, все существующее обрекающим распаду, – именно эта невозможность примириться со смертью и создала духовную культуру, без которой человечество было бы раздавлено ужасом бытия. Борьба за сохранение этой иллюзорной защиты и порождает как самую страстную (страшную) ненависть, так и самую страстную (а иногда и тоже страшную) любовь. Авторы «Фрейда» почти не использовали письма не такого уж и юного Зигмунда к его невесте Марте, коих за четыре года их помолвки недостаточно состоятельный для женитьбы доктор написал почти полторы тысячи, и притом длиннейших. Достаточно заглянуть в относительно короткое «избранное» – «Письма к невесте» (СПб., 2011), – чтобы увидеть, что влечение к бесплотности цветет в них самым что ни на есть человеческим и вовсе даже не чересчур человеческим цветом. «Твой нежный образ неотступно стоит передо мной. Это сладкая греза, солнечная мечта, и я боюсь отрезвления», – доктор Фрейд констатирует медицинский факт: мы любим собственные фантомы. И страшимся их разоблачения: «Суровые мужские лица, о которых я думаю с уважением, как бы подсказывают мне, что нежное девичье лицо должно быть отделено от них».

Впоследствии, однако, этот романтический влюбленный посвятил жизнь тому, чтобы изгнать из науки о любви все «ненаучные» красивости. Без которых, однако, любовь просто перестает существовать, равно как без представления о красоте перестает существовать искусство. Ибо любовь есть вовсе не влечение к «переоцененным» гениталиям (они слишком ординарны, чтобы их стоило переоценивать), но, напротив, она рождается из мечты о бесплотности, о свободе от материи: недаром в те времена, когда люди не боялись высоких слов (а они-то и есть самые точные!), любовь так часто называли неземной.

Суха теория, но вот в толстенном романе Ирвинга Стоуна «Страсти ума» (М., 2011) мы наконец-то заглянем во внутренний мир Главного Фрейдиста, тем более что автор и сам отпрыск еврейских эмигрантов с внушающими доверие фамилиями Розенберг и Танненбаум. Роман и впрямь с первой же страницы брызжет поэзией: «Быть может, именно нежные тени мёдлингенских лесов придавали лицу Марты волнующее очарование?» И кто бы перед этим очарованием устоял? «Большие серо-зеленые чуткие проницательные глаза, густые каштановые волосы, уложенные на прямой пробор и плотно облегавшие голову, красивый, чуть вздернутый нос и волнующий рот с алыми пухлыми губами».

«В тенистых участках леса ее глаза блестели как изумруд.

– После того как осуществятся мои планы, хотелось бы жить без неприятностей. Как видишь, я склонна к романтике».

«Легким движением, так же плавно, как осыпаются цветки липы, она опустила свои руки ему на плечи, и их губы в трепетном ожидании сблизились». Так дело и покатится – от невыносимых красивостей к канцелярщине и обратно к красивостям. В этих «Страстях ума» не разглядеть ни страстей, ни ума. Хотя идеи Фрейда (иногда он изъясняется прямыми цитатами из себя) изложены вполне грамотно, можно было бы выкроить приличную научно-популярную брошюрку. Зато страсти!.. «Приятная дрожь пробежала по телу Зигмунда: Брюкке назвал его коллегой. <…> По ночам он трудился над книгой о сновидениях, подстрекаемый творческими порывами. <…> Зигмунд застонал от приятного чувства». Я-то думал, самый бездарный писатель на свете Чаковский, но оказалось, эта иллюзия была порождена укрывшейся в подсознании имперской спесью: мы воображаем, что все самое скверное непременно должно быть у нас. Облик персонажей полностью собран из готовых деталей, речь тоже не обладает ни единым индивидуальным признаком – в результате уже на следующей странице невозможно опознать, кто Брейер, а кто Блейер. Проза Чаковского в сравнении с этой трухой на сиропе звучит просто чеканно: порученец сделал уставный поворот.

Правда, у Чаковского совсем не над чем посмеяться, а у Стоуна (перевод И. Усачева) «истериогенные зоны были обнаружены под левой грудью и на правой мошонке» (с. 189). Вот до чего доводит истерия – мошонка становится парным органом. И что, американцы произносят «псайколоджи» (с. 698)? Впрочем, и так понятно, о чем речь. В Маитенье, Фило и Меймониде просвещенный читатель тоже легко распознает Мантенью, Филона и Маймонида, но вот в Рошахе не каждый разглядит Роршаха. Хотя что за крохоборство, это же проза, а значит, поэзия. Вот престарелый Фрейд, выкупленный у нацистов принцессой Бонапарт, высаживается в Дувре. «Он думал: “Здесь я умру в условиях свободы”».

