May 11th, 2021

завтрак аристократа

Дмитрий Прокофьев Красный многогранник, или Смерть товарища Кирова - II

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2574719.html




Одно счастье — Мильда от Леонида не отказалсь, не отмежевалась от мужа-неудачника. Только чаще стала на работе задерживаться допоздна. Да и как иначе — на одну ее зарплату жить пятерым пришлось — ей самой, двум сыновьям, матери-старухе, и мужу-безработному.

Поначалу-то, конечно, они не бедствовали, у Лени Николаева денежки прикоплены были, заработанные на осведомительском труде. Да и товарищ Фомин при расставании сунул ему в руку шестьсот рублей. Но через полгода денежки те подрастаяли, будто растворились.

И то сказать — по карточкам на молоко одна цена, но безработному карточки не положены, покупай по коммерческим ценам. Литр молока три рубля, молока того надо в семью два-три литра в день, деткам-то. Квартирная плата — восемьдесят рублей в месяц, пива бутылка — полтора рубля. Хорошо, что у Мильды денег хватало с излишком, даже дачу сняли летом тридцать четвертого в том же Сестрорецке, Леонид туда с детьми на полтора месяца уехал.

Тем же летом вроде бы наладились у Леонида Николаева партийные дела, снова он из гражданина стал товарищем. Вернули ему билет, правда, в учетную карточку записали строгий выговор. Это значит, в следующий раз билет уже не вернут, так сказать, последнее предупреждение.

Тут же и товарищ Фомин разовое задание Леониду подкинул. Пройди, говорит, по городу, так, чтобы в конце маршрута зайти на улицу Герцена, дом сорок три, где германский консул в Ленинграде живет, герр Рихард Зоммер. Запиши вот телефон… один шесть девять восемь два, позвонишь, проверишь, чтобы консула на месте не было.

Зайдешь, посидишь там на лавочке полчасика внизу, а потом иди в ближайший магазин «Торгсина». Возьми вот двадцать рейхсмарок, купи себе что-нибудь, как будто ты иностранец, и топай себе домой. За тобой наше наружное наблюдение идти будет. Заметишь их — хорошо, но не заметишь — тоже неплохо. Ребята учатся, а ты у нас человек опытный. Помоги проверить подготовку личного состава.

Обрадовался товарищ Николаев такому доверию. Хотя сам он топтуном в наружке не бывал, выявлять слежку его в свое время научили. Заметил всех, кого надо, доложил товарищу Фомину. Молодец, кивнул товарищ Фомин, и еще пятьдесят марок вручил, вроде премии за хорошую работу. Леонид сразу обратно в Торгсин побежал, шелковые чулки и духи французские купил для Мильды.

Но такими разовыми поручениями сыт не будешь, надо постоянное занятие искать. Считай, почти год уже без зарплаты… Однако же на работу все равно никуда Леонида не взяли. Даже с партийным билетом. Как отрезало. Куда ни кинь, все клин. Как будто внесли товарища Николаева в какие-то закрытые списки, с тем чтобы не брать его на службу никуда.

Он подумал так, когда сунулся однажды в трамвайный парк по объявлению уличному: «требуются уборщики вагонов». Вот только там поначалу его приняли. Но потом отнесли документы в комнату за черной дверью и вынесли обратно с резолюцией — отказать! И здесь — отказать! И тут — отказать! И товарищ Фомин не вызывает…

Делать нечего, пошел товарищ Николаев к Фомину сам. В «Большой дом» на проспекте Володарского его в этот раз не пропустили. Вместо Государственного политического управления стал теперь Народный комиссариат внутренних дел, и новый нарком товарищ Ягода порядки завел строгие. Так что, сказали Леониду, хочешь ждать — иди, жди на улице. Будет уходить со службы товарищ Фомин, попробуй подойти.

Через три часа товарищ Фомин вышел, побежал рысью к большому черному автомобилю, но Николаев успел прямо перед дверцей встать. Скривился товарищ Фомин, как от зубной боли. А, это ты… Ну, пойдем вот по улице, поговорим…

Смотри, Леня, какое дело, говорит товарищ Фомин грустно, занимался я твоим вопросом. Все тут плохо. Отрастил на тебя большущий зуб сам товарищ Киров. По его личному указанию тебя на работу не берут никуда. Сам понимаешь, тут тебе не то что я — начальник управления не поможет.

Обалдел товарищ Николаев от такой новости. Где он — и где сам товарищ Киров???

Где-где, ухмыльнулся товарищ Фомин, в одной шманде. Говорил я тебе, надо было в Рыбинск тогда ехать, мудаку. А Мильда твоя здесь бы как следует и где надо устроилась, глядишь, и вернули бы тебя с повышением. Нет, ты в бутылку зачем-то полез! Хоть бы со мной посоветовался! И ходишь тут светишься, весь такой яркий, весь такой на партию обиженный!.. Скажи спасибо, что Мильда за тебя Сергея Мироновича все-таки попросила, чтоб тебе ленинградскую прописку в паспорте не вычеркнули.

В партию мы тебя вернули, поднимает палец замначальника ленинград­ского управления НКВД, но это всё. И то смотри, ты со своим выговором строгим на соплях висишь. Упадешь — никто не поможет. Хочешь обратно в систему — только через Мильду. Знаешь сам — звезда выше Совнаркома!

Глядит на собеседника товарищ Леонид Николаев, глаза по восемь копеек сделал.

Ну, чего вытаращился, спрашивает товарищ Фомин, скажешь, не знал? Не валяй дурака, Леня! Попробуй вот Мильде в ноги упасть, чтобы товарищ Киров тебя обратно на службу взять разрешил. Посмотришь, что будет… Иначе никак! Все, иди!

Николаев до дома номер девять на Батениной улице как в тумане дошел. Чуть с Литейного моста в Неву-реку не опрокинулся. Потом сидел, край клеенки на кухонном столе дергал, глядел в окно на пустую дорогу, пока не подъехал к дому серый «форд» — Мильду привезли со службы.

Простучали каблуки по лестнице, щелкнул дверной замок, как винтовочный затвор.

На прямой вопрос супруга Мильда Драуле отреагировала спокойно, без истерик, криков и оправданий лишних.

А чего бы ты хотел, отвечает сотрудница управления Наркомтяжпрома? Чтобы я в эту трепаную свою Лугу с двумя детьми обратно тащилась? Нет уж! Я на шестидесяти квадратах здесь в Ленинграде сижу и буду сидеть! Сергей Миронович обещал, поворачивается Мильда к портрету на стене, он еще и в Москву меня с собой возьмет.

Если бы не ты, продолжает баба, я бы, может, уже на Первой улице Деревенской бедноты или на проспекте Красных Зорь в квартиру въехала. Так что сиди себе. Тоже мне, мавр Отелло. Жилплощадь есть, партбилет вернули, деньги дадут, работать не требуют, гуляй вон с маленькими на площадке детской или пиво пей. Нет, он тут в начальника хочет поиграть! Должность ему вынь до положь!

А за что меня тогда… В политическом доверии отказывают, продолжает Леонид возмущаться? Не берут даже в трамвайный парк! Что я, прав лишенный? Вон, подсказывали мне, в какой-то список я тут мог попасть, по решению… самого… глянул Николаев на жену осторожно… и на портрет глаза перевел.

В список, сдвинула брови Мильда? Не знаю… Вряд ли. Может быть, хотя, у Сергея… у самого… врагов и завистников много… А ты бы как хотел? Чтобы я… того…, а тебя секретарем райкома, что ли, сделали?

Тяжко так, пискнул Николаев. Я же тебя не упрекаю! Я тебя люблю, Мильда, правда! Просто… ну обидно же!

Ладно, ладно, обняла товарищ Драуле непутевого своего муженька, не скули. Сергею Мироновичу некогда сейчас, он к пленуму Центрального Комитета в Москве готовится. Не до личных дел. Вот вернется, будет в настроении хорошем, попрошу за тебя. Ты не думай, я ведь тоже не шкура какая-нибудь… Ты мне все равно не чужой, даже сейчас. Стала б я стараться так, если бы тебя не жалела, горе ты мое!

Ждать пришлось месяца два с лишним, Леонид Николаев за это время совсем извелся. Дома ему не сиделось от тоски, бродил по улицам, парусиновыми ботами по булыжникам шаркая, толкался по магазинам и пивным, во дворы проходные заглядывал зачем-то. В одном из таких дворов случилась с ним неприятность.

Подошли к Леониду какие-то крепкие парни, причем не блатные, а по виду — физкультурники из общества «Динамо». И, не затевая долгого разговора, понавешали товарищу Николаеву тяжелых оплеух, пустили кровь из носа.

Он в милицию, конечно, заявил, но там к его словам отнеслись без большого интереса. В то время на ленинградских улицах надо было ходить, да оглядываться — не было у карательных органов директивных указаний насчет охраны личности граждан и их имущества. А шпана городская о том прекрасно знала.

Пробовал Николаев на это приключение товарищу Фомину пожаловаться, но чекист только отмахнулся. Пушка есть у тебя? — спросил. Есть! Ну и носи ее с собой, в случае чего шмальни в воздух, и порядок. Можешь и в живот шмальнуть, наш гуманный советский суд за прижмуренного хулигана строго не спросит.

Последовав хорошему совету, с того случая Леонид стал носить с собой старый солдатский револьвер системы Нагана, и раз в неделю в тире ОСОАВИАХИМ в стрельбе тренировался.

С этим своим наганом товарищ Николаев опять вляпался — шел себе по проспекту Красных Зорь, даже по сторонам не озирался, как его остановили, обыскали, нашли револьвер… Шухер, крик до небес подняли! Но, удостоверение на оружие и партийный билет проверив, отпустили. Леонид только потом сообразил, что задержали его напротив дома, где товарищ Киров официально жил. Берег народный любимец свою жизнь. Хоть и не присутствовал первый секретарь обкома ВКП(б) в тот день в Ленинграде, отделение охраны бдительно службу рядом с важным домом несло.

Да и бывая-то в городе, товарищ Киров предпочитал не с женой, вечно хворой, в квартире, хоть и большой, скучать-валандаться. Первый секретарь обкома все больше в бывшем дворце Матильды Кшесинской с девочками-балеринами из труппы Государственного академического театра оперы и балета, бывшего Мариинского, время проводил. Совещания там рабочие устраивал, по вопросам развития танцевальной культуры. К нему туда сам товарищ Райхман из Москвы приезжал, московских балерин привозил со собой. Ну и товарища Драуле, натурально, в тот особняк часто приглашали. Хотя танцовщица из нее была так себе, отсутствие музыкального слуха мешало. Да и двух детей родив, ты особо так не потанцуешь, как девочки из балетной труппы могут.

В конце ноября Мильда вернулась с работы веселая. Сообщили их отделу, что на Пленуме ЦК в Москве принято решение о частичной отмене карточек на продукты питания. По этому поводу первого декабря должен будет в Таврическом дворце пройти актив ответственных работников, где товарищ Киров с докладом планирует выступать.

Вот бы мне туда билет, загорелся Леонид! Пусть товарищи увидят, что вернули мне политическое доверие!

Хорошо, хорошо, смеется жена, попрошу. И Сергея Мироновича за тебя попрошу обязательно, не тревожься. Все у нас с тобой будет хорошо!

Утром первого декабря Мильда на работу уехала, а Николаев стал к вечернему мероприятию готовиться. Выгладил пиджак, ботинки почистил. Сидит, ждет звонка — товарищу Мильде Драуле, как ответственному сотруднику, домашний телефон полагался — редкое дело по тому времени! Сам товарищ Орджоникидзе, народный комиссар тяжелой промышленности, распорядился!

А тем временем товарищ Драуле к своему кабинету в Смольном шла, когда ее вежливый человек остановил. Она имя его не сразу вспомнила, но лицо знакомым показалось.

Фомин моя фамилия, улыбнулся вежливый человек, добрый день Мильда Петровна, рад вас встретить, как ваши дела?

Узнала Мильда товарища Фомина, это он ее перевод в Управление Наркомтяжпрома согласовывал от ГПУ и беседовал с ней перед назначением на должность.

Добрый день! Как мои дела, вот все мужа никак к делу не могу пристроить… Может быть, помните такого, Николаева Леонида? Он так билет хотел на актив сегодняшний получить, у вас, кстати, лишнего не найдется? Не сложилось у него в последнее время что-то по службе, а… а большое начальство мне не очень удобно лишний раз о нем просить… Хочу узнать, вдруг вы посодействуете, по своей линии?

