April 14th, 2021

завтрак аристократа

Алексей Биргер Домбровский Эссе

В начале 1960-х годов мой отец Борис Биргер, делая наброски и эскизы к очередной серии натюрмортов – он намечал серию с глиняными кувшинами и разноцветными тряпками, – понял в какой-то момент, что для этой серии ему необходим небольшой восьмиугольный столик, что именно на таком столике композиции с кувшинами будут смотреться удачнее всего. Отец всегда был рукаст, с плотницким и столярным ремеслом в большом ладу, так что столик был тут же на месте сделан, покрашен в жемчужно-серый цвет и стал идеальной основой для натюрмортов. Столик немного покачивался, но отца это не беспокоило, ведь столику предстояло быть разобранным, как только задуманная серия будет завершена.

Однако… Пришли очередные гости, надо было где-то чай сервировать, и подручный столик пригодился. За первыми гостями – следующие, друзья, любители искусства и покупатели картин, и столик незаметно, естественно и просто «втянулся в работу», так что и мысли больше не возникало его разобрать.

В итоге прожил он больше сорока лет и сгинул, когда и отца уже не было, а мастерские художников – надстройка со стеклянными крышами в доме на углу Сиреневого бульвара и 9-й Парковой – были выкуплены строительной фирмой и переделаны в модные «пентхаузы». Тогда и суды были: многие возмутились, что Союз художников заключил договор со строительной фирмой без их, владельцев, вовремя приватизировавших мастерские, ведома, и пыль была столбом… Вроде кому-то чего-то удалось добиться, получить равноценные мастерские, но во всех этих судебно-строительных заварушках столик сгинул, не успели его спасти.

Жаль. Он был ярким свидетелем истории. Если бы все, кто оказывался за ним, расписывались на столешнице, места бы не хватило уже через несколько лет. Сотни и сотни людей. Начни перечислять навскидку – и увязнешь. Александр Галич, Булат Окуджава, Андрей Сахаров, Петр Капица, Владимир Вейсберг, Юрий Любимов, Генрих Бёлль, Макс Фриш, Фридрих Дюрренматт, Владимир Войнович, Василий Аксенов, Джон ле Карре, министры культуры ГДР, ФРГ и Франции, Лев Копелев, Алла Демидова, Вениамин Смехов… Да надо просто поглядеть всю портретную галерею отца – и, как ни перечисляй, все равно кого-нибудь обидишь забывчивостью.

Столик стал чем-то вроде символа и талисмана мастерской. Он продолжал чуть покачиваться, но при том оказался на удивление устойчив. Даже крепко подвыпившим гостям с размашистыми и резкими движениями не удавалось его перевернуть. Уж на что Отар Иоселиани старался…

Перевернулся он единственный раз за все бессчетные годы, и опрокинул его Юрий Домбровский. Он начал читать свои «лагерные» стихи, увлекся, рванул столик на себя и вместе со столиком и со всем накрытым на нем чаепитием оказался на полу.

Пока его поднимали, отряхивали, усаживали на стул, доставали новые чашки, он продолжал читать стихи, четко и невозмутимо, ни на секунду не прервавшись.

Отец потом сказал:

– Я даже не знаю, хорошие это стихи или плохие. Просто они настолько страшные, что о них невозможно судить.

Да, стихи Домбровского – прямые и точные показания свидетеля, от которых перехватывает дыхание. Я с каждым годом люблю их все больше и больше. И все больше и больше понимаю Мандельштама, писавшего, что в стихах он начинает ценить только «дикое мясо». Вот это дикое мясо правды – когда вышел человек и поклялся говорить правду, только правду и ничего кроме правды – и делает поэзию Домбровского совершенно уникальной. И даже шероховатости, к которым знатоки и ценители стиля могли бы правомерно придраться, меня восхищают. Они всегда очень на месте, они лишь подчеркивают волнение, которое вынужден преодолевать свидетель, чтобы внятно и последовательно рассказать суду истории, суду последующих поколений о совершенно невыносимых вещах.

Есть в его стихах некая, тоже уникальная особенность. С одной стороны, даже в том, что можно назвать любовной, пейзажной или философской лирикой, внешне далекой от лагерной темы, все равно проступает черная тень лагерей. Ужас, таящийся за невинным и прекрасным, становится вечным камертоном, ужесточает все линии и штрихи. С другой стороны, красота мира, красота каждой мелочи пишется им с ясностью и упоением, с любованием и чуть ли не эстетством, напоминающим Оскара Уайльда. Это любование, это неожиданное открытие красоты там, где ее вроде быть не может, проникает и в лагерную тему, окрашивает ее восхищением сопротивляемостью жизни любой тьме и любой гнили. И ночь такая звездная, что один свет звезд превращает весь мир, включая лагерные бараки, в волшебную феерию, и снег сверкает в первозданной чистоте, и каждый рассвет таков, будто земля только сегодня сотворена и чиста, и везде – превращение в «янтарную брошь»…

Происходят многократные перевертыши и взаимопревращения, ужасное приобретает черты прекрасного, а в прекрасном сквозит лютый ужас, и из этого возникает особый сплав, особая проникновенность, совершенно особая картина мира.

Помню, как я был ошеломлен, когда впервые открыл уже потрепанный номер «Нового мира» и прочел:

«Выезжал я из Москвы в ростепель, в хмурую и теплую погодку. То и дело моросил дождичек, и только-только начали набухать за заборами, на мокрых бульварах и в бутылках на подоконниках бурые податливые почки. Провожали меня с красными прутиками расцветшей вербы, потешными желтыми и белыми цветами ее, похожими на комочки пуха. Больше ничего не цвело. А здесь я сразу очутился среди южного лета. Цвело все, даже то, чему вообще цвести не положено – развалившиеся заплоты (трава била прямо из них), стены домов, крыши, лужи под желтой ряской, тротуары и мостовые».

И с таким же наслаждением, с таким же запечатленным цветом и ароматом, описано все: и знаменитый алма-атинский собор, и дружеские посиделки, и яблоневые сады… и прекрасное свежее утро, в которое готовится арест главного героя.

И одновременно почти сразу появляется и нарастает ощущение черной воронки, в которую всю эту красоту затягивает: воронки репрессий, воронки переломанных человеческих судеб, воронки всеобъемлющего страха, отравляющего и самых смелых и честных.

(А если вспомнить «Факультет ненужных вещей», вышедший намного позже «Хранителя древностей», то и там красота на грани кошмара действует почти гипнотически: в долгой беседе со священником о ночи в Гефсиманском саду и о Суде Синедриона роскошная среднеазиатская ночь как бы сливается с роскошной иудейской ночью, и не просто идет сопоставление сталинского террора со страданиями Христа, а возникает невероятная красота страдания, и каждая красочная деталь безошибочно ложится в нужное место на общей картине, и ощущаешь все вместе: и спасительную прохладу южной ночи с пряными ароматами пышных растений, и рассвет, затмевающий пламя костров, и напряжение пролетающих минут…)

Вот это «низвержение в Мальстрём» тебя самого втягивает так, что оторваться невозможно, жадно перелистываешь страницы, и потом перечитываешь снова и снова, и из ничего, из самых обыденных явлений, опять-таки снова и снова, все с большей силой, вырастает ощущение того, что можно, конечно, назвать ощущением сюрреалистичности происходящего, но вернее – ощущением неизбывности открывающихся друг за другом, вне внешнего плана, пространств, то добрых, то злых, но всегда притягательных.

Это ощущение наверняка испытывали читатели тех стран, на языки которых был сразу переведен «Хранитель древностей». Для многих, бесконечно далеких от советских реалий тридцатых годов, оно, наверно, было необъяснимо, и они пытались подогнать его под свои сложившиеся схемы, под модные в то время концепции творчества.

Домбровский очень возмущался, когда прочел в статье одного из ведущих английских критиков, что «Домбровский, несомненно, является главой современного мирового сюрреализма, потому что только в очень воспаленном, больном и фантасмагоричном сознании могла возникнуть идея, что можно пить спирт из-под заспиртованных пресмыкающихся…» (этим, кто помнит, с успехом занимался музейный старик столяр):

– То есть как это – «больное сознание»!? Я вместе с ним этот спирт пил!

С международным успехом «Хранителя древностей» связана яркая история, которую неоднократно рассказывали, и даже показывали в лицах, все ее участники. К сожалению, никто ее так и не записал, и никого уже нет на этом свете, так что придется воспроизвести мне — по рассказам отца и других гостей Домбровского в тот вечер. Во всех деталях эти рассказы совпадали настолько полно, что вряд ли возможны большие искажения.

Когда пошли зарубежные издания «Хранителя древностей», Домбровский, естественно, стал получать гонорары в валюте; то есть в виде заменяющих валюту внутри Советского Союза «березочных» чеков, чеков «серии Д», на которые можно было отовариваться дефицитом в сети валютных магазинов «Березка».

По этому случаю решил он устроить большой пир для всех друзей, и за помощью обратился к лагерной поварихе, с которой продолжал поддерживать отношения и спустя многие годы после освобождения. Повариха эта, крупная и увесистая женщина, более добродушная, чем могло показаться по ее командирскому внешнему виду и зычному голосу, с большой теплотой относилась к «политическим» заключенным и всегда старалась их подкармливать.

Домбровский и повариха привезли из «Березки» огромные сумки невероятных для советского времени напитков и снеди.

Жил Домбровский тогда еще в коммуналке – той коммуналке, классической, которую только Зощенко сумел изобразить в полноте. Да достаточно вспомнить документальный рассказ Домбровского «Записки мелкого хулигана» – как он получил пятнадцать суток за то, что отобрал топор у пьяного мужа, гонявшегося за женой. Его признали зачинщиком драки и впаяли, а судья еще прочла ему назидание, что нельзя вмешиваться в семейные разборки между мужем и женой. Советовал бы перечесть этот рассказ тем, кто не знает, не представляет или подзабыл кошмары советского коммунального быта.

Понятно, что в такой «вороньей слободке» явление Домбровского и поварихи с грандиозными сумками и организация большого, через всю комнату, от двери до окна, стола, вызвало большое волнение. Для создания такого стола и скамеек к нему пошли в дело доски, откуда-то принесенные, организован был сбор вилок и ножей, нашлись в нужном количестве скатерти. Жил Домбровский очень скромно – тарелка, ложка, вилка, ножик, чашка, кастрюлька – поэтому поварихе пришлось выкручиваться по-своему. На столе сияли осетрина разных видов, черная и красная икра, всевозможные балыки и ветчины, лучшие сорта водки, коньяка, виски и джина со всего мира. Недостающие тарелки и стаканы заменили картонными прямоугольниками и майонезными баночками.

Когда же гости расселись, емкости для напитков были наполнены, а закуски разложены по тарелкам и тому, что их заменяло, Домбровский обратился к поварихе, сидевшей в торце стола, впритык к двери (чтобы можно было свободно бегать на кухню и следить за горячим):

– Спой нам первым тостом ту нашу, которой ты всегда нас в лагерях поддерживала!

Массивная повариха поднялась со стаканом в руке. Неплотно закрывающаяся дверь позади нее то и дело распахивалась от сквозняков, в коридоре гурьбой сновали соседи – якобы по делам, а на самом деле в надежде подглядеть, что же там происходит – так что поварихе во время исполнения заздравной приходилось все время ногой прихлопывать дверь. Выглядело это так:

Налейте нам грогу в дорогу…

(Дверь поехала внутрь комнаты – баммм!)

Стакан!

Бездельник, кто с нами не пьет!

(Баммм!)

Так выпить бы нам нужно…

(Баммм!)

За девушек всех дружно…

(Баммм!)

Давайте за девушек выпьем,

А Бетти сама разольет!..

(Ба-баммм!)

На первых же словах Домбровский заплакал и выпил со слезами на глазах.



:журнал "Новая Юность" 2021 г. № 1

завтрак аристократа

Разработчик экспедиций на Луну и Марс Владимир Бугров: Мир меняют инженеры

Мир меняют не политики и не экономисты - мир меняют инженеры. В этом убежден разработчик проектов экспедиций на Марс и Луну (1961-1966 гг.), космонавт-испытатель (1966-1968 гг.), ведущий конструктор по пилотируемым ракетно-космическим комплексам для экспедиции на Луну и "Энергия" - "Буран" (1968-1988 гг.), Владимир Бугров.

Вот что рассказал ветеран космической отрасли "Российской газете":

Владимир Бугров: Запуск Гагарина - величайшее научно-техническое достижение советских инженеров. Фото: ИТАР-ТАСС / Юрий Машков

- Создание сложнейшей системы для запуска первого человека в космос - величайшее научно-техническое достижение советских инженеров. Поэтому, отдавая дань беспримерному подвигу Юрия Гагарина, давайте вспомним конструкторов и инженеров - тех, без которых не было бы ничего.

Бурное послевоенное развитие ракетостроения в стране сделало возможным появление в декабре 1959 года постановления правительства, впервые определившего стратегию развития советской пилотируемой космонавтики, начиная с первого полёта человека в космос вплоть до посадки на соседние планеты.

В ОКБ-1 под непосредственным руководством Главного конструктора Сергея Королёва была модернизирована боевая межконтинентальная баллистическая ракета Р-7 и разработан корабль "Восток". Одновременно был разработан проект экспедиции на Марс: он был рассмотрен и одобрен межведомственной экспертной комиссией в 1962 году. Основная концепция экспедиции: старт с орбиты искусственного спутника Земли к Марсу на жидкостных ракетных двигателях (ЖРД), переход на орбиту спутника Марса за счёт аэродинамического торможения в его атмосфере, жизнеобеспечение в полёте с помощью замкнутого биолого-технического комплекса. Кстати, Илон Маск сегодня пытается реализовать свой проект экспедиции на Марс практически по той же схеме, что и Королёв полвека назад, - на ЖРД.

Решение комиссии, подтверждённое постановлением правительства 24 сентября 1962 г., стало основанием для изготовления тяжёлой ракеты Н-1 грузоподъёмностью 75-95 тонн и тяжёлого межпланетного корабля в макетном исполнении для наземных испытаний.

Макет ракеты-носителя Н-1 в масштабе 1:10 (слева), последняя ступень этой ракеты без оптекателя в масштабе 1:5 (справа). Фото: Пушкарев Альберт / Фотохроника ТАСС



После полета Гагарина американский президент Кеннеди утвердил программу высадки американских астронавтов на Луну. А 3 августа 1964 года под грифом "Сов. Секретно, Особой важности" вышло постановление ЦК КПСС и Совмина, которое поручало главному конструктору Владимиру Челомею, осуществить облёт Луны раньше американцев и фактически стать новым лидером в космонавтике (у него работал сын Хрущёва). Королёву было дополнительно поручено осуществить посадку на Луну.

Ракету Н-1 пришлось существенно переделывать под лунную программу, в том числе форсировать характеристики двигателей, что послужило причинами их аварий во время лётных испытаний. Проект комплекса Н-1-Л3 для экспедиции на Луну был впервые вчерне разработан лишь в начале 1965 года, но ещё не был утверждён. Американцы работали над лунной программой с 1961-го года.

Макет автоматической беспилотной межпланетной станции " Луна-1", запущенной 2 января 1959 года. Фото: Давид Шоломович / РИА Новости



После смерти Королёва 14 января 1966 года работы по реализации марсианской и лунной программ продолжались под руководством его первого заместителя с 1946 года. Василия Павловича Мишина. К 1974 году завершился этап лётно-конструкторских испытаний ракеты Н-1. Хотя четыре пуска были аварийными из-за недостаточной отработки двигателей, были подтверждены высокие лётные характеристики ракеты. Все замечания по ракете устранены. К пятому пуску требуемая надёжность двигателей была обеспечена, и, по мнению всех частников подготовки, пятый пуск, намеченный на конец 1974 года, должен был быть успешным.

