April 4th, 2021

завтрак аристократа

Г. Евграфов Пути и встречи Андрея Седых

В 1935 году, накануне празднования 25-летнего юбилея, главный редактор газеты «Новое русское слово» Марк Вейнбаум отправил всем ведущим сотрудникам письма с просьбой прислать для юбилейного номера статьи и автобиографические сведения о себе. Самым кратким был ответ Андрея Седых* из Парижа: «Биографии у меня нет. 18-летним юношей я продавал на улицах Константинополя русские газеты. Теперь сотрудничаю в этих газетах. Это всё. И для журналиста этого вполне достаточно»[1]. Можно только предполагать, почему молодой журналист ответил так, как ответил, но биография у него все-таки была. И весьма богатая к его тридцати годам.

Он оставил родную Феодосию в 1920 году. Город переходил из рук петлюровцев в руки махновцев, от них – к Добровольческой армии, пока не стал окончательно «красным». Каждые новые хозяева устанавливали в городе свои жесткие порядки. Только-только окончивший гимназию юноша устроился матросом на корабль, который шел в Ялту – из Ялты в Болгарию. Хотелось не только вырваться из Крыма, раздираемого Гражданской войной, но и посмотреть мир. В Болгарии, как и в Турции, куда он вскоре уехал, делать было нечего. Правда, вскоре в Константинополе он нашел работу – продавал  русские газеты. Но работа быстро кончилась – эмигранты на берегах Босфора не задерживались, все стремились в Берлин, Прагу, Париж.

Яков Цвибак (так его звали до 1930-х годов, пока он не взял псевдоним – Андрей Седых) сумел через Италию добраться до Франции. Париж казался «раем» только издалека. Без жилья, без работы, без денег – там было не слаще, чем в Константинополе. Утешало, что это все-таки был не неугомонный пестрый Восток, а спокойный цивилизованный Запад. Ему повезло – он попал в поле зрения М. М. Федорова. В России Федоров был высокопоставленным царским чиновником – управляющим министерства торговли и промышленности; в Париже стал общественным деятелем – главой Комитета помощи русским молодым людям за границей. Бывший петербуржец дал бывшему крымчанину шанс – устроил его в Школу политических наук. Молодой человек шанс оправдал – Школу закончил в 1926 году. Но политическими науками заниматься не стал – стал журналистом. П.Н. Милюков обратил внимание на молодого журналиста и взял к себе в «Последние новости».

В Париже было довольно много русских газет и журналов самых разных направлений, среди них – «Воля России», «Иллюстрирован-ная Россiя», «Возрождение»», «Современные записки», «Числа». Среди газет самой авторитетной и популярной были «Последние новости». Может быть из-за авторитета Милюкова, которым он пользовался в кругах русских эмигрантов (хотя не все в эмиграции любили бывшего министра иностранных дел Временного правительства и не все разделяли его политические взгляды); может быть потому, что он собрал лучшие за рубежом русские перья – в газете сотрудничали не только известные журналисты, но и известные писатели (о чем Седых подробно расскажет в 60-х в своих воспоминаниях). Может быть потому, что газету интересовали события, происходившие не только в России, но и во Франции. А может и потому, что либеральные «Новости», которые уделяли внимание и политике, и экономике, и литературе, можно было купить на каждом шагу (тираж в лучшие годы доходил до 35 тысяч). Газету читали бывшие военные и профессора, духовенство и государственные чиновники, казаки и мелкие лавочники – все граждане Российской империи, выброшенные октябрьским смерчем на берега Сены.

Днями и ночами не вылезал начинающий журналист из Палаты депутатов, Сената и Елисейского дворца. Он внимательно следил за политическими дебатами, излагал самое главное и существенное – Милюков часто ставил его репортажи на первую полосу газеты. Но интересы Цвибака не ограничивались только политическими дебатами. Он писал о похищениях генералов Миллера и Кутепова, которых знал лично, – об этих преступлениях говорил не только русский Париж: генералов похитили среди белого дня агенты ГПУ, что не могло не волновать законопослушных французов.Он писал о ночной жизни Парижа, о богатой публике, ищущей развлечений в районах с сомнительной репутацией (Лас-Пигаль, Сен-Дени, Булонский лес), о славящихся во всей Европе притонах и о проститутках, предлагающих на полуосвещенных улицах свои незамысловатые услуги.

Живые, колоритные зарисовки понравились своим точным описанием Куприну. Когда молодой журналист пришел к нему за интервью, выяснилось, что Куприн читал его очерки. Знаменитый русский писатель и в России, и во Франции всегда с вниманием и благожелательностью относился к молодым и всячески им помогал. На родине – делом, на чужбине – советом. Очерки о «парижском дне» посоветовал издать отдельной книгой. Гость сомневался, несмотря на то, что у него уже вышли две книги о Париже – «Старый Париж» (1925) и «Монмартр» (1928). Но после разговора с автором «Поединка»,  «Гранатового браслета» и «Ямы» сомнения отбросил.

В 1985 году Андрей Седых в беседе с американским журналистом Джоном Глэдом вспоминал: «Я писал очерки о ночном Париже. По совести говоря, я теперь их немножко стесняюсь, я никогда за последние 50 лет не раскрыл мою раннюю книжку ‘Париж ночью’. Там были рассказы о парижских улицах, притонах, проститутках – ночная жизнь Парижа. И вдруг Куприну это страшно понравилось, он начал меня хвалить и говорить: ‘Издайте, издайте отдельную книгу. Это очень важно, это очень интересно’. Я колебался, но издал эту книгу, и Куприн написал предисловие, для меня очень лестное…» И затем напомнил Глэду о своей книге «Звездочеты с Босфора»: «У меня, между прочим, есть другая книга, которой я очень горжусь. И предисловие к ней написал Бунин. Бунин пишет там, что он никогда ни для кого не писал предисловий, да я никогда бы и не осмелился у Ивана Алексеевича попросить предисловие для моей книги, но Бунин сам мне сказал: ‘Вы знаете, я напишу для вас предисловие, мне очень нравятся “Звездочеты с Босфора”, это хорошая книга, вы должны писать, из вас выработается хороший писатель, если вас не убьет журналист.’»[2]. В «Звездочетах» Бунин особо выделил «живопись» рассказов «Бартыжники», «Хайтарма», «Гидра», а «Миссис Катя Джэксон» и «Пашино счастье» назвал «прекрасными», в то же время заметив, что не все «рассказы равноценны», как почти всегда бывает во всяком таком сборнике.

Книга «Париж ночью» вышла в 1928 году, «Звездочеты с Босфора» в 1948. Несколько ранее «Звездочетов» в Нью-Йорке вышла книга «Дорога через океан» (1942), в которой Седых описал – тщательно и подробно – свой отъезд из оккупированной Франции в 1941 году и переезд через океан, придав воспоминаниям беллетристический характер. В 1950–70-х годах увидели свет сборники рассказов «Сумасшедший шарманщик» (1951) – о жизни русских эмигрантов во Франции и Америке, и «Замело тебя снегом, Россия» (1964), пронизанный печалью и ностальгией по давно оставленной родине.

После поездок на Святую землю, в Прибалтику, Италию, Испанию появились книги «Земля обетованная (1966) и «Пути, дороги» (1969). В своих описаниях Седых был точен и достоверен. Цепкий взгляд журналиста выхватывал детали, детали складывались в выразительные картины быта – уклада жизни испанцев, итальянцев и потомков народа балтов. «Крымские рассказы» (1977), искренние и исповедальные, были о детстве, проведенном среди крымских татар. Он жил с ними бок о бок, хорошо знал народ, любил его, дружил со многими сверстниками. Выдумывать не было нужды.

Седых писал «только о людях» (так называлась книга, вышедшая в 1955 году), писал простым языком без излишних художественных изысков, с юмором и доброй иронией повествовал о жизни героев своих незамысловатых рассказов, умело выстраивая сюжеты и диалоги. И во всех этих книгах сохранил «легкость, простоту», памятливость на «пережитое свое и чужое» и «главный признак таланта» – «свободу», о которых ранее говорил Бунин в предисловии к «Звездочетам с Босфора».

На «большую» прозу Андрей Седых не замахивался, у него была трезвая самооценка – до конца жизни считал себя журналистом и потому предпочитал работать в жанре очерка или эссе. И к себе как к прозаику он относился весьма сдержанно. Поэтессе, критику и доброй знакомой Андрея Седых Валентине Синкевич запомнился такой разговор с ним: «Да, я, конечно, писатель. Но все-таки какого-то необходимого для большого писателя качества, того, что было у Бунина, у меня, в конечном счете, нет… Но журналист я хороший. Даже очень хороший»[3].

Бунин обратил внимание на Седых в 30-е годы – не только на его журналистские способности, но и на юмор, находчивость и умение не теряться в разных житейских ситуациях, – русский Париж, тем более литературный, был узок, все знали всё обо всех. Он читал отчеты журналиста в «Последних новостях» о заседаниях французского парламента, прочитал и сдобренную изрядной долей беллетризма книгу рассказов о бывших соотечественниках, не устроившихся в новой жизни, – «Люди за бортом». Название точно характеризовало местоположение, в котором оказались многие русские беженцы. Книга была написана уверенным пером, автор хорошо знал, о чем писал, и ни в чем не погрешил против правды. Дошел до Бунина и слух, гулявший в эмигрантской среде, о том, как веселый, находчивый Седых ответил на упрек редактора «Новостей» Полякова: «До чего, черт вас возьми совсем, валяете вы отчеты как попало!», – а тот ему в ответ: «А вы что же, хотите, чтобы я за 25 сантимов построчных переписывал свои отчеты по сто раз, как Лев Толстой свои романы и рассказы?»

Не лишенного чувства юмора «почетного академика по разряду изящной словесности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук», умевшего ценить это качество и в других людях, всё это изрядно забавляло и веселило. И когда в 1933 году до Бунина долетела весть о присуждении ему Нобелевской премии, 63-летний лауреат решил, что для поездки в Стокгольм без человека, который бы мог взвалить на себя решение чисто организационных вопросов, не обойтись, – на своих спутниц – жену Веру Николаевну, как и на жившую в доме Галину Кузнецову, – надеяться не приходилось. Вряд ли они смогли бы найти удобную для проживания гостиницу, встречать посетителей, составлять расписание встреч с репортерами – дом в Грассе осаждали корреспонденты центральных парижских газет. Можно было представить, что ожидает в Стокгольме. И тогда Бунин вспомнил о Седых и предложил ему исполнять обязанности своего личного секретаря на время путешествия. Седых предложение посчитал за честь и, не раздумывая, согласился. Для молодого журналиста сопровождать Нобелевского лауреата было всё равно что вытащить счастливый билет; для молодого литератора тесное общение с Буниным могло стать хорошей жизненной школой.

3 декабря Иван Алексеевич, Вера Николаевна, Галина Кузнецова и Андрей Седых, новоявленный секретарь и корреспондент «Последних новостей» и «Нувель литтерер» (он должен был освещать визит для этих газет), отправились в путь. В Стокгольме Седых быстро сориентировался и первым делом нашел хороший отель «Мажестик» (администрация выделила Бунину и сопровождавшим его лицам удобные апартаменты). По утрам неутомимо разбирал поступавшую со всего мира почту: шведский издатель извещал о выходе в свет нового собрания сочинений Ив. Бунина в шести томах, читатели желали получить автограф, дама из Дании умоляла, ради Спасителя, быть вместе с Римом и спасти мир… Некоторые обращались с более прозаичными просьбами – просили прислать небольшие суммы денег. Днем Седых встречал поклонников, умело ограждая Бунина от назойливых посетителей, среди которых были сплошь русские эмигранты (Бунин называл их «стрелками»), время от времени осаждавших с разными (зачастую нелепыми) предложениями ставшего знаменитым на весь мир соотечественника. Почти через тридцать лет Седых вспоминал, как десятки людей говорили ему, что «ни один нобелевский лауреат не пользовался таким личным и заслуженным успехом, как Бунин…» И действительно, фотографии лауреата не сходили со страниц газет, их выставляли в витринах книжных магазинов. «Холодные» шведы чествовали русского писателя-эмигранта с несвойственной им теплотой.

10 декабря, в годовщину смерти Альфреда Нобеля, король Густав V вручал премии в Концертном зале. Зал «был… переполнен – мужчины во фраках, при орденах, дамы в вечерних туалетах… За несколько минут до начала церемонии на эстраде, убранной цветами и задрапированной флагами, заняли места члены Шведской академии… Ровно в пять с хоров грянули фанфары и церемониймейстер, ударив жезлом о пол, провозгласил: ‘Его Величество Король!’». А затем лауреаты, согласно Протоколу, должны были поблагодарить короля. «Бунин, – вспоминал Седых, – хотел сказать нечто большее: подчеркнуть, что Нобелевская премия была присуждена писателю-изгнаннику как знак совершенной независимости, как символ уважения свободы совести и свободы мысли. Это был, в известной степени, и акт политический. Со времени Полтавы и Петра Великого в Швеции недолюбливали всё русское; никогда до Бунина Нобелевская премия не была присуждена русскому писателю…»

Присуждение премии писателю-эмигранту в Советском Союзе расценили действительно как политический акт. Иначе и быть не могло – Бунин был откровенный враг советской власти и никогда этого не скрывал. После 1928 года были запрещены не только его книги (изъяты из библиотек и уничтожены), но даже на само имя был наложен запрет (так, в рассказе «Мой процесс» Варлам Шаламов упоминает о том, что в 1943 году ему дали еще 10 лагерных лет только за то, что он посмел назвать «злобного эмигранта» Ивана Бунина «великим русским писателем». Шаламов настаивал на этой подробности, хотя в материалах следственного дела такой детали нет**). Однако вычеркнуть имя Бунина из русской литературы советские власти не смогли. Оставалось предать его забвению. Но сначала решили высмеять торжество в Стокгольме. В 1934 году Ильф и Петров (очевидно, вполне искренне) в своем фельетоне «Россия-Го» (название фельетона пародировало наименование марионеточного государства Маньчжоу-Го, которое Япония создала двумя годами ранее на оккупированной территории Маньчжурии) хлестко и зло, в духе эпохи, писали о «белых русских» как о людях «серых» и об их «невезучей» жизни в Париже, схожей с жизнью «довоенного Мелитополя», которым вдруг неожиданно привалило счастье – Бунин получил Нобелевскую премию. Поскольку какой-никакой пиетет к авторитетной премии всё же оставался в умах фельетонистов, лауреата надумали унизить и развенчать… через Седых, который в своих корреспонденциях подробно описывал, как всё происходило в те торжественные дни. Корреспондент двух газет не забывал о подробностях – от фрака Бунина до наколки горничной, «что ели» и «что пили», – детали, которыми интересовались простые русские и французские читатели. Советские авторы, разумеется, сочли, что «международный вагон, в котором они ехали, отель, где они остановились, белая наколка горничной, новый фрак Бунина… были описаны с восторженностью, которая приобретается только полной потерей человеческого достоинства» (Выделено мной. – Г. Е.), и подвергли осмеянию все эти «буржуазные излишества». Обратили они внимание и на поклон, который Бунин (как того и требовал этикет) «отвесил королю при получении от него премиального чека на восемьсот тысяч франков!» И сыронизировали: «По словам Седых, никто из увенчанных тут же физиков и химиков не сумел отвесить королю такого благородного и глубокого поклона». Фельетон авторы закончили так: торжества кончились, деньги тоже, огни погасли, начались «провинциальные парижские будни»[4].