Конечно, конечно, тает в улыбке товарищ Фомин, для вас, Мильда Петровна, все, что захотите! Только я не понимаю, какие у Леонида Васильевича проблемы по службе могут быть? Он же наш человек, и работает хорошо, и оклад содержания мы ему повысили недавно. Я, конечно, не имею права об этом говорить, но ведь вы, Мильда Петровна, товарищ проверенный, так сказать, доказали делом… хм, да… Леонид Васильевич о вас только хорошее всегда докладывал… Разве вы не знали? Ну, товарищ Николаев мастер конспирации, за это его и ценят в управлении… Вы себя хорошо чувствуете, Мильда Петровна? Вы что-то побледнели, душно здесь…

Не побледнела, а прямо позеленела Мильда, услышав такую про своего муженька характеристику. Вот он значит, что, стукач проклятый, христопродавец, удумал… бедненьким решил прикинуться, чтобы на ее губе в рай въехать. Сволочь коротконогая! Еще самого Сергея Мироновича за такую тварь просить! Ну уж нет! Не дождетесь!

Спасибо, говорит Мильда Петровна, спасибо, что подсказали, товарищ… Фомин. Да, наверное… просто Леня действительно хороший конспиратор, зря я беспокоилась о нем…

Да, кивает товарищ Фомин, он сотрудник просто отличный, только… посоветуйте ему в высказываниях быть повнимательнее, что ли… Леонид Васильевич последнее время тут что-то про свой перевод в Москву заговорил, про ответст­венную работу у самого товарища Кирова. На вас ссылался…

Я, конечно, этих ваших с ним планов не знаю, делает товарищ Фомин серьезное лицо, но завистливых людей много, пусть бы он вашим именем так не прикрывался… Мое дело, знаете ли, маленькое, предупредить, я ведь только из самого глубокого уважения…

Отвернулась от энкавэдэшника Мильда Петровна, загрохотала каблуками по коридору. Мало того что Леня Николаев за ее счет целый год тихонечко прожил, так он еще свою жену, как пешку, в каких-то своих играх разыграл. Ну, будет ему теперь и билет на актив, и заступничество перед Сергеем Мироновичем! Так дам, в двух руках не удержит! Господи, думает Мильда, а если это чекисты в отношении самого товарища Кирова что-то мутят, и ее муженек в этой комбинации через нее участвует??? Вот ужас-то!

А тем временем дома у Николаева телефонный аппарат забренькал. Леонид трубку хватает. Мильда!

Фуильда, слышит он в ответ голос товарища Фомина. Ты, я смотрю, действительно дурачок, Леня! Неужели ты всерьез думаешь, что баба твоя самому… про тебя напоминать будет? Кто же так дела решает? Хочешь, чтобы все сложилось — выйди со своим вопросом напрямую, как мужик к мужику! Больше уважения к тебе будет! А то затихарился там, как клоп в ковре, ждет, пока ему на блюдечке принесут новую должность… Не дождешься! Хочешь проверить — спроси, выпишет тебе Мильда сегодня билет на партийный актив? У нее на столе сейчас пять штук чистых бланков валяется, выделенных аппарату управления Наркомтяжпрома! Все понял?

И отключился.


Журнал "Знамя" 2021 г. № 4

завтрак аристократа

Г.Олтаржевский Пограничное состояние: как боярин Воротынский организовал войско Ивана Грозного

450 ЛЕТ НАЗАД БЫЛ ПРИНЯТ ПЕРВЫЙ В РОССИИ ВОИНСКИЙ УСТАВ


В XVI век Россия вступила независимым, сильным и динамично развивающимся государством, одним из самых больших в Европе. Появилась и необходимость в организации современной армии, соответственно, потребовалось описать правила и условия ратной службы. И вот «Лета 7079 Февраля в 16 день», или 26 февраля 1571 года по современному летосчислению, такой документ, названный «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе», был принят. В день 450-летия первого на Руси воинского устава «Известия» вспоминают его историю.

«Пояс Богородицы»

Молодой и деятельный Иван IV начал свое правление «за здравие» — присоединением Казани и Астрахани, взятием Нарвы, успешным походом Данила Адашева в Крым, но потом увяз в Ливонской войне и увлекся борьбой с мнимым инакомыслием, используя самые жестокие методы. С преобразованиями в военной сфере ситуация обстояла похожим образом: начал царь с весьма прогрессивных дел, например с усиления артиллерии и создания регулярных стрелецких частей, но развития реформы не получили, и войско по-прежнему состояло в основном из дворянского ополчения.

На сторожевой границе Московского государства

На сторожевой границе Московского государства

Фото: commons.wikimedia.org/Сергей Иванов



После успехов в Казани и Астрахани главный акцент внешней политики Ивана Васильевича сместился на северо-запад, однако это не означало, что на противоположной границе всё было спокойно — скорее наоборот. Крымское ханство и Ногайскую Орду при всем желании нельзя было назвать мирными соседями, поскольку на протяжении многих лет грабеж русских земель был одним из основных источников пополнения их казны.

В. О. Ключевский. «Курс русской истории». Лекция XXXI

«Крымское ханство представляло огромную шайку разбойников, хорошо приспособленную для набегов на Польшу, Литву и Московию. Эти набеги были ее главным жизненным промыслом»

Чтобы понять масштаб бедствия, достаточно сказать, что за 25 лет Ливонской войны (1558–1583 годы) лишь три года обошлись без набегов степняков, обычно же их было по нескольку в год. Масштабы были разные — иногда приходили целые армии, а иногда небольшие банды. Если кочевники не могли взять города, они ограничивались грабежом деревень, забирали припасы, угоняли скот и уводили людей в рабство. Именно работорговля была основой этого специфического степного «бизнеса», а самые крупные невольничьи рынки располагались в Крыму, в Кафе (Феодосия) и Гизлеве (Евпатория). Попытка справиться с этим бедствием путем прямой войны с крымчаками успеха не имела — хотя в 1558–1559 годах русские войска разбили татар под Азовом и взяли Гизлев, набеги не прекратились. За спиной ногайцев и крымчаков маячил турецкий султан Сулейман I Великолепный, вассалом которого считался крымский хан, поэтому без большой войны обойтись было невозможно. Иван уже втянулся в ливонскую историю, и открывать второй фронт было чистым самоубийством. Оставалось ограничиваться активной обороной.

Засечная черта. Южный рубеж

Засечная черта. Южный рубеж

Фото: commons.wikimedia.org/Максимильян Пресняков



Южный рубеж Руси проходил по границе лесостепной зоны. Степь русские люди не осваивали именно из-за постоянных нападений кочевников, лес же служил естественной защитой, дополнительно укрепленной. На всех проходимых путях и просеках устраивали засеки из поваленных деревьев и выставляли дозоры, на дорогах строились «засечные ворота» — укрепленные опорные пункты с башнями и подъемными мостами. Сегодня их назвали бы блокпостами, тогда именовали сторожами. Стоявшие по реке Оке города Калуга, Касимов, Кашира, Козельск, Коломна, Нижний Новгород, Серпухов, Таруса составляли «Большую засечную черту», которую в народе называли «пояс Богородицы», к ней примыкали несколько других линий обороны.

Южнее была возведена передовая линия, связывающая города Новгород-Северский, Путивль, Мценск, Пронск. В городах стояли гарнизоны ратных людей, пушкари, стрельцы и казаки (суммарно «береговая» рать насчитывала до 65 тыс. воинов), была организована сигнальная патрульная служба в степи, чтобы загодя обнаруживать набеги, однако полной безопасности все эти меры не давали — татары всё равно умудрялись просачиваться и грабить мирное население. В 1558 году несколько тысяч крымцев прорвались к Туле и Пронску, в 1560-м Мурза Дивей совершил поход на Рыльск, еще через два года степняки разорили окрестности Мценска, Одоева, Новосиля, Болхова, Белёва. Они придумали новую тактику: небольшие отряды, обходя заставы, скрытно проникали вглубь русских земель, затем разворачивались и уже на обратном пути начинали грабеж. Когда известия доходили до опорных крепостей, русские ратники бросались в погоню, но настигнуть врага успевали далеко не всегда.

В 1560-е годы татары становились всё активнее: во-первых, они оправились после русских походов в Крым, во-вторых, их науськивали поляки и литовцы, а также имевшие свои интересы турки. Ивану же приходилось снимать войска с южных рубежей, усиливая армию в Прибалтике. Ситуация становилась всё более напряженной.

Схватка казаков с татарами

Схватка казаков с татарами

Фото: commons.wikimedia.org/Юзеф Брандт



Князь-воевода

Считается, что поводом к реорганизации южного рубежа стали события осени 1570 года. Тогда до Москвы дошли сведения, что крымский хан во главе основных сил движется к границам Руси. Положение было серьезное: татары могли выставить более 100 тыс. воинов, и защищавшей окский рубеж «береговой» рати было с ними не справиться. Иван IV отменил поход на Ревель и со всеми собранными силами лично выступил навстречу степнякам. Войско встало у Серпухова, но татары не показывались. А вскоре посланные в степь разведчики принесли весть, что даже следов от большого татарского войска обнаружить не удалось — дозорные казаки просто выдумали этот большой поход крымцев.

Разрядная книга 1550–1636 годы:

«И сентября в 20 день государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии и сын ево царевич князь Иван Иванович приговори со всеми бояры и воеводы, выписав из отписок, слушать всяких вестей; и слушав вестей, приговорили, что государю стояти в Серпухове нечево для, про царя и про царевичи и про большие люди всё станишники солгали»

О дальнейшей судьбе горе-дозорных история умалчивает, но, учитывая крутой нрав царя, участь их была, скорее всего, незавидной. Одновременно стало ясно, что стихийно сложившаяся система обороны со своими задачами не справляется и нуждается в коренной перестройке. Дело это поручили князю Михаилу Ивановичу Воротынскому — наверное, самому опытному и уважаемому воеводе среди хранителей южных рубежей

123

Фото: commons.wikimedia.org
Памятник князю Михаилу Воротынскому в поселке Воротынец


Воевода происходил из Рюриковичей — его отец владел удельным Воротынским княжеством, к западу от Калуги. Когда при Иване III княжество вошло в состав Руси, Воротынские сохранили титул и земли в вотчинном владении. Все три сына князя Ивана стали ближними московскими боярами и воеводами. Средний — Михаил — с первых дней службы оборонял южные рубежи: был воеводой в Одоеве, Белёве, наместником в Калуге. Отличился при взятии Казани, был ранен, но оставался в строю. После этого вошел в Ближнюю думу царя. Далее воевода опять на южных рубежах — защищает Рязань, гоняется за татарами по степи. В 1560-е князь впал в немилость, даже был сослан, но через несколько лет царь его вернул и вновь отрядил на южные рубежи уже в ранге воеводы большого полка в Туле. По сути, Михаил Воротынский командовал основными русскими силами засечной черты, посему ему и было доверено устройство новой системы охраны границы.

Князь подошел к делу обстоятельно и решил собрать на совет максимальное количество знающих людей, включая ветеранов «засечной черты», хорошо знавших «дикое поле»:

«Книга Московского Стола». № 1-й л.л. 12–17

«И по государеву и великаго князя указу и по приговору боярина, князя Михаила Ивановича Воротынскаго в Путивль, и на Тулу, и на Рязань, и в Мещеру и в иные в украинные городы и в Северу по детей по боярских, по письменных по станичных голов и по их товарищев, по станичников и по станичных вожей и по сторожей, которые ездят из Путивля, и с Тулы, и с Рязани, и из Мещеры и из иных украинных городов и из Северы в станицах на поле к розным урочищам, и которые преж того езживали лет за десять и за пятнадцать, по всех по них послано»

Всего в январе 1571 года в Москве собралось около 2 тыс. человек, которые совещались до 26 февраля (16-го по старому стилю), после чего на 13 страницах вынесли свой «приговор».