Лунный комплекс Л3 был подготовлен к высадке на Луну посадочного корабля в беспилотном варианте, по замыслу Королёва - прототипа марсианского. На макете тяжёлого межпланетного корабля (ТМК) в Институте медико-биологических проблем проведена серия испытаний систем жизнеобеспечения с участием испытателей в условиях, имитирующих длительный межпланетный полёт.

Президент АН СССР Мстислав Келдыш, оценивая общую степень готовности ещё в 1969 году, дважды предлагал отказаться от лунной программы, и выполнить в 1975 году пилотируемый полет на орбиту спутника Марса, но его не поддержали…

Мы первыми выполнили полёт человека в космос не в результате геройского подвига космонавта или соревнования с американцами, о котором любят много рассуждать, а исключительно благодаря тому, что сразу после войны, как раньше принято было говорить, партия и правительство уделили должное внимание развитию ракетостроения в стране. Созданный за пятнадцать лет мощный научно-производственный фундамент позволил создать ракету Р-7 "Семёрку" и корабль "Восток", на которых и был выполнен легендарный полёт.

Старт ракеты-носителя Р-7 с пилотируемым космическим кораблем "Восток" под управлением Юрия Гагарина. Фото: ТАСС



В создание ракеты, корабля и других средств для подготовки полёта была вовлечена огромная кооперация. Главные конструкторы - разработчики составных частей ракетно-космического комплекса, руководители сотен предприятий разных министерств и ведомств, тысячи инженеров, рабочих, строителей, военных, должны были действовать согласованно, выполняя конкретные порученные им задания.

Дирижировал этим мощным ансамблем Главный конструктор Сергей Королёв, возглавлявший головную организацию ОКБ-1, в недрах которой были разработаны все космические проекты, реализованные в первые десятилетия космической эры. Его ближайшими помощниками, были Василий Мишин и Михаил Тихонравов. Они непосредственно отвечали за разработку проектов ракетно-космических комплексов, на основании которых формировались задания для всех участников работ.

Василий Павлович Мишин, 1987 год. Фото: Репродукция Фотохроники ТАСС



С Мишиным Королёв познакомился в Германии, где они изучали немецкую трофейную ракетную технику. С 1946 года Мишин двадцать лет был единственным бессменным первым замом Королёва. Он внёс особый вклад, в создание "семёрки", ставшей основой не только для первого, но и всех последующих по сей день полётов космонавтов на орбиту. Став в 1966 году преемником Королёва, он обеспечил выполнение беспрецедентного объёма работ: были введены в эксплуатацию ракета и корабль "Союз", завершены лётные испытания корабля 7К-Л1 для облёта Луны, завершены лётные испытания ракеты Н1, подготовлен к беспилотной экспедиции на Луну лунный комплекс Л3, проведена серия испытаний систем жизнеобеспечения на макете межпланетного корабля в ИМБП.


Орбитальный корабль многоразового использования "Буран"


Мишин принял ряд важных решений, существенно повысивших эффективность процесса создания крупномасштабных изделий, и в полной мере использованных при создании комплекса "Энергия" - "Буран". Я шесть лет был подчинён непосредственно Мишину, как ведущий конструктор по лунному комплексу Л3. И могу утверждать, что никто другой не справился бы с объёмом работ, доставшимися от Королёва, успешнее Мишина. Таким уникальным опытом не обладал никто.

Тихонравов смолоду, как и Королёв, конструктор рекордных планёров. Вместе они создавали ГИРД, где в 1933 году была запущена сконструированная им первая советская жидкостная ракета. Уже в 1946 году им разработан проект высотной капсулы для полёта человека на высоту 190 км - прообраз корабля "Восток", одобренный Сталиным, но не реализованный из-за отсутствия в то время подходящей ракеты.

Ракета "ГИРД-07" с двигателем на жидком кислороде и керосине, разработанная бригадой под руководством Михаила Тихонравова. Фото: РИА Новости

Им были проведены исследования пакетной схемы составных ракет, принятой при разработке ракеты Р-7. Подготовлена записка в правительство с обоснованием необходимости запуска искусственного спутника. В центральном проектном отделе ОКБ-1 под его руководством спроектировано всё, что летало в космос в первое десятилетие космической эры, в том числе спутники, автоматические станции для полётов к Луне и планетам, корабли "Восток", "Восход", "Союз", ТМК, разработан первый в стране проект пилотируемой экспедиции на Марс.

Под непосредственным техническим руководством Королёва, Мишина и Тихонравова была организована титаническая работа огромной кооперации предприятий, которая и привела к успеху. Но их фамилии надолго были спрятаны под грифом секретно. И если про Королева спустя годы страна все-таки узнала, фамилии Мишина и Тихонравова, как правило, упоминаются крайне редко. Дошло до абсурда: Никита Хрущёв воспрепятствовал присуждению Нобелевской премии Королёву.

У монумента покорителям космоса у ВДНХ установлены бюсты причастных к покорению космоса. Кого там только нет. Но бюстов Мишина и Тихонравова там нет… Это вопиющая несправедливость.

Академик АН СССР Анатолий Благонравов, создатель первых в СССР жидкостных ракет Михаил Тихонравов и конструктор Сергей Королев (слева направо) на праздновании девяностолетия со дня рождения К.Э. Циолковского. Фото: РИА Новости



Во главу угла Королёв всегда неизменно ставил инженерный труд. Мне довелось по поручению Сергея Павловича заниматься организацией гражданского отряда космонавтов в ОКБ-1. По его замыслу разработчики космической техники, пройдя непродолжительную подготовку, выполнив полёт и получив личный опыт, должны были возвращаться к своей работе, а не ждать следующего полёта в ЦПК. И так было. Космонавты Алексеев Елисеев, Валерий Рюмин, Владимир Соловьёв, слетав в космос, стали заместителями генерального конструктора и везли огромный объём работы на предприятии. Как и Валерий Кубасов, Сергей Крикалёв, Александр Александров, Александр Калери и многие другие.

И сегодня стране, как никогда, нужны инженеры. Мир меняют не политики и не экономисты - мир меняют инженеры.

Работа художника А. Соколова - плакат "Слава советской науке!" Фото: Фотохроника ТАСС



https://rg.ru/2021/04/11/razrabotchik-ekspedicij-na-lunu-i-mars-vladimir-bugrov-mir-meniaiut-inzhenery.html
завтрак аристократа

А.Емельяненков Семь дней в апреле - 3

НЕДЕЛЯ ПЕРЕД СТАРТОМ ЮРИЯ ГАГАРИНА: КАКИМИ БЫЛИ 60 ЛЕТ НАЗАД ЕГО СЕМЬЯ, СТРАНА И МИР

Начало см. 
https://zotych7.livejournal.com/2554034.html и далее в архиве


Семь дней перед стартом Юрия Гагарина: какими они были для его семьи, нашей страны и всего мира? Опираясь только на факты, документы и личные воспоминания, мы продолжаем хронику.


Сегодня - часть третья: 7 апреля 1961-го, пятница, пять дней до старта.

Когда именно, в какой день и час, состоится фактический пуск "Востока" с человеком на борту, утром 7 апреля не знал наверняка и Сергей Королев. Накануне он обозначил для своих заместителей план-задачу: 8 апреля ракету вывозим на стартовую позицию, 10-11 апреля - полет. Генерал Каманин, услышав это, смолчал, но в дневнике, который вел втайне от всех, оставил ремарку: "Как обычно, Королев торопится…".

Однако уже в пятницу, 7 апреля, к десяти утра в одной из лабораторий монтажно-испытательного корпуса (МИК) установили аналог приборной доски из корабля "Восток" и пульт пилота с глобусом. С их помощью космонавт мог определить точку земной поверхности, над которой находится космический аппарат в данный момент. И не просто определить точку на Земле, а выбрать момент включения тормозной двигательной установки для приземления. Вариант применения ручной системы ориентации корабля и ручного управления спуском с орбиты был предусмотрен конструкторами на случай отказа или сбоя автоматики.

Гагарин и Титов под присмотром конструктора Даревского осваивали манипуляции на пульте пилота, который был по существу частью первого космического тренажера.

В том же МИК только этажом выше прошла тренировка по специальной радиопереговорной линии наземной станции "Заря". Ее главным конструктором был Ю.С. Быков, а руководил тренировкой начальник лаборатории радиосистем космических аппаратов инженер-майор Г.Д. Ракитин. Космонавты отрабатывали доклады на Землю, постепенно привыкая к своим позывным: Гагарин - "Кедр", Титов - "Орел".

Гагарин - "Кедр", Титов - "Орел". Фото: ЦЭНКИ/Роскосмос



"Сегодня мы не ездили на вторую площадку, - запишет в дневнике генерал Каманин. - Провели три часа занятий с космонавтами по ручному спуску, по действиям после приземления. Гагарин, Титов и Нелюбов знают ручной спуск отлично. Около двух часов занимались спортом. Начал обучать космонавтов игре в бадминтон. Этой игрой особенно заинтересовались Титов и Гагарин. Провели киносъемку спортивной зарядки, занятий и спортивных игр космонавтов, общежития и столовой".

В какой-то момент Юрий Гагарин подумал: сегодня ровно месяц, как родилась Галя. "Галчонок, Галинка" - как ее называл. Вспомнил, как в день отъезда на полигон, а это было рано утром 5 апреля, она вдруг тихонько заплакала. Он взял ее на руки и сам, осторожно, перепеленал. С порога на мужа и дочь молчаливо смотрела Валя: а ведь неплохо у тебя получается…

Юрий и Валентина Гагарины с дочкой Галей. Фото: Юрий Абрамочкин / РИА Новости



"Когда родилась Леночка, он долго не решался взять ее на руки. Боялся уронить", - расскажет Валентина Ивановна Гагарина через несколько лет. А в тот день, 7 апреля 1961 года, она одна была с двумя дочерьми.

Дней за десять до этого Юра тоже уезжал в командировку, о деталях которой ничего не рассказывал. Но тогда с невесткой была Анна Тимофеевна. Мать и отца Юрий Алексеевич попросил приехать еще в конце февраля: "Вале скоро рожать, и мой день рождения заодно отметим…". В роддом жену отвез сам, а когда их с дочкой выписывали, он снова был в отъезде.

Алексей Иванович Гагарин продержался в гостях неделю - больше, по его словам, "в четырех стенах не смог". Анна Тимофеевна пробыла с Валей до того момента, когда вернулся из командировки Юра, и 27 марта - это был день рождения отца - вернулась к себе домой. Вот как вспоминал об этом их старший сын Валентин, который в тот год работал в Гжатске шофером.

Без слов. Фото: ЦЭНКИ/Роскосмос



"Когда я двадцать седьмого марта встретил на вокзале маму и привез домой, она с порога, освобождаясь от шали и пальто, сообщила:

- Юра-то наш в дальнюю командировку скоро отправляется.

- В какую дальнюю?

- А уж и не знаю, - вздохнула она. - Не назвал адреса. Спрашиваю его: куда, мол, сынок, а он только и намекнул, что, мол, так далеко поеду, как никто еще не ездил…".

Юрий Гагарин с женой и дочкой Леной в гостях у родственников матери в Подмосковье. Лето 1960-го. Фото: ЦЭНКИ/Роскосмос



Уезжая в свою главную командировку, Юрий Гагарин знал, что жена остается одна с двумя дочерьми: Лене нет и двух лет, Гале - меньше месяца. Перед самым прощанием Валя увидела на столе знакомую фотографию - еще из "северного", мурманского периода. Незаметно от жены Юра вытащил ее из семейного альбома и перевернул вверх оборотной стороной. С надписью: "Моей дорогой, моей родной Валечке от крепко любящего Юры. Пусть эта фотография в дни разлуки чаще напоминает обо мне и заменит меня. Пусть она хоть немного поможет тебе в трудную минуту".

Перед вылетом. Юрий Гагарин во время службы в авиации Северного флота. Фото: ЦЭНКИ/Роскосмос



Да, она оставалась одна с двумя маленькими дочерьми и с мыслью, тайным знанием, что ждать еще как минимум неделю. В ее книге "108 минут и вся жизнь" это признание выглядит так:

"Не знаю, как это получилось, но я спросила о том, о чем, наверное, не должна была спрашивать:

- Кто?

- Может быть, я, а может быть, и кто-нибудь другой…

- Когда?

Он на секунду задержался с ответом. Всего на одну секунду:

- Четырнадцатого".

Вечером 7 апреля генерал-лейтенант Николай Каманин, ясно сознавая, событие какого масштаба назревает, в нарушение запретов на ведение личных дневников запишет - для истории и нас, ныне живущих:

"Говорил с Вершининым по "ВЧ", доложил, что у нас все идет нормально, пуск намечен на 11-12 апреля. Главком передал, что американцы планируют полет человека в космос на 28 апреля. Я сказал ему, что они раньше нас человека не запустят. 24 марта у них был большой провал: капсула "Меркурий" не отделилась от носителя и затонула в океане…".

Схема возвращаемой капсулы в американском проекте "Меркурий" Фото: NASA



Однако уже 7 апреля 1961 года ученые в США впервые приняли радиосигнал, посланный с Земли и отраженный от Солнца. Такие исследования - систематическая радиолокация Солнца - были предприняты в Стенфорде и Массачусетском технологическом институте. Цель - исследовать связь между характером отражения от Солнца земных радиосигналов и солнечной активностью. Уже тогда было установлено, что во время солнечных вспышек отраженный сигнал заметно усиливается. Этот эксперимент позволил более точно предсказывать изменения солнечной активности и, в частности, отслеживать потоки опасных для космонавтов частиц, которые выбрасываются в межпланетное пространство при извержениях на Солнце.

Параболическая антенна диаметром 18,5 метров, созданная в Стенфордском университете в рамках исследований радиосигналов Фото: AP Photo / Clarence Hamm



В тот же день Генеральная ассамблея ООН своей резолюцией осудила политику Южной Африки в отношении Юго-Западной Африки - теперь это территория самостоятельного государства Намибия.


завтрак аристократа

А.Кошкин «Нейтралитет» по-японски: кому был выгоден Пакт о нейтралитете между Токио и Москвой

ПОЧЕМУ ДОКУМЕНТ, ПОДПИСАННЫЙ 80 ЛЕТ НАЗАД, НЕ ГАРАНТИРОВАЛ МИРА


Ровно 80 лет назад, 13 апреля 1941 года, был подписан Пакт о нейтралитете между Японией и Советским Союзом. Москва преследовала цель — избежать войны на два фронта. А Токио стремился под прикрытием пакта получить время для выбора направления удара — на север против СССР или на юг против Великобритании и США. О том, как министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока вел переговоры с советскими руководителями, а после германского вторжения в Советский Союз сразу нарушил свою «клятву» Иосифу Сталину — в материале председателя научного совета РВИО, доктора исторических наук Анатолия Кошкина.

Гитлер толкал Японию к захвату Сингапура

Поступавшая весной 1941 года из Берлина информация о возможности войны Германии с СССР взволновала императора Японии Хирохито. Он говорил лорду-хранителю печати Коити Кидо: «Если Германия в ближайшем будущем начнет войну с СССР, союзнические обязательства заставят нас готовиться к выступлению на севере… Так как у нас связаны руки на юге, мы окажемся перед серьезной проблемой». Было принято решение направить министра иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуоку в Европу с тем, чтобы на переговорах в Москве, Берлине и Риме из первых рук получить необходимую информацию.