Рядом с такой прозой философское эссе Стефана Цвейга «Зигмунд Фрейд» звучит истинной поэзией. «Но во имя чего, ради какой идеи требует девятнадцатое столетие, с давних пор только внешне благочестивое, вообще какой-либо узаконенной нравственности? Чувственное, грубо-материалистическое и падкое до наживы, без тени религиозной воодушевленности, характерной для прежних благочестивых веков, провозглашающее начала демократии и права человеческие, оно не может даже сколько-нибудь серьезным образом оспаривать у своих граждан право на свободу чувственности. Кто начертал единожды на знамени культуры слово “терпимость”, тот уже не имеет права вмешиваться в моральные воззрения индивидуума.

В действительности и новейшее государство ничуть не беспокоится, как некогда церковь, о подлинном моральном усовершенствовании своих подданных; единственно закон общественности настаивает на соблюдении внешних приличий». Именно в мужестве и бесстрашии Цвейг видел главную заслугу Фрейда: «Тем, что опасный психоз лицемерия, целое столетие терроризировавший европейскую мораль, рассеялся без остатка, что мы научились без ложного стыда вглядываться в свою жизнь, что такие слова, как “порок” и “вина”, вызывают в нас трепет негодования, что судьи, знакомые с мощью человеческих инстинктов, иной раз задумываются над приговорами, что учителя в наши дни принимают естественное как естественное, а семья отвечает на искренность искренностью, что в системе нравственности все большее и большее место начинает занимать откровенность, а в среде юношества – товарищеские отношения, что женщины более непринужденно считаются со своею волею и с правами своего пола, что мы научились уважать индивидуальную ценность каждого существования и творчески воспринимать тайну нашего собственного существа, – всеми этими элементами мы и новый наш мир обязаны в первую очередь этому человеку, имевшему мужество знать то, что он знал, и притом еще троекратное мужество – навязывать это свое знание негодующей и трусливо отвергающей его морали» («Зигмунд Фрейд и его творческая и научная деятельность»).

И все же я подозреваю, что прилив лицемерия, который мы в последние годы наблюдаем и у нас, тоже не чистое притворство. Даже полный прохвост и демагог в глубине души чувствует, что сам-то он свободен, как шимпанзе, но в мире норм, в мире идеалов должно быть иначе. Я думаю, лицемерие – это в какой-то глубине тоже борьба за идеалы. Зато современные неврозы уже рождаются не из подавления «низких», но из подавления высоких стремлений. Только, однако, и защищающих нас от окончательного осознания нашей мизерности и бессилия.




Вера без чудес мертва есть



Гималаи фактов и размышлений гарантируют этой книге (Павел Басинский. Святой против Льва. М., 2013) место в истории литературы, но не допускают сжатого пересказа. Ну, разве что…

В беднейшем северном углу николаевской России в семье нищего причетника растет с младенчества уверенный в присутствии Бога Ваня Сергиев, мучительно стыдящийся, что отец тратит на его обучение «последние средства», а грамота ему дается «туго». Однако спасает молитва – «вдруг спала точно пелена с моего ума». В итоге Ивана даже направляют в Петербургскую академию на казенный счет. Юноша мечтает обращать в православие дикарей, но вынужден жениться, чтобы получить приход в Кронштадте, служившем в ту пору «местом высылки административным порядком порочных, неправоспособных, в силу своей порочности, граждан, преимущественно мещан и разного сброда». Который молодой батюшка и принялся обращать весьма непривычным способом: «Приходит отец Иоанн в бедную семью, – рассказывал об этих походах очевидец, – видит, что некому сходить даже за съестными припасами, потому что из одного угла доносятся болезненные стоны хворой матери семейства, из другого несмолкаемый плач полуголодных, иззябших, больных ребятишек. Отец Иоанн сам отправляется в лавочку, чтобы купить провизию, в аптеку за лекарством или приводит доктора, словом, окружает несчастную семью чисто родственными попечениями, никогда, разумеется, не забывая и о материальной помощи, оставляя там последние свои копейки, которых слишком мало в то время имел еще сам».

«В будущем один из биографов отца Иоанна заметит: это первый священник, который не просил деньги, а отдавал». Отец Иоанн дал еще и обет воздержания, чтобы ежедневно служить литургию: «Счастливых семей, Лиза, и без нас довольно. А мы с тобой посвятим себя на служение Богу». Он и без того оброс родней: «Горе мне с домашними моими, с их неуважением к постановлениям церковным, с их лакомством всегдашним, безобраз[ием] в повседневной жизни».