123

Фото: commons.wikimedia.org
Лицевой летописный свод: «В том же месяце прислал из Свияжского города князь Михайло Воротынский с товарищами Федьку Баскакова: послан был Федька в головах у горных людей на Луговую сторону воевать, а горных людей ходило семьсот человек на лыжах; а пришли безвестно, повоевав, людей побили и полон взяли, и животину побили; и пришли, дал Бог, здравыми»


«Действуй по уставу — завоюешь честь и славу»

Основываясь на своем опыте, служилые люди предложили сделать ставку не на стационарные воинские гарнизоны, которые татары научились обходить, а на четко организованную разведку. Для этого нужно было создать целую систему наблюдения, а подвижные разъезды выдвинуть непосредственно к владениям Крымского ханства. Вся южная граница протяженностью 1,2 тыс. км делилась на 12 сторожевых районов и 73 сторожевых участка, в которых четко были расписаны все подвижные и постоянные посты, а также система их взаимодействия. Численность же стационарных гарнизонов уменьшалась до 25 тыс. ратников.

В самом начале «приговора» речь шла об устройстве сторож — секретов или разъездов. Место для наблюдения им предлагалось выбирать самим «посмотря по делу и по ходу», но не в лесу, что оговаривалось отдельно, а далеко в степи, где можно было загодя перехватить врага. Сторожи обычно состояли из 6–8 человек, которых воеводы обязаны были обеспечить добрыми конями (по два на разведчика) и необходимыми припасами. Правила поведения дозорным прописывались достаточно четко:

«Боярский приговор о станичной и сторожевой службе»

«стояти сторожем на сторожах с конь не сседая, переменяясь, и ездити по урочищам, переменяясь же, на право и на лево по два человека по наказом, каковы им наказы дадут воеводы. А станов им не делати, а огни класти не в одном месте; коли каша сварити, и тогды огня в одном месте не класти двожды; а в коем месте кто полднивал, и в том месте не ночевать, а где кто, ночевал, и в том месте не полдневати»

При обнаружении неприятеля,дозорные отправляли гонца к станичным и сторожевым головам, которые располагались в станицах (обычно на окраине лесной зоны) и контролировали сразу несколько сторож. Это были служилые люди более высокого ранга: «А с головами быти людем детем боярским и казаком из разных городов по росписи». Они проверяли данные разведки и лично доставляли их далее — «про то розведав гораздо, самим с вестми с подлинными спешити к тем городом, на которые места воинские люди пойдут». Понятно, что за точность информации они отвечали головой.

123

Фото: commons.wikimedia.org/И. Д. Беляев
Чертеж городов, сторож и станичных разъездов на степной укра́ине Московского государства



Смены станиц и сторож были четко расписаны. Первые дозоры выезжали с началом апреля, как только сходил снег в степи. Спустя 15 дней их меняла вторая смена, а всего смен было восемь. С августа всё повторялось. Заканчивался дозор с началом декабря, но если к этому времени еще не выпадал снег — сторожевая служба продолжалась. После вахты в степном дозоре разведчики еще две недели пребывали в резерве и лишь потом отправлялись на отдых. Жалование они получали очень приличное: «Станичным головам, которые ездят из Путивля на поле в станице, давати проезжаво по четыре рубли, а детем боярским, которые ездят с ними в станицах, тем детем боярским давати проезжаго по два рубля человеку». Кстати, «элитные» московские стрельцы тоже получали по 4 рубля в год. Специально оговаривалось, что с запоздавшей смены задержавшиеся в дозоре служилые люди получали денежную компенсацию «по полуполтине на человека на день», но в случае оставления поста пощады не было:

«Боярский приговор о станичной и сторожевой службе»

«А которые сторожи, не дождався собе отмены, с сторожи съедут, а в те поры государевым украинам от воинских людей учинитца война, и тем сторожем от государя, царя и великаго князя быти казненым смертью»

Придуманная князем Воротынским система обороны оказалась действенной и на много десятилетий обеспечила безопасность южных рубежей страны от набегов степняков. Но это было позже, а в 1571 году крымский хан Девлет I Гирей двинулся на Русь с огромной армией. Мобильное конное войско обошло окский рубеж, где была сосредоточена русская «береговая» рать, и подошло к Москве. Царь бежал, но воеводы успели вернуться в город и организовали оборону. Девлет Гирей не стал штурмовать Москву, ограничившись грабежом посадов, но возникший пожар почти уничтожил город. Князь Воротынский сражался во главе передового полка, потом преследовал татар, отбив немало пленников. В следующем году объединенные силы крымчаков, турок и ногайцев под командованием Девлет Гирея вновь двинулся на Русь, и опять ему противостояли пограничные рати во главе с князьями-воеводами Воротынским и Хворостининым. Решающая битва произошла около деревни Молоди, где вдвое уступающие по численности русские войска сумели наголову разгромить врага.

123

Фото: commons.wikimedia.org/Дар Ветер
Михаил Воротынский на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде



«Большие» войны с крымчаками на этом закончились, пришла пора создавать задуманную Воротынским систему пограничной стражи. Но уже без воеводы — вскоре после триумфа у Молодей военачальник оказался в опричных подвалах. Обвиненного в измене князя пытали огнем, говорят, царь лично подкладывал угли к телу боярина. Воеводу отправили в ссылку в далекий Кирилло-Белозерский монастырь, но по пути он умер от нанесенных увечий. Князь не увидел результата своих трудов, но потомки не забыли создателя системы обороны южных рубежей и автора первого воинского устава — в числе самых знаменитых фигур в истории страны воевода увековечен на знаменитом памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде. Кстати, Ивана IV на нем нет.



https://iz.ru/1128929/georgii-oltarzhevskii/pogranichnoe-sostoianie-kak-boiarin-vorotynskii-organizoval-voisko-ivana-groznogo

завтрак аристократа

Писатель Сергей Самсонов: «Нет ничего страшнее человека, абсолютно убежденного в своей правоте»

Алексей Коленский   12.04.2021.


SAMSONOV-1-2.jpg



Заметным событием недавно завершившейся в столичном Гостином дворе книжной ярмарки Non/fiction стала презентация истерна «Высокая кровь» сорокалетнего прозаика Сергея Самсонова, заработавшего доброе литературное имя в авантюрно-приключенческом жанре.

С местом на полке все обстоит сложнее: книга за книгой Сергей поднимает авторскую планку, орудуя на леденящем стыке соцреализма и психологической прозы, исторического романа и героической мистерии. Новый роман не обманывает ожиданий: «Высокую кровь» можно назвать «Чапаевым», осмысленным в оптике «Тихого Дона» и антипуританской метафизике Кормака Маккарти.

— Каким видится вам ряд ваших литературных учителей?

— Не думаю, что слово «учитель» тут правомочно, ибо оно, как мне кажется, предусматривает личное знакомство. Есть ряд авторов, способ зрения и интонация которых для меня и были, и остаются чрезвычайно важны. Во-первых, Андрей Битов — великий психологический следопыт с его спектральным анализом человеческих мотивов. Ну, Набоков, конечно, — что тут скажешь, «умел человек». Лет семь назад я прочитал Шолохова — и это было как новое рождение, лет пять назад — Толстого, главку «Смерть» в «Анне Карениной»… Но это не учителя, конечно, — это, скорее, ориентирование по звездам. Учишься у каждого, кого читаешь, и у каждого берешь свое «там, где ты увидишь свое».

— Вы постоянно пишете о войне…

Меня невероятно занимает то, что можно назвать эстетическим феноменом войны. Почему ее страшная красота так притягательна — я имею в виду влечение к оружию задолго до всякого опыта. Почему первые игрушки детей мужского пола — это сабельки и автоматы? Почему дети делятся на два враждебных племени и бьются двор на двор? Никто им этого не прививает — они с этим рождаются. «Кровавому меридиану» Кормака Маккарти предпослан эпиграф — кусок из газетной статьи, где сообщается о том, что археологи нашли невероятной древности ископаемый череп со следами скальпирования. Это один из самых древних генов человечества, который мы до сих пор носим в себе — не знаю уж где, в мозжечке, в костном мозге… Это-то и стало предметом моего исследования.

— Как соотносятся реальные и вымышленные события «Высокой крови»?

Все вымысел и все правда. На мой взгляд, суть любого художественного текста в том и заключается, что он стремится к состоянию абсолютной правды. Когда в детстве читаешь «Таинственный остров» или «Трех мушкетеров», у тебя ведь не возникает вопросов: было ли это на самом деле? У ребенка абсолютное доверие к слову. Чем старше мы становимся, тем недоверчивее, скептичнее к писательскому вымыслу. Чем больше у тебя знаний и опыта, тем хуже работает воображение. И тут задача автора — всеми имеющимися у него языковыми средствами читателя переупрямить, переубедить, обратить его в сладкое рабство. Заставить забыть о том, что происходит за окном, поселить его в книжной реальности, которая не менее и даже более достоверна и осязаема, чем краски, запахи и звуки его, читательской, повседневности.

— Эталоном жанра для вас послужил «Кровавый меридиан»... Можно ли говорить о различиях метафизики русского истерна и американского вестерна?

Да, книга Маккарти — тот книжный «вестерн», где ничтожные события в богом забытой мексиканской глуши приобретают эпический и библейский размах, природа безжалостно прекрасна, а люди безнадежно омерзительны, и при этом все пребывает в необъяснимой бытийной гармонии. В этом смысле «Высокую кровь» можно рассматривать как оммаж. Что касается «ихних» и «наших», то классический американский вестерн, как мне кажется, построен на конфликте индивидуальностей — это либо драка за золото, либо герой дерется с бандой за клочок своей земли, мстит за убитую семью и так далее и тому подобное. Никита же Михалков показывает нам, «как человек умирает за коммунизм», то есть ребята с наганами бьются за нравственные идеалы, за собственные представления о мировой справедливости.

— Как сочетаются добро и братоубийство, возможно ли оставаться человеком в огненном аду?

Большинство из нас — не самые далекие потомки участников Великой Отечественной или даже той самой Гражданской, и многие из нас застали своих дедов вполне себе людьми, иначе бы мы здесь сейчас не сидели. Те, кто выжил, вернулись к самим себе первоначальным, хотя многие, конечно, возвратились не целиком, оставив на войне какую-то часть своей души, иные же — и нравственное, и психическое здоровье. Конечно же, приходится признать, что человек воюющий довольно быстро движется не столько к людоедству и упоению жестокостью, сколько к покорному и равнодушному приятию человеческой смерти. Убийство становится естественным телодвижением. Но на уровне целого вида у человека, кажется, и вправду есть «иммунитет», и о фатальности, тотальности расчеловечения, по счастью, пока говорить не приходится.

— Случись вам оказаться «попаданцем», чью сторону вы бы приняли в Гражданской войне?

Смешной вопрос, нелепый, как само это слово. Нельзя прийти в чужую эпоху со своим сколько угодно полным теоретическим знанием о ней. Наша осведомленность о том, чем все кончилось, по сути, исключает всякий выбор. Не может быть мечты о будущем, которое для тебя уже наступило и оказалось совершенно не таким, о каком мечтали и красные, и белые. Это все равно что забросить «айфон» в какой-нибудь ранний палеолит. Даже если мы отбросим вопрос беспроводной зарядки, то все равно ведь обнаружим, что на этот наш компьютер ничего не загружено. Ни одного из множества тех факторов, которые определяют выбор человека в своем времени. Из какого сословия ты происходишь, работал ли с тринадцати лет на угольной шахте, а если происходишь из дворян, какие книги ты читал, в какой последовательности, казнили ли твоего старшего брата за участие в революции и так далее… «А я стою один меж них в ревущем пламени и дыме и всеми силами своими молюсь за тех и за других», — писал Макс Волошин, и для большинства его современников, думаю, такая позиция попахивала фарисейством, замаскированным инстинктом самосохранения, мимикрией под христианское всепрощение. Но, знаете, мне кажется, иметь однозначные политические взгляды унизительно для человеческого интеллекта. Вернее же, переводить свои вот эти взгляды в плоскость непризнания своего оппонента человеком и, в общем-то, отказывать ему в праве на жизнь. Нет ничего страшнее человека, абсолютно убежденного в своей правоте. А автор, он на то и автор, чтобы взирать на все происходящее если не взглядом Господа Бога, то все же с птичьего полета.

— Приходилось ли наблюдать, как герои отбиваются от рук и становятся творцами своей судьбы? Кто из них оказался максимально своеволен и как вы с ним управились?

