May 12th, 2021

завтрак аристократа

Дмитрий Прокофьев Красный многогранник, или Смерть товарища Кирова - III (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2574719.html и далее в архиве


Сидит Леонид Николаев, сжимает телефонную трубку в руке. Встал, положил ее на аппарат, пошел в комнату, шелкнул ключом в шифоньерном ящике, вытащил наган. Покрутил барабан, опустил оружие в карман глаженого пиджака. И опять к телефону. Мильде звонить.

Ждать пришлось ему долго. То линия была занята, то Мильда выходила куда-то. Наконец, соединили супругов.

Леонид сначала не понял ничего. Потом трубку положил на стол, послушал, как исходит жена матерным криком. Вот же память у бабы! Леонид и позабыл про себя давно, что ему Мильда сейчас напомнила. Вот оно как бывает. Вот что власть с людьми делает.

Взял трубку — там тишина. Странно. И в квартире тихо.

Опустил трубку на рычаги осторожно.

А телефон снова зазвонил.

Ну как, слышит Николаев голос товарища Фомина, пообщался?

Пообщался.

Что делать думаешь?

Пойду, говорит Леонид. Все вокруг в тумане качается-плывет. Пойду в Таврический, на актив.

В Таврический, переспрашивает товарищ Фомин? Вот и правильно! Вот и молодец. Билет где возьмешь?

Не знаю, отвечает Леонид. Попрошу кого-нибудь…

Верно, соглашается товарищ Фомин, сиднем не сиди, сходи в Смольный, поговори с товарищами! Что тебе, билета не дадут? Ты теперь в партии восстановлен. Они все тебя еще по комсомолу помнить должны. К Петрошевичу сходи, например, в промышленный отдел. Вы с ним вместе на «Арсенале» работали, помнишь такого?

Помню Петрошевича, как во сне повторяет Николаев. Схожу.

Только будь там мужиком, понял? Товарищ Фомин, похоже, даже волнуется. Хороший он все-таки человек.

Буду. И сам трубку положил.

Значит, товарищ Киров, захотел ты мужику жизнь поломать, чтобы с бабой его выспаться. За что же так? Разве Леонид Николаев не понимает? Разве Леонид Николаев тоже не человек? Ничего, ничего. Есть, есть выход.

Сунул руку в карман, взялся за рукоятку нагана.

Присел к столу, открыл тетрадку ученическую, карандаш чернильный лизнул.

И вывел аккуратным почерком.

«Дорогой жене и братьям по классу! Я умираю по политическим убеждениям, на основе исторической действительности. Поскольку нет свободы агитации, свободы печати, свободы выбора в жизни и я должен умереть. Поскольку из ЦК/Политбюро не подоспеет, ибо там спят богатырским сном»

Вытащил револьвер, посмотрел в маленькое дуло.

Примерился.

Нет!

Нет, товарищ Киров! Думаешь, Леня Николаев — дурак? Думаешь, Леню Николаева в дерьме топить можно?

Билет в Таврический? Ничего, не одна Мильда осталась на свете. Прав Фомин, найдутся еще товарищи. Даром, что ли, Леонид Николаев столько лет на комсомольской работе был? Верно, товарищ Петрошевич, инструктор горкома, тоже в Смольном сидит. Или товарищ Котолынов, в Смольнинском райкоме, по соседству. Мир — он не без добрых людей.

Надо только Мильде попробовать еще позвонить.

На этот раз их без задержки соединили.

На хрен пошел, говорит мужу товарищ Драуле. Чтобы духу твоего в моей квартире сегодня же не было. Не уйдешь сам — милиция выведет. И дружки твои из НКВД тебе не помогут. Я все сказала.

Все, значит, все.

Натянул Леонид серое драповое пальто, нахлобучил шерстяной клетчатый картуз, еще раз наган в кармане проверил. Закутал шею холодным бумажным шарфом, сунул ботинки в галоши.

Может, чаю выпить перед дорогой? Нет, время терять не надо. Актив в шесть часов, пока в Смольный, пока билет получить…

Хорошо, что детей дома нет. Теща ушла куда-то… Не сказала. Карточки отоварить пошла, наверное. Отменят скоро карточки-то, Мильда рассказывала…

Надо идти.

Глянул на часы-ходики — начало двенадцатого.

И вышел из дома, встречая лицом декабрьский стылый ветер, не закрыв дверь на ключ.

* * *

О стрельбе в Смольном народный комиссар товарищ Ягода получил шифровку в шестнадцать часов сорок пять минут. Сразу поднял трубку, с товарищем Сталиным его соединили моментально.

Товарищ Сталин известию не удивился. Видимо, к нему в аппарат информация еще раньше пришла. Дело такое.

Запроси подробности, и приезжай, говорит товарищ Сталин наркому внутренних дел. Скажи, пусть сюда докладывают, если новости будут.