«Провинциальные парижские будни» продолжались для Бунина вплоть до самой смерти в 1953 году. Для Седых – до 1941 года, когда ему вместе с женой Евгенией Липовской (сценический псевдоним актрисы – Женя Грей) удалось выбраться из оккупированной нацистами Франции в Америку. Дружеские – уважительные с обеих сторон – отношения между Буниным и Седых, которые завязались с торжественных дней в Стокгольме, не прерывались на протяжении двадцати лет, до кончины писателя.

В Нью-Йорке главный редактор «Нового русского слова» Марк  Вейнбаум, не мешкая, предложил Андрею Седых место в газете. В 1973 году, после смерти Вейнбаума, Седых возглавил «Новое русское слово». И вытянул газету на новый уровень.


ПРИМЕЧАНИЯ

* «Андрея Седыхá», с ударением на последний слог, – так по-свойски принято было говорить среди старых эмигрантов Нью-Йорка. (Ред.)

** Вот что пишет исследователь его творчества В. Есипов: «Но донос, ярко характеризующий жестокий колымский закон: ‘Умри ты – сегодня, а я – завтра’, не мог не оказать влияния на следователя, оперуполномоченного НКВД Федорова, который (исключив имя Ивана Бунина из показаний, поскольку оно, судя по всему, было ему неизвестно в силу необразованности, что потребовало бы новых следственных экспертиз), был заведомо предвзято настроен к Варламу Шаламову». URL: https://www.booksite.ru/ varlam/creature_08.htm

[1] Три юбилея Андрея Седых. Сборник. – Нью-Йорк, 1982. – С. 30.

[2] Глэд, Джон. Беседа с главным редактором «Нового русского слова» Андреем Седых. Ведет профессор Джон Глэд. – «Континент», 1985. № 46. – Сс. 413-426.

[3] Синкевич, Валентина. Пути-дороги Андрея Седых. В кн.: Мои встречи: русская литература в Америке. – Владивосток: Рубеж, 2010. – Сс. 61-72.

[4] И. Ильф, Е. Петров. Собр. соч. В 5 тт. – М.: ГИХЛ, 1961. Т. 3. – Сс. 339-345.



"Новый журнал" 2020 г. № 300

https://magazines.gorky.media/nj/2020/300/puti-i-vstrechi-andreya-sedyh.html
завтрак аристократа

Культуролог Виталий Куренной: «Возьмем ли мы Леонардо да Винчи, Рафаэля или иконописцев, — это

всегда определенный рынок»



Тихон СЫСОЕВ

26.03.2021

Автор рисунка: Владимир Буркин.



О том, почему для многих сегодня культура и индустрия так и остались антонимами, при чем тут брежневская Конституция и можно ли все-таки «рукопись продать», мы поговорили с Виталием Куренным, директором Института исследований культуры НИУ ВШЭ.



— Когда где-то звучит понятие «культурная индустрия», то, как правило, на обыденном уровне у нас возникают пессимистические коннотации. Мы тут же начинаем говорить, что, дескать, культура и индустрия рядом друг с другом стоять не могут, что как только возникает индустрия, культура погибает. На ваш взгляд, насколько подобные оценки адекватны, если смотреть на это в более глобальном культурологическом контексте?

— Понятие «культурная индустрия» в подобном негативном восприятии встречается еще в известной работе Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно «Диалектика просвещения» 1947 года, где ей посвящена отдельная глава. Смысл там заложен следующий: культурная индустрия — это зло, порожденное капитализмом и современной массовой культурой. Злом массовая культурная индустрия является потому, что занимается манипуляцией сознанием. Она, как гласит подзаголовок этой главы, представляет собой «обман масс». Эта позиция — странное сочетание реального и фантастического — является своеобразным гротеском.

— Почему?

— Массовыми манипуляциями сознанием в то время, а работа «Диалектика просвещения» в основных своих чертах была закончена уже в 1944 году, на уровне единой государственной политики занимались в СССР, занимались — с иными, разумеется, целями — в нацистской Германии, но едва ли это можно сказать о США, где авторы писали эту работу. Поэтому претензии, которые франкфуртцы предъявляют массовой культуре рыночных обществ, мягко говоря, уводят в сторону от сути вопроса.

Целенаправленная задача манипулирования сознанием посредством культуры и искусства — это именно та задача, которую ставили перед собой выдающиеся советские творцы, например Сергей Эйзенштейн и Дзига Вертов. Монтажная техника Эйзенштейна создавалась, по его собственным словам, для «агрессивного» воздействия, которое опытно-психологически выверенным и математически рассчитанным образом приводит зрителя к «конечному идеологическому выводу».

На этом фоне рассуждения неомарксистов Франкфуртской школы о манипуляционной природе массовой рыночной культуры выглядят, мягко говоря, натянутыми. Это не означает, что в ней нет производителей, которые хотели бы манипулировать своими потребителями, да и во время войн мы видим работу пропаганды во всех современных странах: силу печатной прессы осознал уже Наполеон.

Но отсутствие монополии на культурную политику и культурное производство, неизбежная конкуренция, существующая в буржуазном государстве, — все это в конечном счете обрекает такого рода затеи на провал. Там, где действует принцип открытой состязательности, нет основы для возможности тотального целенаправленного манипулирования.

— Почему же так случилось, что в России словосочетания «культурная индустрия» или «креативная индустрия» вызывают такое сопротивление?

— Дело здесь, конечно, не в работах Адорно и Хоркхаймера, которые мало кто читал. Дело в советском прошлом. Упрощенно говоря, это объясняется тем, что в советском обществе искусство существовало вне рынка в обычном смысле этого слова. Советская идеология рассматривала сферу культуры в двух основных плоскостях.

Как сферу пропаганды и манипуляции, но также как некую объективную потребность, по мере удовлетворения которой человек движется от более простых к более сложным культурным произведениям, приобретая при этом все более развитые навыки, необходимые для жизни в советском обществе.

Ранний советский период, период авангарда и советской культурной революции, — это эпоха доминирования авангардистского дискурса «формовки» нового человека. Советская культурная революция имеет вполне четкие границы — это период с 1921 года, когда Ленин в поздних своих статьях и выступлениях объявляет о необходимости перехода к политике «культурничества», до 1939 года, когда на XVIII съезде ВКП(б) Сталин объявляет о том, что задачи культурной революции успешно выполнены.

Именно в годы второй пятилетки инфраструктура советской государственной культурной политики приобретает размер, сопоставимый с ее нынешней мощностью в России, — по количеству библиотек, клубов, театров, численность которых выросла за эти годы в несколько раз.

— Повлияла ли Великая Отечественная война на этот процесс?

— Война и послевоенный период являются, конечно, эпохой чрезвычайного положения, которую следует рассматривать отдельно. К вопросам культурной политики и повестке 1939 года происходит возврат лишь в 1952–1953 годах. Тут происходит очень интересный поворот.

Во-первых, власть возвращается к идее развития «всесторонне развитой» или «гармонично развитой» личности как некой идеальной цели, к которой стремится советское общество. Это не новация Сталина, это возвращение к программе большевиков, принятой в 1903 году на II съезде Российской социал-демократической рабочей партии, где целью пролетарской революции объявлялось как раз «обеспечение благосостояния и всестороннего развития всех членов общества».

Второе важное изменение — резкое снижение накала героического авангардистского дискурса конструирования нового человека. Культура переводится в режим рутинного функционирования и бюрократизируется в рамках создания в 1953 году первого в мире Министерства культуры. В своих работах 1952 года Сталин характеризует новую фазу развития социализма в стране как построение общества, в котором осуществляется «обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества». Тут стоит обратить внимание на два момента.

Во-первых, здесь содержится очень сильная антропологическая предпосылка: человек — это существо, у которого есть объективная потребность в потреблении культуры, причем она постоянно растет. Это очень сильное допущение, характерное скорее для эпохи Просвещения и XVIII века, чем для тех представлений о человеке, которые складываются позднее, начиная с XIX века.

Во-вторых, важным является понятие «потребности». Дискурс культурной политики с этого момента становится дискурсом потребностей и, соответственно, удовлетворяющих эти потребности услуг. Следствием этого поворота является также то, что ресурсное обеспечение этой сферы теряет в СССР приоритетный характер, поскольку приоритетной для советской экономики была не сфера услуг, а сфера производства.

Представление о том, что у человека, у всех людей без исключения, есть потребность в удовлетворении постоянно растущих «культурных потребностей», получает затем и правовую фиксацию в рамках советской Конституции 1977 года. И если мы посмотрим на действующую Конституцию Российской Федерации, то увидим, что пункты ее 44-й статьи, посвященной культуре, являются несколько сокращенными версиями статей советской Конституции. Уникальность современной российской Конституции состоит в том, что аналогичных конституционных гарантий в этой сфере нет ни в одной европейской стране.

А в 2020 году их стало еще больше, так как у нас появился четвертый пункт статьи 68, где сказано: «Культура в Российской Федерации является уникальным наследием ее многонационального народа. Культура поддерживается и охраняется государством». Иными словами, мы живем в государстве с необычайно большими государственными гарантиями в области культуры, и этой самобытности мы обязаны советскому прошлому.

— Именно поэтому многие деятели культуры так ностальгируют по советским временам и сетуют на то, что сегодня культура превращается в сферу услуг?

— Да, но вот считают они так зря. Этой трансформации — движению к услугам — мы обязаны как раз позднесоветскому периоду. Интересно, что в это время также существовало недовольство этим, художники стремились вернуть в искусство революционный дух авангарда.

Этому есть потрясающие свидетельства, например коллективное письмо 1974 года, написанное группой художников, лидером которых был Элий Белютин, и направленное в ЦК партии и лично Михаилу Суслову. В этом письме они требуют отставки Суслова, поскольку тот покровительствует «буржуазному» искусству в СССР, а также заявляют о необходимости возврата к «ленинским», то есть авангардно-революционным, принципам искусства.

Мы видим, что художники стремятся поднять свой статус с уровня обслуживания публики до статуса авангардного отряда, выполняющего важнейшую роль в обществе. Аналогичная риторика встречается и у современных представителей сферы культуры. Например, в Концепции проекта федерального закона «О культуре», который обсуждался в 2019 году, говорится: культура является «услугой» только в том смысле, в каком услугой всему обществу являются армия, правоохранительные органы или правительство.

Это, по сути, воспроизводство позиции советских художников-авангардистов 1970-х годов: деятельность в сфере культуры — это не услуга, это служение, требующее к себе особого отношения. Любопытно, что даже в советском контексте предметом критики здесь становится именно сближение сферы культуры с рынком. В упомянутом мною письме 1974 года его авторы связывают процесс «обуржуазивания» советского искусства с тем, что художники в СССР получают за свою деятельность небывалые гонорары.

— Однако если уйти из совестного контекста, то как складывались отношения культуры и рынка? Вот художник, который себя продает, и художник, который служит, — здесь существовала оппозиция?

— Конечно, мы знаем примеры современных творцов, которые вовсе не ориентировались на извлечение прибыли из своих творений. Например, Роберт Музиль писал свой неоконченный роман «Человек без свойств» в течение 20 лет, какой уж тут рынок. Но это исключение, правило является обратным. Возьмем ли мы Леонардо да Винчи, Рафаэля или иконописцев, — это всегда определенный рынок.

Не обязательно рынок массового спроса. Часто художников поддерживали покровители и патроны вроде Лоренцо Медичи, но всегда выражением того, что искусство кому-то нужно, было также и экономическое измерение. Александр Пушкин, с которого мы ведем отсчет современной русской поэзии, был и первым русским автором, для которого гонорары были существенным источником его доходов.

Он весьма тонко рефлексировал эту проблему, вспомните знаменитый «Разговор книгопродавца с поэтом»: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Приведу еще один пример из другой области. До революции село Мстёра, которое мы сегодня знаем как центр лаковой миниатюры, было крупнейшим иконописным центром в стране. Так вот, 2000 мастеров, которые жили в Мстёре, производили примерно два миллиона икон в год,— это настоящее массовое рыночное производство.

Но и в советском обществе, где искусство, на первый взгляд, было ограждено от экономики, также был свой серьезный рынок: востребованные художники, вписанные в систему творческих союзов, действительно могли получать очень большие гонорары. Особенность советской системы состояла в том, что там был защищен также и художник, который на рыночный успех никогда не мог бы рассчитывать. Были, конечно, периоды, когда некоторые области искусства были от этого почти полностью ограждены, так как рассматривались как важнейший фронт пропаганды.