Да, так бывает. В этом смысле мне легче с «придуманными» героями, а не с реальными историческими личностями, по отношению к которым надо быть биографом, апостолом, проводником. Но и в случае с вымышленными персонажами ты зачастую чувствуешь, что познакомился с живым человеком, поступки и судьба которого не укладываются в твои представления о нем. Есть логика определенной исторической эпохи, есть некие интуитивно угадываемые психологические закономерности, в конце концов, опыт, говорящий тебе, что «жили они долго и счастливо», — это самый фантастический финал из возможных. Мне более всего не хочется убивать своих героев, но иногда приходится нажимать на спусковой крючок. Мне не хотелось ссылать своего летчика в лагерь, мне не хотелось убивать своих красных командиров, но тут ты только медиатор, а не бог-вседержитель.



https://portal-kultura.ru/articles/books/332430-pisatel-sergey-samsonov-net-nichego-strashnee-cheloveka-absolyutno-ubezhdennogo-v-svoey-pravote/

завтрак аристократа

Георгий Гапон: герой не нашего времени, человек эпохи больших перемен

Алексей ФИЛИППОВ

13.04.2021

KROVAVOE_VOSKRESENYE-1.jpg



10 апреля (н.ст.) 1906 года, 115 лет назад был убит Георгий Гапон — главное действующее лицо Кровавого воскресенья, когда гвардия и войска петербургского военного округа расстреляли 150-тысячную манифестацию.



По версии сталинских историков, Гапон был работавшим на царскую охранку матерым провокатором. Это кочевало из учебника в учебник, на этом были воспитаны поколения, таким Гапон в народной памяти и остался. У Сталина, помимо других талантов, было умение все упрощать, снимая наводившие на ненужные мысли противоречия. К тому же здесь проявился и другой его дар: нет Гапона — нет проблемы.

А проблема, безусловно, была, и от нее следовало избавиться.

Вспомнить о Гапоне стоит хотя бы потому, что он напоминает другие, несопоставимые с ним по своему историческому значению фигуры — изменивших ХХ век Гитлера и Муссолини. «Конец истории», который футуролог Фукуяма обещал после конца СССР, откладывается, мы вновь вступили в пору больших перемен. В такие периоды и появляются люди, подобные Георгию Гапону.

Информация к размышлению: наше досье.

…Гапон Георгий Аполлонович, украинец, уроженец села Белики Полтавской губернии, из крестьян. Священник. Среднего роста, хрупкого телосложения. Был чрезвычайно силен и ловок. Обладал «магнетическим» взглядом, который немногие могли выдержать. Плохо формулировал свои мысли, при разговоре один на один изъяснялся путано и сбивчиво. Но при этом был великолепным оратором: во время его выступлений приходили в неистовство многотысячные толпы. Обладал даром убеждения, практической сметкой, был хитер. Был прирожденным лидером, очень властолюбивым, хорошим организатором. Знал мало, знания не ценил. Был аскетичен. Овдовев, жил в гражданском браке с бывшей воспитанницей сиротского приюта Святой Ольги, настоятелем которого он был некоторое время…

Гапон едва окончил духовную академию — там ему было скучно. Зато он нашел себя в миссионерской деятельности: проповедовал среди бедняков и среди рабочих, мало-помалу стал известен. Оказавшись пока что не слишком большой, но все же величиной, он попал в поле притяжения самых разных сил, где были революционеры и охранители, террористы и провокаторы, твердокаменные монархисты и те, кто хотел изменить режим. Гапон был ловким человеком: он ко всем приноравливался, говорил то, что от него хотят услышать, но при этом вел собственную игру. Охранка давала ему деньги, он их брал — почему бы и нет? — но тратил мзду на общее дело, и цели у него были свои.

Все это отчасти напоминает даже и не «интербеллум», ситуацию между двумя мировыми войнами, звездный час беспринципных и честолюбивых харизматиков, а наше время, когда все границы размыты, и тот, кто не так давно был за «красных», теперь топит за «белых». Разница в искренности и самоотверженности героев не нашего времени. Глава особого отдела Департамента полиции Сергей Васильевич Зубатов, пытавшийся придать рабочему движению мирный характер, взяв его под опеку властей, узнав об отречении царя, застрелится — а он к этому времени давно был в опале и отставке.

Зубатов хотел использовать Гапона, но его съело начальство, и Гапон перехватил управление рабочим делом. Он основал новую организацию, Собрание русских фабрично-заводских рабочих: петербургский градоначальник был им очарован и стал его «крышей», политическая полиция ему доверяла. А рабочие души в нем не чаяли: церковная риторика харизматика Гапона была им близка и понятна. Так начался путь, завершением которого стали Кровавое воскресенье, баррикадные бои в Москве, первая русская революция и первая русская конституция.

О том, чего на самом деле хотел Гапон, можно судить по одному из его разговоров, случившемуся после того, как шедшие к Зимнему дворцу рабочие были расстреляны войсками. После того как царь принял бы их требования, Гапон стал бы его главным советником и начал бы строить Царство Божье на земле.

Отказавшись, император получил бы восстание.

Все это кажется очень наивным, но Гапон был человеком неученым. С другой стороны, его идея о земном Царстве Божьем получила продолжение после 1917-го. Отечественный исследователь тоталитаризма Олег Пленков писал, что исторические корни большевизма надо искать в религиозных ересях. Да и марксизм-ленинизм в СССР стал чем-то вроде религии.

Шествие к Зимнему стало возможным на фоне практически проигранной войны с Японией. Престиж государства резко упал, увольнение нескольких рабочих оказалось предлогом для стачки. Дирекция завода на уступки не пошла, власть вмешиваться не захотела, и боявшийся за свой престиж Гапон пошел ва-банк. Его пьянила собственная риторика, — священника слушали, за ним шли, и он чувствовал себя всемогущим. А правительство и столичные власти не могли и представить, что какой-то поп выведет на улицы десятки тысяч людей . Когда это произошло, они совершенно растерялись и спрятались за военных, которые действовали (и стреляли) по уставам.

Было убито около 130 человек, а говорили о тысячах, монархии был нанесен непоправимый репутационный вред. Но Гапон, как об этом писали сталинские историки и советские учебники, с исторической сцены не исчез. Он сохранил свою популярность и на какое-то время стал центральной фигурой революционного движения. Георгий Гапон хотел мести и крови. Священник сыграл важную роль в объединении революционных партий, ставшем прологом к вооруженному восстанию.

Погубили его подавленная революция и амнистия всем участникам событий 9 января (ст.ст.). Он вернулся, но на определенных условиях. Премьер-министр Витте начал финансировать его организацию. А Гапон стал выступать за гражданский мир и делал он это, судя по всему, искренне. Потом влиятельные недоброжелатели Витте решили, что премьер чересчур засиделся во власти, и начали против него пиар-кампанию. Досталось и Гапону, газеты писали о его связях с премьер-министром.

Тут-то бывшие друзья-эсеры и повесили Гапона на пустой даче.

Он появился слишком рано. В Европе время таких людей — харизматичных, верящих в свою звезду, с мистической жилкой, умеющих зажигать толпу — наступило после Первой мировой. Они пришли с нее на руины своих государств, и обещали таким же, как они, выброшенным из жизни бедолагам, все. У них был другой, кровавый опыт, они действовали в иной реальности. Старый мир к этому времени был разрушен, а Гапону он оказался не по зубам. Но тем не менее он стал центральной фигурой первой русской революции. Ленин по сравнению с ним был малозначим, однако советские историки это исправили.

Возможен ли сейчас подобный ему герой-одиночка, способный поднять на дыбы целое государство? Скорее всего, да — новые средства коммуникации, интернет и социальные сети облегчат его работу. Он будет другим, его виденье Царства Божия может не иметь ничего общего с христианством, но этот человек позовет в светлую даль, и за ним пойдут. Исторические ассоциации всегда хромают, нельзя сравнивать Гапона с Трампом, но ведь и в этом случае люди верили в образ и идеал, а не в партию, которую представлял странный старец с оранжевыми волосами.

Поэтому тем, кого зовут на бой кровавый, святой и правый, стоит иметь в виду одну важную вещь. Вождь, скорее всего, спасется (9 января 1905-го Гапона увели из-под обстрела и спрятали на квартире Горького).

Пострадают множество бедняг из первых рядов, о которых, в отличие от вождя, история не вспомнит.



https://portal-kultura.ru/articles/history/332458-georgiy-gapon-geroy-ne-nashego-vremeni-chelovek-epokhi-bolshikh-peremen/
завтрак аристократа

Б.М.Парамонов Интеллигент среди хамов 05 июня 2017

Писатель Константин Паустовский, 1959 год



Литературная биография Константина Паустовского

Исполнилось 125 лет со дня рождения Константина Паустовского. Дожил ли он до этой даты, то есть живой ли он писатель сегодня? Сдается, что это чисто академический вопрос. Но вот другой вопрос неизбежно возникает: а жил ли он в свое время, был ли живым явлением русской – даже в усеченном варианте советской – литературы? Казалось бы, тут один только ответ: конечно, Паустовского читали и любили. Можно даже сказать, что он был культовым писателем. Не в такой, конечно мере, как творцы Остапа Бендера или Михаил Булгаков, но, несомненно, горячих поклонников у него было достаточно, да и сейчас, похоже, таковые не перевелись, судя по тому, что выкладывают в сети все его сочинения, полное их собрание. Значит, он и по сию пору живой для кого-то? Или это чисто ностальгическая эмоция с ним связана? Ведь это правда, что по советским временам многие тоскуют не потому, что тогда было лучше, чем сейчас, а потому что молодыми тогда были. Вот что-то вроде этого происходит с Паустовским.


К.Г. Паустовский довольно поздно стал признанным и высоко ценимым советским автором. Имя ему сделала повесть "Кара Бугаз" 1932 года, когда писателю было уже сорок лет. Он, что называется, вошел в обойму признанных и хвалимых – причем даже властью – деятелей советской литературы. Страсть его к путешествиям обрела в этом случае подходящую мотивировку, экзотика дальних земель легла на индустриальные планы первых пятилеток. Встречные корабли (так назывался ранний сборник рассказов Паустовского) в случае "Кара Бугаза" действительно встретились. Успех следовало закрепить, то есть искать дальнейшие идеологические мотивировки для сочинений писателя-путешественника. Так и пошло: Паустовский едет в Карелию и там находит "Судьбу Шарля Лонсевиля", по историко-революционной линии, едет в Колхиду и там что-то находит индустриальное. Но завоевав репутацию лояльного автора, Паустовский может себе позволить путешествия уже без мотивировок – и пишет "Мещёрскую сторону". Впрочем, и тут не обошлось без некоей идейной базы: в конце тридцатых годов это уже пошло по теме любви ко вновь обретенной родине, России, с ее задушевными пейзажами. Россию позволили любить вне и помимо пролетарского интернационализма. Но опытный и усвоивший уроки антураж новой жизни автор и тут соблюдал: стоит в этих сельских идиллиях появиться пастуху или конюху, и они непременно называются колхозными пастухом или конюхом.

Мы сказали "идиллия", и на этом слове всячески настаиваем. На отечественных сельских просторах у Паустовского не происходит ничего, кроме рыбалки или, максимально, охоты. Никаких конфликтов, то есть никакой настоящей живой жизни, а уж тем более колхозной жизни с ее насильственной коллективизацией и послевоенной голодухой. Это работа абсолютно в рамках тогдашней соцреалистической эстетики: борьба хорошего с лучшим. Не кошмарный быт, а курьезы, вроде пеликана, сбежавшего из городского зоопарка на деревенское озеро. Всё это было написано неплохо, можно сказать мило, и было вполне, как сейчас говорят, "читабельно". Причем с удовольствием и больше всего читалось школьниками средних и даже старших классов. Паустовский стал образцовым писателем для подростков, больше всего, как известно, любящих литературу из древнего жанра путешествий. Потребная идейность достигалась частым употреблением слов родина и народ.

Дело в известной, и немалой, степени изменилось после Сталина, в эпоху пресловутой оттепели. Паустовский забыл об охоте и рыбалке и принялся писать о советской истории на основе личного опыта. Это шесть сочинений цикла "Повесть о жизни". Впрочем, первая и лучшая – о дореволюционной гимназии – была издана еще в 1946 году и прошла, никого в общем не задев. Зато в 1954 году появилась повесть "Беспокойная юность" – годы Первой мировой войны и самое начало революции, самый начальный февраль. Эта вещь имела повсеместный успех, Паустовский стал автором, можно даже сказать, модным, всячески оттепельным. Это было что-то написанное правдиво и человеческим языком, человеком, ничуть не утратившим старинной и обаятельной интеллигентности. Вот это было лучшим периодом Паустовского, когда он выступил именно в роли старинного русского интеллигента, и вот это именно было в нем несоветское, а значит отличное.