12 марта Мацуока выехал в Европу. Отправляясь в Москву, он имел полномочия заключить с советским руководством пакт о ненападении или нейтралитете, но на японских условиях. 3 февраля координационным советом правительства и императорской ставки был одобрен документ «Принципы ведения переговоров с Германией, Италией и Советским Союзом». Документом в обмен на согласие Японии заключить пакт о ненападении предусматривалось вынудить советское руководство на серьезные уступки, а именно продать Японии Северный Сахалин и прекратить помощь Китаю в его войне против японских захватчиков.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Подписание Пакта о нейтралитете между СССР и Японией 13 апреля 1941 года



Прибыв в Москву, Мацуока провел переговоры с наркомом иностранных дел СССР Вячеславом Молотовым и был принят Иосифом Сталиным. В ходе беседы с советским лидером японский министр в форме прозрачных намеков пытался прозондировать позицию Сталина по поводу перспективы присоединения СССР в той или иной форме к Тройственному пакту Германии, Японии и Италии. При этом японский министр открыто предлагал в интересах «уничтожения англосаксов» «идти рука об руку» с Советским Союзом. Сталин и Мацуока условились, что основные переговоры будут проведены по завершении визита японского министра в Берлин и Рим.

Главная цель встреч Мацуоки с германскими руководителями состояла в том, чтобы выяснить, действительно ли Германия готовится к нападению на СССР, и если это так, то когда может произойти нападение. Однако в Берлине считали нецелесообразным информировать дальневосточного союзника о конкретных германских планах.

Не раскрывая содержания плана войны против СССР «Барбаросса» и не упоминая о нем, на переговорах с Мацуокой его германский коллега Иоахим фон Риббентроп тем не менее счел возможным информировать собеседника, что «большая часть германской армии уже сосредоточена на восточных границах государства».

Убеждая своего коллегу в быстротечности германо-советской войны, он говорил: «В настоящее время мы сможем сокрушить Советский Союз в течение трех-четырех месяцев… Я полагаю, что после разгрома Советский Союз развалится. Если Япония попытается захватить Сингапур, ей не придется больше беспокоиться о севере».

Адольф Гитлер также склонял Мацуоку к нападению на Сингапур, заявляя: «Никогда в человеческом воображении для нации не представятся более благоприятные возможности. Такой момент никогда не повторится. Это уникальная в истории ситуация». По поводу германо-советских отношений фюрер ограничился сообщением, что рейх имеет свыше 160 дивизий, сконцентрированных на советских границах.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Ёсукэ Мацуока


Тем самым японскому министру давалось понять, что вермахт уверен в легкой победе над Красной армией и помощь Японии в ее разгроме не понадобится. А потому Япония должна была развязать войну с Великобританией в Восточной Азии, дабы распылить ее силы сопротивления Германии.

Мацуока сообщил своим германским собеседникам, что имеет поручение заключить японо-советский пакт о ненападении. Реакция немцев на это сообщение должна была показать, насколько далеко зашла подготовка Германии к нападению на Советский Союз. Если бы руководители рейха решительно воспротивились такому пакту, это было бы сигналом того, что решение о войне на востоке принято окончательно. Однако Гитлер и Риббентроп реагировали довольно прохладно. Риббентроп лишь предупредил Мацуоку «не заходить слишком далеко в сближении с Россией». Впоследствии Гитлер заявил, что японцы заключили пакт с СССР «с одобрения Германии».

Покидая Германию, Мацуока понимал, что руководители рейха не договаривают, не хотят раскрывать свои карты японцам, фактически дезориентируют их. Как иначе можно было расценить слова Гитлера о том, что, «несмотря на задержку в осуществлении германского плана высадки на Британские острова, капитуляция Великобритании — это лишь вопрос времени. Великобритания должна быть разбита». Как объяснить скопление германских войск в восточных районах рейха, которые Мацуока видел своими глазами, пересекая германо-советскую границу? Неужели Германия решила воевать одновременно на западе и востоке?

Дипломатический блицкриг в Кремле

Хотя руководители рейха не настаивали на участии японских вооруженных сил в войне против СССР, а стремились направить их против Великобритании, в ходе такой войны могло создаться положение, когда правительство Германии потребовало бы от своего союзника выполнения обязательств по Тройственному пакту. В этом случае выступление Японии против СССР должно было состояться не тогда, когда японское правительство и командование сочтут момент благоприятным, а когда это будет необходимо Германии. Это не устраивало Японию, играть подчиненную роль в германской войне против СССР она не хотела. Вместе с тем японское руководство не могло не волновать то, что в результате быстрого разгрома Германией Советского Союза Япония не будет допущена к дележу «русского пирога» или же получит лишь небольшие куски.

123

Фото: wwii.space
Сталин и Мацуока. 12 апреля 1941 год


Поэтому для обеспечения империи свободы действий как на южном, так и на северном направлении, считалось целесообразным иметь пакт о ненападении или нейтралитете с Советским Союзом. Такой пакт мог стать и прикрытием подготовки Японии к нападению на СССР. Главные же цели пакта для Японии оставались прежними — добиться от СССР его отказа от помощи Китаю и обеспечить прочный тыл на севере на время войны против США и Великобритании на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии.

Советскому правительству было непросто принять решение о заключении пакта с милитаристской Японией. В Кремле хорошо помнили реакцию Запада на подписание советско-германского пакта о ненападении, расцененного как «предательство идеи антигитлеровской коалиции». Заключение аналогичного соглашения еще с одним членом Тройственного пакта неизбежно создавало новые проблемы во взаимоотношениях с западными державами, которые могли расценить действия СССР как провоцирующие Японию на расширение экспансии в Восточной Азии и на Тихом океане. Продолжало беспокоить советское руководство и то, что, идя на подписание пакта с Японией, оно рисковало ухудшить свои отношения с Китаем. Вместе с тем, как и в случае с Германией, пакт с японцами отвечал государственным интересам Советского Союза, ибо создавал временные гарантии, снижал опасность одновременного нападения на СССР с запада и с востока.

На состоявшейся 12 апреля 1941 года беседе Мацуоки со Сталиным японский министр начал пространно излагать значение японского лозунга «хакко итиу» (восемь углов под одной крышей): с этим лозунгом японская империя предполагала создавать «новый мировой порядок». Японец убеждал, что этот древний лозунг не означает стремления Японии к переделу мира, что цель Японии — объединить все народы земли «под единой крышей взаимного уважения и комфорта».

Сталин терпеливо слушал. Потом, прервав собеседника, предложил перейти к делу. Отвергнув претензии Японии на Северный Сахалин, он заявил о желании вернуть в состав Советского Союза южную часть этого острова, отторгнутую от России в результате японско-русской войны 1904–1905 годов. Мацуока возражал, ссылаясь на то, что южная часть Сахалина заселена японцами и России лучше обратить внимание на расширение своих территорий за счет арабских стран, вместо того чтобы претендовать на территории, соседствующие с японской метрополией.

Проигнорировав геополитические прожекты Мацуоки, Сталин выложил на стол проект советско-японского пакта о нейтралитете, который состоял из четырех статей. Статья 1 предусматривала обязательство обеих сторон поддерживать мирные и дружественные отношения между собой и взаимно уважать территориальную целостность и неприкосновенность другой договаривающейся стороны. В статье 2 говорилось, что в случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжении всего конфликта. Статья 3 предусматривала, что пакт сохраняет силу в течение пяти лет.

123

Фото: wwii.space
Оригинальная папка с текстом пакта


Предложенный Сталиным вариант соглашения не требовал от Токио никаких уступок, кроме согласия на ликвидацию на приемлемых условиях концессий на Северном Сахалине. К тому же откровенность и примирительный тон Сталина убеждали Мацуоку, что советский лидер искренне стремится на продолжительный срок избежать новых конфликтов с Японией.

13 апреля 1941 года был подписан Пакт о нейтралитете между Японией и Советским Союзом. На состоявшемся затем банкете в Кремле царила атмосфера удовлетворения успешно завершившимся «дипломатическим блицкригом». По свидетельству очевидцев, стремясь подчеркнуть свое гостеприимство, Сталин лично подвигал гостям тарелки с яствами и разливал вино. Однако ничто не могло скрыть от наблюдателя, что за столом сидели не друзья, а противники.

Участники банкета с японской стороны, в частности личный секретарь Мацуоки Тосикадзу Касэ, рассказывали о состоявшемся за столом диалоге.

Подняв свой бокал, Мацуока сказал: «Соглашение подписано. Я не лгу. Если я лгу, моя голова будет ваша. Если вы лжете, я приду за вашей головой».

Сталин поморщился, а затем со всей серьезностью произнес: «Моя голова важна для моей страны. Так же как ваша — для вашей страны. Давайте позаботимся, чтобы наши головы остались на наших плечах».

Предложив затем тост за японскую делегацию, Сталин отметил вклад в заключение соглашения ее членов из числа военных.

«Эти представляющие армию и флот люди заключили пакт о нейтралитете, исходя из общей ситуации, — заметил в ответ Мацуока. — На самом деле они всегда думают о том, как бы сокрушить Советский Союз». Сталин тут же парировал: «Хотелось бы напомнить всем японским военным, что сегодняшняя Советская Россия — это не прогнившая царская Российская империя, над которой вы однажды одержали победу».

Хотя Сталин попрощался с японским министром в Кремле, затем неожиданно он появился на Ярославском вокзале, чтобы лично проводить Мацуоку. Это был беспрецедентный и единственный в своем роде случай, когда советский лидер счел необходимым таким необычным жестом подчеркнуть важность советско-японской договоренности. Подчеркнуть не только японцам, но и немцам.

Зная, что среди провожавших Мацуоку был германский посол в Москве Вернер фон Шуленбург, Сталин демонстративно обнимал на перроне японского министра, заявляя: «Вы азиат и я азиат… Если мы будем вместе, все проблемы Азии могут быть решены». Мацуока отвечал: «Проблемы всего мира могут быть разрешены».

«Лучше пролить кровь…»

Негативно относящиеся к каким-либо договоренностям с Советским Союзом военные круги Японии в отличие от политиков не придавали пакту о нейтралитете особого значения. В «Секретном дневнике войны» японского Генерального штаба армии 14 апреля 1941 года была сделана следующая запись: «Значение данного договора состоит не в обеспечении вооруженного выступления на юге. Не является договор и средством избежать войны с США. Он лишь дает дополнительное время для принятия самостоятельного решения о начале войны против Советов». Еще более определенно высказался в апреле 1941 года военный министр Японии генерал Хидэки Тодзио: «Невзирая на пакт, мы будем активно осуществлять военные приготовления против СССР».

123

Фото: commons.wikimedia.org
Генерал Хидэки Тодзио с супругой и внучкой (в центре), 1941 год


22 июня 1941 года, получив сообщение о начале германского вторжения в СССР, клявшийся Сталину в верности заключенному с СССР пакту Мацуока спешно прибыл в императорский дворец, где энергично стал убеждать японского монарха и Верховного главнокомандующего Хирохито как можно скорее нанести удар по Советскому Союзу с востока. В ответ на вопрос императора, означает ли это отказ от выступления на юге, Мацуока ответил, что «сначала надо напасть на Россию». Министр добавил: «Нужно начать с севера, а потом пойти на юг. Не войдя в пещеру тигра, не вытащишь тигренка. Нужно решиться».

Эту позицию Мацуока отстаивал на заседаниях координационного совета правительства и императорской ставки, приводя следующие доводы:

а) необходимо успеть вступить в войну до победы Германии, чтобы не оказаться обделенными;

б) опасную перспективу одновременной войны против Советского Союза и США можно избежать дипломатическими средствами;

в) нападение на Советский Союз окажет решающее влияние на окончание войны в Китае, так как правительство Чан Кайши окажется в изоляции.

Участники заседаний не возражали против доводов Мацуоки. Они соглашались с тем, что германское нападение на СССР с запада представляет выгодную возможность осуществить планы отторжения в пользу Японии восточных советских районов. Однако не все разделяли выводы сторонников немедленного нападения на СССР.

Выступая на заседании координационного совета правительства и императорской ставки 25 июня 1941 года, Мацуока говорил: «я считаю, что мы должны спешить и принять решение исходя из принципов нашей национальной политики. Если Германия возьмет верх и завладеет Советским Союзом, мы не сможем воспользоваться плодами победы, ничего не сделав для нее. Нам придется либо пролить кровь, либо прибегнуть к дипломатии. Лучше пролить кровь. Вопрос в том, чего пожелает Япония, когда с Советским Союзом будет покончено. Германию, по всей вероятности, интересует, что собирается делать Япония. Неужели мы не вступим в войну, когда войска противника из Сибири будут переброшены на запад…»

Мнение о том, что нападение Германии на СССР создает для Японии редкую возможность отторгнуть от СССР Дальний Восток и Сибирь, включив их в состав «Великой Японской империи», разделяли влиятельные деятели высшего японского руководства. На Императорском совещании в Японии 2 июля 1941 года обычно выступавший от имени монарха председатель Тайного совета Японии Кадо Хара произнес знаменательные слова: «Я с нетерпением жду возможности для нанесения удара по Советскому Союзу. Я прошу армию и правительство сделать это как можно скорее. Советский Союз должен быть уничтожен».

Советские летчики на ТБ-3, добровольно участвовавшие в национально-освободительной борьбы китайского народа против японских захватчиков 1938 год

Советские летчики на ТБ-3, добровольно участвовавшие в национально-освободительной борьбе китайского народа против японских захватчиков, 1938 год

Фото: РИА Новости



Императорским совещанием в присутствии Хирохито было принято следующее решение: «Наше отношение к германо-советской войне будет определяться в соответствии с духом Тройственного пакта. Однако пока мы не будем вмешиваться в этот конфликт. Мы будем скрытно усиливать нашу военную подготовку против Советского Союза, придерживаясь независимой позиции. В это время мы будем вести дипломатические переговоры с большими предосторожностями. Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для нашей империи, мы, прибегнув к вооруженной силе, разрешим северную проблему и обеспечим безопасность северных границ».

Пытаясь дезинформировать советскую сторону, Мацуока на встрече с советским послом в Токио Константином Сметаниным в тот же день заявил, что Япония «намерена строго соблюдать пакт о нейтралитете». Сразу после этого он встретился с германским послом Ойгеном Оттом для объяснения смысла этого заявления. «Мацуока сказал, — сообщал Отт в Берлин, — что причиной такой формулировки японского заявления советскому послу являлась необходимость ввести русских в заблуждение или, по крайней мере, держать их в состоянии неопределенности, ввиду того что военная подготовка еще не закончилась».

Во исполнение решений императорского совещания в Японии была развернута беспрецедентная подготовка к вероломному удару по Советскому Союзу. Генштабом была определена дата нападения — 29 августа 1941 года.




https://iz.ru/1149273/anatolii-koshkin/neitralitet-po-iaponski-komu-byl-vygoden-pakt-o-neitralitete-mezhdu-tokio-i-moskvoi

завтрак аристократа

Геннадий Кацов Фейк, ковид, антитрамписты 07.04.2021

История повторяется как фарш



сша, ссср, россия, ковид, трамп, байден, политика, демократы, партия, трагедия, оскар уайльд, бродский, гражданская война, депрессия, чернышевский, николай некрасов

То, что сегодня творится в Соединенных Штатах, в России уже проходили. Иван Владимиров. Взятие Зимнего дворца 25 октября 1917 года. 1918. Государственный музей политической истории России, Москва



До выхода книги в свет отдельные ее главы были опубликованы в американской и российской периодике, в том числе в «НГ-EL». Так что, еще не открывая фолианта, я знал: не будь такого названия в истории литературы – «Американская трагедия», политико-исторический труд писателя Владимира Соловьева можно было бы поименовать и без вводной приставки «Закат Америки».