В семнадцать десять нарком Ягода доложил товарищу Сталину о безвременной кончине товарища Кирова.

Ты скажи, зачем он в Смольный поперся, спрашивает товарищ Сталин с удивлением. Сергей же в Таврическом должен был выступать, затем и поехал утренним поездом?

Морщит нос нарком внутренних дел — дело такое, наверное, к бабе своей перед выступлением товарищ Киров решил заскочить…

К бабе… не удивился товарищ Сталин. Говорил я ему, бабы и гулянки доведут… не закончил генеральный секретарь своей фразы. Ладно, подождем, посмотрим, что нам дальше там доложат.

Ждать вождю пришлось два часа.

В девятнадцать десять Ягода принес первую шифротелеграмму, подписанную начальником управления Медведем. «Жена убийцы Николаева по фамилии Драуле Милда, член ВКП(б) с 1919 года, до 1933 года работала в обкоме ВКП(б). Арестованный Николаев отправлен в Управление НКВД Ленинградского военного округа. Дано распоряжение об аресте Драуле. Проверка в Смольном проводится».

Товарищ Сталин прочитал. Посмотрел на наркома Ягоду с большим сомнением. Где этот Николаев сейчас?

Его в психиатрическую больницу отвезли, подсказывает товарищ Ягода, он, похоже, того… с катушек съехал.

В психиатрическую? — переспрашивает товарищ Сталин. Вот что… Передайте сейчас Медведю, пусть Николаева там быстро обратно на катушки вернут. А если с ним случится что-нибудь, то из Медведя мы белую медведицу сделаем.

Есть, товарищ Сталин, вскакивает по стойке смирно нарком НКВД.

Сиди, сиди пока, хмурит брови вождь. А с бабой той что?

Начал объяснять товарищ Ягода.

Мильда Драуле, давая показания через четверть часа после того, как ее муж товарищу Кирову мозги вышиб, заявила, что ее муж, Леонид Николаев, сильно страдал из-за своего исключения из партии. И хотя был возвращен в ряды, но, как бывший исключенный ответственной должности так и не получил. А работу на производстве не мог найти по причине неврастении. Разрешение же на оружие было выдано Николаеву давным-давно, но кем и когда — она знать не знает.

Показания Драуле, дипломатично замечает товарищ Ягода, окончательными считать нельзя. И то правда — Мильда Петровна сильно не в себе была. И понятно — сначала выстрелы услышала, а потом в комнату отдыха вместо товарища Кирова входит товарищ Коган из секретно-политического отдела НКВД, и сквозь зубы так — что, мол, забыла тут, одевайся да выкатывайся поживее с режимного объекта.

Все это как-то неубедительно, товарищ Ягода, шевелит усами генеральный секретарь. Этот Медведь из Ленинградского управления — что за человек?

Товарищ Ягода подчиненного покрывать не стал. Доложил объективно. Да и чего тут скрывать? Товарищ Сталин, наверное, про начальника Ленинград­ского управления НКВД и сам много знает.

Так и оказалось. Правда, пару эпизодов из ленинградской жизни Медведя товарищ Сталин все-таки не знал. Или виду не показал, что знает. Засмеялся в усы.

Это что получается, улыбается вождь, на такой ответственной должности, как управление НКВД в Петрограде, находится у нас расхититель социалистической собственности, разложившийся в морально-бытовом отношении… А скажи тогда, какое у твоего Медведя политическое лицо?

А чего тут скажешь? Человеческое лицо у товарища Медведя такое, что от рожи красной и прикурить можно. А политическое? Сорок четыре года, родился в черте оседлости… но не еврей, и не поляк, а так… что-то мутное, в документах — белорус. По образованию — техник-строитель, старый партиец, с девятьсот седьмого года… Служил в царской армии, но на фронтах империалистической войны не был, уклонился по болезни. С восемнадцатого года — работал в Чрезвычайной комиссии, был палачом.

По этой линии пошел и дальше, служил в управлении концлагерей или бывал уполномоченным по организации литерных мероприятий. Дважды краснознаменец — за литерные акции в Польше и за изъятие контрреволюционного элемента на КВЖД. Дважды — почетный чекист. В политических уклонах замечен не был, к оппозиции не примыкал. Да какая может быть там оппозиция, если у товарища Медведя всю жизнь одна позиция была — как бы в теплом углу да с бабой сладкой пригреться…

Ну-ну, говорит товарищ Сталин, что же твой Медведь убийцу товарища Кирова просмотрел? Надо думать… Пусть побольше сведений из Петрограда придет… Подождем.

Часам к одиннадцати вечера товарищи Сталин и Ягода разложили на столе шифровки из Ленинграда, товарищ Поскребышев записи телефонных докладов принес. Начала складываться объективная картина.