Но ведь что произошло дальше? Паустовский написал еще четыре повести этого цикла, и по мере того как в его личной хронологии происходило укрепление советской власти, тексты бледнели и скукоживались. Конечно, кое-какие зловещие картинки появлялись, в какой-то мере миф о благодетельной большевистской революции претерпевал осторожную фактическую коррекцию. Но эти тени, дававшие некоторый объем, опять же изгонялись сакраментальными словами родина и народ. Это было вроде Ахматовой: я была тогда с моим народом, или как раньше в отказе от эмиграции. При этом у нынешнего умудренного опытом читателя "Повести о жизни" возникает подозрение, что маршруты скитаний Паустовского пролагались именно бегством от большевиков. Но об этом нужно догадываться читателю, автор такое умалчивает.

Паустовский остался писателем для подростков – ибо оттепельный читатель любого возраста был таким подростком. Сама оттепель с ее четверть-правдой была подростковым явлением. Никто еще не возмужал, в том числе любимые авторы, и Паустовский один из них.

Очень приятным, можно сказать, воспитывающим явлением было само присутствие Паустовского в советской литературе и жизни: явление интеллигента в среде советского хамства. Но для самой литературы этого мало, недостаточно писателю быть интеллигентом, а может быть, и вообще не надо. Писатель должен быть сукиным сыном, как говорил Хемингуэй, вспоминая Достоевского. Мало ведь утешения в немецкой поговорке: хороший человек, но плохой музыкант. Впрочем, Паустовского плохим музыкантом не назовешь, а человеком он был очень хорошим.



https://www.svoboda.org/a/28524679.html

завтрак аристократа

Илья Сидорчук Карась сорвется - щука навернется 1 ноября 2020 г.

Особенности национальной рыбалки от Александра III до Владимира Ленина



Андрей Тимофеевич Болотов.
Андрей Тимофеевич Болотов.

Неблагородная забава


Первым, кто сообщил читающей публике о "ловлении рыб удою", был писатель и ученый Андрей Тимофеевич Болотов. В 1780 г. он опубликовал в своем "Экономическом магазине" (приложение к "Московским ведомостям") первые статьи об этой "забаве", в одной из которых подчеркивал: "Сей род рыбной ловли производится отчасти для увеселения, отчасти и по нужде, ибо бывают люди, которые тем одним кормятся"1. Основную информацию он брал из неназванных иностранных источников и из собственного опыта ловли с мужем сестры, страстным рыболовом, помещиком Псковской губернии Василием Савиновичем Неклюдовым.

Личности, подобные родственнику Болотова, для России являлись скорее исключением. Долгое время ужение было уделом детей, женщин и стариков, тогда как взрослые мужчины предпочитали охоту.

Практически все первые отечественные поклонники ужения рыбы отмечали непопулярность этого занятия в России. Николай Иванович Либерих, известный скульптор-анималист и не менее известный в узких кругах рыболов, в 1870-х гг. писал, что "вообще в России уженье рыбы образованным классом глубоко презирается"2. Солидарен с ним был основатель "Русского союза рыболовов-удильщиков" барон Павел Гавриилович Черкасов: "Приходится не без грусти отметить, что уженье, в ряду прочих охот, никогда не занимало в России почетного места; даже в сравнительно недавнее время - отношение к нему было положительно пренебрежительное". Уженье также воспринималось как охота "для простонародья", поэтому "когда этой "забаве" предавались люди "благородные" и совершеннолетние, то в большинстве случаев это вызывало недоумение, если не осуждение". Причину этого барон видел в культурном влиянии Востока, где именно охота считалась уместным досугом для представителя правящего класса3.

Отметим, что оригинальным способом развлечь себя ужение могло быть скорее для состоятельных помещиков, тогда как для остальных оно продолжало оставаться способом пополнить запасы. Если тетки из "Семейной хроники" С.Т. Аксакова "были охотницы до рыбной ловли" и не могли оторваться от нее из-за получаемого удовольствия, то для семейства Затрапезных в "Пошехонской старине" М.Е. Салтыкова-Щедрина ловля карасей в пруду во время своеобразного "пикника" "имела характер чисто хозяйственный и с природой не имела ничего общего". Затратными и подходящими далеко не для всех могли быть и способы прикармливания рыбы и изготовления наживки, рекомендовавшиеся в изданиях 1-й половины XIX в. Например: "Берется черная курица, хорошенько сваривается и вымазывается медом; потом обертывается зеленым горохом, когда он еще цветет. Таким образом приготовленная курица кладется на месяц в лошадиный помет, от чего и зародятся в ней зеленые червячки, которые во весь год можно употреблять для ловления рыбы удою"4.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна с удочкой на берегу пруда. Петергоф. 1896 г.



Рыболовы-фешонебли

Совсем другим типом удильщика был "усовершенствованный", или "сознательный" рыболов. К концу XIX в. подобных персонажей станут называть рыболовами-спортсменами. Это городской житель, обычно поклонник западной культуры, имеющий возможность читать специализированную иностранную литературу и приобретать новейшие снасти. Его стиль ужения формировался под влиянием европейцев и в первую очередь англичан, живших в России и не желавших расставаться со своими любимыми увлечениями. Оредеж, Ижора, Вуокса, Охта и прочие реки в окрестностях столицы стали первыми "водными стадионами", где подданные королевы Виктории знакомили с новейшими способами ловли сначала знать, а впоследствии и местных крестьян5. Иногда вместе с русскими они образовывали различные неформальные ассоциации. По заверению петербургского рыболова В.С. Сергеева, от старожилов он слышал, что первый кружок ловли форели на Оредеже был создан неким Мёрфи, который вместе с соратниками также активно занимался зарыблением, благодаря чему форель в реке "размножилась в громадном количестве"6. В районе Сиверской были известны случаи поимки на спортивную снасть форели в 18 фунтов (чуть более 8 кг).

В. Аврорин. Молодые люди, удящие рыбу. 1830 г.



Обывателю подобные увлечения были непонятны, и рыболов-западник, удящий рыбу хитроумными басурманскими снастями, был для него объектом насмешек и бесплатным зрелищем. Наблюдательный автор "Журнала коннозаводства и охоты" в 1852 г. описал подобный спектакль в летний праздничный день на берегу Охты, где собиралось множество зрителей и "действующих", то есть рыболовов. Среди последних "есть рыболовы аристократы, иначе львы, еще иначе фешонебли, как говорят англичане, и есть рыболовы чернь". Один подобный аристократ показан типичным денди: "Костюм на нем, приличный этого рода охоте, был весьма красив, рыболовные снаряды тоже; прекрасная камышовая палка, при ловком движении рук, обратилась в длинное удолище, а потом в полную удочку. Во всех его движениях приметны были искусство и порядок, без малейшей торопливости, которая всегда служит признаком незнания своего дела. Кинув на публику взгляд, довольно холодный, в котором выражалось что-то похожее на неуважение к окружающим, он приступил к рыболовным занятиям"7.

Однако благодаря "аристократам" в России получили распространение такие английские способы ловли, как нахлыст (на мушку) и спиннинг ("ловля верчением", как называли его в России, на искусственные приманки с помощью катушечной снасти).

Простые рыболовы, как и городские обыватели, обычно смотрели на подобных англофилов со скепсисом. Несмотря на стремительное сокращение рыбных запасов, поймать можно было и на "дедовскую" снасть, без всяких дорогих ухищрений. Тем более что деньги на покупку дорогих снастей были далеко не у всех. Особое раздражение вызывала снасть, оснащенная катушкой. В. Воронин в статье 1889 г. признавался, что хотел поразить купленными в Петербурге английскими снастями псковскую публику, однако затея окончилась провалом. Местные долго смотрели на него косо, а потом один из них подошел и, "внимательно осмотрев все, сказал: "Бросьте, барин, у нас этим много не наудите, да и таскать столько с собой тяжело, а с вашей трещоткой вы и сами ничего не поймаете и другим рыбу распугаете"8.

Журнал "Рыболов-любитель" N 3. 1912 г.



А вот как описывал снасти крестьян Клинского уезда В.М. Сысоев в 1884 г.: "Настоящих рыбаков-любителей я не встретил здесь ни одного; уженье же крестьян, если можно так выразиться, самое допотопное. Безобразная палка, нитяная или толстая из черного волоса леса, огромный крючок, наживленный исключительно земляным червем, поплавок - кусочек дерева и редко пробки, неподвижно прикрепляется к лесе, на расстоянии аршина от крючка"9.

Рыболовные "аристократы" вовсе не стремились быть некой закрытой кастой, наоборот, активно популяризировали новые способы ловли и снасти, однако на практике пропасть между ними и рыболовами-обывателями могла быть непреодолимой. Речь шла не только о ловле, но и о совершенно иной культуре взаимодействия с окружающей природой. Рыболовная периодика полна критики крестьян, совершенно не думающих о бережном отношении к рыбе. Ловля в период нереста, травление рыбы кукольваном и прочими ядами, выбрасывание навоза в реки, мочение конопли и многое другое наносило колоссальный урон рыбе, чего крестьяне либо не понимали, либо не хотели понимать.

П. Рыженко. Когда царь удит рыбу, Европа подождет.



В поисках русской рыбалки

И все-таки крестьяне, видевшие удильщиков-аристократов на форелевых речках, постепенно переходили с ловли сетями на спортивные снасти, подчас демонстрируя неординарное мастерство. Уже в 1904 г. корреспондент "Охотничьей газеты", сокрушаясь по поводу истребления рыбы в Ижоре, одновременно замечал рост "ловли на удочку": "В последние годы и местные крестьяне-любители стали увлекаться этого рода ловлею. У многих уже заведены удилища с кольцами и катушкою, специально для ловли форели и хариуса. Ловят на самодельные мушки, но при случае покупают в Петербурге и английские"10.

Можно выделить несколько факторов, приведших к демократизации рыбалки. Во-первых, свою роль сыграли либеральные реформы Александра II. Во-вторых, рост городского населения страны, которому она была намного доступнее охоты. И, наконец, позиция самого сообщества рыболовов-любителей, стремившегося к популяризации "правильной" рыбной ловли среди всех слоев общества. В начале XX в. в стране уже существовала приличная сеть рыболовных объединений, цели которых были едины: распространение "разумной" рыбной ловли, защита рыбных запасов от истребления, изучение пород местных рыб и их разведение. Составы обществ обычно были достаточно пестрыми. Например, среди учредителей Николаевского общества встречаем отставного полковника, присяжного поверенного, крестьянина, казака и чиновников разных рангов11. Ежегодные взносы варьировались от 1 до 5 рублей. Не существовало и гендерной дискриминации, хотя на практике именно мужчины составляли абсолютное большинство.

Постепенный рост армии рыболовов привел к тому, что все чаще стал звучать вопрос: а какой должна быть русская рыбалка и чем она отличается от западной? Он был заявлен еще С.Т. Аксаковым, категорично утверждавшим, что зарубежные техники ловли и снасти будут не по нраву русской рыбе.

Среди российской рыболовной общественности сторонников настолько радикальных подходов практически не было, но идея об уникальности и самобытности рыбалки в России была весьма популярна. Например, один из постоянных авторов "Природы и охоты" В.М. Сысоев полагал переноску иностранного уженья в Россию "абсурдом": "Неуклюжее удилище, обмазанное краской и клеем, опутанное нитками, с железом, колечками, катушками, подставками; путающимся шнурком и хрупким концом; составленное из нескольких палок, не выносящее ни сырости, ни жары, требующее постоянного мучительно-заботливого ухода, трудно доставаемое и дорогое - не выдерживает ни малейшей критики в сравнении с нашим простым цельным березовым удилищем"12.[ ]Звучали мнения о необходимости работы над созданием нашей, русской удочки, "нужной для уженья нам, русским, на наших реках и озерах" и доступной и полезной массовому рыболову.

Обложка и страница справочной книги для ужения пресноводной рыбы. Практический рыболов. Н. Львов. 1902 г.