Такая раннехристианская жертвенность, разумеется, встретила недоверие у просвещенной публики, но завоевала растущую с каждым годом любовь простонародья. Раздаваемые копейки стали возвращаться многотысячными пожертвованиями, тоже раздаваемыми большей частью по вдохновению, которое, естественно, начала использовать свита, наросшая вокруг чудотворца. Ибо народ еще и поверил, что Иоанн Кронштадтский способен исцелять страждущих. «Господь слышал мои, хотя и недостойные, молитвы и исполнял их: больные и расслабленные исцелялись. Это меня ободрило и укрепило. Я все чаще и чаще стал обращаться к Богу по просьбе тех или других лиц, и Господь за молитвы наши общие творил и творит доселе многие дивные дела». Народный кумир прямо запрещал себе ослабление веры в чудеса: «Старайся всеми силами искоренить в себе непокорность неверия. А эта непокорность проявляется каждый раз почти, когда читаешь и слушаешь такое, что требует веры и что само в себе чудесно. Непослушание неверия обыкновенно старается объяснить и самые чудеса естественным образом…» Лев (Толстой) как раз чудеса прежде всего и удалил из своего «перевода и изложения» Евангелия: «Единственное значение этих стихов для христианства было то, что неверующему в божественность Иисуса они доказывали ее. Для человека же, понимающего неубедительность рассказа о чудесах и, кроме того, сомневающегося в божественности Иисуса по его учению, стихи эти отпадают сами собой по своей ненужности». Именно поэтому отец Иоанн, помимо прочего, обвинял Толстого еще и в «барской спеси»: «О, если бы этот слепец яснополянский прозрел! Но для этого нужна простота веры, подобная вере иерихонского слепца. А допустит ли гордость графа до этой святой простоты?»

Как, это про Толстого, предлагавшего учиться писать у крестьянских ребят, тянувшегося к народному языку, не позволявшему сказать ничего фальшивого, про Толстого, признававшегося в своей гениальной «Исповеди», что от отчаяния его спасло сближение с верующими из бедных, хотя к их вере «примешано было тоже очень много суеверий»? Но что делать, «нельзя было себе представить их жизни без этих суеверий». Однако же по отношению к «суевериям» исторического христианства Толстой не проявляет и тени терпимости: «Я находился в положении человека, который бы получил мешок вонючей грязи и только после долгой борьбы и труда нашел бы, что в этом мешке, заваленные грязью, действительно лежат бесценные жемчужины».

Отец Иоанн же, если бы даже сумел пропустить мимо ушей уподобление церковного учения вонючей грязи, все равно бы не согласился изгнать из него веру в чудеса, ибо именно она, а вовсе не «нравственное и метафизическое учение» (вера без чудес мертва есть) была способна хоть отчасти утешать (утишать) те валы людского горя, которые ежедневно прокатывались над его головой, частенько грозя и поглотить: «сронили наземь и пошли по нем», «он, агнец Божий, встал, перекрестился и пошел, не промолвив ни словечка». Но когда дело шло о защите «малых сих» от соблазна…

«О, Христе Боже, доколе Лев Толстой будет ругаться над Тобою и церковью Твоею? Доколе будет соблазнять Россию и Европу? Опять он пишет хулы на церковь и служителей ее, опять клевещет на нас по всему миру! Покажи, наконец, Владыко, всему миру адскую злобу его! Буди! Им увлечено в прелесть и пагубу полсвета!.. О, предтеча антихриста!» Это притом что «влияние отца Иоанна в народной среде было, конечно, несравненно шире толстовского», кое порождало движение чисто интеллигентское, поскольку духовные поиски людей из народа могли привести разве что в какую-нибудь из сект, не отказавшихся от веры в чудеса. Специальные органы занимались новохлыстами, шалапутами, молоканами, субботниками, воскресниками, скакунами, штунтидстами, баптистами, белоризцами, серафимовцами, медальщиками, секачами, варсоновцами, дыропеками, дырниками, никодимцами, обнищеванцами, адвентистами, а о толстовцах же «никогда не поднимался вопрос. Сектантами они не являются, так как догматы учения их не выражены определенно и представляют, скорее, выражение миросозерцания отдельных лиц».

Их миросозерцание прежде всего требовало творить добро, так почему же в этих земных делах было не пойти на союз с тем, кто творил добрые дела сутки напролет? Заложив в том числе систему, выражаясь по-нынешнему, реабилитации «порочных и неправоспособных» – Дом трудолюбия с начальной школой и ремесленными классами, с детской и взрослой библиотекой и даже зоологической коллекцией, а также с приютом для беспризорных и «дневным убежищем» для малолетних, с загородной дачей для детей, с богадельней для больных и престарелых женщин, с ночлежным домом, бесплатной амбулаторией, с выдачей «матпомощи» и тому подобным.