Например, кино при Сталине, который полностью лично контролировал выпуск кинокартин. В итоге выпуск кинолент в СССР к концу его жизни чрезвычайно затормозился. И вот такой характерный момент: сразу после смерти Сталина, еще до разоблачения «культа личности», с производства сняли целый ряд запланированных фильмов на историко-биографические темы. Причина этому — низкий спрос на них, зрители не хотели смотреть фильмы о великих людях, их больше интересовало комедийное или приключенческое кино, которое начинает появляться только в поздний советский период.

— То есть рынок всегда выступал в качестве института, который давал оценку тому, что художник создал?

— Конечно. При этом здесь есть важная трансформация, которая произошла с искусством при переходе к современному обществу, обществу модерна. Она состоит в двух вещах. Во-первых, искусство автономизируется, оно начинает пониматься как некая особая, самостоятельная область. До этого искусство никогда и нигде не обладало самостоятельностью, оно было привязано к религии, к власти, к бытовым вещам, к низовому развлечению — в форме балагана.

Автономизация искусства происходила в первую очередь на философско-теоретическом уровне: возникает самостоятельная дисциплина — эстетика, важнейший этап на пути этой автономизации — выход «Критики способности суждения» Иммануила Канта.

Искусство не только обособляется, но и приобретает в современном обществе очень высокий статус, так как оно воспринимается как сфера, где господствует важнейшая современная ценность — свободное творчество, которое является источником новизны. Сегодня, кстати, мы видим, что искусство утрачивает монополию на эту сферу. Два важнейших понятия современной экономики — «креативность» и «инновации», а ведь это не более чем демократизация традиционной роли современного художника как «творца нового», как художественного гения, который создает новые правила игры, а не следует существующим.

Вторая важнейшая трансформация — искусство приобретает историческую перспективу, что находит себе выражение в появлении музея искусства в современном смысле слова. Причем это историческое измерение простирается не только в прошлое, но и в будущее. Это принципиальный момент, так как одновременно с историзацией искусства происходит и релятивизация его эстетической оценки.

Возникает понимание, что наша собственная оценка искусства не является абсолютной. Произведение искусства, которое не нравится современникам, может быть оценено следующими поколениями. Ван Гог при жизни был беден, его живопись не была оценена ни критиками, ни рынком. Если бы рынок был в современном обществе единственным критерием оценки, то мы бы лишились львиной доли как прошлого, так и современного искусства. Этого не происходит, так как общество модерна формирует особые институты, которые, признавая автономию и исторический характер искусства, защищают некоторые его сегменты от рынка.

— То есть они как бы создают среду, в которой художник высвобождается и может действовать, условно говоря, исходя из своего собственного эстетического принципа, не ориентируясь на рынок, на локальных заказчиков?

— Совершенно верно. Важнейший из этих институтов — это музей. Любопытно, что именно музей был тем пространством, который приютил у себя классический авангард. В этом есть свой парадокс и ирония, ведь авангардисты требовали уничтожения музея. Музей, говорит Маринетти, это кладбище искусства.

Ему вторил Казимир Малевич: «Всякое собрание старья приносит вред». Но как раз авангардистское искусство, пронизанное риторикой массового индустриального производства, плохо приспособлено для того, чтобы выйти на улицу, — оно попросту непонятно массовому зрителю.

Ликвидация пестрого разнообразия авангардистских течений в СССР и переход к канону социалистического реализма — во многом следствие того обстоятельства, что авангард не мог выполнить то, к чему постоянно призывал, — соединить искусство с жизнью. Соцреализм в чем-то ближе народному лубку, он понятен, а Малевич— нет.

Сказанное касается не только классического авангарда, но и современного искусства как такового. Оно не может выжить на рынке — где-нибудь на вернисаже в Измайлове. Для него современное общество создает особые институты, музеи современного искусства, арт-резиденции, формирует свою особую рыночную инфраструктуру, где существуют критики, галереи, биеннале.

Но есть простой фактор — материальная емкость этой инфраструктуры, но и тут современное искусство находит выход, оно становится мимолетным. Художественный перформанс — это то, что происходит здесь и сейчас, следовательно, ему не нужно помещение, где его затем хранить. Инсталляция — это опять же быстротечная форма современного искусства, она на время, а не навсегда, в отличие от классической скульптуры.



https://portal-kultura.ru/articles/world/332132-kulturolog-vitaliy-kurennoy-vozmem-li-my-leonardo-da-vinchi-rafaelya-ili-ikonopistsev-eto-vsegda-opr/
завтрак аристократа

Дмитрий Воденников Крышка предательства 31.03.2021

Крышка предательства


Никогда не замечал в натюрморте Петрова-Водкина, там, где стакан чая, цветы, синие и жёлтые, коробок спичек, отражающий предметы металлический кофейник, два яйца, одно простое, другое золотое (три, три яйца: левое, белое, ещё появляется в зазеркалье кофейника), никогда не замечал раньше там морду кота. В трёх серебристых гранях кофейника. Вот пса в верхнем левом углу, выглядывающего из-под стола, ещё замечал – не с первого раза. А кота – никогда.

А кот там есть.

Этот кот похож на наше непрощение. Когда ночью перед тем, как заснуть, вдруг думаешь: «Если буду умирать – некоторым людям ничего не скажу. Нет. Заберу, уплывая в беспощадную тьму, у кое-кого из остающихся монету прощания. Пусть они стоят, держат в руке пустой воздух – пусть несут дальше свой грех предательства или измены».

Детские пошлые мысли, тёмная звериная душа, духовная жизнь кота. (Который даже в чайнике почти не отражается.)

Но что ж делать: никто не обещал изменникам лёгкой участи.

«К предательству таинственная страсть». Это строчка, не спетая Аллой Пугачёвой в песне из «Иронии судьбы», меняет стихотворение Ахмадулиной с лирического полюса на обличительный. Я никогда об этом не знал: актриса Хаматова рассказала.

По улице моей который год
звучат шаги – мои друзья уходят.

Мы так привыкли, что этот текст о сентиментальной нежности, что удивляемся, когда узнаём, что это совсем не так. Что он – о предательстве. О том, как бежали, взявшись за руки (почему-то этот детский жест особенно врезается в читательскую память), два молодых поэта, которых Пастернак много опекал и которые однажды приехали просить у него разрешения на отречение. «Можно и мы подпишем? Можно и мы выступим? А то...» – «Конечно, выступайте, конечно, подписывайте» – примерно так ответил им Пастернак.

Тогда они и побежали. По участку его дачи, к калитке, взявшись за руки. Как в детской игре. Возможно, они и были как дети. Спросили разрешение на предательство у поэта-отца и побежали.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.

Это одна из трёх пропущенных строф, которые Рязанов не взял в песню. И правильно сделал: их сложно петь, да и слишком туманны. Но как же меняется финал, если знать истинный смысл стихотворения. (Хаматова показывает его по-актёрски точно.)

...После всей мудрости и печали, которые автор сможет познать, после всей тиши библиотек, куда уйдёт, в кругу одиночества (Ахмадулину сперва исключили из Литинститута за отказ подписать что-то против Пастернака – потом, правда, восстановили), после всех открытых ей природой детских секретов Ахмадулина опять вспоминает о друзьях.

И вот тогда – из слёз, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.

В этот момент – как раз в середине последней строки – Чулпан Хаматова резко рубит рукой воздух и отделяет «растворятся снова» от «появятся». Маленькая гильотинка ладони. Кыш. «Не надо возвращенья».

...Этого мстительного кота в ахмадулинском стихотворении как будто нет. Но он там есть. Ничего не простивший кот Шрёдингера – он отражается в этом кофейнике. Ещё мгновение – и он скинет мстительной лапкой крышку.




https://lgz.ru/article/13-6778-31-03-2021/kryshka-predatelstva/

завтрак аристократа

Дарья Ефремова «Живой культ Гагарина — часть нашей идентичности» 2 апреля 2021

ПИСАТЕЛЬ ЛЕВ ДАНИЛКИН  -  О ТОМ, ПОЧЕМУ ПЕРВОГО КОСМОНАВТА ЛЮБЯТ БЕЗ МАНТР И ИСКУССТВЕННОЙ МИФОЛОГИЗАЦИИ


Лев Данилкин уверен, что доживи Юрий Гагарин до середины 1980-х годов, его неминуемо вынесло бы в политику. Считает, что к настоящему Гагарину мы приблизимся не раньше, чем будет опубликован его дневник. И рад, что дочери первого космонавта запретили использование его имени в маркетинге. Об этом писатель рассказал «Известиям» после презентации на ярмарке Non/fiction-2021 нового издания своей книги «Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года».

— Вы пишете, что полет Гагарина был чем-то вроде Красной Пасхи, он стал популярнее «Битлз», Мэрилин Монро и Че Гевары. Как именно этот полет изменил мир?

Одно дело всю жизнь прожить в запертом пространстве. И совсем другое — получить доказательства, что выход в принципе есть и ТУДА можно попасть. То есть полет Гагарина дал нам принципиально другое ощущение мира — что человек не привязан к Земле, что пространство для маневра есть, что если всё кончится — это не конец. Плюс краткосрочный — хотя как краткосрочный, вот 60 лет уже отмечаем — эффект: ощущение причастности к победоносной нации.

— Можно ли считать полет Гагарина оправданием «советского проекта»? Многие говорят: «да было трудно, были репрессии, дефицит, плановая экономика, но ведь был и Гагарин».

— «Cоветский проект» задумывался как модернистский: изменение мира к лучшему на основе научных данных. Издержки для граждан оказались крайне высоки, нельзя оправдать истребление людей. Многие сегодня уверены, что советские 70 лет — это потерянное время, абсурдный эксперимент. Однако факт, что СССР удалось осуществить жизненно важную догоняющую модернизацию и обеспечить себе суверенитет. И вершиной, акме этого стало 12 апреля 1961 года. И если вы имеете хоть какое-то отношение к СССР, то вам есть чем гордиться.

Советский период никакой не абсурд — 12 апреля тому идеальное доказательство: мы до сих пор являемся не просто формальными наследниками, но бенефициарами деятельности Королёва и Гагарина. «Их», ставшее «нашим» 12 апреля позволило человечеству сделать огромный шаг в сторону космического «запасного выхода», который — не надо быть Гретой Тунберг, чтобы понять это, — рано или поздно понадобится.

Разумеется, кроме радужной стороны у этого триумфа были и менее приятные: например, именно успех в космосе позволил руководству СССР отвлечь внимание от жестокого, по-живому, разделения Берлина на два города летом 1961-го. И это тоже часть истории Гагарина, не вычеркнешь.

123

Фото: ТАСС/DPA
Юрий Гагарин перед космическим полетом, 12 апреля 1961 года

— На выставке-ярмарке Non/fiction вы говорили, что 12 апреля 1961 года и 9 мая 1945 года — две высших точки советского миропорядка. Стоит ли делать 12 апреля национальным праздником, выходным и выстраивать вокруг него современный «нацбилдинг»?

— Мне бы не хотелось, чтобы культ Гагарина из нынешнего абсолютно народного, низового, натурального, счастливого превратился в официальный с обязательными мантрами с трибуны и отдельной строкой в УК за оскорбление космонавтов. Мне кажется, живой культ Гагарина — с домашним отмечанием 12 апреля, с самопальными, похожими на святилища, музеями первого космонавта, с чтением стихов в детских садах, со считалочкой про «летит-летит Гагарин» — всё это часть нашей национальной идентичности. Не надо это никак регулировать и искусственно мифологизировать, редкий случай, когда и так всё хорошо, мы справляемся.

— Да, более того, Гагарин, как Достоевский и Тальков, — фигура масскульта. В пробках больших городов слушают «Гагарин, я вас любила», а чуть отъедешь от столицы, так там на заборе написано: «Юра, мы всё прохлопали» или «Юра, мы всё исправим».

— На самом деле это квазирелигиозный культ, и я, пожалуй, рад, что дочери Юрия Алексеевича запрещают использование его имени в маркетинге, иначе тут всё было бы в «гагарине» — от крекеров до новых моделей «Лады», и это девальвировало бы образ. Особенность этого культа в том, что Гагарин для людей 1960-х и сегодняшних воплощает несколько разные вещи.

Если раньше Гагарин был гарантией того, что в космос полечу и я тоже, то сегодня он один из «наших», такой прекрасный, лучащийся, лучший, неземной — свой. Не факт, что вам удастся полететь в космос, но зато, благодаря Гагарину, вы как бы УЖЕ слетали в прошлом. Он за всех нас слетал. Собственно, ровно вот это коллективное ощущение и транслируется посредством названия моей книги «Пассажир с детьми».

празднование

Народные гуляния в честь полета в космос Юрия Гагарина, Москва, 12 апреля 1961 года

Фото: ТАСС/Александр Коньков

— Почему именно он идеально подошел на роль народного святого? Не потому ли, что он пример небывалого подъема социального лифта, а заодно и «каратаевский» тип, эдакий народный философ, чья жизненная стратегия сводится к «не нашим умом, а Божьим судом»?

— Религиозное почитание — довольно иррациональная вещь: почему в Италии пишут иконы с Марадоной, а в России — с Тальковым? С Гагариным связаны воспоминания о счастливом моменте истории. Все, кто тогда жил, помнят, где они были утром 12 апреля. И сам Гагарин был складный, ладный, красивый, и погиб он рано — странной, так и не объясненной загадочной смертью, видимо, не угодив кому-то. Это я транслирую коллективные представления в самом общем виде. Мне кажется, в сумме это может давать культ в хорошем смысле: народную любовь, приязнь.

— Вы много общались с людьми, знавшими Юрия Алексеевича. Например, ссылаясь на воспоминания его одноклассника, Льва Толкалина, вы пишете о чуть ли не полукриминальной юности первого космонавта.

— Не стоит всё же преувеличивать «неформальный» характер юности Гагарина — да, он вырос в послевоенной, очень бедной, наполненной дешевым оружием среде, но довольно быстро был мобилизован институциями, где ценится дисциплина и лояльность государству, которое настаивало, что монополия на насилие именно и только у него.

Возможно, застрянь он надолго в какой-то дворовой среде, он развил бы в себе черты, свойственные лидерам такого рода групп: у него были выдающиеся способности к адаптации — психологической и физиологической. Но он совершенно сознательно на наше счастье выбрал другой путь.