В связи с этим представляется весьма любопытным, что самым известным правителем-рыболовом в истории России был Александр III, любивший выдавать себя за простого русского мужика. Достаточно вспомнить его легендарную фразу: "когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать". Он был далек от всяких иностранных снастей, хотя и признавал рыболовное мастерство Карла Осиповича Хиса, англичанина, наставника будущего Николая II. Сам же предпочитал в своем гатчинском плену бить рыбу острогой, способом, ныне запрещенным. Некоторые рыбалки были чрезвычайно удачны. Так, 13 мая 1884 г. он писал жене: "Я занимался до 10 часов, а потом пошли с Барятинским на озеро ловить рыбу и поймали 49 штук, и я - двух больших язей, одного в 4 фунта (ок. 1,6 кг. - И.С.). В 2 1/2 вернулись закусили и легли спать".

Рыболовы из привилегированных сословий умели по достоинству ценить рыболовную смекалку и мастерство не столь начитанных и экипированных удильщиков и не стеснялись у них учиться. На рыболовных выставках, где существовал и отдел любительского рыболовства, стали демонстрироваться блесны и другие изделия местных умельцев. Именно крестьяне практиковали подледную ловлю, тогда как среди "аристократов" она не была распространена и "открылась" читающей публике намного позже.

Н. Шелюто. Ленин и дети.



Рыболов-пролетарий

Последствия Октября 1917 г. для развития культуры любительского рыболовства были неоднозначны. С одной стороны, последовали закрытия обществ, миграция или даже гибель их членов, падение уровня жизни населения. С другой - энтузиасты ужения рыбы получили уникальную возможность добиться признания важности своего увлечения государством. В связи с этим они старались противопоставить советскую массовую рыбалку дореволюционной элитарной.

Одна из самых ярких и харизматичных фигур российского рыболовного спорта, бывший генерал А.Д. Шеманский, еще до революции задумавший издать 14-томную "Энциклопедию рыболовного спорта", в октябре 1924 г., напомнив о существовавших до революции "буржуазных" рыболовных кружках, писал о необходимости на современном этапе подлинного объединения рыболовов республики13.

"Пролетаризации" рыбалки способствовало и тяжелое экономическое положение. Ужение рыбы предлагалось не только в качестве спорта, что для многих было непозволительной роскошью, но и как способ добычи пропитания.

Гарантией успеха в продвижении ужения в массы могла стать любовь к нему новых руководителей страны, поэтому не стоит удивляться, что среди многочисленных легенд или полуправдивых историй о Ленине появились связанные с рыболовством. В 1929 г. издательство "Московское товарищество писателей" опубликовало первый выпуск литературно-художественного альманаха "Рыбьи тропы" (к сожалению, ставший и последним) под редакцией писателя М.И. Волкова, считавшегося лучшим спиннингистом в писательской среде. Среди прочего в нем был опубликован рассказ Н. Рыбакова "Ильич на рыбной ловле", в котором один крестьянин рассказывал автору о поучительной рыбалке с Лениным.

Обложка и страница справочной книги для ужения пресноводной рыбы. Практический рыболов. Н. Львов. 1902 г.



"Таскает это мой Ильич рыбу за рыбой, червяков насаживает, - приходи смотреть, да и только! Право!

- Люблю, - говорит, - я удить рыбу, привык с детства, потому что родился на Волге; вот и теперь меня тянет к реке. Люблю посидеть на лодке в камышах и наблюдать за поплавками.

- А ежели не клюет? - говорю.

- И сиди, дожидайся. Рыбная ловля, - говорит, - развивает терпение и настойчивость, и это очень важно в жизни, - говорит"14.

Несмотря на экономические трудности, в 1930-х гг. появились предпосылки создания общесоюзного объединения рыболовов-спортсменов. В 1937 г. в Москве возникло общество "Рыболов-спортсмен", организовывавшее лекции по рыболовному спорту и строившее базы в Подмосковье. С новой силой работа была развернута сразу после Великой Отечественной войны, когда начали создаваться региональные и межрегиональные рыболовные организации, постепенно наладилось производство снастей. Таким образом, всего за сто с небольшим лет рыбалка из баловства для скучающих помещиков, дорогого хобби аристократов-англофилов превратилась в любимую форму досуга миллионов.

1. О ловлении рыб удою // Экономический магазин. 1780. Т. IV. N 99. С. 330.

2. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 434. Оп. 1. Д. 2. Л. 2 об.

3. Черкасов П.Г. Несколько мыслей об уженьи и его положении среди других охот в России // Вестник Русского союза рыболовов-удильщиков. 1904. N 1. СПб., С. 20.

4. Опытнейший рыболов, содержащий в себе любопытные и редкостные секреты, касающиеся до рыбной ловли разного рода снастями, как то: неводом, вершей, удой и другими средствами, с наставлением разводить рыбу в прудах, сохранять в садках и выкармливать, также ловить, разводить и сохранять раков. М., 1829. С. 22.

5. Shemansky A.D. Reminiscences of the Vuoksa River // The Fishing Gazette. 1925. Vol. XCI. N 2538. December 12. P. 592.

6. Сергеев В.С. Ловля форели и хариуса в реке Оредеж // Природа и охота. 1892. N 3. Март. С. 48.

7. Черняев Н. Страстный рыболов // Журнал коннозаводства и охоты. 1852. Т. XXXII. Апрель. N 4. С. 121.

8. Воронин В. Уженье вблизи Пскова // Природа и охота. 1889. Кн. 1. С. 93.

9. Сысоев В. С удочкой и жерлицей по Сестре // Природа и охота. 1884. Кн. 4. Апрель. С. 24-41.

10. На Ижоре // Охотничья газета. 1904. N 13. С. 155.

11. Устав Николаевского общества любителей рыболовов-удильщиков [утв. 7 марта 1914 г.] Николаев, 1914. С. 1.

12. Сысоев В.М. Русские и английские рыболовные снасти // Природа и охота. 1885. Кн. 3. С. 43-44.

13. Шеманский А.Д. Рыболовный спорт, его возможности и нужды в Ленинградской губ. // Ленинградский охотник и спортсмен. 1924. N 1. С. 35-36. Также о нем см.: Сидорчук И.В. Англофильство с удочкой: Английские корни спортивного рыболовства в России // Философско-литературный журнал Логос. 2019. Т. 29. N 1(128). С. 219-222.

14. Рыбаков Н. Ильич на рыбной ловле // Рыбьи тропы. Альманах. М., 1929. С. 100-101.


https://rg.ru/2020/11/09/pochemu-v-rossii-s-prezreniem-otnosilis-k-lovle-ryby-na-udochku.html

завтрак аристократа

Что и кому завещал Шекспир

Последняя воля драматурга: бедняку — шпагу, сестре — одежду, жене — постель, себе — жизнь вечную




Последняя страница завещания Уильяма Шекспира© Wikimedia Commons

В двадцать пятый день (января) марта, в лето царствования государя нашего Иакова, ныне короля Англии и проч., четырнадцатое, в лето царствования его в Шотландии сорок девятое, в лето же Господа нашего 1616-е.

Во имя Господа, аминь.

Я, Уильям Шекспир из Стратфорда-на-Эйвоне, в графстве Уорик, джентльмен, в совершенном здравии и полной памяти (слава Всевышнему!), привожу в порядок дела и выражаю мою последнюю волю и мое завещание таким образом и в следующей форме:

Во-первых, передаю мою душу в руки Божии, моего Творца, надеясь и твердо уповая, что буду приобщен к жизни вечной единственно за заслуги Иисуса Христа, моего Спасителя; и предаю мое тело земле, из которой оно создано.

Кроме того, я отдаю и отказываю моей дочери сто пятьдесят фунтов ходячей английской монетой, которые должны быть ей выплачены следующим образом: сто фунтов в виде ее приданого через год после моей кончины, с выдачей дохода в два шиллинга с фунта, которые она будет получать в течение всего времени, пока означенная сумма не будет выплачена полностью после моей смерти; а остальные пятьдесят фунтов, как только она согласится принять. По распоряжению душеприказчиков моего завещания обязательно передать моей дочери Сьюзан Холл и ее прямым наследникам все недвижимое имущество, которое ей достанется после моей кончины, вместе со всеми правами, которые она имеет теперь на хутор и все его угодья, расположенные в упомянутом городе Стратфорде-на-Эйвоне в названном графстве Уорик, составляющие часть собственности дома Роуингтона.

Я даю и завещаю вышеупомянутой дочери Джудит еще сто пятьдесят фунтов, если она или ребенок, рожденный ею, проживет три года после
того числа, в которое составлено завещание

Сверх того, я даю и завещаю вышеупомянутой дочери Джудит еще сто пятьдесят фунтов, если она или ребенок, рожденный ею, проживет три года после того числа, в которое составлено завещание, и в продолжение которых мои душеприказчики выплатят ей проценты с назначенного капитала по вышеупомянутой таксе. Если она умрет в течение этого срока, не оставив детей, тогда моя воля такова; я завещаю сто фунтов, вычтенные из названной суммы, моей внучке Элизабет Холл и требую, чтобы остальные пятьдесят фунтов были бы хорошо помещены моими душеприказчиками в продолжение жизни сестры моей, Джоанны Харт, и чтобы проценты были выплачены вышепоименованной сестре Джоанне, и чтобы после ее кончины поименованные пятьдесят фунтов перешли детям моей сестры и были одинаково поделены между ними. Но, если дочь моя Джудит или какой-либо из ее детей переживет эти три года, тогда такова моя воля: я требую, чтобы вышепоименованные сто пятьдесят фунтов были помещены душеприказчиками этого завещания за самые большие проценты для моей сестры и ее детей, но чтобы капитал не был ей выплачен при жизни мужа; мое же желание, чтобы она в продолжение всей своей жизни ежегодно получала только проценты, а после ее кончины вышепоименованный капитал и проценты были бы выплачены ее детям, если таковые у нее будут, а если она окажется бездетной — душеприказчикам ее завещания или поверенным, если она переживет вышеупомянутый срок после моей кончины. Однако, если муж, за которого она выйдет к концу трех упомянутых лет или в какое-нибудь последующее время, закрепит за моей дочерью и ее детьми поместье в обеспечение доли, которую я ей завещаю, — и если это поместье будет признано моими душеприказчиками вполне достаточным, — тогда моя воля такова: чтобы поименованная сумма в сто пятьдесят фунтов была выплачена и употреблена по собственному усмотрению мужа, который выдаст это поручительство.

Кроме того, я завещаю моей упомянутой сестре Джоанне двадцать фунтов и весь мой гардероб, которые должны быть ей вручены через год после моей смерти, и отдаю ей в пожизненное владение стратфордский дом, где она живет, а также все службы, с выдачей ежегодного дохода в двенадцать пенсов. Далее я завещаю каждому из ее трех сыновей, Уильяму Харту, Томасу Харту и Майклу Харту, сумму в пять фунтов, уплаченную им через год после моей кончины.

Далее я завещаю бедным названного
местечка Стратфорда десять фунтов;
г-ну Томасу Комбу — мою шпагу

Сверх того, я завещаю вышепоименованной Элизабет Холл всю мою столовую серебряную посуду (за исключением моего большого серебряного вызолоченного кубка), которую включаю в число завещания.

Далее я завещаю бедным названного местечка Стратфорда десять фунтов;
г-ну Томасу Комбу — мою шпагу; Томасу Расселу, эсквайру, — пять фунтов и Фрэнсису Коллинзу, джентльмену из местечка Уорик в графстве Уорик, тринадцать фунтов шесть шиллингов и восемь пенсов; эти суммы должны быть выплачены через год после моей кончины.

Сверх того, я завещаю Гамлету Сэдлеру двадцать шесть шиллингов восемь пенсов на покупку перстня; Уильяму Рейнольдсу, джентльмену, — двадцать шесть шиллингов восемь пенсов для покупки перстня; моему крестнику Уильяму Уокеру — двадцать шиллингов золотом; Энтони, джентльмену, — двадцать шесть шиллингов восемь пенсов; и г-ну Джону Нэшу — двадцать шесть шиллингов восемь пенсов; и каждому из моих товарищей — Джону Хемингу, Ричарду Бербеджу и Генри Конделу — двадцать шесть шиллингов восемь пенсов для перстней.