Все последнее время в своих публикациях, а теперь и в книге Соловьев ведет речь о трагедии. Она разворачивается на наших глазах на Северо-Американском континенте по классическим канонам этого созданного древними греками жанра: партия хора и игра актеров находятся в таком тесном взаимодействии, что земля вкупе с остальными декорациями горит под ногами, а заодно и машины, припаркованные в театре «мирных протестов». И витрины бьют, и в полицейских стреляют, и городские районы громят, их захватывая, левые и разных мастей леваки; и выборы фальсифицируют, в результате чего выигрывает уличенный в коррупции политик с прогрессирующей деменцией. Словно мы не в США, а в загибающейся от авторитаризма Венесуэле либо в африканской Либерии, в которой никакого либерализма, кроме названия, не осталось. А дальше сюжет развивается по антиаристотелевской мысли Иосифа Бродского: «В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор». Что американцам, не дай бог, и предстоит на «закате Америки», после которого наступает вселенская всепоглощающая тьма. Трагедия действительно настоящая: задействованы в ней реальные персонажи и происходит она в настоящем времени. Если хотите, назовем это акционизмом, поскольку от происходящего могут погибнуть не только герои акции, но и оказавшаяся на нескончаемой премьере многомиллионная аудитория. Впечатление от книги усиливается еще и тем, что Владимир Соловьев не только политический аналитик, обозревающий происходящее на глобальном историческом фоне, но и прекрасный стилист, тонкий прозаик и мастер строить увлекательные фабулы со смертельно опасными финальными абзацами.

Оскар Уайльд как-то заметил: «Журналистику не стоит читать, а литературу и не читают». Вероятно, высказывание не только остроумное, но и злободневное на все времена, однако в случае с Соловьевым – мастером, журналистом и писателем одновременно – эта уайльдовская формула не работает: книга проглатывается залпом. Она начинается так, чтобы читатель сразу понял: он не имеет дело с сухой исторической летописью или скрупулезной политической аналитикой. «Я умер за пару месяцев до напасти, обрушившейся на мир, когда мой любимый город надкусанного желтого яблока стал эпицентром эпицентра глобальной беды. Обнулен, обезлюден, вымер, как после ядерной катастрофы – прекрасен, как никогда при жизни. Сбылось древнее проклятие, данное другому моему городу, городу моего детства, юности, любви, обиды, унижения, реванша: месту сему быть пусту. Пустота шла Нью-Йорку, как буря океану, как наводнение Петербургу, как траур Электре…»

Иными словами, перед нами, как характеризует «Американскую трагедию» в нескольких публикациях сам автор, – политикана, эссе, проза, но не сборник, а целевая и целеустремленная книга. Очевидно, дистопия, ведь хеппи-энда, по Соловьеву, в конце не предвидится, левые с правыми не сольются в объятиях, не пригласят на игру в покер консерваторы либералов, а расисты и антирасисты, трамписты и антитрамписты не прекратят охотиться друг на друга и с утра пораньше ненавидеть… Если все это проиллюстрировать известной картиной Дали «Предчувствие гражданской войны», то нагляднее не придумать. К всеобщему несчастью, американское общество настолько разобщено сегодня и раздираемо агитацией и пропагандой, что надежда на мирную ничью хоть теплится, но фитилек все тоньше и тоньше. Поэтому книга Соловьева сегодня, по моему глубокому убеждению, это памфлет-предупреждение, призыв человека, посетившего сей мир в его минуты роковые, и не однажды. И в той, советской своей биографии, которую перечеркнул в 1970-х, отправившись в иммиграцию без надежды на позитивные изменения в собственной стране; и в нынешней биографии с ужасом наблюдающий, как знакомые намерения и интенции принести миру – мир, всеобщее равенство и братство, уравнять бедных с богатыми, дать всем по потребностям, способны привести и эту страну, равно как и Россию, к пропасти, самоуничтожению, нищете и автократии на десятилетия.

Это страшно и больно наблюдать – то, что сегодня происходит в Соединенных Штатах Америки. «У меня спрашивают из Москвы, правда ли, что у вас в Нью-Йорке ад адский? Я отвечаю: хуже – двойной ад, извне и изнутри. Извне: устрашающая кривая ковидных заболеваний и смертей – впереди планеты всей, переполненные больницы, рефрижераторы-морги на колесах, массовые могилы невостребованных покойников в деревянных ящиках, экономическая стагнация, безработица, дефицит средств существования и другие риски и опасности. Коронакризис, короче. А внутри? Чувство одиночества и обреченности – тревога, страх, паника. Депрессия снаружи и на глубине – в подкорке и в подсознании. Вот я и говорю – два ада. Какой из них кошмарнее? А тут еще подоспела погромная вакханалия следом за смертью афроамериканца Флойда. Вот уж, беда не ходит одна – отворяй ворота. С далеко идущими политическими последствиями, гениально предсказанными питерцем Владимиром Уфляндом в стихотворении 1958 года «Меняется ли Америка»…» Собственно, пересказывать здесь увлекательную и трагическую книгу Соловьева не имеет смысла: приобретите и почитайте, не пожалеете. Основная же мысль этого беспафосного произведения: то, что сегодня творится в Штатах, мы, выросшие и воспитавшиеся в СССР, уже проходили. А если вернуться в розовое детство социалистической родины, то все начиналось с захватов отдельных российских городов, телеграфа, мостов и установления диктатуры одной партии – пролетариата. И если сегодня история повторяется, как гласит известная сентенция, как фарс, то до третьей стадии – фарша, вполне возможно, недолго ждать осталось.

Автор фактологичен и убедителен. Оспорить его могут пытаться лишь те, для кого не важны доказательства – важнее эмоциональное давление и расчет на впечатлительность окружающих. Так и работают фейк-ньюс. Кстати, это явление, распространенное сегодня в СМИ, давно уже получило философское определение: постправда (англ. post-truth). В 2016 году слово было названо Оксфордским словарем английского языка словом года, настолько высока была частотность его употребления в предыдущем году. Оксфордский словарь дает следующее определение постправды: «Слово описывает такую ситуацию, в которой объективные факты менее важны для формирования общественного мнения, чем обращение к эмоциям и личным убеждениям». Иными словами, не столько имеет значение достоверность факта, сколько его эффективность в деле оболванивания населения. Современные технологии способны выдавать псевдофакты, то есть то, что находится за пределами правды, за действительность, и если сконструированное новостное сообщение, профессионально выдуманное и смонтированное, укладывается в картину мира зрителей, то на второй план отходит правдивость самого сюжета. Здесь срабатывает известный мем из системы Станиславского, определяющий мастерство актера: актерская игра (да и уровень лицедейства газетной статьи) может быть настолько убедительной, что вызывают ощущение реально происходившего и актуально переживаемого события. После чего остается воскликнуть: «Я верю!» Как Чернышевский писал в своем почти пародийном косноязычии Некрасову: «...лично на меня Ваши пьесы без тенденции производят сильнейшее впечатление, нежели пьеса с тенденциею».

13-15-02250.jpg
Владимир Соловьев. Закат
Америки. Американская
трагедия – 2020.– Chicago:
Kontinent Publishing,
2021. – 380 с.


Это отдельная трагедия американского общества, отмечаемая Соловьевым: в обществе, где царит постправда, может произойти трагедия любого уровня; ему угрожает катастрофа национального масштаба. «Собственно, этот вирус ненависти начался в стране задолго до паники вокруг коронного вируса – с самого избрания Трампа на высший на Земле пост, а теперь, соприкасаясь, притягиваясь и переплетаясь, оба-два определяют пароксизмы общественного настроения в стране. В чем-то эти вирусы схожи. Несмотря на все объяснения, они носят таинственный, иррациональный, «уму непостижный» характер, с множеством икс-факторов, не говоря об универсальности обоих вирусов. Велик соблазн списать как на коронавирус, так и на носителя президентской короны все беды, настигающие теперь Америку – от экономического спада до растущей безработицы…»

Волна ненависти, захлестнувшая Америку летом прошлого года, не так заметна сегодня лишь по одной причине: Демократическая партия, летом поддерживавшая такие радикальные левые движения, как «Антифа», BLM и многие другие, вывела в президенты своего, демократа, и завоевала большинство в обеих палатах Конгресса. Теперь можно заняться зачисткой всего, что наработал и продвигал предыдущий президент-республиканец, после чего окончательно и бесповоротно завоевать Америку. Здесь и выступает на передний план персональный опыт автора, который подсказывает: все это мы в бывшем СССР познали на своей шкуре. Демократы ведут страну к однопартийной системе, а это направление отлично зарекомендовало себя для правящего режима и во времена сталинизма, и в годы гитлеризма, и в других странах, где одна партия давала или запрещала порулить другим – на время, образцово-показательно либо никак, поскольку другие были предварительно уничтожены. Соловьев четко видит динамику движения к однопартийной системе в США, о чем и предупреждает. Как писал Бунин, «Россия слиняла в два дня!» Никто не гарантирован, что и с США не произойдет того же в кратчайшие сроки. Вот несколько позиций из демократического четырехлетнего плана, которые видны невооруженным глазом и в поддержку которых Джозеф Байден уже подписал ряд указов:

– предоставить гражданство 11 млн нелегалов внутри страны: таким образом, Демпартия получит не только 11 млн избирательных бюллетеней в свою корзину, но и голоса их ближайших родственников, которые в невероятном количестве прибудут в США по закону об объединении семей, сядут на государственные пособия и за такую синекуру будут до своей смерти благодарить демократов. Хватит ли у государства денег, чтобы содержать всю эту многомиллионную армию десятилетиями, – вопрос, который в леволиберальной среде задавать неприлично;

– ослабить южную границу США, прекратив постройку стены и тем самым дав возможность около 140 тыс. мигрантов ежемесячно пересекать мексиканскую границу. За четыре года по меньшей мере президентства Байдена – это 7,2 млн потенциальных избирателей Демпартии.

И т.д. Все эти темы выставляет на читательский суд Владимир Соловьев, повторяя вновь и вновь, что нынешние США могут наступить второй раз на гипотетические грабли, о которые уже разбивали лбы иные страны. «Хуже всего, когда власти не просто на поводу у охлоса, но идут на опережение, потворствуя и угождая низким и низменным инстинктам быдла, предугадывая и провоцируя. Как теперь, например, когда волна буйств черни вроде выдохлась, слиняла, сдулась, сошла на нет. Зато власти предержащие из кожи вон лезут, чтобы доказать свою лояльность, и раскачивают – нет, не лодку, а корабль государства, который и без того накренился и дал течь, столкнувшись с айсбергом хаоса и анархии... Какого рожна надо этим вандалам и их кукловодам? Какова их цель? Если смотреть в корень, они покушаются на самое святое – американскую историю, которую хотят переписать наново. Украденная история, а взамен навязанная переформатированная история – фейк-история. Потеря национального айдентити, чудом возникшего из плавильного котла американского полиэтнического сообщества. Страна без истории – все равно что человек без памяти. Коллективная амнезия – вот что грозит Америке, если она подчинится императиву погромщиков и закулисных провокаторов…»

По звучанию и концепту книга Соловьева – произведение полифоническое. Главы, насыщенные рассуждениями о будущем Америки, перемежаются художественными рассказами, лейтмотив которых – американский быт, явленный в сценках, в диалогах из городской и провинциальной жизни. А в финале книги в жанре интервью автор делится опытом, накопленным за десятилетия проживания в США, и рассуждает о писательском труде, который не только тяжел, но и в нынешней напряженной ситуации в перспективе может быть опасен. В нынешней Америке, которую мы то ли теряем, то ли уже потеряли на долгие годы, если не навсегда. «Кто мог предсказать эту клятую пандемию, а в ее разгар – гражданскую междоусобицу, расколовшую Америку на две Америки? Вот именно, бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих, и неизвестно, какая еще бездна ждет, усталую, растерянную, измученную Америку в ближайшее время. Не применимо ли к моей стране имя известного фильма Говорухина, переадресовав его через океан, – Америка, которую мы потеряли? Только с обязательным знаком вопроса в конце. Или – Америка, которую мы теряем? Закат Америки? Найдем ли мы снова утраченную Америку? Есть ли у Америки будущее? Устаканится? Дай-то бог. По-честному, у меня нет больше прежней уверенности, хоть я и предпочитаю не впадать в уныние и эсхатологию…»

Нью-Йорк




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-04-07/15_1073_fake.html

завтрак аристократа

Ганна ШЕВЧЕНКО Дефицит Аристотеля в крови 08.04.2021

Почему в России не умеют спорить? Спор у нас всегда синоним конфликта, связанного с личной неприязнью, а вовсе не поиск истины.

В российском общественном пространстве практически отсутствует культура ведения спора. Даже маститые политологи с телеэкрана стремятся перекричать друг друга, часто переходя на личности и брань. Почему это так? Некоторые ученые считают, что несформировавшаяся культура дискуссии связана с отсутствием Аристотелевой модели мышления, на которой, в свою очередь, базируется Западная цивилизация.

Аристотеля называют учителем Запада. Благодаря переводам Боэция, выдержки из его трудов были известны уже в VI веке нашей эры, а в полном объеме он стал изучаться с XIII века. Тогда же возникли Европейские университеты, и Аристотель стал их главным автором. Это была обязательная программа для изучения не только философии, но и других наук.

В эпоху Реформации в XVI веке лютеране и кальвинисты, казалось бы, не должны были принять Аристотеля, потому что Лютер в своем трактате «К христианскому дворянству немецкой нации» говорил, что нужно перестроить науку и убрать из обращения чуждых христианству авторов (в том числе Аристотеля). Но протестантизм пошел не по лютеранскому пути, и уже его ближайшие ученики стали создавать теологические трактаты по образцу аристотелевских.

Почему именно Аристотель? На этот вопрос проще ответить, сравнивая его идеи с идеями Платона. Если Платон уделял больше внимания абстрактным идеям, то Аристотеля интересовали конкретные предметы. Для Платона истина — в сверхчувственном мире, для Аристотеля — в окружающем. Идя от частного, Аристотель подверг критике платоновский идеал общественного устройства. Аристотеля возмутила идея Платона о ликвидации семьи в идеальном государстве. Семья — ячейка общества, и ликвидация ее приведет к гибели государства. И в вопросе собственности Аристотель исходил из интересов человека. Любой индивид по натуре собственник, желание обладать — у него в крови. Таким образом, если у Платона главный принцип: что хорошо для государства, то хорошо и для человека, то у Аристотеля — наоборот: что хорошо для человека, то хорошо для государства. Не это ли главный фундамент гуманизма?

В трудах по политологии Аристотель создал классификацию правильных и неправильных государственных устройств и, по сути, заложил основы политологии как самостоятельной науки. Он создал понятийно-категориальный аппарат, который в наши дни присутствует в философском лексиконе и стиле научного мышления. И, конечно, одной из основных областей его деятельности была логика — наука о правильном мышлении и способности к рассуждению. Аристотель был одним из первых, кто обратил внимание, какую важную роль имеет спор для выяснения истины. Из глубины веков дошел до нас известный афоризм: «Истина рождается в споре». Диалектика в Древней Греции была областью знания, предметом которой являлось именно искусство ведения спора.

Недавно с интересом прослушала лекцию киевского философа Андрея Баумейстера об Аристотеле, где он говорит, что Аристотель сейчас актуален как никогда. С середины XX века к нему стали возвращаться, причем в разных сферах, особенно активно, по его мнению, здесь действуют англичане (не раз слышала, что в английских школах преподают основы культуры спора).

К слову сказать, некоторое время назад попала мне на глаза статья о переговорах с англичанами, где говорится о коммуникативных практиках. Деловые великобританцы намеренно затевают споры о культуре, искусстве, политике, чтобы иметь возможность присмотреться к предполагаемым партнерам. И здесь решающее значение имеют не вкусы и взгляды оппонента, а умение вести цивилизованную дискуссию. Общение с британцами требует знания и соблюдения правил, касающихся ряда языковых табу. Вот некоторые из них: не допускается использование прямых императивов, не допускаются личные замечания (к данной категории принадлежат любые замечания, не относящиеся к непосредственному ходу беседы — внешний вид собеседника, его манера говорить, акцент и т. д.), не допускается категоричная оценка, инициирование необдуманного спора, жалобы, угрозы, слишком личные вопросы, перебивание.