«Важно, что вся эта помощь оказывалась всем бедным, без различия вероисповедания». И еще: «Дом трудолюбия был открыт в том же самом 1882 году, когда в московской газете “Современные известия” появилась статья-манифест Льва Толстого “О переписи населения”, которая буквально взорвала российское общество чудовищными фактами нищеты вместе с призывом писателя бороться с этой нищетой». Однако же взорванное общество «не интересовалось отцом Иоанном – по крайней мере до тех пор, пока он незадолго до смерти, уже слабый и больной, не освятил хоругви Союза русского народа и не был принят в члены Святейшего синода, отлучившего Толстого. И вот тогда-то его запрезирали со всей энергией, на которую в таких случаях способна прогрессивная интеллигенция.

Но что выиграли от этого и церковь, и русская литература? Наконец, что выиграла от этого вся Россия?» Разумеется, ничего. Зато выиграли все, для кого чувство собственной правоты, чтоб не сказать – непогрешимости, было важнее помощи униженным и отверженным. Впрочем, отец Иоанн, убежденный, что эта помощь возможна лишь при сохранении существующего порядка вещей, как будто бы мог найти понимание у Льва, всегда отстаивавшего исторически сложившееся против рационально конструируемого, но – львиная душа не выносила не только чудес, но и освященного, узаконенного насилия. С насилием преступников, горцев, казаков она мирилась как с печальной частью естественного хода вещей, но уж в мире идеалов русскому гению было чуждо трагическое мироощущение, полагающее, что нет в мире правых, что служение самой справедливой истине вынуждает преступать десяток не менее справедливых. В итоге победила утопическая конструкция, сумевшая задвинуть обоих титанов из Руси уходящей в Россию, которую мы потеряли.

Задвинуть, к счастью, не навсегда.

Или все-таки навсегда?

«“Несвятые святые”» и другие рассказы» архимандрита Тихона (Шевкунова) (М., 2011) за один год разошлись в количестве около 1,1 миллиона экземпляров и голосованием пользователей были признаны «Лучшей книгой Рунета»; вот лишь одна ссылка из «Википедии»: «Книжные итоги года: духовника Путина читают больше, чем Акунина». И немудрено: Акунин только развлекает и отвлекает, а Шевкунов дарит надежду. На то, что и в наше время возможны чудеса. Подводя к этому в самой располагающей манере, безо всякой экзальтации и стилистических красот, а скорее даже с юморком.

Все как у всех. Современный парень, студент ВГИКа, интересуется запретной религией, которая не зря же была столь важна для большинства великих писателей и поэтов классической России. И понемногу чтение Евангелия «оказалось единственным лекарством, спасающим от тех самых мрака и отчаяния, которые время от времени возвращались, беспощадно накатывая на душу». Парень принимает крещение, и «даже остатки гнетущей безысходности и мрака начисто исчезли». Ему ужасно хочется поделиться этой радостью с любимым преподавателем, он обращается с молитвой к Иисусу – и преподаватель тут же хлопает его по плечу. Герой рассказывает, что только что крестился. Почему? «“Потому что Бог есть, – ответил я, – я в этом убедился. И все, что в церкви, – все правильно”. “Ты думаешь?.. – недоверчиво заметил Григорьев. – Знаешь, там много такого… разного”. – “Наверное. Но зато там есть самое главное”. “Может быть”, – сказал Евгений Александрович.

Мы зашли в магазин, купили бутылку “Столичной”, пару пачек сигарет, что-то поесть и до вечера просидели у него, обсуждая новый сценарий».

Это и есть самое подкупающее в книге – все чудеса и происходят, и пересказываются самым обыденным образом. Правда, они приходят на помощь всегда так вовремя, что это наводит недоверчивую скуку на пропащих скептиков вроде меня и, видимо, надежду на остальных 1,3 миллиона читателей. Толстой предрекал священникам, что скоро они будут служить для самих себя, для плутов и для женщин, но в нескончаемой очереди к чудотворной иконе я видел множество мужчин, совсем не похожих на плутов. Правда, нынче все тянутся к утешительной стороне веры, наследники Толстого, трагически серьезно вглядывающиеся в ее требовательную сторону, в глаза, увы, не бросаются.

Героя архимандрита Тихона тоже влечет прежде всего умиротворение: «Внутри монастыря неожиданно оказалось так уютно и красиво, что нельзя было не залюбоваться». Послушание же сначала его раздражает: «Как же тяжело и неуютно было подниматься в такую рань, чистить зубы ледяной водой в большой умывальной комнате. Я уже сто раз пожалел, что приехал сюда, а еще больше – что пообещал Богу пробыть здесь целых десять дней. И кому нужны эти ранние подъемы?» Правда, «такой спокойной доброжелательности я в миру не встречал». Зато в миру бы и не пришлось чистить выгребные канализационные колодцы.