Выяснилось, что Леонид Николаев, в поисках билета на партийный актив в Таврическом, первым делом в Смольнинский райком завернул, но там его не обнадежили. Обещал один товарищ дать билет, но не раньше, чем в пять вечера, и то если останется лишний.

Пришлось Николаеву в Смольный бежать. Отыскал он там в промышленном отделе товарища Петрошевича. Тот визиту старого знакомого не удивился и просьбу о билете выполнил. Согласовал, естественно, с Особым отделом, там не возражали.

Получив заветную картонку с печатью, гражданин Николаев пошел в буфет и засел там на целый час. А напившись чаю со сладкими пряниками, пошел Мильду искать.

И вот тут пружина событий начала разворачиваться неожиданно.

Мильду Драуле на служебном месте Леонид Николаев не застал. Буквально за пять минут до его прихода позвонили ей и вызвали. А куда вызвали, Леониду, естественно, не сказали. Впрочем, судя по дальнейшим его действиям, о маршруте жены он и так догадался.

Потому что пошел он прямым ходом к апартаментам товарища Кирова. Только туда его, само собой, не пустили. Заступил ему дорогу сам товарищ Дурейко, телохранитель секретаря обкома. Стой, назад. И в коридоре не стой. Не положено.

Не положено, так не положено. Порядка Леонид Николаев нарушать не стал, пошел в туалет, тут же, в коридоре.

А тем временем товарищ Киров уже по особой лестнице наверх поднимался. Товарища Дурейко по телефону сориентировали, он ушел Мильду предупредить, чтоб была готова. А охранник товарищ Борисов от шефа отстал, замешкался.

И ровно в шестнадцать часов тридцать минут пути товарища Кирова и гражданина Николаева пересеклись. Сергей Миронович Киров в коридор к особому кабинету повернул, где его Мильда дожидалась, а Леонид Николаев из туалета ему навстречу вышел.

Что там между мужиками произошло — никто так и не увидел. Только на звук выстрела отовсюду повыскакивал народ. Николаев хотел вторым выстрелом в себя, но не смог. Хлопнул из нагана в потолок и рядом с Кировым рухнул без сознания.

Уже ночью, когда товарищи Медведь, Фомин, Молочников и Стромин вчетвером допрашивали арестованного гражданина Николаева, Леонид все на себя взял. Прямо так и сказал под протокол: «…категорически утверждаю, что никаких участников в совершении мною покушения на тов. Кирова у меня не было. Все это я подготовил один и в мои намерения никого я не посвящал. А мысль об убийстве Кирова возникла у меня в ноябре тридцать четвертого года по причине оторванности от партии, от которой меня оттолкнули…»

Но товарищей Медведя и Фомина в этой истории подвела любовь к копеечным эффектам. Сообщи они в Москву показания Леонида и Мильды, без лишних слов, может быть, товарищ Сталин этим показаниям и поверил бы. Но товарищ Фомин решил красиво сыграть, даром, что ли, проводил он «операцию прикрытия». Так и написал в отдельной шифротелеграмме: «в записной книжке Николаева запись: «герм. тел. 169-82, ул. Герцена 43». Это действительно адрес германского консульства»

Для товарища Сталина этого достаточно было, чтобы сразу всю картину себе представить ясно. Птицу — ее ведь по полету видно. Особенно на фоне того, что он про товарищей Медведя и Фомина дополнительно узнал.

Как прочел товарищ Сталин про «телефон консульства в записной книжке», так сразу и спросил товарища Ягоду — говори уже прямо, твоих рук дело? Или это люди твои с товарищем Кировым в Петрограде свои счеты сводили? Я Сергея хорошо знал. Что вы там с ним не поделили? Баб? Квартиры? Или снова провалили план второй пятилетки?

Я, товарищ Сталин, разгибает спину товарищ Ягода, готов, если партия скажет, разделить политическую ответственность за случившееся, но!.. Я не соучастник! Соучастие, товарищ Сталин, вы так же хорошо знаете, как и я, — что это такое… Тут, вздыхает нарком НКВД, квартирный вопрос! Квартирный вопрос, он, товарищ Сталин, просто лежит бревном на пути победной поступи строителей социализма. Пока не решим его — этот проклятый вопрос нас сильно тормозить будет.

Ну, к решению квартирного вопроса можно подходить диалектически, говорит задумчиво товарищ Сталин. Можно построить квартиры… А можно сделать так, чтобы в квартирах стало меньше жильцов. Поверь, товарищ Ягода, будет еще время — квартиры в Петрограде останутся, а вот жить там будет некому — вот и вопрос квартирный решится. Но в целом ты прав, можно сказать, что товарища Кирова не только бабы, но и квартирный вопрос в итоге погубил…

А в политическом смысле что товарища Кирова погубило? — интересуется главный чекист осторожно. Как мне сотрудников в этом смысле ориентировать?