Прочитав эту статью, помнится, даже позавидовала англичанам, потому что у нас культура ведения спора, к сожалению, находится на низком уровне. Далеко за примерами ходить не надо, чтобы в этом удостовериться, достаточно зайти на страницу фейсбука Татьяны Толстой и почитать, например, комментарии под стихами Вяземского. Ими Татьяна Никитична пыталась защититься от сотен нападок из-за сетевого конфликта ее сына Артемия Лебедева с Юлией Навальной.

Да и на себе я не раз испытала недостаток культуры общения, когда, например, дав ссылку на статью о поэзии, видишь комментарий: «идиотская статья» — и ни аргументов тебе, ни фактов. Или в ответ на безобидную реплику на политическую тему получаешь оскорбления, касающиеся внешности.

Философ Сергей Сергеевич Аверинцев в конце 90-х годов в статье «Аристотель и Россия» писал, что в XIX веке Аристотель исчез с культурной карты Российской империи, им почти не занимались, а в XX веке общая традиция советской философии и вовсе прошла мимо Аристотеля. Мы не прошли через культуру аристотелевской мысли, и в этом корень наших коммуникативных бед. Аристотель привил западным мыслителям дух рационализма, навык аргументации не только в философии, но и в политике и в этике. По этим каналам шло западное образование на протяжении многих столетий. Он научил культуре мышления. Свою статью Аверинцев заканчивает мыслью, что мы сейчас, как никогда, нуждаемся в Аристотеле. Но, повторюсь, писал он это в 90-х, а что уж говорить о сегодняшней сетевой вседозволенности.

А ведь сколько интересных и разных идей дает возможность обсудить мировая Сеть с оппонентами со всего мира! Скольким событиям можно дать оригинальную и адекватную оценку! Сколько истин можно родить в цивилизованных спорах! Осталось только восполнить дефицит Аристотеля в крови — и здравствуй риторика, логика диалектика.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/332372-defitsit-aristotelya-v-krovi/

завтрак аристократа

В.Недошивин Розы и розги Федора Сологуба 1 апреля 2021 г.

Классик декаданса был автором прекрасных стихов, учебника по геометрии и пособия по телесным наказаниям


Жизнь он звал "дебелой бабищей" и, похохатывая, призывал смерть - "тихую избавительницу". Но когда в 63 года к нему постучалась реальная смерть, вдруг разрыдался: "Умирать надо? Гнусность... За что? Как смеют?.."


Ю. Анненков. Портрет Федора Сологуба.
Ю. Анненков. Портрет Федора Сологуба.


Это щенячье "как смеют" и говорит: на самом деле любил жизнь, как может никто другой.

Я говорю о Федоре Сологубе. Не декаденте даже - ортодоксе декаданса. Классике упадка и вырождения. Но ведь и весь Серебряный век русской литературы вышел из декаданса. Из упадка и вырождения. Декадентами, читайте "вырожденцами", стали Бальмонт, Брюсов, Мережковский.

Но первым был Сологуб.

Федя Тетерников еще не знает, что станет Федором Сологубом.

Вторая смена


У него не было детей, но он их любил. Нежно любил чужих детей и их же жестоко порол. Розги считал альфой и омегой воспитания.

Учитель-инспектор Федор Кузьмич Тетерников и он же - крупнейший поэт Федор Сологуб.

Каких-то сто лет назад в уютном двухэтажном домике на углу 7-й линии и Большого проспекта в Петербурге, где располагалось Андреевское народное училище, явственно попахивало отлично вымоченными розгами. Днем попахивало. А по вечерам благоухало отличными стихами. Ибо в двери этого дома входили Бальмонт, Брюсов, Куприн, Зайцев, Кузмин, Вячеслав Иванов, Мережковские, молодой Блок. Вся русская литература сходилась на "вторую смену" к учителю математики, который обитал здесь в казенной квартире.

По роли и значению в русской словесности ХХ века его уже тогда вполне можно было назвать и "учителем", и "инспектором" ее.

Вообще фамилия его была Тютюнников, в Тетерниковых предки превратились позже. А псевдоним "Федор Сологуб" ему, не особо трудясь, придумал почти забытый ныне поэт Минский. Тоже декадент. Минский и познакомил Сологуба с Зинаидой Гиппиус - уже законодательницей мод в литературе. "Как вам понравилась наша восходящая звезда? - спросил ее Минский. - Можно ли вообразить менее "поэтическую" наружность? Лысый, да еще каменный... Подумайте!" - "Нечего и думать, - фыркнула Гиппиус. - Отличный: никакой ему другой наружности не надо. И сидит - будто ворожит: или сам заворожен".

Сологуб Зинаиде несомненно понравился, она назовет его скоро ни много ни мало "одним из лучших русских поэтов и русских прозаиков". И несмотря на довольно склочный характер свой, на нетерпимость всего и вся, всегда будет дружить с ним - "кухаркиным сыном".

Учитель-инспектор Федор Сологуб среди преподавателей и учеников Андреевского училища. 1905 год.



Теоретик и практик порки

Сологуб, если уж точно, был сыном крепостного украинского портного и русской прачки. Гордился тем, что сам себя сделал. "Селф мэйд мэн", как сказали бы нынешние, непоротые. Десять лет после Учительского института преподавал математику в провинции. Рвался в столицу. Наставника своего забрасывал письмами: "Нужен ли мне Петербург как средство развития таланта, или никаких талантов у меня нет... Как это определить? Поверить в свои неудачи и сжечь свои труды? Поверить в свои мечты?.."

Сначала его возьмут учителем в столичное Рождественское училище, а потом, в Андреевском на Васильевском острове, он вырастет до инспектора. "Превосходным", кстати, был педагогом. Так все говорили.

А розги, а порки, спросите? Не знаю. Какая-то патология, нечто темное, нутряное. Учитель, тонкий поэт, знаток душ человеческих и - не только сторонник телесных наказаний, но теоретик порки, горячий исполнитель экзекуций. Добро бы сам не знал розог, так нет же - били его нещадно. В семье в ходу были слова: "плюха", "дура", "хоть бы они все передохли, подлецы". Поэта секли ежедневно, ставили в угол на колени, драли за уши. Пороли даже за кляксы. Уже в институте ему было неловко раздеться на медосмотре, ибо спина была исполосована...

В 30 лет он написал статью "О телесных наказаниях". Теория порки, исторические экскурсы, анализ. "Нужно, - твердо писал он, - чтобы ребенка везде секли - и дома, и в школе, и на улице, и в гостях... Дома должны пороть родители, старшие братья и сестры, няньки, гувернеры и даже гости. В школе... учителя, священник... сторожа, товарищи... В гостях за малость пусть его порют, как своего. На улицах надо снабдить розгами городовых: они тогда не будут без дела..."

Во - "педагогика"! Хотя ненависти к ученикам Сологуб, кажется, не испытывал. "Чувствовалась в нем затаенная нежность, которой он стыдился, - вспоминала Надежда Тэффи. - Вот... прорвалось у него как-то о его учениках: "Поднимают лапки, замазанные чернилами"... Нежность души своей, - пишет она, - он прятал. Он хотел быть демоничным".

Может, это ответ?

Константин Эрберг, Федор Сологуб, Александр Блок, Георгий Чулков.



Настичка и Шекспир

Все в нем, подвальном Шопенгауэре, было противоречиво. Лирический поэт - и автор толкового учебника по геометрии; радушный хозяин - и "кирпич в сюртуке", по словам философа Василия Розанова. Писатель, выпустивший великий роман "Мелкий бес", где просто размазал мещанство, и - сам "купавшийся" в мещанстве. Как всякий бедный учитель, любил рестораны, его часто можно было видеть то в кафе-шантане "Аполло", где они с Чулковым и Блоком распивали бутылочку-другую, то в ресторане "Кин" - в той же компании.

Знакомство с Настичкой Чеботаревской (по версии Чулкова) и случилось в одном из ресторанов на Невском.

Друзья, знакомые, современники, даже литературоведы ныне делят его жизнь пополам: до и после женитьбы. Кажется, ему нравилось быть рабом ее, ведь с приходом Настички "грубая и бедная" жизнь поэта не могла не превратиться, как она и хотела - в "сладостную легенду". Теперь в жизнь его ворвались букеты, премьеры, ужины на много персон, балы и даже домашние маскарады. Настоящий "салон" Сологуба. Он был от него в восторге. Жена Алексея Толстого, Софья Дымшиц, вспоминала о Насте как о "хозяйке, окружавшей смешным и бестактным культом почитания своего супруга, который медленно и торжественно двигался среди гостей, подобный самому Будде". А Блок, получая приглашения на вечера Сологуба, писал: "Я не знал, куда от них спастись".

Но ходил!

Теперь в "салоне" Сологуба толклись не только поэты - антрепренеры, импресарио, репортеры, "кинематографщики". А когда собирались одни лишь поэты, Сологуб, как и прежде, заставлял их читать стихи по кругу. Потом - по второму кругу, по третьему. Когда кто-нибудь говорил, что у него нет третьего стихотворения, мрачновато упорствовал: "А вы поищете в кармане, найдется..."

Тэффи однажды в качестве третьего стихотворения прочитала пушкинское "Заклинание". "Никто не слушал, - пишет. - Только Бальмонт при словах "Я жду Леилы" чуть шевельнул бровями. - Но когда я уходила, Сологуб промямлил в дверях: "Да, да, Пушкин писал хорошие стихи"......"

Пушкин-де - не Шекспир, которому подражал еще в институте. Шекспир для него - "пунктик". Он и за три года до смерти, вроде бы шутя, скажет: "Как ни пиши, а лучше Шекспира - не напишешь. Писать же хуже, чем он, нет смысла. Что же делать? Ложись да помирай..."

"Пляска безумства" - шарж на Сологуба, Блока, Брюсова, Бальмонта со товарищи. Фото: Журнал "Искры", 1909 год.



Заявление Луначарского

Революцию встретит настороженно. "Он приглядывался, - пишет Тэффи, - хотел понять и не понимал. "Кажется, в их идеях есть что-то гуманное, - говорил, вспоминая свою униженную юность и сознавая себя сыном трудящегося народа. - Но нельзя жить с ними, все-таки нельзя!.." Тэффи скоро получит в Париже записку от него. На обрывке бумаги спешными, сокращенными словами значилось: "Умол. помочь похлопоч. визу погибаем. Будьте другом добр. как были всегда. Сол. Чебот"...

"Овидий в снегах". Так назовет Сологуба поэт Вс. Рождественский. Он и был, как Овидий в изгнании, только в изгнании внутри своей страны.

Нет, ни до и после женитьбы надо делить жизнь поэта - до и после революции. Там слава крупнейшего поэта России, тут - старичок с тряпкой вокруг шеи, тянущий на салазках гнилые шпалы-дрова для печки. Там он - центр культуры, здесь лишь по счастливой случайности его едва не забирают в ЧК. Наконец, там он любящий и боготворимый муж, а после революции - вдовец, трагически потерявший жену...

"Убедительно прошу Совет Народных Комиссаров дать мне и жене моей... разрешение при первой же возможности выехать за границу для лечения... В течение последних двух лет я подвергся ряду грубых, незаслуженных и оскорбительных притеснений, как, например: выселение как из городской квартиры, так и с дачи, арендуемой мною под Костромой... лишение меня 65-рублевой учительской пенсии; конфискование моих трудовых взносов по страховке... Кроме четверти фунта хлеба и советского супа, мы ничего не получаем". А закончил письмо и вовсе щемяще: дескать, если и тяжело быть лишним в чужой стране, то во много раз тягостнее "чувствовать себя лишним у себя дома, в стране, милее которой... нет ничего в целом мире".

Ответа ждали больше года.

Среди враждебно настроенных против большевиков писателей особенно неистовствовал Федор Сологуб... Я воочию убедился, как может низко пасть и поглупеть умный человек под влиянием политического ослепления... Рюрик Ивнев

Ныне опубликовано постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 20 декабря 1919 года: "Переданное т. Троцким ходатайство Сологуба о разрешении ему выехать за границу отклонить. Поручить комиссии по улучшению условий жизни ученых включить в состав обслуживаемых ею 50 крупных поэтов и литераторов, в том числе Сологуба и Бальмонта"...

"Весной 1921 года, - пишет Ходасевич, - Луначарский подал в Политбюро заявление о необходимости выпустить за границу больных Сологуба и Блока. Ходатайство было поддержано Горьким. Политбюро почему-то решило Сологуба выпустить, а Блока задержать. 12 июля 21 г. постановление Политбюро было принято: "Разрешить выезд за границу Ф.Соллогуба", почему-то с двумя "л" в фамилии".

Луначарский, узнав об этом, отправил в Политбюро едва ли не истерическое письмо, в котором ни с того, ни с сего "потопил" Сологуба. "Аргументация его, - пишет Ходасевич, - была приблизительно такова: товарищи, что ж вы делаете? Я просил за Блока и Сологуба, а вы выпускаете одного Сологуба, меж тем как Блок - поэт революции, наша гордость... а Сологуб - ненавистник пролетариата, автор контрреволюционных памфлетов".

Некому было напомнить, как до революции Сологуб устраивал благотворительные вечера в пользу "ссыльных большевиков". Помогал созывать на них шальных миллионеров - сам Митька Рубинштейн, главный из них, бывал...

Блоку дали пропуск, которым тот не успел уже воспользоваться, Сологубу отказали.

Говорят, эта история и стала причиной смерти Чеботаревской.

С женой Анастасией. 1910 год.



Окно с видом на дамбу

Все случилось на дамбе Тучкова моста в холодный сентябрьский вечер 1921 года. "Зная состояние жены, Сологуб стерег ее, но иногда все-таки надо было выходить из дому за пайком или за гонораром. В одну из таких отлучек, - пишет свидетель, - Чеботаревская, надев валенки и наспех накинув на шею платок, выбежала из дому, добежала до моста, бросилась в Неву и с криком "Господи, спаси!" исчезла под водой".

Он долго не верил в смерть жены. "Три миллиона рублей тому, кто укажет, где находится больная женщина, ушедшая из дому... худая, брюнетка, лет 40, черные волосы, большие глаза... была одета в темно-красный костюм с черным, серое пальто, черную шелковую шляпу, серые валенки", - отпечатал он объявление. Сам бегал по городу и расклеивал его. И долгие семь месяцев ждал ее, накрывая стол на двоих. Даже к ее вязанью, оставленному в кресле, не прикасался: одна спица воткнута в шерсть, другая - рядом. А когда 2 мая следующего уже года ледоход все-таки вынес тело "милой Настички", дал письменные показания. "Найденный труп, - написал, - это моей жены..."

Ничего прекрасного, чистого и возвышенного в юношеской любви нет, — говорил он. — Настоящая — чистая и прекрасная любовь бывает только после 60 лет... Елена Данько

Он умрет через шесть лет после жены. В квартире, окна которой в упор смотрели на дамбу Тучкова моста. Шесть лет будет ежедневно видеть место гибели и жить в какой-то снежно-белой комнате, где даже портреты, висевшие на стенах, были окантованы в белое. "Овидий в снегах", помните? "Здесь... стояла его кровать, производившая впечатление девичьей, - пишет очевидец, - и маленький письменный стол". Дома ходил в сером, в войлочных туфлях. Любил чай, мармелад и пирожные с ягодами. Слушая стихи, опускал веки и покачивал ритмично ногой. Одно из последних его стихотворений начиналось так: "Был когда-то я поэт, а теперь поэта нет..."