«Изредка, выбираясь из своего колодца подышать, я видел монахов, как мне казалось, праздно шатающихся по монастырю, и вспоминал лекции по атеизму и рассказы о зажравшихся эксплуататорах в рясах, лицемерах и ханжах, угнетающих доверчивый, простой народ». И тем не менее: «когда, впервые за десять дней, я оказался за монастырскими воротами, первым чувством, охватившим меня, было неудержимое желание – бросить сумки и стремглав бежать назад!» В тот мир, в котором каким-то чудом сохранились и подвижники, и бойцы, которых Лев Николаевич уж точно не одобрил бы. «А ты послушания исполнять готов?» – строго вопрошает наместник. «А как же, батюшка, любое!» – «Тогда подойди к этому деду и поддай ему так, чтобы он улетел подальше!» Хлопец исполняет с душой и получает приговор: «Ну ты, брат, и дурак! Вот тебе деньги на билет. И поезжай-ка ты домой». Или того круче: «Когда пришли отбирать ключи от монастырских пещер, отец Алипий скомандовал своему келейнику: “Отец Корнилий, давай сюда топор, головы рубить будем!” Должностные лица обратились в бегство: кто знает, что на уме у этих фанатиков и мракобесов?!»

Среди «несвятых святых» имеются даже пустынники, но мне как-то не попался ни один наследник Иоанна Кронштадтского, кто посвятил бы себя не только спасению собственной души, но и земным нуждам несчастных и заброшенных.

Неужели оба богатыря не оставили нам никакого потомства?




http://flibusta.is/b/479179/read#t4
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков из книги "В РУССКОМ ЖАНРЕ Из жизни читателя"

ПРЕДИСЛОВИЕ



Жанр своих этюдов сам автор оценивает как «русский, ленивый, не тщеславный», обломовский — читатель, дескать, почитывает и сам же тут же пописывает. В русском жанре — то есть в русском духе. Так-то оно так, но не всему верьте. Есть превосходное знание второго и третьего эшелонов литературного войска (а не одних только генералов) — знание, требующее въедливого трудолюбия. Есть любимые герои, которым посвящены обдуманные главы и фрагменты: Чехов и Толстой с «Войной и миром», Толстой А. Н. и Вертинский; есть главы-темы («Из жизни пьющих»). Но особенная прелесть каждого из сюжетов — как раз в неуследимой логике перехода от одной мысли к другой, каковую логику объяснить невозможно, а между тем она существует, как есть она в голове привольно задумавшегося, никому не обязанного отчётом человека. Уверяю вас, это всё очень тщательно подобрано и искусно слажено, какая уж там лень.

Вот, к примеру, пишет он о неприязни Бунина к Достоевскому, который «каждой своей страницей сводил на нет… всё его тончайшее эстетическое сито». А перед тем невзначай сам потряхивает этим «ситом» и заодно тревожит тригоринско-чеховский бутылочный осколок: «Запах мыла утром на реке — запах молодого счастья. Стрекоза, радужные разводы на поверхности, от которых удирает водомерка, и краешек горячего солнца из-за леса». Или вспоминает-описывает вырезание ёлочных игрушек из журнала «Затейник» — ничуть не хуже позднего Валентина Катаева. Умеет.

Много знает, многое умеет и ничего не боится произносить вслух. «Не бросайте в меня дохлой кошкой!» Возмущённые читатели уже бросали — за «попрание» Паустовского, Булгакова. А возразить-то не получается. Нечего и говорить, что здесь и портрет советской литэпохи — с её «общей, лагерной тоской», пышными съездами и тёмными интригами, сорванными кушами и мелочными приработками, посадками и реабилитациями, халявными пиршествами и предательскими смертями. Никакой «завербованности», ностальгии или проклятий, просто пишет человек, не расстававшийся с возможностью быть свободным посреди внешней несвободы. Свободен он ещё и потому, что — читатель по призванию: книги для таких людей создают перспективу жизни за гранью текущего и делают текущее относительным, не вечным.

В книгах же — рецепты жизни и комментарии к ней. Иногда рецепты буквальные: любой, прочитав главу о Чехове, непременно запомнит, как автор — эврика! — вытащил из холодильника все ингредиенты закуски, описанной в «Сирене», с успехом сотворив целое, выпил и закусил. Но вот пример ещё лучше на тему «литература и жизнь»: «Кандидатши от блока “Женщины России” в своих выступлениях так часто употребляют слово “мужчины”, что вспоминаются страницы купринской “Ямы”».