Что до «каким был в действительности», я точно знаю, что он был сложнее, чем «складный-ладный-веселый». Мы знаем, что он всё время менял — методично, упорно — свои профессиональные идентичности: переучивался и доучивался. Имеет смысл вспомнить еще одну ипостась Гагарина — одного из двух соавторов книги «Психология и космос», где он очень трезво описывает свой психотип: сангвинический.

Хотя он, конечно, не всегда был таким бодрым, знакомые отмечали его склонность к меланхолии и сентиментальности. Но я бы все-таки подождал детально реконструировать его характер, многое станет ясно, когда будет опубликован дневник Юрия Алексеевича, который он вел как минимум с 1961-го и до самой гибели.

123

Фото: ТАСС/Яков Рюмкин
Юрий Гагарин дома во время чтения, 12 января 1961 года

— Рассказывают, что он проделал огромный путь от простого парня до светского человека, манеры которого вызывали восхищение на приемах в Букингемском дворце.

— Ну как «проделал»? Он и до того, как слетал, не то чтобы сморкался в занавеску. В конце концов, он с детства читал классику в диапазоне от Карамзина до Горького и от Золя до Хемингуэя. Он развивался в офицерской среде государства, которое только что победило в мировой войне, в котором всё было пронизано уважением к своей культуре, и эта среда была гораздо ближе к аристократической среде, описанной в «Войне и мире», чем к нынешним вульгарным манерам.

Я не склонен романтизировать такие вещи, но всё же простые люди эпохи культа образования и прогресса были гораздо — гораздо! — более сложносочиненными, чем нынешние. Шукшин и Гагарин в этом смысле очень типичны для своего времени.

— Какие перспективы открывались перед Гагариным, останься он жив?

— Я думаю, что, доживи он до середины 1980-х, его неминуемо вынесло бы в политику. Потенциал приязни электората у него был более значительный, чем у любого другого действовавшего тогда политика, плюс колоссальный дипломатический опыт, несколько образований, лидерские качества. Он был бы воплощением идеи прогресса, идеи успешного государства, тот, на кого возлагаются надежды на преодоление кризиса. Всё это позволяет увидеть в Гагарине идеального представителя харизматичной бюрократии. Выигрывает, особенно в долгосрочной перспективе, тот, кто не выглядит самозванцем, кто воплощает собой некую большую структуру — глубинное государство, если угодно.

— Название «Пассажир с детьми» отсылает к шутке Гагарина о том, что в старости он станет распорядителем в парке космических аттракционов для детей. Насколько освоение космоса обмануло его ожидания?

— Все-таки между «пассажиром» и «пассажиром с детьми» есть разница, но в другую сторону — как «государь» и «милостивый государь». Обмануло ожидания, пожалуй, слишком сильно сказано: ничего глобально не изменилось. Да, в космосе несметные сокровища, «горы хлеба и бездны могущества». Но эйфория относительно их доступности прошла. Мы, в отличие от людей шестидесятых, тертые калачи, мы знаем, что вряд ли при нашей жизни даже и по орбите-то хоть разок слетаем — не то что «на Марсе будут яблони цвести». Будут, конечно, но нам этих яблок не попробовать, увы.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Лев Данилкин родился в городе Винницы в 1974 году. Окончил филологический факультет и аспирантуру МГУ. В 1999–2000 годах был шеф-редактором журнала Playboy. Автор биографии писателя Александра Проханова «Человек с яйцом», биографий Юрия Гагарина и Владимира Ленина в серии «ЖЗЛ». Лауреат премии «Большая книга».



https://iz.ru/1145281/daria-efremova/zhivoi-kult-gagarina-chast-nashei-identichnosti

завтрак аристократа

Е.ТРОСТИН Навстречу Утренней звезде: распространится ли на Венеру наш суверенитет 25.03.2021

07-VENERA-3.jpeg




Венера издавна считалась русской. Наверное, точкой отсчета тут послужило открытие Михайло Ломоносова. Великий русский ученый, наблюдая в 1761 году прохождение планеты «поверх» солнечного диска, первым в мире сделал вывод о наличии вокруг нее атмосферы, а в своем знаменитом трактате «Явление Венеры на Солнце, наблюденное в Санкт-Петербургской Императорской Академии наук мая 26 дня 1761 года» высказал мысль о существовании там разумной жизни.



Свою гипотезу Михайло Васильевич подкрепил богословскими тезисами: «Василий Великий, о возможности многих миров рассуждая, пишет: «Как горшечник, с одинаковым искусством сделавший тысячи сосудов, не истощил тем ни искусства, ни силы, так и Создатель этой вселенной, имея творческую силу, не для одного только мира достаточную, но в бесконечное число крат превосходнейшую, все величие видимого привел в бытие одним мановением воли».

В России XVIII века, в отличие от Франции, наука не боролась с религией, а нередко искала в ней суть своих изысканий. Ломоносов относился к Венере не только как ученый, но и как поэт, чувствовал ее неизъяснимое притяжение — ведь не зря же нарекли ее в честь древнеримской богини любви. Еще называли Утренней звездой: в минуты рассвета на небосводе остается лишь она одна, все остальные космические тела, кроме Солнца, с Земли не видны. А Венера призывно сияет: «С добрым утром!».

В рассуждениях русского ученого, конечно, имелся резон: ближайшая к нам планета Солнечной системы и третий по яркости объект на небе (после Солнца и Луны) позволяет наблюдать за собой в хорошую погоду без телескопа. Правда, рассмотреть рельеф крайне сложно: плотная атмосфера почти полностью скрывает его очертания от постороннего взгляда. Размеры Венеры и Земли сопоставимы — недаром эти планеты издревле называют сестрами. Расстояние между ними в разное время колеблется от 38 до 261 миллиона км (для сравнения, до Марса — от 55,76 до 401 млн. км). Но есть у этой сестры и свои специфические особенности, о чем исследователи знали задолго до того, как полеты в космос стали реальностью, к примеру, период обращения вокруг своей оси — самый большой среди всех планет — составляет 243 земных суток. Сей факт установлен давно, а в космическую эру ученые узнали о нашей ближайшей космической соседке очень много неожиданного.



РАКЕТА НА ВЕНЕРУ



Великий первооткрыватель космоса академик Сергей Королев мечтал о полетах на Утреннюю звезду еще до Великой Отечественной, когда делал первые шаги в ракетостроении. Похожие мечты были и у других отцов-основателей мировой космонавтики — у Константина Циолковского, Валентина Глушко, Вернера фон Брауна...

Ближе всех к воплощению дерзких замыслов подошли советские ученые. Первые старты к Венере планировалось осуществить еще в июне 1959 года. Но у тогдашних ракет не хватало мощи для подобного прорыва. Станцию «Венера-1» запустили за два месяца до космического старта Юрия Гагарина. В то время в «фирме Королева» появилась четырехступенчатая «Молния» из семейства знаменитой «Семерки», Р-7. Она-то как раз и открыла человечеству путь в космос. И дорогу к Венере проложила.

Станция пролетела мимо нее, не выполнив намеченной программы, и тем не менее осталась в истории — как первый рукотворный аппарат, предназначенный для исследования планет.

И все-таки попытка приблизиться к Утренней звезде не была вовсе безуспешной, у наших ученых появился «сын ошибок трудных» — опыт. Кстати, многие тогда предполагали, что Венера покрыта океаном, поэтому первые аппараты представляли собой своеобразные амфибии. Затем оказалось, что она — самая засушливая планета, и воды на ней практически нет.

Достигла ее поверхности только третья по счету советская автоматическая станция. 1 марта 1966 года аппарат «Венера-3», на борту которого находились металлический глобус Земли и вымпел с изображением герба СССР, выполнить мягкую посадку не смог, врезался в грунт и исчез с радаров, и тем не менее ознаменовал своим полетом историческое достижение — первый контакт земного объекта с иной планетой Солнечной системы. К тому времени выяснилось, что энергии от Солнца Венера получает в два раза больше, чем Земля. Секрет венерианской жары прост: его создает парниковый эффект, ведь атмосфера соседки почти на сто процентов состоит из углекислого газа.



ГЛАВНОЕ — МЯГКО СЕСТЬ



Все космические дела в СССР долгие годы вел наш засекреченный гений, главный конструктор-ракетчик, академик Королев, который во многом воплотил мечты Циолковского. Сергею Павловичу принадлежала идея создания автоматизированных станций для изучения других миров. Еще при жизни он доверил свой проект Георгию Бабакину, ученому, возглавлявшему Конструкторское бюро НПО имени С.А. Лавочкина. Георгий Николаевич и его соратники в Химках (институт и по сей день располагается в этом подмосковном наукограде) не только создали уникальные космические аппараты, но и руководили их посадкой на Венеру, получали оттуда информацию, то есть полностью курировали и контролировали процесс. Над космической программой трудились годами, в три смены, практически без выходных — так вдохновляла и манила их Утренняя звезда.

Бабакина интересовали не только новые технологии и способы их применения на космических «беспилотниках». Он любил заглядывать в цех, где ему, старому связисту, необходимо было прощупать каждую деталь. Проектанты, сдувавшие с «изделия» каждую пылинку, нервничали: «Георгий Николаевич, вы бы полегче: не дай бог, сломаете что-то!». А тот обыкновенно отвечал: «Если я сломаю, то при входе аппарата в плотную атмосферу это все сразу развалится».

Наконец, станция была готова. Она состояла из двух отсеков, орбитального и спускаемого, а их общая масса составляла 1180 кг. Ученые снабдили свое детище приборами радиокомплекса, астроориентации, управления, терморегулирования, химическими источниками тока и электронным блоком радиационного дозиметра. От высоких температур защищала специально разработанная система теплоизоляции. Купол парашюта был изготовлен из термостойкой ткани, рассчитанной на работу при 530° по Цельсию. На спускаемом аппарате установили приборы для измерения температуры и давления.

Перелет, как и предполагалось, занял 120 суток и прошел без нештатных ситуаций. Таковые начались при входе в атмосферу планеты. Вышел из строя телеметрический коммутатор, и передача сигнала оттуда оказалась затруднена. И все-таки историческая посадка состоялась. Парашют раскрылся на высоте около 55 км от поверхности. Увесистый 500-килограммовый аппарат удачно преодолел атмосферный слой негостеприимной сестры-соседки Земли и «привенерился».

Сигналы принимались в течение 53 минут, в том числе 23 минуты — непосредственно с поверхности, а затем прекратились. Для столь уникального эксперимента более двух десятков минут — совсем немало, за это время была получена бесценная информация о климате планеты. Освещенность на ней оказалась примерно такой же, как у нас в пасмурные дни. Благодаря данному факту ученые поняли, что на Венере можно проводить фото- и видеосъемку. Полученные сведения позволили в дальнейшем рассчитать значения давления и температуры на ее поверхности. Комплексное изучение наши ученые, естественно, продолжили.

Успех «Венеры-7» помог Бабакину и его коллегам наметить путь для усовершенствования космической техники на десятилетия вперед. Конструкция и технология изготовления аппарата стала основой для разработки ноу-хау марсианского направления, астрофизических спутников.

Накануне нового, 1971 года газеты триумфально рапортовали об очередном космическом достижении советской науки. Голос с Венеры стал для всей страны лучшим праздничным подарком. Это была настоящая победа, журналисты уже вовсю фантазировали, представляли, как через несколько лет наши аппараты станут не только «прилуняться» и «привенериваться», но и «примарсианиваться» и даже «приальфацентавриваться». Казалось, что для космонавтики СССР нет ничего невозможного. И вот что удивительно: прошло полвека, а «Венера-7» остается самым ярким прорывом автоматических станций, самым впечатляющим броском на классические планеты, за которыми наблюдали через простейшую оптику еще ученые поколения Галилео Галилея. Человечеству с начала 1970-х так и не удалось закрепить свое присутствие в дальнем космосе.



РАЗВИВАЕМ УСПЕХ



Тогдашний успех вдохновил многих, и запуски аппаратов в том же направлении продолжились. Станция «Венера-8» смогла взять пробы грунта и проанализировать его. «Венера-9» и «Венера-10» сделали первые в истории черно-белые фотографии поверхности. «Венера-13» смогла записать тамошний звук и передала первые цветные изображения. Последний аппарат серии, «Венера-16», был запущен в 1983-м и в течение двух лет проводил радиолокационное картографирование. Наконец, 11 июня 1985 года автоматическая станция «Вега-1» вошла в атмосферу планеты и спустя час опустилась на ее поверхность.

Добытые советскими межпланетными аппаратами данные показали, что искать следы жизни на Венере бессмысленно: температура там почти всегда близка к 500 градусам, атмосферное давление в 90 раз превышает земное, а озера наполнены жидкой углекислотой; облака в небе состоят в основном из серной кислоты, которая проливается дождями; в атмосфере практически отсутствует кислород, — условия просто-напросто невыносимы для живых организмов. Однако это вовсе не означает, что Венеру не нужно исследовать.

После тех громких достижений Советского Союза ее уже во всем мире стали называть «русской планетой». Что же, тем печальнее, что в последние 30 лет рейсы с российских космодромов в этом направлении не осуществлялись. Развал девяностых сыграл поистине роковую роль.



ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ...



Трудно представить, как советским ученым в прежнюю, доинтернетную эпоху, когда компьютерные технологии пребывали на стадии «каменного века», удавалось совершать настоящие чудеса. И в то же время понятно: эти люди умели мечтать, работать и достигать поставленной цели. Не секрет, что в последние десятилетия ярких прорывов в мировой космонавтике стало значительно меньше, чем полвека назад. Хотя вроде есть обоснованная надежда на то, что в ближайшие годы нас ждет ренессанс межпланетного освоения — на новом уровне технической оснащенности.

Осваивать Венеру можно и нужно, причем в значительной степени не на поверхности, а в атмосфере. Существуют программы, связанные с заселением туда облаков с помощью своего рода дирижаблей. Скорее всего, там будут работать не люди, а заменяющие их носители искусственного интеллекта.