Балдахин из коттеджа Энн Хэтэуэй
© Shakespeare Birthplace Trust Collections

Сверх того, завещаю моей дочери Сьюзан Холл, чтобы дать ей возможность привести в исполнение моего завещания, все главное недвижимое имущество или хутор (с угодьями), расположенный в поименованном местечке Стратфорде и названную Нью-Плейс, где я живу в настоящее время, и две недвижимости или хутора (с угодьями), расположенные на Хенли-стрит в названном городе Стратфорде, а также и все мои фруктовые сады, амбары, хлева, поместья, хутора и наследства, которые окажутся существующими или прежде приобретенными в городах, селах, деревнях, лугах и землях в Стратфорде-на-Эйвоне, в старом Стратфорде, Бишоптоне и Уэлкомбе, в вышесказанном графстве Уорик; а также недвижимость или хутор (с угодьями), в которой живет Джон Робинсон и выстроенную в Блэкфрайарз в Лондоне, около Гарда-роуб, — требую, чтобы названные поместья со службами перешли в полное владение вышепоименованной Сьюзан Холл пожизненно, а после ее кончины — первому законному ее сыну и законным наследникам по мужской линии от этого рода, — второму законному сыну Сьюзан и его наследникам мужского пола; а за отсутствием этих наследников — третьему законному сыну Сьюзан и наследникам по мужской линии этого третьего сына; а когда и этого не будет, последовательно к четвертому, пятому, шестому и седьмому законному сыну Сьюзан и их прямым наследникам, в том же порядке, как было выше поименовано касательно первого, второго и третьего сыновей Сьюзан и их детей мужского пола; а за отсутствием этого потомства — я требую, чтобы владение этими поместьями перешло к моей внучке Элизабет Холл и ее наследникам по мужской линии — к моей дочери Джудит и ее законным наследникам мужского пола, а за прекращением и этой линии — моим, Уильяма Шекспира, законным наследникам, кто бы они ни были.

Завещаю моей дочери Сьюзан Холл
все мои фруктовые сады, амбары, хлева,
поместья, хутора и наследства

Кроме того, я завещаю моей жене вторую из лучших моих постелей со всею принадлежащей к ней мебелью.

Сверх того, я завещаю моей дочери Джудит мой большой серебряный вызолоченный кубок. Все остальное мое имущество — движимость, аренды, серебро, драгоценности, хозяйственные принадлежности — мои долги и уплаченные обязательства, расходы по погребению передаю моему зятю, Джону Холлу, джентльмену, и моей дочери Сьюзан, его жене, которых назначаю исполнителями моей последней воли и завещания. Избираю и назначаю в добросовестные свидетели вышеупомянутых Томаса Рассела, эсквайра, и Фрэнсиса Коллинза, джентльмена. Уничтожая прежние завещания, объявляю, что это есть моя последняя воля и завещание. В подлинности сего свидетельствую своей подписью, нижеозначенного дня и года.

Собственноручно: Уильям Шекспир.

Свидетели сего завещания:
Fra Collyns,
Iulius Shaw,
John Robinson,
Hamlet Sadler,
Robert Whattcoat.

Probatum fuit testamentum suprascriptum apud London, coram magistro William Bryde, Legum Doctore, etc; vicesimo secundo die mensis luni, Anno Domini 1616; juramento lohannis Hall unius ex. cui, etc., de bene, etc, jurat, reservata potestate, ect. Susannae Hall. alt. ex. etc., earn cum venerit, etc, petitur, etc. (Латинская формула утверждения завещания 22 июня 1616 года y Уильяма Брайда, доктора прав.) 

















завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 14

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Адмиралтейский остров





Дом Гоголя – культурный центр
(Дом № 17 по Малой Морской улице)







    Когда-то Малая Морская звалась Большой Луговой, потому что выходила на Адмиралтейский луг и имела лишь одну, нынешнюю четную сторону; другая появилась позднее – уже в 1760-х. Памятниками той эпохи остаются два дома – № 5 и 17. Первый из них примыкает к бывшему банку Вавельберга, где теперь кассы Аэрофлота. Он был надстроен, но три нижних этажа во многом сохранили тот вид, какой имели двести с лишним лет назад. Интересна история застройки этого квартала.

В декабре 1762 года по именному указу Екатерины II учреждается Комиссия о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы. Одной из главных ее целей было «привести город… в такой порядок и состояние и придать оному такое великолепие, какое столичному городу пространственного государства прилично».

Комиссия под руководством архитектора Алексея Квасова разработала проект планировки города, который, в частности, предусматривал застройку «погорелых мест» в двух кварталах перед Адмиралтейством. 27 апреля 1766 года были утверждены два «примерных фасада» для рядовой застройки Адмиралтейской части, «в два этажа сверх погребов». Автором этих проектов считается тот же Алексей Квасов.

Иное мнение относительно их авторства высказывает известный историк искусства Якоб Штелин. В своих «Воспоминаниях об архитектуре в России» он пишет: «В 1766 году… были заложены первые дома на до сих пор пустовавшем Адмиралтейском лугу и осенью уже частично подведены под крышу. Как желающим были указаны места для постройки, так же им были предписаны фасады домов. Тогда сплошь да рядом говорили, что господин президент канцелярии придворного строительства генерал-лейтенант Бецкой заказал в Париже рисунок этого фасада, как будто никто кроме его парижского архитектора не мог выдумать эту глупость бессмысленно высоких въездных арок и разорванных из-за этого лучших этажей и анфилад комнат».




Дом № 17 по Малой Морской улице. Современное фото


Действительно, на уже упоминавшемся аксонометрическом плане Сент-Илера – Соколова можно разглядеть высокие арки ворот, прорезающие фасады домов до середины второго, а иногда и до третьего этажа. Кто был тот мифический французский зодчий, и сыграл ли он ту роль в разработке образцовых фасадов, какую приписывает ему Штелин, – остается загадкой…

Хорошо сохранился дом № 17, знакомый многим горожанам. Мемориальная доска на фасаде здания гласит, что здесь с 1833 по 1836 год жил Н. В. Гоголь. Следовало бы создать здесь музей: город в долгу перед памятью писателя, создавшего наряду с Пушкиным и Достоевским особый, неповторимый образ Петербурга, глубоко вошедший в наше сознание. Это должен быть Музей гоголевского Петербурга, воссоздающий в картинах, акварелях, книжных иллюстрациях его своеобразную поэзию. В таком виде он способен стать культурным центром, который будет неизменно привлекать посетителей.

А теперь подробнее о самом доме. Построил его на отведенном в феврале 1766 года участке купец Конрад Кизель. Фасад украшали четыре пилястры, окна второго этажа имели фигурные наличники – отзвук отходившего в прошлое барокко. Но в целом дом был выдержан уже в стиле раннего классицизма. Кизель принадлежал к учредителям и старшинам первого петербургского клуба – Английского.

1 марта 1770 года появился его устав. Поскольку на первом этаже дома Кизеля имелся вместительный зал, его сочли удобным для размещения клуба. Наемная плата составляла 500 рублей в год. Первыми русскими фамилиями в списке членов значились: А. И. Полянский – муж бывшей фаворитки Петра III Елизаветы Воронцовой, известный в свое время драматург В. И. Лукин и Н. В. Перфильев, которому Екатерина II в своей шутливой «Характеристике придворных» предрекла смерть от несварения желудка.

К концу 1771-го число членов клуба достигло уже двухсот пятидесяти человек, в прежнем помещении стало тесновато, а посему был снят и второй этаж за общую плату в тысячу рублей. Английское собрание оставалось в доме Кизеля до 1774 года, после чего перебралось в более поместительный дом графа П. А. Бутурлина у Красного моста (наб. р. Мойки, 54/18).

А предприимчивый владелец стал сдавать зал для устройства различного рода представлений, вроде нижеследующего: «В новой Исаакиевской в доме купца Кизеля будут приехавшие Итальянцы, в числе коих находится осмилетний мальчик и шестилетняя девочка, показывать за деньги особливое свое искусство в прыгании по проволоке». Попутно поясню, что после начала строительства в 1760-х по проекту А. Ринальди нового Исаакиевского собора бывшая Луговая довольно долго звалась Новой Исаакиевской.

Вероятно, читателям будет небезынтересно ознакомиться с характером зрелищ, предлагавшихся вниманию тогдашней публики, поэтому приведу еще одно объявление, помещенное в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1776 год: «Итальянский механик г. Санквирико… сим объявляет, что… Ноября в 27 число представляет новую декорацию, называемую Охта, или льдяные горы, с разными увеселениями Российской масленицы, а потом козацкой балет… сие представление будет в новой Исаакиевской улице в доме купца Кизеля…».

В 1778-м «французские трактирщики братья Гугеты» – так именовались на русский лад Франсуа и Николя Гюге – открыли здесь «отель де Виртемберг», или попросту Виртембергский трактир, «где приежжие приставать и хорошо убранные покои занимать могут». Наряду с Демутовым трактиром, открывшимся в 1765-м, и трактиром «город Лондон называемый», Виртембергский трактир принадлежал к лучшим гостиницам Петербурга той поры. Кстати говоря, позднее Демутов трактир перешел в аренду Николя Гюге, кормившему, по словам Булгарина, прекрасными обедами и этим в немалой степени обеспечившему популярность знаменитой гостинице.

В 1780-м дом Кизеля становится собственностью братьев Гюге. К тому времени главный его зал все чаще использовался для концертов заезжих знаменитостей, в чем, несомненно, проявился вкус самих владельцев. При этом один из братьев исполнял роль кассира, а возможно, и импресарио, что видно из следующего объявления: «Певица Сирмен будет иметь честь представить публике… концерт в малой Морской в доме Гугета, где Виртембергский трактир… За вход должно платить по 2 рубли; билеты же можно получать у г. Гугета» («Санкт-Петербургские новости», 1784, № 87).

В течение многих лет зал в доме Гюге нанимали для своих выступлений различные певцы и музыканты; искусство их, судя по цене билетов, оплачивалось чрезвычайно высоко. Можно сказать, что в то время это был один из культурных центров Петербурга, правда, доступный лишь для узкого круга богатой публики. В 1810-х дом переходит к придворному музыканту Лепену и остается в руках его потомков до самой революции…



http://flibusta.is/b/615796/read#t15


завтрак аристократа

С.Г.Боровиков из книги "В РУССКОМ ЖАНРЕ Из жизни читателя" - 49

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2464013.html и далее в архиве



В РУССКОМ ЖАНРЕ — 44



«1934 год. Кремлёвский зал. Совещание у товарища Сталина. Какой должна быть социалистическая столица? Архитекторы, строители, выступая перед членами Политбюро, перед правительством, рисовали первые схемы грандиозной перестройки. Было много фантастического. С лёгким сердцем иные предлагали вытянуть город чуть ли не на сто километров, заново создать столицу» (журнал «Огонёк». 1940, № 19).

* * *


Какая-то телемания последних лет — кухни, еда, рецепты. Начинал когда-то Макаревич «Смак», кулинария была там на втором плане, а на первом — беседа, потом пошло-поехало. И чисто рекламные, как у жены Кончаловского, где этикетки крупным планом так и мелькают, и на природе, где два обрюзгших толстяка с плотоядными взорами жарят много мяса на открытом огне, но везде общим для всех рецептов становится непомерное количество специй, а ведущие втолковывают, что в них-то и содержится весь секрет вкуса.

А я вспомнил старика Державина:


Поесть, попить, повеселиться,
Без вредных здравию приправ…


* * *


«Для того чтобы получить прозрачную уху, надо произвести оттягивание (осветление) паюсной или зернистой икрой. Для этого 50 г икры растереть в ступке, постепенно добавляя по ложке холодной воды…» (Книга о вкусной и здоровой пище. 1952).

* * *


Смешно, но ещё в 60-е годы в советских магазинах продавались не только водка и портвейны, но и ликёры дореволюционных марок — бенедиктин, шартрез, абрикотин и другие.