Верно мыслите, товарищ Ягода, поднимает голову генеральный секретарь! Я бы сказал, мыслите по-большевистски! Мы тут посоветовались с товарищами и решили: товарищ Киров пал на боевом посту от рук партийной оппозиции! Ищите настоящего виновника убийства среди зиновьевцев! А найдете — там решим, что с ними делать. Советский суд вынесет им меру.

А с Медведем и Фоминым как поступим, переминается с ноги на ногу товарищ Ягода. Их тоже… того? Или подождем?

А зачем с ними что-то делать, удивляется товарищ Сталин? Отстранить от занимаемых должностей, проверить на менее ответственной работе, дать возможность восстановить политическое доверие… Не думай об этом, нам сейчас более важные вопросы надо решить. Наверное, придется в Петроград мне приехать, с Николаевым побеседовать самому. Смотрите там, чтобы был он жив, здоров, накормлен хорошо. Заодно послушаю, что товарищи Медведь и Фомин мне расскажут…

* * *

Где тонко — там и рвется, слышали, наверное, такую поговорку. Чем сложнее схема операции, тем выше риск провала. Я, бывало, и сам это замечал — не только по секретному, но и по женскому делу. Если ты бабе приглянулся, она тебе сразу все и не станет рака за камень водить. Чем быстрее, тем надежнее. Начнет туда-сюда крутить — ничего, скорее всего, не выйдет, не пришелся ты ей по душе и телу. Зацепил, поволок, сорвалось — значит, надо на другом месте рыбку ловить в мутной воде. А сложные комбинации строить — это, доложу я вам, дело ненадежное, все равно что карточный домик на сыпучем песке городить.

Задачи ликвидировать товарища Кирова, конечно же, не ставилось. И ставиться не могло. Ни при каких обстоятельствах. Просто — стечение обстоятельств. Раз в сто лет, говорят, и палка стреляет. А тут — человек с наганом, да еще во взвинченном состоянии.

Задумка у товарищей Фомина и Медведя была другая — создать вокруг товарища Кирова ситуацию, в которой никто, кроме чекистов, помочь бы ему не смог. Доказать первому секретарю Ленинградского обкома ВКП(б), что лучше ему свои действия с областным управлением НКВД координировать. Убедительно так доказать.

Должен был Леонид Николаев получить у дружков в Смольном свой билет в Таврический дворец, прийти туда со стволом на кармане, оказаться с товарищем Кировым рядом… А потом — все просто. Приняли бы гражданина Николаева сотрудники товарища Медведя. Может быть, и застрелили бы при задержании — как пошло бы. Такой задачи — чтобы вот именно застрелить Леонида — тоже ведь никто не ставил.

А дальше — вся биография гражданина Николаева как на ладони. Тут и мотив, и возможность, и даже связь с германской разведкой. На всякий случай товарищ Фомин германскому консулу через агентуру свою подсказал, что лучше бы тому не быть второго декабря в городе. Консул распорядился на второе число взять билет на поезд до Хельсинки. И здесь все было складно.

Не учли товарищи только одного. Не предусмотрели, что товарищ Киров, когда, в Ленинград вернувшись, на свою квартиру заедет, то решит Мильде по телефону позвонить. А позвонив — захочет встретиться перед выступлением в Таврическом, чтобы побаловаться с подругой по-недолгому. Потому и приказал товарищ Киров свою машину в Смольный завернуть.

И тем более не мог себе представить товарищ Фомин, что Леонид Николаев, вместо того чтобы в буфете Смольного чай пить, пойдет по коридорам шляться, Мильду искать… И товарища Кирова случайно встретит. Со всеми вытекающими из этого неприятного факта долгосрочными последствиями.

P.S.

Леонид Николаев был расстрелян 29 декабря 1934 года.

Мильда Драуле была расстреляна 10 марта 1935 года.

Филипп Медведь был расстрелян 27 ноября 1937 года.

Генрих Ягода был расстрелян 15 марта 1938 года.



Журнал "Знамя" 2021 г. № 4

завтрак аристократа

С золотой медалью на сломанных рёбрах 21.04.2021

Александр Карелин отвечает на трудные вопросы о поражениях, ненависти, самоуверенности, допинге, театре, патриотизме, власти

Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2575375.html


С золотой медалью на сломанных рёбрах
Коронный номер – «обратный пояс»

















окончание беседы (начало в № 15 за 2021 год) с уникальным борцом, многократным победителем Олимпийских игр, чемпионом мира, Европы и нашей страны, спортсменом, который в качестве знаменосца сборной прошёл с тремя флагами: СССР, СНГ и России.