И. Роднянская



В РУССКОМ ЖАНРЕ — 1



Меня давно занимает, как один классик воспринял бы другого, из новых времён? Ну, Жуковский — Блока, Гончаров — Бунина, Тургенев — Булгакова? К сожалению, в этих сопоставлениях чересчур важным оказывается не текст, но различие эпох, житейских реалий, социального расклада и т. д. Но вот ведь и близкие по времени не могли бы, кажется, быть поняты. Во всяком случае, как ни насиловал воображение, представить себе Пушкина, читающего Достоевского, никак не смог. А ведь реалии, уклад жизни — почти те же. А какой-то рывок не просто в сознании, но во времени — от Пушкина.

* * *


Достоевский и Толстой равно презрительно-зло относились к медицине и докторам. Самые яркие примеры — доктора в «Братьях Карамазовых» и «Анне Карениной». Здесь содержится что-то куда более важное, чем совпадение или, скажем, предрассудок людей одного времени и класса.

Разочарование в медицине не в силу её слабости, но в силу всемогущества, притом бездуховного?

Тело как объект деятельности медицины, тогда как оно лишь вместилище души? Совесть как инструмент здоровья или условие здоровья или нездоровья? Здоровье нравственное и здоровье телесное?

Главное всё же в их неприятии — это разделение медициною души и тела, плоти и духа.

Тип русского — бледно-жёлтого, с туго натянутой, как прежде писалось — пергаментной кожей, и в зрелом возрасте мало обрастающего бородой по несколько татарскому типу, с очень густыми и толстыми волосами во всю жизнь на голове, никогда не лысеющей, а когда начинают седеть, то как бы нарочито мешающимися меж собой (соль с перцем). Худощавый, как правило, высокий и очень трудный в общении. Чёрные глаза с неразличимыми зрачками. Когда волнуется, закипает пена на губах. Общее впечатление — сухости и черноты, как бы сухого, но не пожара, а уж горячей золы, кострища.

Вероятно, к этому типу принадлежит Раскольников.

* * *


Провожая приятеля из особняка Дункан на Пречистенке, Есенин угрюмо сообщил ему, что уезжает в Америку. Он и в самом деле уехал в Америку. Но ещё он обожал Свидригайлова, и в таком случае его «Америка» с «Англетером» приобретает и другой, зловещий смысл.

* * *


Последний том собрания сочинений И. А. Гончарова. Раздел критики завершает статья «Нарушение воли» — протест писателя против посмертных публикаций любых бумаг, в том числе писем. Прямая мольба: «Пусть же добрые порядочные люди, джентльмены пера, исполнят последнюю волю писателя, служившего пером честно, — и не печатают, как я сказал выше, ничего, что я сам не напечатал при жизни и чего не назначал напечатать по смерти. У меня нет в запасе никаких бумаг для печати.

Это исполнение моей воли и будет моею наградою за труды и лучшим венком на мою могилу».

Следующий раздел тома: «Письма»! И — ни словечка объяснения в комментариях «джентльменов пера» по поводу нарушения последней просьбы великого писателя.

* * *


В дневнике Корнея Чуковского (может быть, самой интересной архивной публикации 92-го года) говорится о завещании М. Горького, в котором «всё передаётся в руки Крючкова». Вроде бы диковато — всё отказать секретарю при трёх живых жёнах и двух внучках. Но ведь была же в «Волге» публикация А. Ефимкина «Карт-бланш агенту ОГПУ» (1991, № 8); публикатор не филолог, а экономист, исследователь истории советской финансово-кредитной системы, обнаружил в архивных документах Внешторгбанка доверенность Горького П. П. Крючкову практически на все доходы от издания своих сочинений, что составляло тогда, в 1927 году, колоссальные суммы. Так что политические игры, в которые всю жизнь играл Горький, вполне могли дойти и до последнего завещания.

Сомнения вызывает, правда, то, что Крючков никак не был человеком Сталина. И если в 1927 году этот чекист мог представлять государственные интересы, то использовать его в такой роли в 1936 году, при своём всевластьи Сталин вряд ли бы стал. Сомнительны и бытовые подробности, приводимые Чуковским: сам Алексей Максимович передал якобы М. И. Будберг (которую, как известно, вызвал из Италии перед смертью), а та в свою очередь передала Пешковой для Сталина — Молотова. Почему он сам не отдал Сталину — Молотову? Почему не Пешковой, а Будберг? Скорее всего, это сведения из шёпотов вокруг гроба Горького, из дворцовых шёпотов, которые во многом, если не в основном, подпитывались НКВД. А главная сомнительность такого завещания: власть могла вынести какое угодно решение по поводу наследия Горького, и это никак бы никем не оспаривалось да даже и не обсуждалось бы гласно. Вероятно, слухи о завещании были необходимы для Запада, для хорошего тона; великий человек уходить без завещания не должен.