За два дня до смерти его подвели к камину и он сжег все свои письма, дневники, которые все-таки писал, и рукопись оконченного романа. Так пишет Иванов-Разумник и добавляет: "Но на стихи, как сказал, рука не поднялась". Вот тогда, на 64-м году жизни, он вдруг заплачет и, заливаясь слезами, будет жаловался неизвестно кому и упрекать непонятно кого. "Умирать надо? Гнусность!.. Зачем? За что? Как смеют?" И словно молитву будет твердить: "Дай мне жизни еще хоть немного, чтоб я новые песни сложил!.."

Он будет забыт на восемь десятилетий. А ведь перед смертью скажет Чуковскому: "У меня ненапечатанных стихов - 1234". - "Строк?" - переспросит тот. - "Нет, стихотворений. У меня еще не все зарегистрировано".

Федор Сологуб читает в Париже лекцию "Искусство наших дней". 1914 год.



Сердце учителя

Всю жизнь в Сологубе жил учитель. Он, например, любил ходить босиком. Даже в последние годы жизни в иные теплые летние ночи он выходил на пыльную набережную только для того, чтобы походить босиком по остывающему асфальту. Так вот он, учитель, или лучше сказать - проповедник, вдруг скажет своему знакомому в последний год: "Люди будут счастливы, когда все дети будут ходить босыми..." А кроме того, Чуковский приведет странные для ненавистника Советов слова поэта. Оказывается, он, заметьте, одобрительно отзывался о пионерах и комсомольцах: "Все, что в них плохого, это исконное, русское, а все новое в них - хорошо. Я вижу их: дисциплина, дружба, веселье, умеют работать"...

Он любил иногда прикидываться колдуном, циником, нигилистом, эротоманом, забиякой, сатанистом, еще кем-то. А «внутри» него жил простой и хороший русский человек... Эрих Голлербах

Юбилей Федора Сологуба на сцене Александринского театра. 11 февраля 1924 года.



Учитель - это, говорят, навсегда. В Александринке, в битком набитом театре Сологуба незадолго до смерти чествовали. Праздновали 40-летие его творчества. Сологуб, вспоминал Оцуп, скучал на сцене, поморщился, когда к нему бросился Андрей Белый и восторженно стиснул руку. "Вы делаете мне больно", - сказал громко. И почти сразу после этого откуда-то сверху, с галерки, раздался вдруг крик: "Федя, и я хочу обнять тебя!.." Кричал школьный учитель Феди Тетерникова, с которым они не виделись сто лет. Через несколько минут на огромной сцене рядом с прославленным поэтом оказался проковылявший наискосок ветхий старик. Седые ученик и учитель радостно обнялись и крепко поцеловались...

У правительства - нагайки...



У правительства -

нагайки, пулеметы и штыки.

Что же могут эти средства?

Так, немножко, пустяки.

А у нас иное средство,

им орудуем мы ловко,

Лютый враг его боится.

Это средство - забастовка.

Рядом с ловкой забастовкой

очень весело идет

Хоть и маленький,

но тоже удалой и злой бойкот.

1905

Невесте воин



Не десять солнц восходит здесь над нами,

А лишь одно,

И лишь одну прожить под небесами

Нам жизнь дано.

Но если враг наполнил содроганьем

Мой край родной,

Не надо жизни с милым расцветаньем

Мне и одной.

И как ни плачь, свой взор в часы разлуки

К земле клоня,

Но не удержат ласковые руки

Твои меня.

Когда к тебе вернусь, меня героем

Ты не зови:

Исполнил я, стремясь к жестоким боям,

Завет любви.

А если я паду за синей далью

В чужом краю,

Ты говори, горда своей печалью: "Сражён в бою".

1915

Люблю я грусть твоих просторов...



Люблю я грусть твоих просторов,

Мой милый край, святая Русь.

Судьбы унылых приговоров

Я не боюсь и не стыжусь.

И все твои пути мне милы,

И пусть грозит безумный путь

И тьмой, и холодом могилы,

Я не хочу с него свернуть.

Не заклинаю духа злого,

И, как молитву наизусть,

Твержу всё те ж четыре слова:

"Какой простор! Какая грусть!"

1899-1906

Словно лепится сурепица...



Словно лепится сурепица,

На обрушенный забор, -

Жизни сонная безлепица

Отуманила мой взор.

Словно мальчик, быстро пчёлами

Весь облепленный, кричит, -

Стонет сердце под уколами

Злых и мелочных обид.

На улицах пусто и тихо

На улицах пусто и тихо,

И окна, и двери закрыты.

Со мною - безумное Лихо,

И нет от него мне защиты.

Оградой железной и медной

Замкнулся от нищих богатый.

Я - странник унылый и бледный,

А Лихо - мой верный вожатый,

И с ним я расстаться не смею.

На улицах пусто и тихо.

Пойдём же дорогой своею,

Косматое, дикое Лихо!

1898-1906


https://rg.ru/2021/04/06/klassik-dekadansa-byl-avtorom-prekrasnyh-stihov-uchebnika-po-geometrii-i-posobiia-po-telesnym-nakazaniiam.html

завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 6

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Адмиралтейский остров






Во фраке, надетом на голое тело…
(Дом № 24 по Дворцовой набережной)







    Дом № 24 на Дворцовой набережной с пышным необарочным фасадом имеет довольно типичную судьбу: за долгое время существования ему приходилось неоднократно «переодеваться», постепенно меняя свой облик, поэтому первоначальный его вид так же мало похож на теперешний, как день на ночь. В этом легко убедиться, взглянув на чертеж из коллекции Берхгольца и сравнив его с современной фотографией. Здание трижды надстраивалось, и все же три верхних этажа имеют старые стены, сооруженные еще в петровские времена.

В 1715 году участок на берегу Невы, неподалеку от царского дворца, получил генерал-поручик князь В. В. Долгорукий. Судьба его, как бывало нередко в ту пору, изобиловала превратностями. Сумев возвыситься благодаря своим полководческим талантам и твердому, решительному характеру, Василий Владимирович завоевал доверие и уважение Петра I, но, встав на сторону злополучного царевича Алексея, вмиг утратил государево расположение: он был арестован и в кандалах доставлен в Москву, где по приговору суда лишен чинов, знаков отличия, имущества, а вслед за тем отправлен в ссылку, так и не успев докончить палаты на набережной.




Дом И. М. Головина. Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.




Дом № 24 по Дворцовой набережной. Современное фото


Канцелярия городовых дел, рассмотрев в 1719 году вопрос о достройке дома опального князя, порешила отдать его участок генерал-майору И. М. Головину, который по проекту и под наблюдением архитектора Н. Ф. Гербеля довершил начатое. При этом за образец зодчий взял соседние палаты графа И. А. Мусина-Пушкина (где ныне дом № 26). Поскольку участок Головина был гораздо у́же, Гербель прибегнул к оригинальному композиционному приему: он зеркально повторил фасад расположенного слева четырехоконного дома Пальчикова в правой части возводимого им здания, а пятиоконный ризалит сдвинул влево, сделав его как бы центральным. В действительности же это не так – и дома Пальчикова и Головина, как видно на чертеже, даже немного различаются по высоте.




И. М. Головин


Иван Михайлович Головин (1670–1737) – личность весьма неоднозначная: редко о ком мнения расходятся столь диаметрально. Включенный Петром I в группу знатных недорослей, отправленных за границу в составе Великого посольства, он работал вместе с царем на верфи Ост-Индской компании в Амстердаме, изучая корабельное дело. После возвращения посольства государь снова послал Головина в чужие края, на сей раз в Венецию, – для овладения итальянским языком и премудростями постройки галер. Однако уже не совсем юный в ту пору ученик не проявил особого интереса ни к первому, ни ко второму и вернулся восвояси столь же мало обремененный знаниями, как и до своего путешествия.

Учинив бывшему сотоварищу экзамен, царь, питавший к веселому и ветреному шалопаю какую-то неодолимую слабость, ограничился тем, что сделал его в наказание и в насмешку главным корабельным надзирателем, положив жалованье 6 алтын (то есть 18 копеек!) в год. Вдобавок он присвоил ему титул князя Бааса (музыкальный инструмент, на нем вместо изучения наук выучился играть Головин) и велел снять с него портрет «с приложением всех составных частей корабля».

Царю по странной прихоти нравилось выставлять Головина знатоком в том деле, в коем тот был полным невеждой, и награждать за заслуги, принадлежавшие самому Петру. Назначенный впоследствии начальником всех корабельных верфей России, Иван Михайлович щеголял золотым циркулем, усыпанным бриллиантами, – знаком своего высокого достоинства. В действительности же всеми работами руководил сам царь, оставивший своему любимцу лишь представительские функции.

Впрочем, Головин оказался очень неплохим сухопутным воином, участвовал во многих походах и к 1717 году дослужился до генеральского чина. Кроме того, Петр ценил его за прямодушие, верность и природные таланты, чем так богата русская натура. И все же трудно отделаться от мысли, что Иван Михайлович играл при государе роль привилегированного шута, которому позволялось резать правду-матку в глаза своему повелителю и прощались самые смелые, даже дерзкие выходки, невозможные для других.

Однажды он будто бы на глазах царя порвал решение Сената о дополнительном сборе хлеба с крестьян, предложив вместо этого самолично поставить 10 тысяч четвертей и призвав сенаторов последовать его примеру. В заслугу И. М. Головину можно также вменить успешную борьбу с взяточничеством и казнокрадством во вверенной ему отрасли – кораблестроении. Проявлял он заботу и о подготовке новых корабелов, отправив для обучения за границу большую группу молодых людей.

После смерти Петра Головин продолжал службу; в 1725 году его назначили обер-кригскомиссаром (то есть главным интендантом) Адмиралтейства, а в 1732-м он удостоился чина адмирала.

Примечательно, что почти все отрицательные отзывы о И. М. Головине принадлежат иностранным авторам, а положительные – его соотечественникам. Очевидно, «загадочная русская душа» Ивана Михайловича осталась закрытой для чужеземцев, не разглядевших ее привлекательных сторон и не сумевших по достоинству оценить верного слугу царя и Отечества.

Иван Михайлович оставил после себя трех дочерей и двоих сыновей; старший из них, Александр, и унаследовал отцовский дом. Он пошел по стопам отца, избрав морскую службу, и тоже дослужился до адмиральского чина, но особыми способностями не блистал и имя свое ничем не прославил. В 1740-х годах А. И. Головин со своим семейством проживал в деревянных «хоромах» на Фонтанке, у Чернышева переулка, а дом на набережной, выходивший другим фасадом на Миллионную, сдавал внаем.

Об этом говорит объявление, напечатанное в «Санкт-Петербургских ведомостях» 8 января 1748 года: «Имеющийся вице-адмирала и кавалера Александра Ивановича Головина по набережной Невы реки каменный дом с погребами, в три апартамента (то есть этажа. – А. И.) и с принадлежащими службами, да в оном же доме в Миллионную улицу каменные погреба да в верхнем апартаменте 5 покоев отдаются в наем, и желающие нанять явиться могут и о цене спросить в его же доме на реке Фонтанке, на Московской части».

В 1766 году адмирал умер, его вдова Мария Ионишна переселилась в Москву, а дом на Неве по семейному разделу достался ее дочери Екатерине Александровне, бывшей замужем за обер-гофмаршалом князем Н. М. Голицыным. В 1769 году княгиня скончалась через три дня после рождения маленького Александра; ему позднее и перешел по наследству родительский особняк.

Этот достойный отпрыск, получивший от приятелей прозвище «Cosa rara» (по-итальянски «Редкая вещь» – название любимой оперы князя), на самом деле к редкостям отнюдь не принадлежал, напротив – являл собой весьма распространенный и неистребимый тип никчемного прожигателя жизни и отцовских денег. Он прожигал их и в буквальном смысле, раскуривая крупными ассигнациями трубки своих гостей и проделывая тому подобные шалости. Спустив за полгода собственное огромное состояние, исчислявшееся двадцатью тысячами крепостных душ, молодой повеса принялся за женино, да так рьяно, что над его имениями учредили опеку.

Главный опекун, граф П. В. Завадовский, продал в августе 1792 года уже заложенный Голицыным дом на набережной Невы генерал-майору В. С. Попову, еще недавно управлявшему всеми делами князя Потемкина, а после смерти своего патрона переселившемуся в Петербург и занявшему почетное место при дворе.

Своей удачной карьерой Василий Степанович целиком обязан той роли, какую играл при светлейшем; не имея ни особых дарований, ни глубоких знаний, он взамен того обладал другими драгоценными качествами: неутомимой прилежностью и умением в нужную минуту всегда оказываться под рукой, что чрезвычайно ценил его начальник. Назначенный правителем канцелярии, Попов почти безвыходно в ней находился, часто спал, не раздеваясь, рядом с покоями страдавшего бессонницей фельдмаршала, готовый в любое время дня и ночи поспешить на его зов, притом одетый по всей форме.




В. С. Попов


Благодаря этому, а также скорому и точному исполнению порученных дел, Василий Степанович снискал полнейшее доверие князя и пользовался им до самой смерти покровителя, осыпаемый чинами и наградами. За десять лет службы он из майоров попал в генерал-майоры, получив небывало высокий для его звания и должности орден Святого Владимира 1-й степени и две с половиной тысячи душ крестьян. Впрочем, имея неограниченный доступ к огромным суммам денег, находившимся в безотчетном распоряжении Потемкина, В. С. Попов делал такие издержки на свой стол, картежную игру и любовниц, что, по словам статс-секретаря Екатерины II Адриана Грибовского, собственных его доходов «и на один месяц не могло бы достать». Тот же Грибовский в своих «Записках» рассказывает, что «часто на игру приносил он из своего кабинета полные шляпы червонцев, которые никогда в оный не возвращались».

Смерть Потемкина все покрыла: Екатерина велела списать на государственные нужды гигантские расходы покойного князя, к каковым в немалой степени приложил руку и Василий Степанович, а Попова поставила заведовать своим кабинетом. Тут-то ему и понадобился дом поблизости от дворца.

К тому времени бывшие палаты Головина совершенно изменили свой странноватый вид; скорее всего, их перестроили в 1760-х годах, после сооружения новой гранитной набережной. Тогда многие дворцы и особняки, возведенные в прежние годы, показались вдруг недостаточно богатыми и представительными по сравнению с новыми, появившимися 30–40 лет спустя.






Б. Патерсен. Дворцовая набережная у Мраморного дворца от Петропавловской крепости. Фрагмент. 1793 г. Второе здание справа – дом В. С. Попова


Картина Б. Патерсена, написанная в 1793 году, донесла до нас облик Дворцовой набережной конца XVIII века; на ней отчетливо виден и дом В. С. Попова, стоящий слева от великолепного дворца вице-канцлера графа И. А. Остермана, перестроенного из бывших палат Мусина-Пушкина[4]. Если он и не так пышен, как последний, то все же выглядит довольно внушительно: трехэтажный (не считая подвального этажа), в девять окон по фасаду, с мезонином и пятиоконным центральным ризалитом; бельэтаж с двухсветными парадными апартаментами снабжен массивным балконом, а гладь стены над большими полуциркульными окнами украшена лепными барельефами.

По своей должности Василий Степанович ежедневно имел возможность видеть государыню, чего никогда не упускал, но, не пользуясь особым благоволением Платона Зубова, ни к каким государственным делам не допускался, навсегда утратив то значение, какое имел при Потемкине. Женат он не был, хотя имел детей, впоследствии усыновленных, от одной актрисы, но с ней давно расстался и одиноко проживал в своем особняке, посещаемый лишь немногими близкими людьми.




Н. П. Архаров


Вступив на престол, Павел I припомнил Попову близость к Потемкину и тут же отправил бывшего секретаря в отставку, купив его дом за 100 тысяч рублей для Н. П. Архарова, назначенного петербургским генерал-губернатором. За плечами у Николая Петровича к тому времени были уже долгие годы службы, начатой еще при Елизавете. Особой известности и, можно сказать, мировой славы он добился благодаря своим изумительным розыскным способностям: это был в полном смысле слова гений сыска.