– В 1993 году, когда вы в четвёртый раз подряд стали чемпионом мира, немногие знали, что в первой же схватке с американцем Мэттом Гаффари у вас оторвалось нижнее ребро, а другое ребро сломалось. Через двадцать минут вас ждала схватка с очень сильным шведом Томасом Юханссоном, а потом и с выступавшим за Болгарию Сергеем Мурейко – и они знали о вашей травме...

– Конечно, было больно, но удалось трижды бросить Юханссона, вытащив его на «обратный пояс», я выиграл со счетом 12:1. А в финале получилось победить Серёжу Мурейко. Так и уехал из Стокгольма – с золотой медалью на сломанных рёбрах. Это было трудное время, после развала Союза мы ещё не подсобрались, и наша сборная приехала на чемпионат мира даже без своего врача! Тогда выручил доктор из ФРГ, он сам предложил мне помощь и проинструктировал, что я должен написать в досье, потому что он вколол очень сложные препараты и их надо было обязательно указать в допинговой декларации. Позже этот же врач договорился об операции Виктору Кузнецову в Германии, и всё это – без всяких условий, просто из борцовской солидарности.

– Ваши соперники входили в число сильнейших борцов планеты и вовсе не были «мальчиками для битья». Кто из них ближе всех подошёл к «рецепту» против того же знаменитого «обратного пояса»?

– В тяжёлом весе выступают очень даже зубастые ребята, представляющие самые разные школы – болгарскую, венгерскую, американскую, скандинавскую, не говоря уже о сильных борцах из бывших советских республик. Я не случайно говорил, что мне порой труднее было выиграть чемпионат СССР и России, чем первенство Европы или мира. А что касается «рецепта» против моих приёмов, его распознал только Рулон Гарднер – единственный иностранец, которому я проиграл, да не что-нибудь, а финал Олимпиады в Сиднее в 2000 году. Самое обидное, что проиграл – американцу...

– У меня есть друг, фанат греко-римской борьбы с сорокалетним стажем «боления», и вы для него – небожитель, герой всех времён и народов. Когда он узнал, что я иду на интервью с самим Карелиным, попросил передать, что считает вас непобедимым и чтобы вы не переживали так из-за злосчастного финала с Гарднером на сиднейской Олимпиаде. Уж с чем с чем, а с болельщиками вам точно повезло!

– Благодарен судьбе за то, что и через двадцать лет после ухода из большого спорта я интересен моим болельщикам. И то, что они обращают ко мне слова утешения, а не укоризны – дорогого стоит, хотя, к сожалению, и горечь того поражения всегда со мной.

– Что тогда случилось в Сиднее? Накатила душевная усталость? Или всё дело в старых травмах, напомнивших о себе и в 1999 году, и накануне отъезда в Австралию? Может, это был как раз тот самый момент, когда вы сказали себе – всё, Сан Саныч, пора и честь знать, надо уходить с ковра?

– Трудный вопрос для любого спортсмена – когда уходить? Если честно, я мог уйти намного раньше, лет за десять до Сиднея, и однажды даже имел дурость сказать об этом тренеру. А дело было так. В начале сентября 1989 года мы с Кузнецовым прилетели в Новосибирск из швейцарского Мартиньи с чемпионата мира, где я впервые стал абсолютным чемпионом и вёз столько трофеев, что в аэропорту пришлось платить за перевес. И вот стоим мы в Толмачёве, ждём багажа. Тут я и брякнул: а не пора ли мне заканчивать? Чемпионаты Союза, Европы, мира и Олимпиаду я выиграл, сейчас вот стал абсолютным чемпионом мира – ну и чего ещё желать? Помолчал Виктор Михайлович, а потом сказал: «Представляешь, Саша, что теперь подумает трёхкратный олимпийский чемпион Александр Медведь? А подумает он – тёзка-то мой слабаком оказался!» Стыдно мне стало. Быстро подхватил вещички, убежал в автобус, доехал до дома, переоделся – и бегом на тренировку. А мудрый Виктор Михайлович сделал вид, что не было у нас этого разговора. Почему я об этом рассказал? Потому что, если рассуждать рассудочно, возможно, не надо было ехать в Сидней на мою четвёртую Олимпиаду. Мне было уже 33 года, я завоевал все самые высокие награды в нашем виде, и никто не упрекнул бы меня за уход. Но захотелось посягнуть на результат Александра Васильевича Медведя, попробовать стать четырёхкратным олимпийским чемпионом. И ещё – ответственность давила, ведь я своими победами отобрал шансы у многих ребят, кто-то перешёл в другую весовую категорию, а кто-то и вовсе ушёл из спорта. Сейчас, конечно, можно рассуждать в духе «если бы да кабы», но что случилось, то случилось. Кто-то скажет – ага, не рассчитал Карелин! Но если бы я жил только рассудком да расчётом, не было бы ничего, и победы на моей первой Олимпиаде тоже не было бы.