Вряд ли стоит сомневаться в том, что будущее человечества связано не только с Землей, нашей колыбелью, но и с космическим пространством, которое все еще остается для нас во многом таинственным и опасным. Прав был Дмитрий Рогозин, когда назвал Венеру «сущим адом», имея в виду ее климат и то, как сложно работать там и на поверхности, и в атмосфере. Но продолжить уникальные опыты наших ученых 1970-х необходимо, в связи с чем глава Роскосмоса выдвинул план новой миссии на Утреннюю звезду — «Венера-Д».

Россия возобновит исследования благодаря космическим аппаратам с 4–6 спускаемыми модулями. Те доставят сюда образцы венерианского грунта, специалисты изучат и их, и особенности атмосферы планеты, возможно, перенесшей целый ряд климатических катастроф, исследуют природу ее эволюционных процессов. Эти знания пригодятся как на Земле, так и в космосе. Техника будущего наверняка позволит справиться с угрозами венерианского климата, и мы еще узнаем немало всевозможных захватывающих подробностей. Скажете, звучит слишком оптимистично? Но без такого качества, как оптимизм, космос не покорить.




https://portal-kultura.ru/articles/history/332127-navstrechu-utrenney-zvezde-rasprostranitsya-li-na-veneru-nash-suverenitet/
завтрак аристократа

Е.Гущина Самые знаменитые пираты (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2533071.html



Генри Морган (1635–1688)


Генри Морган на фоне Панамы в 1671 году. XVIII век© Getty Images



Капитан Морган — прообраз героев романов Рафаэля Сабатини «Одиссея капи­тана Блада» и Стейнбека «Золотая чаша» — знаменитый и удачливый англий­ский приватир, король пиратов Карибского моря. Правда, после публикации английского перевода книги Александра Эксквемелина «Пираты Америки» в 1678 году Морган подал в суд на издателя: его возмутил сам факт того, что его назвали пиратом  : в суде он заявлял, что в жизни не испытывал к пиратам ничего кроме ненависти. Тяжбу он выиграл, получив 200 фунтов и публичное извинение.

Никто не знает точно историю появления Генри Моргана в Вест-Индии  . Считается, что детство он провел в Уэльсе в семье зажи­точных фермеров, а в 1654 году присоеди­нился к войскам Кромвеля в Портсмуте и отправился с армией на Карибы, чтобы атаковать испанцев. Есть и другая версия: мальчи­ком его выкрали в Бристоле (или, может быть, в рабство его продали роди­тели), сделали корабельным слугой и продали на плантации Барбадоса.

Впервые имя Моргана появляется в отчете губернатора Ямайки в августе 1665 года. А уже в январе 1668 года Совет Ямайки поручает ему «собрать английских прива­тиров и захватывать пленных испанской нации, посредством чего он мог бы узнать о намерениях неприятеля вторгнуться на Ямайку». Так Морган получил официаль­ное разрешение начать войну против испанцев в Вест-Индии. Он захватывал и грабил города, подчас используя совер­шенно подлые приемы. Так, во время штурма одной из крепостей пираты выставили перед собой живой щит из захваченных священ­ников и монахинь. Это позволило им проло­мить стену и ворваться внутрь. Разграбление города сопровождалось пытками местных жителей — англичане требовали выдать места, где спрятаны деньги и другие ценные вещи. Помимо этого, они взяли с жителей выкуп — 100 тысяч пиастров.

Дальше Морган собирался двинуться к Кар­та­хене, однако во время пирушки, устроен­ной им для своих офицеров на флагманском фрегате «Оксфорд», пираты так напились, что корабль загорелся и взорвался. Спастись удалось немногим, однако сам Морган уцелел. С новой командой он продолжил грабежи и убийства на побережье Венесуэлы.

Современники отмечали, что капитан действовал с невероятной наглостью и был отличным стратегом, придумывая и осуще­ствляя сложные морские и сухопутные операции. Поэтому неудивительно, что в 1670 году Совет Ямай­ки пожаловал адмиралу Моргану каперское поручение. Фактически он получил карт-бланш: разрешалось нападать на испанские суда, штурмовать крепости и захватывать города. Также в документе был очень важный для пиратов пункт: «Поскольку флот не получает никакого вознаграждения, он будет забирать все товары и купеческое богатство, захвачен­ное в таких экспедициях, и делить их между собой по своим правилам».

Новые полномочия открыли перед Морганом новые горизонты. Он решил огра­бить самый богатый город американских колоний, принад­лежавший испанцам, — Панаму. Именно сюда свозили все золото и серебро из Мексики, грузили на корабли и отправ­ляли в Старый Свет. Совершив многоднев­ный поход через джунгли, пираты вступили с испанцами в бой под стенами Пана­мы, и в январе 1671 года Панама пала. Для вывоза добычи понадобилось 175 мулов. Кроме драгоценностей было также захвачено около 600 пленников. На берегу реки Чагрес разбойники приступили к разделу добычи, который вылился в скандал и драку: рядовые матросы считали, что их обманывают. Морган не стал дожидаться, чем закончатся эти разбирательства, —с подельниками он забрал большую часть добычи, и отплыл, оставив бывших соратников без кораблей, провианта и трофеев.

Реализовав свою грабительскую экспедицию, Морган нарушил Мадридский договор 1670 года, в котором Англия согласилась пресечь пиратство в Новом Свете в обмен на признание Испанией суверенитета Англии на Ямайке. Англичане немедленно открести­лись от всего, переложив вину на губерна­тора Ямайки — сэра Томаса Модифорда. Того вызвали в Лондон и заключили в Тауэр. Моргана тоже экстрадировали в Англию, но никакого обвинения не предъяви­ли, поскольку он действовал по поручению официальных лиц. Впрочем, вину губерна­тора тоже доказать не удалось. Его вернули на Ямайку в качестве главного судьи. А Моргана в 1674 году возвели в рыцари за преданность, благоразумие и храбрость и направили лейтенант-губернатором туда же.

Морган активно участвовал в управлении Ямай­кой с середины 167о-х по 1680-е годы, а после того, как был оттеснен от полити­ческой деятельности, еще несколь­ко лет жил в свое удовольствие. Его неоднократ­но обви­няли в тайных сделках с пиратами и недо­стой­ном королевского офицера поведении.

Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода (ок. 1680 — 1718)



Эдвард Тич. 1736 годWikimedia Commons



Эдвард Тич послужил прототипом для героев множества фильмов и книг. Главным обра­зом — как негодяй с отталкивающей внешно­стью и омерзи­тельным запахом. Самый известный образ — капитан Флинт в романе Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ». Правда, один из героев романа упоминает, что Черная Борода по сравнению с Флинтом — «сущий младенец». О Тиче снято несколько фильмов и сериалов  .

Описание внешности Тича, сделанное Чарль­зом Джонсоном в книге «Всеобщая история грабежей и смертоубийств»  , создает образ хрестоматийного пирата:

«Физиономию капитана Тича… сплошь покры­вала густая раститель­ность, сразу приковывавшая взгляды. На Америку эта борода наводила ужас… Цвета она была черного, и хозяин довел ее до таких чудовищных размеров, что казалось, будто волосы растут прямо из глаз. Тич имел обыкновение заплетать ее в маленькие, перевитые ленточками косички… и закиды­вать их за уши. Во время сражения он вешал на каждое плечо широкую перевязь с тремя парами пистолетов в кобурах и втыкал под шляпу запальные фитили, так что они свисали, едва не касаясь щек. Его глаза от природы были лютыми и дикими. Невозможно представить себе фигуру более жуткую, нежели этот одержимый бесом человек, сравнимый разве что с фурией из ада…»

Современники вспоминают, что лишь один вид этой бороды, развевающейся по ветру, лишал торговых моряков воли к сопротив­лению. По другим данным, он был просто «высоким худощавым человеком с длинной черной бородой», но тщательно культиви­ровал свой демонический образ. В реаль­ности о Тиче известно гораздо меньше.

Считается, что Тич начал свою карьеру корсаром во время Войны за испанское наследство (1701–1714), а после ее окончания сначала пиратствовал в команде известного разбойника Бенджамина Хорниголда, но быстро получил собствен­ный корабль, который он усовершенствовал и назвал «Месть королевы Анны» и на котором начал разорять поселения на американском побережье (возмож­но, название корабля связано с Войной за испанское наследство, известной в Америке как Война королевы Анны; по другой версии — из сочувствия к послед­ней представительнице династии Стюартов на английском престоле).

Так, в мае 1718 года «Месть королевы Анны» в компании еще нескольких шлюпов, неожиданно войдя в гавань Чарлстона в Южной Каролине — одного из крупнейших атлантических портов, — блокировала нахо­дившиеся там на якоре корабли, их грузы и их богатых пассажиров и потребовал у губерна­тора выкуп за заложников. В противном случае Черная Борода грозил сжечь суда и казнить пленников. Пока в городе велись переговоры, пираты прогули­вались по берегу и запугивали местное население. Властям пришлось отку­питься значительной суммой денег, медикаментами и провизией. Летом того же года «Месть королевы Анны» потерпела крушение, но Тич и его команда спаслись на других кораблях («в благодарность» Тич высадил часть старой команды на необитаемом острове).

Через некоторое время Тич принял объяв­ленную властями амнистию (обычно амни­стия предше­ство­вала новой волне пресле­дования пиратов), осел в Север­ной Каролине, поделив некоторое награбленное имущество с губернато­ром, и женился на 16-летней дочери местного плантатора. Но убыт­­ки от пред­прия­тий Тича были очень большие, и осенью того же 1718 года прави­тельством Виргинии была объявлена награда в 400 анг­лийских фунтов тому, кто поймает или убьет пирата. После последнего для Тича боя возле острова Окракок на теле Черной Бороды насчитали пять пулевых и 25 сабельных ран. Разбой­нику отрубили голову и подвесили ее на бушприте судна  , а потом, согласно легенде, доставили в Ричмонд и выставили на позор­ном столбе. 




Источники

  • Блон Ж. Пираты, корсары, флибустьеры.
    М., 2015.

  • Губарев В. 100 великих пиратов.
    М., 2011.

  • Копелев Д. Раздел Океана в XVI–XVIII веках. Истоки и эволюция пиратства.
    СПб, 2013.

  • Копелев Д. Реальная и вымышленная жизнь капитана Тича.
    Вопросы истории. № 1. 2010.

  • Перье Н. Пираты. Всемирная энциклопедия.
    М., 2008.

  • Элмс Ч. Пираты. Рассказы о знаменитых морских разбойниках.
    М., 2017.

  • Constantine S. The Pirate, the Governor and the Secretary of State: Aliens, Police and Surveillance in Early Nineteenth-Century Gibraltar.
    The English Historical Review. Vol. 123. № 504. Oxford University Press, 2008.

  • Jamieson A. G. Lords of the Sea. A History of the Barbary Corsairs.
    London, 2012.

  • Lee R. E. Blackbeard the Pirate. A Reappraisal of His Life and Times.
    Winston-Salem, 2002.

  • McConnaughhay A. A History of Sir Francis Drake’s Attack on Cartagena.
    Cartagena Explorer.

  • Zacks R. The Pirate Hunter: The True Story of Captain Kidd. New York, 2003.




https://arzamas.academy/materials/1805
завтрак аристократа

Христофор-Людвиг фон Иелин Записки офицера армии Наполеона фон-Иелина

Введение



Автор настоящего дневника, Христофор-Людвиг фон Иелин, родился 26 февраля 1787 года в Фюрфельде в Баденском округе Крейхгау. Он был сыном священника, желавшего сделать из него купца. Христофор, однако, нашел возможность и средства следовать своему призванию: сделаться солдатом. Он принимал участие в походах Рейнских союзных государств в качестве лейтенанта и обер-лейтенанта (Чин подпоручика и поручика в русской армии. — Прим. Ред.) Вюртембергского полка. Таким образом, попав в Вюртембергский полк, участвовавший в походе Наполеона против России в 1812 году, он является, в качестве простого офицера, очевидцем одного из самых страшных эпизодов всемирной истории, передавая просто и беспристрастно все им пережитое на поле битвы и в плену. После страшных бедствий и испытаний во время похода фон Иелин снова поступил на службу в Гогенасперг. Получив звание капитана, он был очевидцем последних событий во время войны за освобождение на французской территории.


По окончании походов Иелин был вынужден подать в отставку по болезни ног, развившейся у него во время холодов русской зимы. Душой и телом преданный военному делу, он получил гражданское место в звании управляющего при евангелической семинарии в Тюбингене. 27 августа 1848 г. получил он чин майора, в сентябре 1856 г. он отпраздновал свой 50-летний юбилей и умер 5 октября 1861 г.


Здесь мы приводим части его дневника со времени отступления великой армии из пылающей Москвы до возвращения его на родину.



Глава I



Неблагоприятные известия, полученные императором (Наполеоном) из Петербурга, заставили его решиться дать приказ к отступлению после пятинедельного бесполезного пребывания в Москве. Между тем приближалась грозная зима, верная союзница русских. По окончании смотра, вечером 18 октября 1812 г. всей армии был дан приказ об отступлении. Главная армия успела отдохнуть во время пятинедельного пребывания в Москве и могла выставить 100 000 солдат, способных к бою, хотя она и значительно пострадала от постоянных потерь при военной фуражировке. Но эти солдаты уже не представляли собой прежнюю всесильную армию; она не подвигалась военным маршем, а тащилась вялым, медленным шагом.


Войска спешили покинуть город в ночь на 19 октября и рано утром; некоторые отряды двинулись вечером 18 октября. Ночь была не только темна, но и бесконечно длинна, продолжаясь от 4 часов пополудни до 8 часов утра. Наконец к 9 часам утра вюртембергские отряды выбрались из города по дороге в Калугу, куда было решено отступать. Но какое странное зрелище представляла собою великая армия!


Солдаты, не вышедшие ещё из строя, шли обремененные всевозможной поклажей из Москвы. Каждый хотел что-нибудь захватить и доставить на родину, забыв, во время пребывания в городе, запастись необходимым.