В музее-«доме» Горького у Никитских ворот ёжишься от стыда, лишь представишь, как Горький въезжал в чужой дом с чужими вещами. В столь острую ситуацию нельзя поставить кремлёвских вождей, ведь в отличие от них сам Горький многие годы обитал в богатых домах или бывал в них у их хозяев, может быть, и у того же Рябушинского, чей дом он занял, приехав в СССР. Сколько же в себе надо было затоптать! Думаю, со временем мы всё больше будем интересоваться этой личностью, достойной стоять в ряду величайших — если и не писателей, то личностей, великих авантюристов. Чтобы оценить масштабы его деятельности, достаточно сравнить его со знаменитыми современниками, скажем, Азефом, Савинковым, Дзержинским; ясно, что Горький превосходил большинство из них.

В литературном его значении предстоит разбираться. Дурную роль с книгами Горького сыграла и ранняя преувеличиваемость его, и многолетняя советская официальная «слава», но всё же недаром не сходит со сцены «На дне», растёт интерес к «Жизни Клима Самгина», а его литературные портреты в самом что ни на есть «золотом фонде» этого жанра. «Детство», «Жизнь Матвея Кожемякина», «Мещане», «Васса Железнова», «Городок Окуров», портреты — вот минимум того, что войдёт на равных правах в сужающийся с каждым годом корпус русской классики.

Сам же Горький — что замечательно — не заблуждался насчёт своего литературного таланта. Его высказывания о собственных произведениях не кокетливы и не самоуничижительны паче гордости. Думаю, глубокая самовозвышенность жила в нём, осознание себя как некоего средоточия русского разума — какого-то постоянного центра, якобы всегда знающего, чего России надо. Он никогда, никогда не срывался с этой ноты всезнания России, обстоятельств момента, нужд, перспектив, полагая всегда себя в этом правым. В этом психологически ему близок Ленин, также всегда «правый».

А литературными достоинствами собственных произведений он легко поступался, и явно не ценил их по заслугам, точнее не выше, а то и ниже заслуг.

* * *


Всё чаще появляются в печати сочинения, которые можно назвать мозаичной эссеистикой. Кусочки, обрывочки, заметочки. Великое заблуждение искать причину в обаянии книг В. В. Розанова. От пушкинских «Table talk» и до записей Юрия Олеши писание отрывками, заметками, кусочками есть непременная часть русской прозы. Розанов же — сам был жанр, и мимоходом о том сказать невозможно, так же как невозможно «подражать» ему. В отношении же «жанра» моих заметок, то его, думаю, уместно определить как русский жанр, как ленивый жанр, как нетщеславный жанр. Так писали и пишут многие русские люди. Если бы после смерти Ильи Ильича Обломова вдова обнаружила записи, то — в русском жанре.

* * *


4-й номер «Молодой гвардии» за этот год заключает «Поправка», ослепительно представляющая всё содержимое журнала за долгие годы: «В № 3 “МГ” за этот год на с. 142 в 17-й строке снизу вместо слова “еврейство” следует читать “евразийство”».

* * *


Когда-то меня удивило в московской литературной среде число интересующихся еврейским вопросом. Я заметил, что чем дальше от Москвы и Ленинграда, тем меньше интереса к нему. Досужее объяснение, конечно, было: хитрые евреи живут в основном в столицах и потому вызывают к себе недоброжелательный интерес. Но потом мне стало понятно, что антисемитизм в столичной художественной среде, кроме прочего — ещё и словно бы средство приближения к народу.

Живёт забубённый москвич, развратник, эстет, законченный декадент, но стоит ему только заявить свою нелюбовь к евреям, так вроде бы он уже и не декадент, но как бы даже и народности не чужд. А тогда народность значила никак не меньше, чем партийность, особенно если учесть, что партийность должна была проявляться лишь на официальном, а народность и на бытовом уровне, ведь у всех рулей власти, в том числе и литературной, стояли люди «из народа». И попав за их стол, наш декадент ревел что есть мочи: «Ромашки спрятались, поникли лютики!».

* * *


У каждого критика-патриота всегда было за пазухой одно бесспорное еврейское имя: Левитан, Пастернак, Мандельштам. К месту и не к месту патриот приводил именно это одно имя, чтобы потом сослаться на него в случае обвинения в антисемитизме.