Назначенный Екатериной II в 1775 году на должность московского обер-полицмейстера, Архаров в полную силу развернул свои таланты; при помощи вездесущих полицейских шпиков, пресловутых «архаровцев», он до мельчайших подробностей знал все, что творилось в Первопрестольной, и с непостижимой быстротой отыскивал всевозможные пропажи. Будучи превосходным физиономистом, Николай Петрович по лицам подозреваемых безошибочно распознавал их причастность или непричастность к расследуемому преступлению.

О нем ходило множество анекдотов, сделавших имя его легендарным. Но и этот человек, обладавший столь острой проницательностью, не смог угадать желания своего господина: всего через полгода он слетел с занимаемой должности, не успев обжиться на новом месте. Недавно пожалованный дом пришлось продавать.

К счастью, покупатель нашелся скоро; им оказался иностранный купец Антонио (в России его звали Антоном Антоновичем) Ливио, купивший участок в 1797 году, чтобы всего через несколько месяцев снова его продать. За этот короткий срок он успел полностью перестроить оба корпуса дома, выходившие на набережную и на Миллионную улицу, в стиле строгого классицизма.

Новая владелица, супруга придворного гардеробмейстера И. П. Кутайсова, приходилась сестрой уже знакомому нам Д. П. Резвому, чей дом находился рядом. Он был родным для Анны Петровны, и ей, вероятно, хотелось иметь жилище неподалеку от отцовского, теперь принадлежавшего брату.




А. П. Кутайсова


Новый дом, надо полагать, представлял удобство и для ее супруга Ивана Павловича Кутайсова, по причине близости к дворцу его повелителя, которому турчонок-сирота, взятый в плен при штурме Бендер, был обязан абсолютно всем. Вся предыдущая жизнь Кутайсова прошла при дворе великого князя, а ныне императора Павла. В честь него он назвал своего старшего сына Павлом.

Обучившись в Париже и Берлине парикмахерскому искусству, Иван Павлович исполнял при наследнике обязанности камердинера. Благодаря присущей ему ловкости и сметливости он добился почти невозможного: несмотря на редкие периоды временного охлаждения, сумел стать совершенно необходимым человеком, и сам оказывал на великого князя немалое влияние. Он сохранил его и в будущем, умело проведя утлую ладью своего благополучия мимо подводных рифов павловского царствования. Постепенно Кутайсов получил все высшие российские ордена, вплоть до Андрея Первозванного, баронский, а затем и графский титулы, не переставая при этом брить своего господина.

Когда это ему окончательно прискучило, он стал жаловаться, что у него дрожит рука, и рекомендовал вместо себя одного военного фельдшера, успешно брившего многих генералов. Однако Павел так взглянул на нового кандидата, что у того бритва вывалилась из рук, и он так и не смог приступить к делу. «Иван! – крикнул император. – Брей ты!» И Кутайсов, сняв Андреевскую ленту, засучил рукава и, вздохнув, принялся за прежнее ремесло.




И. П. Кутайсов


Помимо чинов и наград, оно принесло ему колоссальное состояние, сделав одним из богатейших людей в России. Не довольствуясь щедрыми пожертвованиями, Кутайсов употреблял все свое влияние, чтобы прибирать к рукам самые прибыльные поместья, притом по дешевой цене: корыстолюбие фаворита не знало пределов, управляя всеми его поступками.

И. П. Кутайсов сослужил лишь одну службу России – произвел на свет сына Александра, тому за его короткую жизнь суждено было стать одним из самых талантливых военных деятелей своего времени. В 1805 году, двадцати лет от роду, А. И. Кутайсов произведен в генерал-майоры, принимал участие в походах 1806-го и 1807 годов, командовал артиллерией под Пултуском. Особенно отличился он при Прейсиш-Эйлау, где с 36 орудиями спас от гибели центр армии, отбив наступление маршала Даву. За этот подвиг граф получил орден Святого Георгия 3-й степени.

Похоже, что талант артиллериста он унаследовал от дяди, Д. П. Резвого, и лишь ранняя смерть помешала ему развить его вполне. Молодой генерал пал в Бородинском сражении, бросившись в штыковую атаку во главе пехоты левого крыла, откуда вернулся только его конь с окровавленным седлом.

Все современники едины в восхвалении редких душевных качеств Александра Кутайсова, его необыкновенной доброты, ума, любознательности. Он отлично знал шесть иностранных языков, писал стихи по-русски и по-французски, прекрасно рисовал и обладал обширными познаниями в артиллерии и фортификации. Ранняя смерть его стала утратой для России.

Убийство императора Павла I в марте 1801 года резко нарушило жизнь семейства Кутайсовых. Иван Павлович на короткое время подвергся аресту, а выпущенный на свободу, счел за благо немедленно отбыть в чужие края, принеся своих оставленных домочадцев в жертву общей ненависти и презрения, которые не коснулись лишь младшего сына. После возвращения на родину бывший фаворит доживал свой век (он умер в 1834 году) в Москве и в имениях, успешно занимаясь сельским хозяйством.




А. И. Кутайсов


При вступлении на престол Александра I старший сын Кутайсова Павел (1780–1840) назначается членом Коллегии иностранных дел, но, прослужив несколько лет в Петербурге, он переехал в Москву. Пожалованный в сенаторы, вернулся оттуда в 1817 году и до самой кончины прожил в материнском доме на Дворцовой набережной. П. П. Кутайсов долгое время состоял председателем Общества поощрения художников, но, будучи человеком совершенно заурядным, не прославил своего имени никакими свершениями. Впрочем, чинами и наградами графа не обходили, и умер он членом Государственного совета и александровским кавалером.

В 1843 году, уже после смерти Кутайсова, квартиру в доме его матери нанимала госпожа Эвелина Ганская, получившая известность благодаря пылкой любви великого Оноре де Бальзака. Сам писатель в течение двух месяцев жил в доме напротив, ежедневно посещая «голубой салон» своей возлюбленной, с окнами на Дворцовую набережную. Анна Петровна Кутайсова умерла в 1848 году, пережив мужа и обоих сыновей, после чего участок перешел в другие руки.

В 1859 году его владелец, гвардии полковник В. И. Трофимов, по проекту архитектора Г. М. Барча перестроил дом в духе позднего барокко, явно подражая стилю Растрелли. Одновременно дом надстроили четвертым этажом, придав ему тот вид, что в основных чертах сохраняется по сей день.

В 1880-х годах участок обрел своего последнего хозяина, отставного генерал-лейтенанта С. Н. Плаутина, и оставался в его владении до 1918 года. Надстройка в 1901 году еще одного этажа ухудшила пропорции здания, ставшего несоразмерно высоким, зато благоприятно сказалась на основной его функции – служить источником доходов. Пародийность бывшего «дворца наживы» еще сильнее проступает при сравнении его с торжественно-величественным Зимним дворцом, чей стиль он так забавно передразнивает. Вдобавок за пышным фасадом не уцелела даже псевдороскошная отделка начала XX века, и дом теперь напоминает разорившегося богача во фраке, надетом на голое тело.





http://flibusta.is/b/615796/read#t8
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков из книги "В РУССКОМ ЖАНРЕ Из жизни читателя" - 41

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2464013.html и далее в архиве




В РУССКОМ ЖАНРЕ — 36




На Немецкой у лотка со старой книгой девица мимоходом бросает спутнице:

— Хм, Булгаков… — его ещё издают?

Ясно, что она из интеллигентной среды. И ясно же, что сказанное принадлежит к разряду «понтов». Но и не менее ясно, что Булгаков для неё глубокая старина, где-то рядом с Толстым, Щедриным, Чеховым. Уж не знаешь, огорчаться ли — не девице, разумеется, а тому, насколько быстро возникла картина русской литературы, которая нам, пожилым, ещё недавно казалась невозможно прогрессивной.

21 ноября 2007

* * *


Последнее время, движимый извращённым, возможно, любопытством, я потянулся к специфической литературе времён моего детства. Скачал из интернета, а кое-что и купил в букинисте: книги Ник. Шпанова, Льва Овалова, Вас. Ардаматского, Г. Брянцева, Арк. Адамова — «Война невидимок» (бывшая «Тайна профессора Бураго»), многотомные «Заговорщики» и «Поджигатели», «Над Тиссой», «Рассказы майора Пронина», «Дело “пёстрых”», «И один в поле воин», «Сержант милиции» и т. д.

Дело в том, что в своё время я этих книг не читал, так как дома их ни в коем случае не держали, в детской же библиотеке имени Пушкина их или не было, или не выдавали детям (тогда строго следили за соответствием выдаваемых книг издательскому рекомендательному грифу «Для младшего школьного возраста», «Для среднего школьного возраста», «Для старшего школьного возраста», что было (если забыть о качестве многих из рекомендуемых книг) вовсе неплохо.

В юные же сознательные годы я уж сам сторонился, точнее, стыдился интересоваться какой-нибудь «Куклой госпожи Барк», и имел об этой литературе лишь общее представление, во многом базирующееся на некоей общественной репутации авторов. Так для меня, молодого прогрессиста, было заранее очевидно, что «Поджигатели» — это гнусная заказная стряпня во славу холодной войны, «По тонкому льду» — чекистские сказки, а вот «Дело “пёстрых”»… Ведь на памяти был фильм с юным Олегом Табаковым в роли оступившегося парнишки и Михаилом Пуговкиным в роли рецидивиста Софрона Ложкина, к тому же автор книги — сын автора любимой безмерно «Тайны двух океанов», стало быть, роман должен быть иного, чем воениздатовские поделки, порядка.

Оказалось, что иные представления были неверны. «Дело “пёстрых”» написано крайне плохо, даже действие книги происходит нигде. Сказано, что в Москве, и — вот она какая, большая-пребольшая… Главная портретная деталь персонажей — «аккуратно зачёсанные назад» волосы, растущие на каждой странице. И прочее.

Очень неприятна доносительская составляющая «Дела “пёстрых”» — тогда была в разгаре борьба со стилягами, и здесь стиляги за то, что однокурсница доносит об их танцах-шманцах в институтский комитет комсомола, намереваются её убить, пытаясь нанять «киллера». Ещё хуже, художественно просто невозможно написан роман о таможенниках «Личный досмотр» (1963), а я помню, как он печатался в журнале «Юность» и вызвал шумный интерес. Невольное сопоставление с книгами Адамова-старшего, не только «Тайною двух океанов» (1939), но и «Изгнанием владыки» решительно не в пользу сына. У отца, конечно, же предостаточно перлов чекистской поэтики, типа сцены:

«Пристально глядя на Ирину, он отогнул обшлаг на рукаве. Под обшлагом сверкнул золотой значок.

Ирина перевела глаза на Хинского, и вдруг лицо её вспыхнуло. Она встала и протянула ему обе руки.

— Теперь я всё понимаю, товарищ Хинский! Не могу вам передать, как я рада!» (Адамов Г.Б. Изгнание Владыки. 1938–1940).

И всё же сюжетная выдумка, характеры, особый приключенческий шарм книг Адамова-старшего совершенно недосягаемы для младшего.

Художественное убожество «Дела “пёстрых”» (1956) или «Сержанта милиции» (1957) можно было бы объяснить общим послевоенным падением уровня советской прозы, но вот одиозная «Над Тиссой» (1954) Авдеенко написана просто недурно. Очень интересно выписан быт жителей Западной Украины, ещё только привыкающих, точнее пытающихся приспособиться к тяжёлой руке «старшего брата». Конечно, когда автор принимается за описание шпионов и их американских хозяев, оно понятно, чего выходит, и всё же, всё же…

Ещё смешнее книги, где дело происходит в «Стране жёлтого дьявола», вроде двухтомных «Заговорщиков» Ник. Шпанова, но это отдельная песня. Я уже как-то упоминал книгу Н. Кальма «Дети горчичного рая» (1950), там, помнится, детей в школе поголовно дактилоскопировали, и когда мальчик-негр отказался, его стали жестоко преследовать. В. Крупин, выросший в послевоенной вятской деревушке, как-то рассказывал, что под влиянием подобных книг стал сочинять жалостливые стихи: «Плохо ребятам в Нью-Йорке — не могут кататься с горки. Плохо ребятам в Париже — негде им взять книжек».

* * *


Вообще в дни детства моего поколения у нас практически не было никакой информации о реальной жизни за рубежом. В немногих так называемых трофейных американских фильмах, дублированных на немецкий язык и с русскими титрами, вроде «Сестры его дворецкого» с Диной Дурбин, распевающей «Очи чёрные», реальность была чисто голливудская. Переводных же новинок художественных в начале 50-х практически не было. Юрий Трифонов вспоминал: «Был настоящий читательский голод. Помню, каким событием оказалось появление американского романа, вполне посредственного, — Айры Уолферта “Банда Тэккера”. Его читала вся Москва». Поэтому немногие широко доступные произведения советской литературы, где со знанием дела описывалось буржуазное разложение, как «Гиперболоид инженера Гарина», были на этот счёт неоценимым источником. Именно Алексей Толстой разворачивал перед обитающим в скуднейшей послевоенной реальности русским обывателем прейскуранты невиданной сладкой жизни и невиданных нравов. В 20-е годы многие литераторы, побывав на Западе, (примеры — Катаев), непременно живописали под видом обличения, тогдашний гламур (чем, естественно, не занимался не турист, а европеец Эренбург). Однако лишь Толстому в силу насмешливости его таланта, удавалось и сообщать, и высмеивать одномоментно тогдашний гламур.

«…“роллс-ройс” — длинная машина с кузовом из красного дерева»; «Зоя Монроз, одна из самых шикарных женщин Парижа. Она была в белом суконном костюме, обшитом на рукавах, от кисти до локтя, длинным мехом чёрной обезьяны. Её фетровая маленькая шапочка была создана великим Коло. Её дневной автомобиль — чёрный лимузин 24 HP, её прогулочный автомобиль — полубожественный “роллс-ройс 80 НР”, её вечерняя электрическая каретка, внутри — стёганого шёлка, — с вазочками для цветов и серебряными ручками…»; «она взяла в себе в любовники модного журналиста, изменила ему с парламентским деятелем от крупной промышленности и поняла, что самое шикарное в двадцатых годах двадцатого века — это химия. <…> Она сейчас же выехала в Нью-Йорк. Там, на месте, купила, с душой и телом, репортёра большой газеты, — и в прессе появились заметки о приезде в Нью-Йорк самой умной, самой красивой в Европе женщины, которая соединяет профессию балерины с увлечением самой модной наукой — химией, и даже, вместо банальных бриллиантов носит ожерелье из хрустальных шариков, наполненных светящимся газом. Эти шарики подействовали на воображение американцев».

Что уж говорить про воображение советских читателей.

* * *


Утверждение, что герой трилогии А. Толстого «Хождение по мукам» Вадим Рощин списан с генерала Е. А. Шиловского, второго мужа третьей жены М. Булгакова и затем супруга дочери А. Толстого от второго брака Марианны Алексеевны, стало кочевать по страницам СМИ. Телефильм о Евгении Шиловском так и называется «Генерал Рощин, муж Маргариты».

А. Толстой и впрямь дружил с зятем, который был моложе его всего на семь лет. Но штука в том, что Рощин появился в первом романе «Сёстры», написанном в эмиграции в 1919 году, и становится одним из главных героев во второй книге трилогии «Восемнадцатый год», который писался в 1925–1927 годах, а с Шиловским Толстой сходится после 1935 года. Так что следы бесед с зятем-генералом (никогда в отличие от Рощина не бывшего белым офицером) могли пригодиться лишь в работе над последним романом трилогии «Хмурое утро», но, во всяком случае, встреча Телегина и Рощина на ростовском вокзале («Восемнадцатый год») никак не могла быть, как порой утверждается, навеяна фактом встречи братьев Шиловских в Гражданскую войну. Толстой в пору её написания с Е. Шиловским не был знаком.