karelin450x300-2.jpg



– На чемпионате мира в Афинах в сентябре 1999 года итальянец Джузеппе Джунта отказался бороться с вами, и его тут же обвинили в трусости. Но я почему-то не думаю, что его надо осуждать. Вот что говорит о вас чемпион мира 1987 года и бронзовый призёр Олимпиады-88 Владимир Попов: «Когда Карелин прижимает тебя к земле, это жуткое ощущение и хочется поскорее избавиться от этого кошмара». Даже анекдот на эту тему есть. Тренер утешает проигравшего вам борца: «Ничего, зато на второй минуте ты Сан Саныча здорово напугал!» – «Чем же это я его напугал?» – «А ему показалось, что он тебя убил!» Это что же получается, Александр Александрович, вы, можно сказать, психологически раздавили целое поколение борцов-тяжеловесов, так и не дождавшихся вашего ухода из спорта?

– Барнаулец Владимир Альбертович Попов, как и положено сибиряку, преувеличил, чтобы похвалить своего земляка. Во всяком случае, статистика молчит о том, что Карелин со своими «страшными приёмами» кого-то насмерть раздавил. Всё было в рамках правил, в согласии с борцовским кодексом, я всегда боролся чисто и честно. А Джунта не испугался, он не был трусом, и его отказ от поединка со мной – от расчётливости и понимания реальных возможностей. Он просто сообразил, что если не растратит силы со мной, то пройдёт всех остальных в подгруппе и займёт здесь второе место, а потом сможет побороться за бронзу. Хотя, по-моему, выше четвёртого места на мировых и европейских чемпионатах Джунта не поднимался.

– В финале чемпионата мира 1994 года в Тампере вы победили олимпийского чемпиона и трёхкратного чемпиона мира в весе до 100 килограммов кубинца Эктора Миллиана. Потом был московский «Матч века» между сборными мира и России, и Миллиан опрометчиво объявил, что приехал «побить Карелина». Но кубинца унесли с ковра в состоянии, как выражаются боксёры, грогги. Это вы его так поучили вежливости с помощью «обратного пояса»? А вообще, боец должен ненавидеть соперника? Тут же без вариантов: или ты его, или он тебя.

– В борьбе нет места ненависти, это же спорт, а не война, мы боремся только на ковре, но не за его пределами. Мне не интересно, что говорят обо мне соперники или журналисты, моя задача – готовиться к поединку, а не изучать сплетни. Миллиан был опытным и очень уверенным в себе борцом, а готовил его мой земляк из Новосибирска, заслуженный тренер РСФСР Василий Александрович Иванов. Когда он вышел против меня в московском матче, я понимал, что этот парень легче, а значит, и шустрее, и его надо постараться «завязать», чтобы не пропустить приём. А через полторы минуты получилось взять Миллиана на «туше». Вот, собственно, и вся история о том, как борца может подкосить самоуверенность, деформированное самолюбие и завышенная самооценка.

– Вы и Миллиана победили с помощью «коронки» – знаменитого «обратного пояса». Говорят, против него существует четыре тысячи контрприёмов?

– Да, контрприёмов много, но их ведь надо ещё применить. А если ты всё сделал быстро и правильно, защититься от «обратного пояса» по правилам уже невозможно. Тут единственный «легальный» способ спастись – не дать утащить себя в партер.

karelin450x300-3.jpg
Депутат Карелин в наукограде Кольцово (Новосибирская область)
КОНСТАНТИН КРУГЛЯНСКИЙ

– Советские и российские борцы всегда остаются в числе мировых лидеров. В чём тут секрет?

– Секрет в том, что впереди нас идёт победоносная репутация советской и русской борцовской школы. Назову только несколько фамилий. Весь мир знает Анатолия Рощина, в сорок лет ставшего олимпийским чемпионом Мюнхена-72, двукратного победителя Олимпиад 1976 и 1980 годов Александра Колчинского, трёхкратного олимпийского чемпиона Александра Медведя и других замечательных наших борцов. В 1988 году, когда я впервые приехал на Олимпиаду в Сеул, соперники видели во мне даже не Александра Карелина, которого они тогда не очень хорошо знали, а прежде всего советского борца. Как мы могли плохо бороться, когда у нас был герой Мельбурна-56, фронтовик Анатолий Парфёнов, обладавший не только колоссальной физической силой, но и великой силой духа? После полученного на войне тяжёлого ранения у него плохо сгибался локтевой сустав, и Анатолий Иванович до конца жизни не мог даже застегнуть воротничок рубашки, но этот человек с простреленными руками принёс нашей стране золотую олимпийскую медаль в грекоримской борьбе. Да у нас просто не было права проигрывать!

– Сегодня много замыленных, употребляемых всуе хороших слов, среди которых, например, «патриотизм». У вас есть своё определение этого понятия?