Весь обоз походил скорее на толпу, нагрянувшую в беспорядке из неведомой страны, наряженную в всевозможные одежды и теперь уже напоминавшую собою маскарад. Эта толпа шла впереди во время отступления, постоянно нарушая порядок, желая оградить награбленное имущество от расхищения солдат. Но так как среди узких улиц, загроможденных обломками разрушенных домов, обозы, повозки, кареты и коляски всевозможных видов постоянно наезжали друг на друга, то толпе было приказано обождать, пока не пройдут строевые войска. При этом происходила ужасная суматоха и беспорядок, впоследствии повторявшиеся при каждом переходе.


Сам Наполеон с величайшим трудом пробирался среди этого хаоса. Хотя невозможность тащить за собою эти громадные обозы была очевидна для всех, не было дано приказа их покинуть. Это не было сделано, быть может, ввиду того, чтобы не лишить побежденных последнего утешения, после неимоверных испытаний. К тому же среди награбленной добычи находились съестные припасы первой необходимости, а повозки и кареты могли служить позднее для перевозки больных и раненых. При этом имели в виду и нападения казаков, которые без всяких распоряжений могли заставить покинуть награбленное имущество, что действительно и произошло позднее.


Среди этой толпы находились многие французы с семьями, изгнанные из Франции во время революции и обратившиеся к императору с просьбой о разрешении вернуться в отечество. Им не оставалось другого выхода. Внушив к себе этим шагом презрение со стороны русских, они были вынуждены следовать за армией; всем им приходилось особенно плохо; их было более жаль, нежели солдат. Им было бы, конечно, выгоднее идти впереди, но на это они не смели решиться, опасаясь погибнуть мученической смертью при нападении бродивших повсюду крестьян и казацких отрядов. Поэтому им приходилось, заранее обрекая себя на верную гибель, выжидать, пока пройдут войска.


Таким образом мы 19 октября добрались до Соснецкого, 20-го и 21-го до Чашкова; 22-го до Руднева, 23-го до Букозова, 24-го до Митьева и 25-го до Боровска, по указанному пути в Калугу. Во время этих переходов шел холодный дождь, дороги сделались непроходимы, платье обледенело. Обозы и пушки и прочее застревали до осей в топях, откуда их вытаскивали с величайшим трудом.


Войска подвигались вяло и с большими усилиями. Лица были мрачны и недовольны. Обремененные добычей, мы употребили, после продолжительной стоянки, семь дней, чтобы пройти расстояние, на которое требовалось не более 24 или 25 часов. Если бы мы подвигались скорее, русские остались бы позади, и мы могли бы завладеть этой дорогой; 6 часов позднее, оставив за собою Малоярославец, мы бы оказались в выигрыше.


26 октября, приближаясь к этому городу, мы услышали пушечную пальбу. Войско, шедшее впереди, подверглось нападению неприятеля. Завязался страшный бой, где погибло много народу; хотя победа осталась на нашей стороне, но обе стороны считали себя побежденными. Вследствие этого Наполеон, решив покинуть этот путь, направился по старой дороге, сохранившей следы опустошения. Большая часть главной армии подошла к Малоярославцу, когда все было кончено. Я попал сюда и грелся в той самой несчастной избе, где нашел убежище Наполеон, и где он держал совет с своими генералами. Сегюр называет эту избу ткацкой избой только потому, что в ней находился ткацкий станок. Между тем в этой местности крестьяне имеют ткацкие станки в каждой избе, так как женщины ткут полотна, шириною в 3/4 аршина, для чего требуется небольшой ткацкий станок.


Дороги становились все хуже. Падение лошадей вызвало необходимость отдать приказ сжечь повозки, оставшиеся позади, потопить в реках пушки, которых нельзя было тащить далее, взорвать пороховые обозы; все это было поручено исполнить отряду, оставшемуся в арьергарде. Теперь начались еще худшие бедствия.


26 октября мы двинулись по направлению к Верее, 27-го — к Можайску, 28-го мы шли по Бородинскому полю, 29-го прошли еще пять часов и, наконец, 30-го достигли Гжатска.


В Можайске, куда мы прибыли во второй раз, все было переполнено ранеными; все старались захватить с собою этих несчастных, но не хватало самого необходимого, и пришлось многих покинуть на произвол врагов, которых нельзя было особенно похвалить, так как они бессердечно нападали на безоружных. Несчастные, предвидя это, умоляли их не покидать; поэтому на каждую повозку укладывали больных, но этот навязанный груз недовольные возчики нередко сбрасывали с повозки, и несчастные погибали на дороге. Мы расположились на биваке в нескольких верстах от города. Дождь превратился в снег; резкий леденящий северный ветер возвестил нам приближение зимы.


Дорогу из Москвы до этой стоянки мы могли бы совершить в три дня, но, подвигаясь окольными путями, мы потратили на это дней десять. Мы бы много выиграли, сразу заняв эту дорогу, или если бы Наполеон согласился упорно продолжать осаду Малоярославца. Теперь было поздно. Мы со всех сторон были окружены врагами, решившими затруднить нам путь среди этой пустыни, предоставив лишениям и морозу нас истребить окончательно.


28 октября 1812 г. за несколько верст от Можайска мы перешли маленькую речку Калугу, через которую был перекинут скверный мост на сваях. Здесь произошла страшная давка. Войска переходили в беспорядке, обозы так нагромоздились, задерживая переход, что все смешалось в одну кучу. Наконец, выйдя на высоту, мы могли различить несколько холмов, покрытых снегом. То были окопы при Бородине; мы дошли до поля битвы, где трупы бесполезно убитых людей и животных валялись непогребенными. Войска вышли за пределы Бородина, обозы должны были устроить бивак на страшном поле битвы, среди непогребенных мертвецов; при этом толпа лишилась всякой тени храбрости. Резкий северный ветер был невыносим. Несколько солдат, очистив яму от мертвых тел, развели там огонь, к которому и я посмел присесть, чтобы спастись от леденящего ветра. Говорю «я посмел присесть», потому что в это время дисциплина исчезла и право было на стороне сильнейшего. Несколько отрядов еще не вышло из строя, но обшей дисциплины не замечалось. Только в случае нападений отдельные отряды вновь соединялись.


После уничтожения и сожжения отставших обозов, фургонов, повозок, пушек и пр. истощились, наконец, и съестные припасы; их хватило всего на 14 дней. Наступил страшный голод, возраставший с каждым днем, так как по опустошенным дорогам ничего не оставалось и не было никакой надежды что-либо отыскать. Многие надеялись поддержать свои силы небольшим количеством сахара, пользуясь им с крайней расчетливостью; но и это средство скоро истощилось и пришлось довольствоваться лошадиным мясом. Сперва начали убивать самых тощих лошадей, застреливая их на месте. Оставалось еще немного соли и приправ; но и это вскоре уничтожилось; стрелять лошадей уже перестали и прямо вырезывали куски мяса из живых лошадей. Несчастные животные, обливаясь кровью, дрожа всем телом, стояли как оглушенные и, наконец, падали обессиленные на землю. Французы прежде всего вырезывали лошадям языки, не добивая их окончательно. При этом отступлении нет ничего ужаснее воспоминаний тех зверств, которые люди совершали над людьми и животными.

Большая часть войска превратилась в мародеров, побросавших свое оружие и вооружение для того, чтобы заняться грабежом. При этом они нередко попадались в руки русских и погибали в жестоких мучениях.


Тысячи умирали по дороге от истощения и голода. Лошади питались древесной корой и гнилой соломой, так как все замерзло и было занесено снегом. Кавалерийских лошадей брали для того, чтобы везти дальше артиллерию. Нужда росла с каждым днем. Таким образом мы добрались до Итарки 31 октября и прибыли в Вязьму 1 ноября 1812 г.


Нас ожидали новые испытания: холода усиливались с каждым днем; припасы истощились, подкрепительных напитков не было; стоять на биваке без теплой одежды среди льда и снега было выше человеческих сил.


Бесконечные ночи были ужасны, сырое дерево не горело, но и его приходилось собирать с трудом. В ожидании огня многие замерзали даже на работе; в ней участвовали офицеры высшего разряда для того, чтобы иметь право греться у огня. Нередко случалось, что, когда огонь разгорался, подбегали сильнейшие и отгоняли слабых; дело часто кончалось драками и убийствами.


Те, которые изнемогали на дороге, оставались на месте и погибали, раздавленные обозами. Никто не заботился о том, чтобы отнести или положить в сторону этих несчастных. С них стаскивали последние лохмотья ранее, чем они умирали. Солдаты сбрасывали с себя оружие, всякая дисциплина исчезла, воцарилась анархия; каждый думал только о себе, стараясь пробиться во что бы то ни стало.


Солдаты, покидая ряды своих полков, двигались впереди беспорядочной толпой. Казаки, следовавшие за армией, ежечасно нападали на безоружных и грабили их. Сопротивляться было невозможно, так как вооруженные отряды шли позади или впереди армии.


По дороге стояла гололедица; изнуренные лошади с плохими подковами едва тащились без поклажи, малейшие холмы представляли непреодолимые препятствия. Пушки, обозы с амуницией или припасами и пр., масса различных повозок и карет, захваченных из Москвы, оставались на месте; об их сожжении никто не думал, и они попадали в руки русских.


У семей французских эмигрантов, следовавших за армией с разрешения Наполеона, обещавшего им свое покровительство во Франции и бежавших из Москвы от страха перед русскими, по дороге отнимали лошадей и поклажу; им приходилось идти пешком за толпой, насколько у них хватало сил. Однажды вечером, пока я сидел у костра на биваке, ко мне подошли шестеро таких несчастных с просьбой позволить им погреться у огня. Я охотно согласился, и мое сердце обливалось кровью при виде этих страдальцев. Среди них был старик, дедушка, с седыми волосами, сын, его жена с взрослой дочерью и двое маленьких детей. У них ничего не осталось, кроме того, что было на них: ни крепкой обуви, ни теплой одежды, так как у них отняли лошадей и все имущество. Их жалобы и слезы заставили меня забыть на минуту мое собственное положение; я бы охотно с ними поделился последним, но и у меня ничего не было; у меня украли недавно последний запас кофе и сахара.


Хотя я еще числился в Вюртембергском отряде, но мы никаких припасов достать не могли, кроме лошадиного мяса. Собаки, следовавшие за армией, были все съедены, в том числе, должно быть, и моя. Однажды вечером, блуждая по окрестностям в поисках за пищей, я увидел прекрасного белого пуделя. Мы с приятелем тотчас за ним погнались и живо с ним справились. Его мясо мы разделили поровну, и его нам хватило надолго. Когда оно было съедено, мы снова принялись за лошадиное мясо; оно имело отвратительный вкус, так как его нельзя было приготовлять как следует.


Приготовлялось лошадиное жаркое очень просто. Кусок мяса павшей лошади накалывали на длинную палку, саблю или на штык и его держали над огнем, без соли, без приправ, без сала, — всего этого не существовало. От огня мясо больной лошади делалось отвратительно; из него капала желтая жидкость; когда оно обугливалось, его проглатывали с жадностью. Даже отвращение исчезло; мы готовы были есть пищу, годную для свиней; каждый соглашался питаться чем бы то ни было.


После нескольких переходов, в то время как ужасы возрастали ежедневно, и толпа стала походить на маскарад, мы дошли, наконец, до Болдина 5 ноября, 6-го до Дорогобужа, 7-го до Михалевска, 8-го до Пенева, и после двух переходов 11 ноября 1812 года снова достигли Смоленска. Сюда устремились все, надеясь не только достать припасов, но и догнать часть войска, которое могло нас охранять. Но мы нашли совершенно противоположное. Вюртембергский отряд, с величайшим трудом дотащивший несколько орудий до Смоленска, за неимением лошадей, оставил здесь всю артиллерию, исключая двух пушек.


В Смоленске мы нашли два запасных магазина. Нам роздали немного водки, хлеба и муки. Но голод был так велик, что никто и не подумал приготовить из нее какое-нибудь кушанье; люди ели муку горстями в сыром виде. Страшно было смотреть, как они глотали муку пригоршнями, замазывая себе лицо и нестриженную бороду. И здесь при скоплении беглецов нарушался порядок; голодные солдаты пробирались повсюду в надежде поживиться; они силой отнимали припасы и дрались между собою из-за добычи. Даже высшие офицеры были бы не в силах восстановить порядок среди озверевшей толпы, хотя бы беспощадно казнили мятежников; сам Наполеон получил бы ответ от солдат: «Надо же что-нибудь жрать!» Здесь ожидали раздачи амуниции; но желающих получить военные снаряды оказалось очень мало, большинство оставалось без вооружения, остальные готовы были его побросать.


Город был наполнен больными и ранеными. Ими были переполнены не только казенные строения, но и все дома, уцелевшие от пожара. Повозок нельзя было достать; вследствие этого несчастные жертвы войны подвергались неизбежной ужасной участи своих товарищей, покинутых в других городах: в Москве, в Вязьме и пр. Однако судьба последних была менее ужасна, чем участь их товарищей, которых сбрасывали с повозок по дороге, оставляя их умирать в снегу. Ни один из них не добрался до Смоленска. Первые могли еще надеяться на великодушие своих врагов, но о последних никто не думал, предоставив их своей судьбе.


Вокруг Смоленска и в самом городе собрались все. Так как дома, уцелевшие от пожара, были все переполнены больными, то на месте пожарища, по берегам Днепра и в погоревших предместьях разводились костры; вокруг них расположились остатки великой армии, утопая в глубоком снегу, который шел беспрерывно. Я также находился среди этого войска, так как Вюртембергский отряд расположился здесь на биваке. Холод и нужда возрастали с каждым днем, дороги были непроходимы, и гололедица, заметенная снегом, делала их опасными.


Здесь мне выдали немного муки, рису и две бутылки водки, которые я отдал на сохранение одному солдату, моему денщику. Этот денщик, посланный с поручением, исчез бесследно, случайно или преднамеренно, одному Богу известно. Таким образом я потерял последнее среди печальных условий настоящего, без всякой надежды на будущее. Впрочем, я равнодушно относился к своему положению: закаленный испытаниями, я был занят настоящим, не заботясь о будущем, о том, что будем есть, как одеваться и т. д.