* * *


Все помним слова Воланда: «… что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих».

Но задолго до «Мастера и Маргариты» написано: «Кто не пьёт и курит, тот мне всегда внушает подозрение. Это — или скряга, или игрок, или развратник» (Куприн. Поединок).

Меня в одной рецензии на «В русском жанре» уже упрекнули в страсти изыскивать заимствования и радостно их демонстрировать. Да ни страсти, ни радости, просто, когда само бросается глаза, отчего не отметить?

Вот и к Куприну с Булгаковым добавлю аналогичное, из жизни, и ничуть не слабее. Один старый офицер-строевик говаривал: «Не пьют или только очень больные люди, или откровенные сволочи». Точность наблюдения в определениях «очень» и «откровенные», ибо просто больные люди всё-таки пьют, как и та сволочь, которая боится себя обнаружить.

Ещё.

Знаменитый писатель Измаил Александрович Бондаревский («Записки покойника»), воротившись в Москву из Парижа, сыплет рассказами о тамошних гомерических скандалах: «…между министров стоит этот жулик, Кондюков Сашка…».

(Как известно, Бондаревский — карикатура на Ал. Толстого.) Я ещё в первом чтении «Записок покойника» обратил внимание на редкое имя персонажа и наконец вспомнил: «Сашка Путята… сверхъестественный мужчина… двадцать четыре тысячи в год, не считая суточных!.. И с ним вместе Измаилка Александровский… Измаилушка! Вот это были люди!» (Куприн. На покое.). Предельно созвучна и ноздревская интонация. И содержимое болтовни. И имя-отчество-фамилия.

И ещё.

Многим сразу запомнился как пример почти шизофренической демагогии вопрос сельского «мудреца» Глеба Капустина из рассказа Шукшина «Срезал»: «Как вы лично относитесь к проблеме шаманизма в отдельных районах Севера?».

А вот фельетон Ильфа и Петрова «Секрет производства» (1931); там высмеиваются многочисленные придирки к сценарию на коллегии киностудии, среди них и такой: «Недостаточно отражена проблема ликвидации шаманизма в калмыцких степях».

* * *


«…машины сравняли неравенство талантов и дарований» (Лесков. Левша).

* * *


«О закрой свои бледные ноги» (В. Брюсов).

Точнее, ступни. Ноги, как ножки, давно получили право эстетического, сексуального и иного присутствия в литературе. Пушкин, как известно, у нас начало всех начал, и про ножки он начал, и спустя полтора века ему вернул их злой хулиган Абрам Терц, про его уже, Пушкина, а не дам, тонкие ножки.

Итак, не ноги, а ступни. Почему вы стрижёте ногти на руке, нимало не смущаясь, но та же операция ножная таит в себе нечто интимное? У Юрия Трифонова в «Предварительных итогах» герой, застигнутый взрослой дочерью за подстриганием ногтей на ступне, страшно смущён.

«От того, что она была из нашего круга, где не показывают босых ног, мне всегда было и неловко и очень тянуло смотреть на её ноги» (Бунин. Жизнь Арсеньева).

Митя Карамазов: «Но снять носки ему было даже мучительно: они были очень не чисты, да и нижнее бельё тоже, и теперь все это увидали. А главное (так! — С. Б.), он сам не любил свои ноги, почему-то всю жизнь находил свои большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский, как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они видят».

Ладно, бывает, мы стыдимся, огорчаемся, реже радуемся, собственным глазам, волосам, ушам, ладоням, что, в общем-то, удел подростка, и всё же особенно во всю жизнь сохраняем досаду на что-то своё врождённое телесное, что нас не устраивает. Или, напротив, подчёркиваем действительные или, чаще, преувеличенные, а то и мнимые, особенно женщинами, собственные физические достоинства. Так рождается культ собственных вроде бы стройных ног, или якобы изящного носика. Умиление своим телом может случиться и внезапно. Однажды в литературе это уместно подметил Алексей Н. Толстой: инженер Телегин, полюбив и получив взаимность, внезапно замечает, что у него большие и красивые руки.

Можно любить или не любить цвет собственных волос и глаз, форму ногтей на руках, мышц рук или форму плеч, форму и размер груди — женщине или полового члена — мужчине, и т. д. Можно так или иначе относиться даже к собственному заду, которого не видишь. Но почему столь повышенно и стыдливо, интимно внимательны мы к ступням собственным и чужим? (Есть очевидная сексуальность в девичьей стопе или родительское умиление в детских пальчиках, но я не об этом.)

«Он жадно взглянул на её голые пятки, похожие на белую репу…» (Бунин. Барышня Клара).

«…с безумием жалости и нежности увидал её пропылённые смуглые девичьи ступни…» (Бунин. Три рубля,).

«Она сняла с голой ноги татарский башмачок, вытряхивая из него пыль, и пошевелила пальцами продолговатой ступни, до половины тёмной от загара» (Бунин. В такую ночь).

«…ступни прекрасные, с удлинёнными пальцами, с тонкой блестящей кожей» (Бунин. Модест).

И — у него же: «…гимназист с ужасом и отвращением увидал то, что прежде видел столько раз совершенно спокойно: голую мужицкую ступню, мертвенно-белую, огромную, плоскую, с безобразно разросшимся большим пальцем, криво лежащим на других пальцах, и худую волосатую берцу, которую Федот, распутав и кинув онучу, стал крепко, с сладостным ожесточением чесать, драть своими твёрдыми, как у зверя, ногтями. Надрав, он пошевелил пальцами ступни, взял в обе руки онучу, залубеневшую, вогнутую и чёрную в тех местах, что были на пятке и подошве, — точно натёртую чёрным воском, — и тряхнул ею, развевая, по свежему ветру, нестерпимое зловоние. “Да, ему ничего не стоит убить! — дрожа, подумал гимназист. — Это нога настоящего убийцы!”» (Ночной разговор).

В рассказе «Тьма» Леонид Андреев описал случай, рассказанный ему эсером П. М. Рутенбергом: революционер скрывается в публичном доме. Рассказ вызвал много шума, резко негативную реакцию Горького и самого Рутенберга, но последнего, к удивлению Горького, более всего обидело «не то, что Леонид сделал из него какого-то неврастеника и идиота. А то, что он так отвратительно описал его ноги». У Андреева: «… волосатой ногой с кривыми, испорченными обувью пальцами. <…> На левом мизинце у того была мозоль, и было почему-то отвратительно и страшно смотреть на этот желтоватый бугорок. И ноги были грязноваты… волосатые, грязноватые ноги с испорченными кривыми пальцами».

М. Шолохов, «Тихий Дон»: «…она открыла одеяло и долго рассматривала мою ступню. Она так резюмировала свои наблюдения.

— У тебя не нога, а лошадиное копыто. Хуже! <…> Сегодня же извольте купить присыпанье от пота: у вас трупный запах от ног!»

И. Ильф, Е. Петров, «Золотой телёнок», порка Васисуалия Лоханкина: «“А может быть, так и надо”, — подумал он, дёргаясь от ударов и разглядывая тёмные, панцирные ногти на ноге Никиты».

А. Куприн, «Яма»: «Ноги у неё до колен голые, огромные ступни самой вульгарной формы: ниже больших пальцев резко выдаются наружу острые, некрасивые, неправильные желваки».

А. Толстой, «Гиперболоид инженера Гарина»: «Особенно страшными казались босые ноги его — большие, синеватые, с отросшими ногтями».

Анатолий Мариенгоф, «Циники»: «Как-то я зашёл к приятелю, когда тот ещё валялся в постели. Из-под одеяла торчала его волосатая голая нога. Между пальцами, короткими и толстыми, как окурки сигар, лежала грязь потными чёрными комочками.

Я выбежал в коридор. Меня стошнило.

А несколько дней спустя, одеваясь, я увидел в своих мохнатых, расплюснутых, когтистых пальцах точно такие же потные комочки грязи. Я нежно выковырял её и поднёс к носу».

Поиграйте, ведь всё равно на пляже делать нечего, в игру: глядеть сперва на ступни, а затем уж в лицо человека, и уверяю вас, очень часто увидите несовпадения, и у яркой молодой стройной брюнетки могут оказаться узловатые словно корни старого дерева, ступни, а у одышливого пожилого толстяка свежие аккуратные лапочки.

«Тебе бы ортопедом, а не литератором быть!» — возможно подумал читатель. Не знаю. Не знаю, я и привёл столько цитат в расчёте на такого, скорее всего, неискреннего читателя. И Горький, который посмеялся над Рутенбергом, не думаю, что он был искренен.

* * *


Сорокаградусный полдень. Тесная сберкасса в старом доме. Масляная краска, покрывающая даже древние электрические провода в зарослях мушиных экскрементов, бессмысленные услуги, предлагаемые на стеклянных досках, низкие окошечки, золотые следы лиловых чернил на стекле стола. И долгая, покорная очередь.

Единственное молодое лицо — парень в летней дырчатой кепке. Лишь только появляется очень толстая молодая женщина с ребёнком, он впивается в неё взглядом.

Жара непроходимая, до звона в ушах, тётка со слоновьими и волосатыми ногами, многоступенчатым задом, еле поворачивается от жары, жира, тупости в помещении размером с кухню, заполонённом старухами, а он с угрюмой, тяжкой похотью медленно и безотчётно созерцает ноги, брюхо, грудь. Опять ноги, и — ни разу взгляд его не поднялся к её лицу.

1980

* * *


Работал у нас в редакции журнала «Волга» Владимир С. Он пришёл в редакционную сферу, как тогда говорилось, «с производства»: пописывал стихи, ходил в литобъединение, стихи его стали печатать, потом, как члена партии, пригласили служить в издательство и т. д.

Человек был нестандартный. Он ставил себе цель и полностью отдавался её достижению. Так, долгое время такою целью было прочесть и законспектировать все 55 томов Полного собрания сочинений В. И. Ленина. В любую свободную минуту в руках его был синий том с закладкой и карандаш. Таким образом он стремился достичь даже двух целей — овладеть сокровищницей ленинской мысли и утвердить себя прежде всего перед самим собою, как настоящий коммунист, а не те, которые держат книги Ленина в шкафу, но в них не заглядывают.

Другой раз им овладела идея лечебного голодания. Проголодав полностью сколько-то дней, он был отправлен в командировку в город Калинин, где и упал в голодный обморок прямо на вокзальном перроне.

Был он человеком очень работоспособным, усидчивым и пунктуальным. При этом, как ни странно, любил выпить.

Самое интересное в С. было его химкомбинатовское прошлое.

Он и попал-то в Саратов, получив направление на «гигант химии» — завод «Синтеспирт» (затем долгие годы «Нитрон»). Открытие этого предприятия было важным событием для города. И потому, что пресса кричала о новом свершении советской химии, хотя всем было известно, что завод куплен в Италии и собирать его будут при участии и под наблюдением итальянских специалистов. И потому, что шептались о сугубой вредности производства, что с годами подтвердилось во всём ужасающем размахе. Но главным, пожалуй, событием стали сами приехавшие в наш закрытый город итальянцы, поселённые в специальной девятиэтажке на улице Пушкина. Про итальянцев рассказывали, что их кормят привезённой из Италии едой, поят итальянским вином, и при этом получают они сумасшедшие деньги. Что наше начальство совсем с ума посходило, и когда итальянке понадобилось сделать аборт, ей давали общий наркоз (в то время несбыточная мечта наших женщин), а вокруг стояли главврач и начальники обл- и горздравотделов. Ну и т. п.

С. вспоминал о некоем роде трудовой повинности — ночных дежурствах, во время которых надо было сделать то, что официально строго запрещалось — открыть задвижку и спустить в Волгу отработанную воду, отравленную страшным ядом синильной кислоты и другими гадостями.

Все знали, что совершают преступление — и те, кто приказывал, и те, кто исполнял. Они и сами в большинстве ведь и жили тут же, в заводском посёлке. Чтобы притупить возможные угрызения совести, в эту смену всем выдавали спирт — сколько хочешь. С некоторым подъёмом, даже с восторгом, вспоминал С., как он, мастер смены, откручивая вентиль, полупьяный, громко вслух сам себе кричал Маяковского:


Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу историю загоним.
Левой!
Левой!
Левой!

Он так воодушевлялся, рассказывая, что виделось: в реку льются кубометры отравы, а мастер чувствует себя героем, типа Александра Матросова.

* * *


В перерыве на XIX партконференции, у входа во Дворец съездов я стоял и курил, беседуя с широко известным в узких кругах Юрием Мелентьевым — тогда министром культуры РСФСР, до этого замзавотделом культуры ЦК. Его благосклонная беседа со мной объяснялась тем, что Мелентьев был саратовец, учился в нашем суворовском училище.

Каким образом не помню, но вполне естественно разговор повёлся о толстожурнальных публикациях — едва ли не главных тогдашних событиях. Юрий Серафимович спросил: правда ли, что «Урал» собирается опубликовать набоковский «Дар». «Уже напечатали? А глава о Чернышевском тоже опубликована? Да?! Надо вдарить! Филипп, Филипп! — закричал он стоявшему неподалёку высокому осанистому лысова тому генерал-полковнику с кагэбэшными петлицами — чин — почти немыслимый, равный по советской табели о рангах, вероятно, армейскому маршалу. — Иди сюда!»

Так я рукопожался с Филиппом Денисовичем Бобковым, первым заместителем Председателя КГБ СССР, грозой диссидентов и прочих интеллигентов. Мелентьев, приземистый, с широким щекастым лицом, восточными глазками под стёклами очков, возбуждённо повторил: «Филипп, “Урал” напечатал “Дар” с пасквилем на Чернышевского, этого даже эмигрантские издатели себе не позволили. Надо вдарить! Сергей, вы у себя вдарьте в “Волге”».

Всемогущий Филипп молча курил, глядя тяжёлым взглядом выпуклых светлых глаз.

А на днях в ТВ-передаче «Апокриф» Виктора Ерофеева я услышал, как В. Бондаренко назвал главу о Чернышевском лучшим, что написано в XX веке о русской интеллигенции. Юрий Мелентьев — покровитель «Русской партии» — его не одобрил бы.

* * *


Мыслимо ли вообразить, что в наши дни Шукшин был бы «нашим современником», а Высоцкий либералом?!

* * *


Богатые помещики, соседи Гурмыжской, отлично зная степень негодяйства юного её фаворита Буланова, рассуждают: «— А вот мы жаловались, что людей-то нет. Для новых учреждений нужны новые люди, а их нет. Вот они!

— Что ж, пожалуй; пусть служит, мы неразборчивы…» (Островский А. Н. Лес).

* * *


По ГТРК «Саратов» репортаж о том, что мэрия приобрела 10 новых пылеуборочных машин, «журналисты ознакомились с их устройством», выступил мэр, и т. д. Да возможно ли такое — не говорю в Швейцарии или Канаде или даже Польше, нет, спрашиваю, в Гватемале или Конго журналистов собирают, чтобы продемонстрировать чудо техники XXI века — пылеуборочные машины?!

А пресловутые «подарки»? Почему первыми лицами с помпой перед телекамерами проделывается то, что должно передаваться в рутинном рабочем порядке рядовыми чиновниками?

Но всего позорнее визиты высоких чиновников и депутатов в детские дома, в том числе и для инвалидов, где после вручения детям компьютера или телевизора, купленных за счёт налогоплательщика — за наш с вами счёт, визитёры опасливо усаживаются на ненадёжные детские стульчики, а благодарные дети поют и пляшут пред умильными взглядами бесстыдников и бесстыдниц.





http://flibusta.is/b/611622/read#t36