* * *


«Теперь вместо “ханемака”, я получил “опель” — машина исправная, мотор новый, но кузов имеет следы пуль и прострелены стёкла, которые, конечно, заменим». (Вс. Иванов жене и детям из Берлина 9 мая 1945 г.). «…“опель” машина хорошая, но маленькая. Вскоре я поехал в одну армию. Там, увидав скромные размеры моей машины (я поехал на чужой, славинской), подарили мне хорошую. Но у меня не было шофёра <…> Генерал, подаривший мне машину, захотел быть любезным до конца, он послал за мною подаренную мне машину вслед за мной. Но на другой день после моего отъезда. Неопытный шофёр, снятый с грузовой, разбил машину и разбился сам. После этого я поехал в армию ген. Цветаева. Там мне подарили “суперопель-6”. Машина очень хорошая, хотя и прошла очень много: 50000 км, но, надо думать, сделает ещё столько же. Таким образом, на моём счету две разбитых машины и две целых, которые стоят в саду под окнами дачи, на которой я живу…» (он же им же оттуда же 23 мая 1945 г.).

* * *


Маршак своим мастерским «Мистером Твистером» породил стихотворный антиамериканский ширпотреб времён холодной войны.


Гуляет по палубе
Важный народ.
Лениво качаясь,
Плывёт пароход.
Усталые птицы —
За волнами вслед,
Как будто им места
В Америке нет.
<…>
Тяжёлые волны
Шумят за бортом…
За ящики спрятался
Маленький Том.
<…>
Шумит за бортом
Голубой океан…
По трапу идёт
Господин капитан.
Губами сигару
Швыряет во рту
И видит,
Что «чёрный»
Стоит на борту.
— Убрать, чтоб не видел
Цветного щенка! —
И нервно
Подрагивает щека.
<…>
Вдруг Том покачнулся
И — вниз головой.
И, даже не вскрикнув,
Пропал под водой.
Исай Тобольский. О мальчике Томе (Саратов, 1950)


* * *


Спустя восемь лет появился, в общем-то антиамериканский, но очень приличный фильм по рассказу привечаемого тогда в СССР английского писателя Джеймса Олдриджа «Последний дюйм». Не уверен, что сейчас сумеют снять такое классное, пусть и идеологически заказное, кино, с такими планами, пейзажами, музыкой, актёрской игрой и без клюквы.

Что же, «оттепель» не прошла даром?

Но ещё спустя три года официальный классик советской литературы Константин Симонов пишет пьесу «Четвёртый», которую ставят (ненадолго) лучшие театры, и в ней, увы, процент заказного антиамериканизма, не такой, как в его же «Русском вопросе», но всё равно зашкаливает.

* * *


Читаешь, читаешь советскую историю от Иосифа I, и не перестаёшь удивляться судьбам людским.

Я хорошо знал, кто такой питерский литературовед Павел Медведев.

Знал — не по фамилии, а в лицо, и актрису, исполнявшую в кино роли волевых советских женщин — например, жену председателя колхоза в экранизации романа Г. Николаевой «Жатва», но могло ли в голову прийти, что это отец и дочь?

Репрессированный отец, друг Михаила Бахтина, близкий знакомый Пастернака, Белого, Есенина, первый редактор сочинений Блока — красавец в галстуке-бабочке. О последних днях Медведева сохранилось свидетельство Николая Заболоцкого: «П. Н. Медведев не только сам не поддавался унынию, но и пытался по мере сил подбодрить других заключённых, которыми до отказа была набита камера». Павел Николаевич Медведев был расстрелян 17 июля 1938 года. Место захоронения неизвестно.

А дочь играла волевых колхозниц! Правда, порода в лице выдавала не крестьянские корни, но каково всё это в целом…

* * *


Увлёкся в последнее время скачиванием старых песен.

Ниже — о специфическом сталинском аспекте, а сначала о том, что находятся ещё не ставшие слава богу, старыми ТВ-эрнсто-песнями о главном: прелестный «Мишка», за «пошлость» которого Рудакова и Нечаева тотчас расхлестала пресса. Или: многие ли знают сейчас дивные мелодии «Албанского танго» или «Бакинских огней»?

К сожалению, проклятая память достаёт из детства и непременные дворовые переделки их текстов. Так, вместо «Мишка-Мишка, где твоя улыбка?» стали горланить: «Мишка-Мишка, где твоя сберкнижка?», в «Албанском танго» строку «Гляжу на опустевшую аллею / И грустно отчего-то я не знаю…» заменили на: «Гляжу на опустевшую аллею / И грустно отчего-то мне, еврею…» А уж далее были и вовсе неприличности. Вместо: «Прости меня, но я не виновата. / Что я любить и ждать тебя устала…» дворовые хулиганы пели: «Прости меня, но я не виновата, / Что для тебя моя великовата…».

Отчего именно такая гадость навсегда застревает в детской памяти? На этот счёт замечательное место есть в мемуарах Наталии Ильиной: услышанные в детстве от эстрадного куплетиста строки «Ваня с Машей в том подвале время даром не теряли» в памяти моей застряли на всю жизнь, сколько прекрасных стихотворных строк ушло, забыто, а эта чепуха десятки лет засоряет голову».

* * *


Если в предвоенной песенно-патриотической вакханалии преобладали две темы — восхваление Сталина и его соратников.


Нашей песне печаль незнакома,
Веселее её не найти.
Этой песней встречаем наркома,
Дорогого наркома пути!

— или:


Суровой чести верный рыцарь,
Народом Берия любим.
Отчизна славная гордится
Бесстрашным маршалом своим… —

то после войны величальные Сталину начинают теснейшим образом переплетаться с таковыми же — Москве: «Кто сегодня поёт о столице, тот о Сталине песню поёт». Песен о Москве с заказными убогими текстами — сочинялись сотни! А композиторы не только безвестные, но и Прокофьев, и Шостакович, и Хачатурян. Из поэтов всех перещеголял К. Симонов каким-то уже заоблачно былинным, без рифм, слогом:


Сталин, слава о нём — словно грома раскат,
Словно стяг над землёю колышется.
И так скромен он стал, множим имя его.
Громче слава ещё не придумана.

А вот слова якобы народные:


Не вмещает стольких вод ширь Днепра сама,
Сколько есть у Сталина светлого ума!
В небе столько звёздочек нету в синеве,
Сколько дум у Сталина в светлой голове!

Рядом с этим откровенным безумием восторга и простецкие вирши Антона Пришельца:


Древний Кремль сверкает позолотой,
Не шелохнут веткой тополя.
В Боровицкие высокие ворота
Выезжает Сталин из Кремля.
Вся Москва — великая, родная,
Расцвела под небом голубым.
И по всей столице Сталин проезжает
По широким улицам прямым.
Он заходит в шумный цех завода,
Он с людьми на стройке говорит.
За хорошую, за честную работу
Мастеров труда благодарит.

На этом поле чудес особняком стоит строго обдуманная и очень профессиональная песня Александра Вертинского «Он» («Чуть седой, как серебряный тополь, он стоит, принимая парад…»).

Песни же о столице приобретают вполне истерический характер:


Танков бешеный ход,
Эскадрилий полёт.
Сотни сил набирает бензин.
Кто ж их всех напоил, не щадя своих сил.
Это я, Москва, бакинец, твой сын.
Припев:
Ай, хороший город Москва!

Или:


То — не птицы поют высоко в синеве
И не плещутся волны морские.
Это слава гремит о великой Москве,
О столице Советской России!
Любой из нас готов идти по рощам и горам,
Тундрам и снегам, джунглям и пескам.
Любой из нас готов лететь по тучам-облакам,
Поплыть по рекам и морям,
Чтоб только повидать Москву родную…

А вот Вадим Малков дерёт рифму у Есенина:


Где старый дом сутулился
В минувшие века,
Идёт прямая улица,
Как песня широка.

Этот Малков отличался наиболее буйной фантазией: если большинство его коллег воспевали мудрость Сталина в Кремле, то он, как и Антон Пришелец, вывел вождя в народ:


Ой ты, поле снеговое,
Зимних ветров перевал…
Говорят, что перед боем
Здесь, на поле,
Лично Сталин побывал!
Ой ты, поле снеговое,
Зимних ветров перевал…
Может, здесь, у перелесков
Трубку взял он, закурил,
О делах земли советской
Он с бойцами
По душам поговорил.

Я убеждён, что вместо долгих и нудных дискуссий на тему: что такое сталинизм и как с ним бороться, надо слушать самим и давать молодым это безумное песнетворчество.

* * *


Вероятно, один лишь Алексей Фатьянов умел легко превращать жуткие словесные штампы в лирический текст: «Хорошая девушка Тоня согласно прописке жила», «До чего же климат здешний на любовь влиятелен» и т. д. Даже у Исаковского, поэта более крупного, не было этой лёгкости.

* * *


Анастасия Вертинская в интервью (16.08.11 — Денис Бессараб, «ФрАза» <http://www.fraza.ua/>) на вопрос: «При жизни Вертинского в СССР так и не выпустили ни одной его пластинки?» — отвечает: «Ни одной. Когда он вернулся в Советский Союз в 1943 году, то, вплоть до его смерти, ему не разрешали записываться в профессиональной звукозаписывающей студии».

Это, мягко говоря, неправда.

Апрелевский завод грампластинок выпустил в 1944 году пробные диски Вертинского на 78 оборотов с пятнадцатью старыми и новыми, которые никак не могли быть взяты с эмигрантских дисков, вещами, а писались, естественно, уже в московской студии. Не знаю, как насчёт других, но две из этих пластинок пошли в свободную продажу, они были во многих семьях, в том числе и в нашей: одна «Маленькая балерина», а на обороте «Куст ракитовый», другая «Прощальный ужин», которая ввиду долготы звучания, была записана с обеих сторон.

* * *


Когда я слушаю записи выступлений Вертинского в советских концертных залах, то живо воображаю послевоенную советскую элиту, которая в ожидании верховной ласки или гнева и при большом денежном благополучии принялась изображать высший свет. Зрительный ряд здесь можно принять из кинофильма Ивана Пырьева «Сказание о земле Сибирской» (1947) — в антракте концерта — ослепительные дамы и господа, меха, платья до блестящего паркета, цветы в вазах, декольте, бриллианты, коньяк из маленьких стопок, пирожные, кофе и золотые медальки лауреатов Сталинской премии.

И вот — словно бы специально для них приехал осколок империи и звезда декаданса.

Конечно, конечно, в зале ЦДРИ бывали Качалов и Марецкая, Козловский и Топорков, но я не о них, а о «массе» новой «элиты». Тут непременно возникает фигура Константина Симонова (в усах и рядом с Серовой, в бриллиантах и мехах). Да что Симонов, вон в том же зале и Сергей Смирнов, который «поэт горбат, стихи его горбаты», ведь его строчки, как и симоновские, пел бывший печальный Пьеро. Отчего бы в зале не сидеть Анатолию Сурову и Михаилу Бубеннову, Аркадию Первенцеву и Льву Шейнину?

«Но о Вертинском ни словом не обмолвились: ни в газетах, ни по радио, ни на нарождавшемся тогда телевидении. Скорее, выходили ругательные статьи о его “буржуазноупадническом искусстве”, зачем это он вернулся и в таком духе». Это опять А. А. Вертинская в том же интервью. Жаль, что она не назвала ругательных статей, но главное: а что реально можно было написать об авторе «Лилового негра» и «Жёлтого ангела» в тогдашней советской прессе, где любая цитата из настоящего (досоветского) Вертинского показалась бы вторжением иноземной цивилизации? «Перехожу к вопросу о литературном “творчестве” Анны Ахматовой. Её произведения за последнее время появляются в ленинградских журналах в порядке "расширенного воспроизводства". Это так же удивительно и противоестественно, как если бы кто-либо сейчас стал переиздавать произведения Мережковского, Вячеслава Иванова, Михаила Кузьмина, Андрея Белого, Зинаиды Гиппиус, Фёдора Сологуба, Зиновьевой-Аннибал и т. д. и т. п., то есть всех тех, кого наша передовая общественность и литература всегда считали представителями реакционного мракобесия и ренегатства в политике и искусстве» (Андрей Жданов).

Только личным пристрастием Сталина можно было объяснить, что в дни, когда это сказано, как ни в чём не бывало пел Вертинский.

Да и то, что пресса «ни словом» не обмолвилась, неправда. Вот, к примеру, Григорий Александров в рецензии на кинофильм «Заговор обречённых» (журнал «Огонёк», 1945) писал: «Характерную фигуру иезуита и политического интригана рисует А. Вертинский, играющий в картине роль кардинала Бирнча».

Ах, доченьки, доченьки…

2012




http://flibusta.is/b/611622/read#t45