– Я к высоким словам отношусь осторожно. А патриотизм понимаю буквально: это значит любить Родину и служить ей.

– Вы были знаменосцем нашей сборной на трёх Олимпиадах. Это же здорово?

– Здорово, конечно, но всё в этой жизни относительно. На Олимпиаде в Сеуле в 1988 году я нёс флаг Советского Союза, на Олимпиаде в Барселоне в 1992 году – флаг СНГ, а в 1996-м в Атланте – флаг России. За восемь лет – три разных флага, а страны, флаг которой я нёс в 1988 году, больше не было... Я бы такого никому не пожелал.

– Борцы во время схватки испытывают нагрузки, запредельные для обычного человека. Как вы с ними справляетесь?

– Мы привыкаем к таким нагрузкам постепенно, от трёхразовых занятий в неделю до двух тренировок в день, с отдыхом по воскресеньям. К тому же минимум два раза в год проводится углублённое медицинское обследование. Да, наши обычные нагрузки нетренированный человек не перенесёт. А когда ты хорошо подготовлен и возможности восстановления у тебя совершенно другие, это нормально. В сборной как-то работала комплексная группа, подсчитавшая, что за час тренировки наши энергозатраты равны энергозатратам металлурга за смену в горячем цехе. То есть теоретически я мог отстоять в горячем цехе и пять смен подряд. Зато как здорово, когда после тяжёлой тренировки у тебя есть время, которое в расписании называется «час-сон». Вытягиваешься на кровати, берёшь книгу и читаешь, вкладываешь себе в чердак умные мысли. Вот это удовольствие! А нарушать режим – последнее дело. Тем более не дай бог сожрать не то что запрещённое, а просто непроверенное.

– В советские времена у нас работал допинг-контроль?

– Да, и это была достаточно жёсткая система: представители национальной антидопинговой службы брали анализы на самом раннем этапе даже у тех, кто ещё не попал в тройку призёров. Вообще, все эти фокусы с допингом – глупость, тем более сейчас, когда к нам такое пристальное внимание. Надо просто старательно тренироваться и держать режим.

– Режим – это хорошо, но ведь дело молодое, наверняка и на дискотеку хотелось сходить, и в кино с девушкой...

– Хотелось-то хотелось, но, если у тебя есть цель в спорте, «хотелки» надо ограничивать. Когда я стал, как говорится, заметным, некоторые мои новосибирские знакомцы говорили – тебе повезло, а нам вот не повезло. Но когда я бежал после школы на тренировку, они пили пиво за гаражами и посмеивались надо мной – вот, мол, бегает, чудик.

– «Набегали» вы на длиннющий список побед, и легко они не давались. Но всё же какая победа – самая-самая?

– Если говорить о самых трудных, к ним бы я отнёс каждую победу на чемпионате Союза. Это тяжелейшие и от этого очень почётные достижения. Конечно, к «самым-самым» надо отнести и победы на Олимпийских играх. На первой Олимпиаде, в Сеуле в 1988 году, было огромное волнение, и когда я выходил на схватки, ковра под ногами не чувствовал. На второй Олимпиаде, в Барселоне, уже была уверенность в своих силах, и именно тогда появились расчётливые борцы, предпочитавшие особо со мной не «пластаться», чтобы сохранить силы для других поединков. Очень сложной была Олимпиада в Атланте, куда я приехал с незажившей травмой, но сумел в финале выиграть у американца Гаффари со счётом 1:0.

– Говорят, здоровенный Гаффари даже заплакал после этого поединка. Как вам удалось не «забронзоветь» при вашей-то оглушительной славе? Вы что, однажды сказали себе: Сан Саныч, не «бронзовей»?

– Ну, я сам с собой так почтительно ещё не разговариваю. А если серьёзно, надо относиться к себе проще и трезвее. Моя мама, светлая ей память, однажды сказала: сынок, если стакан разбился, значит, кто-то этот стакан разбил. Если ты винишь в этом не стакан, а себя, тебе проще будет жить. И она была права.

– Мне рассказывали, что вы в Новосибирске как-то отметили окончание соревнований тем, что повели целую толпу борцов в театр «Красный факел».

– Интересно, а кто это вам рассказал про поход в театр?

– Да слухами земля полнится...

– Дело было так. У нас в Новосибирске проходил командный Кубок России, ребята боролись в цирке, как во времена Ивана Поддубного. И после соревнований мы решили сводить борцов в театр «Красный факел», это красивое здание в стиле сталинский ампир, с кумачовыми креслами в зрительном зале. Там шла английская пьеса «Братья по крови», а мы, борцы, тоже ведь друг другу братья по крови. Да и все мы, россияне, живущие в огромной стране, – тоже, как ни крути, братья по крови. И надо было видеть, как ребята, многие из которых впервые в жизни попали в театр, смотрели эту пьесу.