Единственная пара сапог, взятая мною из Штутгарта, сильно износилась; одного каблука не хватало. Среди солдат, хотя и были сапожники, но никто работать не хотел, не имея нужного материала. Я должен был довольствоваться продранными сапогами, пока они еще держались на ногах. Одет я был также очень плохо; на мне ничего на было кроме мундира и старого продырявленного воротника от никуда негодного, изношенного плаща. Брюки, местами прожженные у костров, висели в лохмотьях. Лицо и руки почернели от грязи и копоти. О мытье нечего было и думать; оно было слишком затруднительно. Чтобы добыть воду, приходилось каждый раз оттаивать снег, но где же взять полотенце или тряпок для вытирания. Одним словом, каждый в отдельности и все вообще имели ужасающий вид.


Армия пробыла в Смоленске три дня, среди страшной сутолоки, предаваясь всевозможным порокам.


На второй день после своего прибытия я был командирован с отрядом в 40 человек сопровождать экипаж маршала Нея и генерала Маршана и должен был выступить немедленно по дороге в Красный. Я и мои солдаты считали это за счастье, зная, что при транспорте имеются съестные припасы. В первый день переход совершился благополучно. К вечеру мы остановились на ночь у разоренного постоялого двора, недалеко от дороги. Здесь, приказав ввезти повозки во двор и поместить лошадей в конюшню, я расставил караул и остался на биваке перед костром с моими людьми, попросив эконома маршала раздать припасы солдатам, чего он, однако, не исполнил. Солдаты принимались сами добывать провианта, как я ни старался препятствовать им в этом, советуя им подождать до следующего дня. Вследствие этого большая часть моего отряда разбежалась на другой день. Я укорял в этом эконома, но он не соглашался выдавать провиант. Солдаты настояли на своем; они отняли часть припасов, чему я не мог воспротивиться, сколько ни ругался эконом.


Наконец мы отправились дальше. Добравшись до небольшой речки с перекинутым через нее мостиком, мы нашли около него большое замешательство, так как все стали ломиться вперед. В то время, как я пытался восстановить порядок, на нас налетел отряд казаков, которых мне удалось разогнать, после чего мы снова приступили к переправе. Усиленный отряд казаков повторил нападение; я пытался защищаться, но мы оказались слабее. Солдаты меня покинули, и я с трудом отмахивался от 6 или 7 казаков шпагой, при этом мне сшибли каску с головы. Я спасся, соскользнув с небольшого пригорка, по которому казаки за мной гнаться не могли. Добравшись до того места, где стояли повозки, сплотившиеся при криках: «Казаки! Казаки!» в одну кучу, я пробрался между ними и перешел через узкий переход.


Когда казаки приблизились и слезли с своих коней, никто не думал им сопротивляться, и все они вместе с нашими солдатами дружно принялись грабить кареты, повозки, телеги и пр., как будто они были из одного лагеря.


В то время, как я пробирался по узкой дороге мимо одной повозки, французские гренадёры взломали французскую кассу, из которой я также выхватил несколько свёртков, где оказались слитки золота. Я имел неосторожность набить ими свои карманы, вследствие чего я большую часть их растерял по дороге, а остальное у меня отняли в Вильне.


Теперь мой отряд рассеялся, и я остался совершенно один среди массы изнуренных людей, бредущих по дороге. Когда я, наконец, после страшных мытарств, добрел 16 ноября до Красного, куда также добрались остатки Вюртембергского отряда днем ранее, последний был окончательно распущен. Здесь накануне моего прихода роздали офицерам и солдатам хлеб и обувь. Но мне, к несчастью, опять ничего не досталось. Мне не было так тяжело лишиться хлеба, как обуви, так как сапоги нельзя было достать ценою золота. Между тем каблуки я потерял и остался на одних подошвах.





Cover image

http://flibusta.is/b/563735/read
завтрак аристократа

В. В. Одинцов "Лингвистические парадоксы" - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2503479.html и далее в архиве




ПОСТОЯННЫЙ ПОИСК


Грамматика и языковые ошибки



Грамматика не предписывает законов языку, но изъясняет и утверждает его обычаи.

А. С. Пушкин



    Сколько падежей в нашем языке? Мы неоднократно сталкиваемся с этим вопросом в самых, казалось бы, обыкновенных случаях. Так, при разборе предложения Я сижу на берегу перед ученицей возникает чуть ли не неразрешимая задача — определить падеж существительного. Вопрос где? мало помогает. Ученица начинает мысленно (про себя) склонять: берег, берега, берегу, берег, берегом, о береге — и отвечает: дательный. Действительно, форма берегу ей встретилась только в дательном падеже. На ударение она не обратила внимания и удивилась, когда ей сказали, что это предложный падеж, ведь предложный — о береге.

Хотя девочка ошиблась, рассуждала она вполне логично. Как мы определяем падеж? Практически по вопросам. Но если к словосочетанию мечтал о лете вопрос о чем? закономерен, то к сочетанию сижу на берегу вопрос на чем? явно неестествен, а вопрос где? не связан обязательно с предложным падежом. По каким же признакам определяют падежи лингвисты? Ясно, что не по вопросам — падежей у нас шесть, а вопросов к словам можно поставить десятки.

Как уже было сказано, для выделения какой-нибудь грамматической категории нужны формальные признаки. Для падежа таким признаком будет окончание: земля — именительный падеж, земл-и — родительный и т. д. Но этого явно недостаточно, земл-е — одно и то же окончание в дательном и предложном; значит, если следовать формальному принципу, здесь один падеж. Зато в творительном два окончания -ей и -ею — два падежа? У разных слов разное количество окончаний (например, у слова путь -только три).

И. стол путь

Р. стола пути

Д. столу пути

В. стол путиь

Т. столом путем

П. о столе о пути



     Следовательно, пришлось бы выделить и разное количество падежей.

Окончание — это именно формальный признак падежа, а ведь в каждом явлении, кроме формы, есть еще и содержание. Так в чем же смысл падежей? Сами падежи мы определяем все же не по окончаниям, а по вопросам. Что отражают эти вопросы — кого? чего? к е м? ч е м? и т. д. Они указывают на отношение предметов. Например, когда нам нужно указать на принадлежность какой-либо вещи определенному лицу, выразить значение принадлежности, мы используем родительный падеж — книга брата, проза Пушкина (кроме того, родительный падеж имеет и другие значения: указание на материал — мебель красного дерева; обозначение лица, обладающего названным свойством, признаком — смелость солдата, решительность матери и мн. др.); значение указания на лицо или предмет; к которому направлено действие, несет дательный падеж; выражение прямого объекта — функция винительного падежа. В зависимости от смысла и надо выделять падежи: один смысл — один падеж, другой смысл — другой падеж и т. д. Попробуйте, однако, сами определить смысл, значение какого-нибудь падежа. А какова роль этих смысловых различий? Мы замечаем их в трудных, спорных случаях, когда «грамматические тонкости» мстят нам за пренебрежительное к ним отношение, когда из-за них мы не можем понять смысл высказывания. А. Н. Гвоздев приводит такой пример: Помощь дивизии пришла вовремя — дивизия кому-то помогла или, наоборот, она воспользовалась чьей-то помощью? Этот разный смысл обусловлен разными значениями падежей — родительного и дательного. Другой пример: Он принес письмо матери — письмо чье? или кому?

Более того, разный смысл, разные значения могут быть у одного и того же падежа. Почему нельзя сказать: «Жизнь и ловля пресноводных рыб?» Десятки, сотни подобных словосочетаний не вызывают возражений: поиски и находки ученых, труд и отдых рабочих и т. д. Обычно отвечают так: жизнь рыб — это они сами живут, сами действуют, а ловля рыб — это не они ловят, а их ловят. Можно соединять два словосочетания, когда обозначаются действия, поступки одних и тех же существ. Следовательно, падеж один, а смысл разный. Впрочем, это не так уж редко случается. Вот еще примеры А. Н. Гвоздева: Преследование тигра окончилось ничем — тигр преследовал или тигра преследовали? Или: Рабочему приходилось многое объяснять — рабочий объяснял или ему объясняли?

Отчасти значение падежа можно вывести из его названия. «Родительный, — отмечал академик В. В. Виноградов, — получил свое имя от того, что он иногда обозначал род, принадлежность, происхождение. Дательный своим названием выражал одну из своих функций... (ср. употребление дательного падежа при глаголе дать — давать)». Творительный падеж ввел в 1596 г. один из первых русских грамматиков — Лаврентий Зизаний. Этот падеж связан по значению с глаголом творить, делать что-то при помощи какого-нибудь орудия, средства; поэтому основное значение творительного падежа орудное, инструментальное (работать топором, молотком и т. д.). Мелетий Смотрицкий в своей «Грамматике» (1619) дополнил русскую падежную терминологию еще сказательным падежом (ср. говорить — сказать о чем-нибудь), который потом Ломоносовым был переименован в предложный.

Идеальный принцип любой грамматической категории (связь смысла и формальных признаков) постоянно нарушается, когда мы имеем дело с категорией падежа. Любой падеж имеет не одно, а несколько значений. Например, наиболее характерно для творительного падежа 'значение орудия или средства, при помощи которого производится действие'. Но, кроме того, есть творительный времени — днем, вечером (это совсем не то, что писать пером); творительный способа и образа действия — шагом, боком; творительный сравнения — лететь стрелой и т. д. Так, если исходить из значения, только внутри творительного падежа можно выделить несколько падежей.

Итак, определить число падежей на основе формальных признаков нельзя, так как среди них нет единообразия, на основе смысла — тоже нельзя, так как нет предела для дробления значений. Сколько же падежей? Этот вопрос ставил еще академик А. И. Соболевский, он писал: «Сколько падежей? Ответ на этот вопрос не только труден, но прямо невозможен. Если принять за основание звуковую форму имени... то мы должны будем сказать, что одни имена (например, кость — только с 3 разными звуковыми формами единственного числа) имеют меньше всего падежей, чем другие ... и что число падежей неопределенно. Если же принять за основание грамматическое значение... то мы должны будем насчитать большое количество падежей... Тогда, например, форма хлеба в разных предложениях (я взял себе хлеба, мясо лучше хлеба, мягкость — свойство хлеба) будет представлять три падежа...»

Практически нас устраивают шесть падежей. Это оптимальный вариант, неустойчивая гармония формальных признаков и значений. Выделять, например, творительный пассивных, страдательных оборотов — Дом строится рабочими — мы бы не стали, так как у этого особого значения нет своих форм, окончаний. А если для какого-то определенного значения мы найдем особые формы — разве мы не вправе говорить об отдельном падеже? И это не просто предположение: подобные явления можно найти, подтвердить фактическим анализом языкового материала.

Академик В. В. Виноградов, подводя итог изучению падежей, писал в своей книге «Русский язык»: «В системе современного склонения имен существительных намечается восемь основных падежей: именительный, родительный, количественно-отделительный, дательный, винительный, творительный, местный и изъяснительный — предложный».

Откуда же взялись еще два падежа? Лингвисты обратили внимание на тот факт, что в предложном падеже многие существительные мужского рода имеют разные окончания: -у(-ю) или , например: танцевать на балу — думать о бале, победить в бою — вспомнить о бое, а также: в году — о годе, в долгу — о долге, в краю — о крае, в лесу — о лесе, в саду — о саде, на снегу — о снеге, в (на) шкафу — о шкафе и т. д. Формальное различие налицо. Различны и значения. Формы на -у(-ю) в основном обозначают место, пространство, где что-то находится (местное значение). Формы на обозначают преимущественно предмет, о котором говорят, думают (изъяснительное значение). Более того, различны и предлоги: местное значение сочетается с предлогами в, на, изъяснительное значение — с предлогом о. Вот почему в нашем примере со словом на берегу ученица не узнала предложный падеж. Многие лингвисты считают, что в современном предложном падеже механически объединены два разных падежа, что нет препятствий для выделения местного падежа, который, как и все остальные падежи, имеет и формальный признак, и специфическое значение. И разве не то же самое мы видим в нашем родительном падеже, где одни и те же слова могут иметь окончание то -а(-я), то -у(-ю): стакан чая — стакан чаю, кусок сахара — кусок сахару, причем формы на -у(-ю) имеют количественно-отделительное (часть целого) значение.

Учитывая все сказанное, мы могли бы, например, так просклонять слово мед:

1. Именительный падеж мед

2. Родительный падеж меда (вкус меда)

3. Количественно-отделительный падеж меду (попробовать меду)

4. Дательный падеж меду

5. Винительный падеж мед

6. Творительный падеж медом

7. Местный падеж меду(на меду, в меду)

8. Изъяснительный падеж меде(о меде)



    Не все убеждены в самостоятельности двух новых падежей. Наблюдения показывают, что формы родительного падежа на -у(-ю) употребляются все реже, круг существительных с этими окончаниями узок и т. д. Поэтому, наверное, целесообразно сохранить шестипадежную систему, но научиться различать значения падежей.

Академик В. В. Виноградов писал: «Все конструктивные формы имени существительного — формы рода, числа и падежа — основаны на взаимопроникновении грамматических элементов и лексических значений. В имени существительном грамматика не подчиняет себе лексику целиком, а вступает с ней в тесное взаимодействие, как бы не преодолевая сопротивление материала и не вполне его формализуя».



http://flibusta.is/b/558486/read#t22
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков из книги "В РУССКОМ ЖАНРЕ Из жизни читателя" - 31

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2464013.html и далее в архиве



В РУССКОМ ЖАНРЕ — 27



«…эти вопросы были легки, но не были вопросы…» (Герцен. Былое и думы).

* * *


«Герой. Как женщина, так на твёрдых губах у него и у неё сладость, надежда, игра, робость, и конец — юбки, безобразие, мокрота, мерзость, стыд…» (Л. Толстой. Записные книжки. 2 июня 1877).

* * *


Эпиграф ко всему, что у Бунина о любви: «неужели неизвестно, что есть странное свойство всякой сильной и вообще не совсем обычной любви даже как бы избегать брака?» («Дело корнета Елагина»).