* * *


В порче русского литературного языка критика, называющая себя патриотической, обвиняет не в последнюю очередь «русскоязычных». Что ж, русскоязычные так русскоязычные, только, как говаривал друг Швейка старый сапёр Водичка, «извольте и вы, многоуважаемая барышня, говорю, получить, чтобы вам обидно не было». Ежели и вёлся подкоп под русский язык, и, с одной стороны, его рыли своими выхолощенными конструкциями Полевой, Чаковский или Гранин, то с другой — наступал колхозно-чудско-мордовский язык Панфёрова, Алексеева, Иванова. А русского языка Гончарова, Бунина и, уж извините, Алексея Н. Толстого, того русского языка, просто не существует. В. Белов лучшие вещи написал на северном диалекте, в Распутине никогда не умирал журналист комсомольской газеты, а уж о других и говорить нечего. Знание бытовой речи советского колхозника столь же не показатель владения богатством русского языка, как и знание жаргона научных работников.

* * *


Помните пионерские приветствия партийным «форумам» — словечко последнее уже постхрущёвской эпохи и в нём признаки тления: можно ли представить, что Киров или Жданов употребляют слово «форум»?! Нет, здесь уже слабинка, желание выглядеть перед Западом культурными и либеральными. Так вот, наступает минута, и в зале, как указывалось в стенограмме возникает «оживление». Ко всему прочему — то есть галстукам, особому, пионерскому, тембру голоса, с которым иные так и прошагают до серьёзных постов, полагался и непременный сатирический элемент. Один, самый задорный и, возможно, даже толстенький пионер зачитывал нечто вроде:


А ещё напоминаем
Всем строителям страны, —


и по всем эстрадным канонам его антипод — худенькая девочка пищала:


Что учиться мы желаем,
Школы новые нужны!


Тут в стенограмме к оживлению прибавлялся ещё смех и аплодисменты. А сатира шла по нарастающей.

Но кто же и каким образом сочинял эти приветствия? Ведал сим делом ЦК ВЛКСМ, его отдел пропаганды, и самое здесь интересное, что попасть в сочинители такого заказа было знаком большого доверия, и вокруг него начинались интриги, борьба за своего протеже и т. д. Поселяли поэта в доме отдыха ЦК, кормили, поили и «работали» — то есть они давали темы, установки, а он писал, они читали, делали замечания, а он исправлял; стихи подымались всё выше и выше на утверждение. Главным же было то, что написание пионерских задорных текстов к очередному съезду партии ложилось не последней, хотя и негласной, строкой в биографию поэта, от рабоче-крестьянского происхождения и до отсутствия родственников за границей.

* * *


Удивительная — и уходящая — фигура редактор. В советском варианте это и руководитель крупнейшего издательства, и мелкий клерк, сидящий на письмах, все они, как в армии от маршала до рядового солдаты, — редакторы!

От многих, часто суровых, уроков у них была неистребляемая привычка к правке текстов. Совершенно напрасно в своих жалобах-воспоминаниях советские писатели, прошедшие через редактуру, сводят правку к идеологической, политической, цензурной. Я знал опытных редакторов, которым вид чистой, неправленой авторской страницы был нестерпим, ведь чем более было исправлений, тем лучше поработал редактор. Они заменяли «двигался» на «направлялся», «лень» на «праздность», делая это, казалось бы, бессмысленно и бескорыстно. Но в деятельности редактора содержались большие возможности для самоутверждения, недаром большинство редакторов, зачастую тайно, принадлежали к сочинителям.

Пишущий был беспредельно зависим от редактора. Но и власть зависела от главного редактора, потому что, несмотря на цензуру, КГБ, доносительство и непременную партийную ответственность, он мог-таки завернуть одно и, пусть с потерями и сложностями, напечатать другое. Какими бы замечательными редакторами ни были Некрасов, Катков, Краевский, Суворин, Горький, Аверченко, — подобие зависимости литератора от них, как от Твардовского, немыслимо! Ведь шестидесятники вспоминают о Твардовском-редакторе, как о полубоге. Они знали, что если он не напечатает, не напечатает никто. Можно ли представить себе Тургенева, Чехова, Бунина, даже писателей первых советских лет, в роли всецело зависящего от воли редактора Астафьева, Трифонова, Шукшина! Выйти из этой зависимости мог лишь тот, кто начинал печатать за границей нецензурные сочинения, но то уже был переход в иную плоскость существования.

* * *


Очень подходящая фамилия для женщины-критика — Напалмова. А имя — Раиса. Раиса Напалмова, критик-патриот!

* * *


Хорошо бы написать книжку типологических портретов членов Союза писателей СССР, ведь большинство шли по какому-то разряду, обладая внутриписательской, более узкой специализацией. Например: один — романтик, другой — чекист, третий — местный Толстой, четвёртый — человек из народа, пятый — честный советский еврей; надо было лишь вовремя организовать в кулачок происхождение, биографию, обстоятельства вхождения в литературу, политическую обстановку, ну и конечно, что Бог по части литспособностей послал, и — вперёд. Те, кто сызначалу о специализации не позаботились, как правило, не преуспевали.

1993




http://flibusta.is/b/611622/read