«Эти бутончики года по два своей юности о-ча-ро-вательны, даже по три… ну а там расплываются навеки… производя в своих мужьях тот печальный ин-диф-фе-рентизм, который столь способствует развитию женского вопроса… если только я правильно понимаю этот вопрос…» (Достоевский. Бесы).

* * *


«Я ведь сейчас — всего за полчаса — полицеймейстершу голую видел в купальне. Я очень давно её посмотреть собирался и двадцать раз говорил купальщику Титу: проверни ты мне, Тит милосердный, для меня щёлочку в тот нумер. Он, дурак, всё начальства боялся; но я полицейскому солдату, что у будки на часах стоит, это поручил, он и провернул, и прекрасно, каналья, провернул: сделал, знаешь, этакую щёлочку и вставной сучок… Немец бы этого ни за что не сделал» (Лесков Н. С. Расточитель). Это городской голова, 30-летний просвещённый купец приятелю рассказывает.

* * *


Джулиан Инглиш (Джон О’Хара. Свидание в Самарре), узнав, что его приятель ненавидит его, начинает искать в себе самом, когда он изменился так, что его стали ненавидеть? «В последний раз перемена в нём произошла, когда он обнаружил, что Джулиан Инглиш, хотя сам по привычке продолжал считать себя по-детски цельным, любопытным и пугливым, внезапно обрёл власть над собственными чувствами: стал способен управлять собой и пользоваться этой способностью, чтобы доставлять удовольствие и радость женщине».

То, что бог знает где и когда живший вымышленный американец всё свёл к этому самообладанию — ответ мне на нередко поражавшую меня ненависть других мужчин ко мне без видимых мною оснований. И именно она возникла, когда я, как теперь вижу, похолодев, «обрёл власть».

* * *


Паратов-Кторов у Протазанова, чтобы Лариса могла, не промочив ног, сесть в коляску, швыряет в весеннюю лужу свою роскошную шубу, по которой Лариса в туфельках переходит к коляске.

Паратов-Михалков у Рязанова с тою же целью (но на дворе осенние лужи) натужась, как цирковой атлет, поднимает задок коляски и переносит её к тротуару.

У Островского же эпизода с коляской нет вовсе, да и действие «Бесприданницы» происходит не весною и не осенью, а летом. Яков Протазанов придумал его в ряду других кинематографических ходов своей экранизации. Рязанов же отталкивался не от Островского, а от Протазанова. Но если Паратов Протазанова-Кторова был блестящим, пусть и фатоватым барином, то у Рязанова — Михалкова он предстал ломовым извозчиком.

* * *


Женщина чем-то особенно нравится, притягивает, потом понимаешь: беременная.

* * *


Там, где сильный человек совершает решительный поступок, слабый — дикий.

* * *


Чтобы быть плохим человеком, нужна смелость. Ведь надо не бояться мнения о себе как о плохом человеке. Чтобы быть хорошим человеком, нужны усилия. Надо не расслабляться ни на миг, чтобы быть хорошим человеком.

У большинства людей нет ни смелости, ни упорства, поэтому большинство — не плохие и не хорошие, а люди, со-вершающие чаще плохие или реже хорошие поступки в зависимости от обстоятельств.

17 февраля 1998

* * *


Я слишком немолод, чтобы хвататься за первую попавшуюся юбку, и недостаточно стар, чтобы в каждой юбке видеть последнюю.

* * *


Самый некрасивый возраст у мужчин — вокруг пятидесяти. Уже не мужчина, ещё не старик. Посмотрите на фото известных людей в этом возрасте — проверьте.

* * *


Любовь и похоть. Вечный спор: слитно или порознь.

Моё знание говорит, что настоящая похоть, а стало быть и потенция, не только несоединима с любовью, но и невозможна в любви. Я никогда не верил пафосу «Тёмных аллей» о любви как солнечном ударе (помню, что одноимённый рассказ формально не входит в цикл). В то, что «после»: «Он поцеловал её холодную ручку с той любовью, что остаётся в сердце на всю жизнь…» («Визитные карточки»).

Говорить о плотской любви как о духовной невозможно, глубже всех об этом сказал Толстой в «Крейцеровой сонате». Не стоит, однако, ставить плотскую любовь «ниже духовной». Просто потенция есть проявление похоти, но не любви. А осознание похоти в человеке неотделимо от сознания греха.

Любовь неотделима от самоотверженности, плотская любовь напротив эгоистична.

Общеизвестно, что у супругов, прежде всего мужа, с годами притупляется половое влечение, что обычно объясняют привычкой, привыканием. Я возражу: всем известны многолетние неразрушаемые временем и привычкой, внесупружеские половые связи. В семье же, если там всё в порядке, год от года крепнет любовь и уважение супругов друг к другу, в которой всё меньше остаётся места для проявлений похоти, которая обязана сопровождаться разноуровневыми прихотями, разнузданностью, даже насилием, и прочая, без чего самая похоть умрёт, и исчезнет потенция, и самая возможность плотской связи.

Чем более и долее любит муж жену, тем менее он может видеть возможность проделывания того, чего не может не диктовать ему плоть и фантазия, без которой опять-таки половой акт невозможен или почти невозможен.

То, что Любовь Дмитриевна «гуляла» от Блока, а Лили Брик от Маяковского, говорит не о том, что тот и другой были столь уж слабы как мужчины, а о том, что они безмерно любили своих женщин. Эльза Триоле вспоминала, чем им с сестрою не нравился в постели Володя: он был для них недостаточно похабен. Убедительно, но это не означает, что не мог быть похабен в других постелях. От Сергея Есенина женщины не бегали (напротив, они за ним, а он от них) по одной простой причине: он никогда их, да и никого вообще не любил, ему в высшей степени была присуща тоска по невозможному, по недостижимому, по идеалу, по несбывшемуся, но реальных баб он просто презирал, ни во что ни ставил и вытворял с ними всё, что заблагорассудится.

Совсем грубо сформулировать можно так: если в женщине видеть человека, да ещё себе равного, то никакой половой акт в принципе невозможен. Это — с точки зрения мужчины, однако сильно подозреваю, что примерно то же — с женской.

Возможно, всему причиною христианская этика?

* * *


Любая женщина — сзади — беззащитна.

Поэтому и обычные мужские взгляды вослед не столько похотливы или оценивают фигуру, сколько подтверждают — вот мол, кто ты.

* * *


Он так ловко и крепко ввинтил ей прямо на балконе, что она только удивлённо и блаженно поохивала, подняв голову к полной луне, тающей белым обливным светом.

* * *


В Саратовском цирке, март 1988. Гвоздь программы — второе отделение: Виктор Тихонов с тиграми. Старый господин в бордовом пиджаке, красных брюках, с выправкой, но животом, из-за кушака торчит револьвер. Гвоздь гвоздя — уникальный, единственный в мире трюк: тигр на мотоцикле. Выкатили «Урал», где поверх руля приделана обмотанная перекладина, запустили двигатель, тигр, морщась от отвращения (выхлопной дым в морду), забрался и покатил…

Ещё в программе клоун с петушком, пляшущим русскую в красных сапожках. Старая щекастая фокусница оживлённо передвигалась под песенку Пугачёвой «о-ё-ёй», причём голос певицы и телодвижения циркачки каким-то образом соединялись в нечто непристойное…

Номер, в котором даже мой злобный взгляд не смог выловить уродства — «вертикальный полёт» — воздушные гимнасты над сеткой, изящные полуголые парни и одна девушка вся в зелёном как ящерица.

А так, традиционно-цирковое, всё-таки очень часто выступает в юмористическом облике.

Регина Долинская, в зелёном сарафане и серебряном кокошнике, выступает с голубями. Какие-то серебряные ящики и подносы. Голуби тянут за собою серебряные тележечки и беспрестанно роняют из-под хвоста. Регина старенькая, голуби, взлетая, садятся вместо подноса ей на кокошник и она напряжённо поднимает глаза на их подхвостье.

Характерно: старухи выступают с парнями. Он на лошадке, она на арене с хлыстом. Он красивый, кудрявый, работает слабо, она в собачьем сером парике, каких уже не носят, бледные ноги из-под слишком короткого блестящего платья, старая шея, вся жалкость облика из-за контраста между возрастом и образом «девушки».

В зрительских рядах толстые и очень толстые бабы и их супруги с грязными волосами. Массовая закупка ситро, пирожных, мороженого, яблок и даже колбасы. Обезумевшие девочки-подростки несутся в буфет за мороженым уже и после третьего звонка, погашен свет, а воротясь, долго мечутся по рядам под шипенье служительниц в поисках своего кресла, а мороженое, все восемь стаканчиков, зажатых в ладонях, текут, тают, мороженое капает на колени сидящих.

Кроме гимнастов была ещё прелестная малышка на велосипеде, потряхивая мячиками в розовом лифчике, подпрыгивая, на заду розовые перья — вся как кукла-голыш. А вокруг по барьеру несутся в разные стороны прекрасные ловкие собачки, тянут тележечки, прыгают друг через друга, притом молча, без лая, а она носится меж ними со своими розово-гуттаперчевыми подпрыгиваниями. Несколько минут радостной розовой вакханалии. Блеск! Обладательница Золотого Льва в Китае Марина Лобиади.

Сперва самыми благополучными показались канатоходцы, и действительно, работали они неплохо. В венгерских костюмах, худые и стройные, с густыми волосами, скорее брат с сестрой, чем муж с женой. Но она ошарашила абсолютно непристойными телодвижениями и жестами, подмигиваниями в публику, когда стояла на тумбе. Настолько непристойными (талантливо непристойными), что её партнёр, скользящий в это время на проволоке чардаш, сразу обернулся вдруг супругом и его стало жалко.

Она не пощадила и солдат, сидящих в первом ряду с бесстрастным старлеем. Глаза у них сделались безумные.

* * *


После ссор с Софьей Андреевной, Лев Николаевич тут же щупал, считал и записывал в дневник пульс. Для чего?

Даже в ночь Ухода: «отвращение и возмущение растёт, задыхаюсь, считаю пульс: 97. Не могу лежать и вдруг принимаю окончательное решение уехать». Это записывает 82-летний старец в мучительную минуту перед недалёким концом жизни. Но кому он жалуется, кому сообщает о своих страданиях, столь подробно их фиксируя?

Опять возникает страшный безответный вопрос: зачем пишутся дневники?

* * *


Твардовский тоже мучил себя вопросом: к чему ведутся дневники? «И всё ещё как будто в глубине где-то тщишься поведать кому-то обо всех этих вещах, кому-то, кто пожалеет тебя с твоими переживаниями возраста и проч. А его нету и не будет».

* * *


23 августа 1860 года, в Германии, Толстой «видел во сне, что я оделся мужиком и мать не признаёт меня».

* * *


Идея предательства — это идея свободы. Решиться на мысль о предательстве — искусить себя возможностью выбора, то есть свободы. В предательстве — освобождение от обязательств. Но в реализации предательства теряется так много, что всякая свобода оказывается утраченной: общество хорошо поработало над формированием общественной, групповой морали. Возраст напоминает о себе, когда, ища что-то в прошлом или в том, что было до тебя, мельком решаешь: спрошу у… — и тут же осознаешь, что спросить уже не у кого.

* * *


Синица летает прыжками.

* * *


Не страшно улететь в небо, страшно улететь в чёрное небо.

* * *


Чем больше открываешься в своём, тем больше людей тебя понимает. В литературе лучше всех это знал Достоевский.

* * *


«Встретить его — значило испугаться» (Лесков. Белый орёл).

* * *


«… взял его (мальчика. — С. Б.) под мышку, как скрипку…» (Там же).

* * *


Бунин в дневник заносит (летом семнадцатого рядом с газетами, Корниловым, Керенским, озлобленными мужиками) цвета, запахи, тона — больше всего цвета. Поразительно много он вспоминает их: ведь одно записывать с натуры, другое — по памяти, хотя бы и свежей.

А сколько он за день видел деревьев! А два-три опишет особо тщательно. Но тщательность эта черновая, подспор-ная, краткости и смелости, как в прозе, здесь почти нет, это для себя, эскиз для последующей картины.

* * *


Читаю (через силу) Ремизова и понял, почему так беспредельно много он написал: так писать можно бесконечно. Бег фразы, поспешное движение за убегающим образом. Крайне ненужная никому, кроме автора, манера.

Его как бы нарочито-стилевая неграмотность (как бесила она Бунина!) проистекает не для стилизации, даже не из щегольства, а потому, что так писать проще.

Но на фразе вывеска: импрессионизм. И — взятки гладки. «А за ними серым комком — седые моржовые усы, блестя лысиной, Ф. К. Сологуб, — знакомые» (Ремизов. Огонь вещей).

У каждого литератора такую судорогу можно обнаружить в записных книжках, из-за спешки. Но затем впечатление переводят в подобающий вид.

Изредка блёстки: «оранжевый жемчуг» — о кетовой икре. Впрочем, такое недорого стоит.

А вот и прямо-таки Солженицын: «просторный до не влеза в вагон». О И. Шляпкине.

Метко, хотя и очень мелко о Чехове. «Для нетребовательного или измученного загадками Чехов как раз. Читать Чехова, что чай пить, никогда не наскучит.

Оттого, может, так и спокойно. Чехова будут читать и перечитывать».

* * *


Почему я не поклонник Набокова? Я читаю его по строкам, словно бы водя пальцем по странице.

И хотя я также не большой поклонник штучно-фразового Бабеля, чтение Бабеля не тормозит так, как чтение Набокова. Он обладатель нового зрительного инструмента, через который заставляет глядеть и нас, с нормальным зрением. Это утомительно.

* * *


Всё отразилось под размахом
Разумно-ловкого пера…
В. Бенедиктов — И. Гончарову по поводу «Фрегата Паллады»


* * *


«Начнёте входить в положение жены, так можете приобресть дурную привычку входит в чужое положение вообще» (Островский. Невольницы).

* * *


«Если русский человек не верит в Бога, то это значит, что он верует во что-нибудь другое» (Чехов. На пути).

2004





http://flibusta.is/b/611622/read#t28