– Вы долго были депутатом Госдумы, сейчас вы сенатор. Как быстро освоились в политике после ухода из спорта и насколько власть меняет человека?

– О, меня власть сильно изменила – я научился быстро повязывать галстук. А вот значки носить пока не научился. Сейчас больше сижу, больше пишу, больше разговариваю и намного меньше тренируюсь, мне этого не хватает и физически, и морально. Всё как-то сразу изменилось, я даже испугаться не успел.

– Вы участвовали в разработке многих законопроектов – и в Думе, и в Совете Федерации. Какой из этих документов, по-вашему, самый важный?

– Двадцать лет назад я бы назвал закон о спорте. Но сейчас понимаю, что это не самое значительное достижение. А вот когда мы принимаем бюджет страны, это по-настоящему важно для всей нашей страны. Не менее значимым считаю принятие поправок к Конституции. Это Конституция сильного, а не «растерянного» государства, в отличие от Конституции 1993 года.

– Не чувствуете себя чужаком в политической жизни? Если честно: не появляется иногда желание, извините, врезать кому-нибудь?

– Чужаком не чувствую, желание появляется, но галстук мешает.

– Есть такой стереотип: все спортсмены, кроме разве что шахматистов, – тупицы с большими кулаками и маленькими мозгами. Но многие борцы – и вы в том числе – имеют вполне заслуженную репутацию интеллектуалов. Для вас это тоже своего рода вызов?

– Всё, что я делаю за пределами спорта, – вызов. Я много читаю, но у меня никогда не возникало желания похвастать эрудицией. Знания – это то, что со мной, вот что главное, и это придаёт уверенности в себе. Сильным быть намного интереснее, чем слабым, сильному и удача улыбается чаще.

– Как сказал один умный человек, «сильный спокойнее».

– Очень точное определение, полностью с ним солидарен.

– Давайте поиграем в игру «короткий вопрос – короткий ответ». Недавно прочитал в Википедии, что «Карелин одержал 888 побед». А над каким мифом о себе больше всего смеётся Александр Карелин?

– Да над всеми и смеюсь, но я, наверное, знаю ещё не все истории про себя.

– Что больше всего ценит в людях Александр Карелин?

– Последовательность и способность принимать решения.

– А чего не простили бы никогда и никому?

– Предательства.

– Вы часто ошибаетесь в людях?

– К сожалению, случается и такое. Но жизнь богата на встречи с разными людьми, и не надо бояться ошибиться в человеке. Большинство-то – хорошие люди.

– Говорят, вас звали сниматься в Голливуд? Наших туда почему-то приглашают только на роли идиотов или мордоворотов.

– Ха-ха, во второй номинации мне можно сниматься без грима. Позвали в Голливуд на смотрины, но дальше, слава Богу, дело не пошло.

– Вы прожили в большом спорте яркую жизнь. Повторили бы всё сначала?

– Да, но при условии сохранения физических кондиций, что были, например, в двадцать лет, а иначе стану живой иллюстрацией к грустному – «если б молодость знала, если б старость могла».

– В спорте вы дошли до самых высоких вершин. Но жизнь всё же длиннее спортивного века, и у человека всегда есть цель. О чём мечтает Александр Карелин сегодня?

– О том, чтобы мы ценили сегодняшний день, помнили, что жизнь богата на события, и перестали всуе употреблять громкие слова. А ещё хотел бы, чтобы мы научились наконец хотя бы пытаться понять человека, прежде чем выносить о нём свои суждения. Тогда, может, и жизнь станет лучше.

Беседу вёл
Григорий Саркисов


https://lgz.ru/article/16-6781-21-04-2021/s-zolotoy-medalyu-na-slomannykh-ryebrakh/
завтрак аристократа

Писатель Святослав Рыбас: «Война на книжном рынке не затихает»

Игорь СИРЕНЕВЫЙ

13.04.2021

Фото: www.rsvk.cz



Писатели стремятся под крыло Минкультуры.

После упразднения «Роспечати» российская литература может остаться «бесхозной». Предыдущие 15 лет, как считают многие, главной фигурой здесь был могущественный замглавы ведомства Владимир Григорьев, вкусы которого во многом определяли литературный «ландшафт». Сейчас, судя по всему, «эпоха Григорьева» наконец-то близка к завершению. Ряд литературных деятелей обратились в правительство с просьбой передать кураторство литературы Министерству культуры. О том, зачем это нужно, рассказывает Святослав Рыбас — писатель-историк, драматург, председатель Экспертного совета Национальной премии «Лучшие книги и издательства года».

— Как развивался в последние годы книжный рынок, каковы основные тенденции, плюсы и минусы?

— До пандемии рынок составлял 70 млрд рублей. По данным Российской книжной палаты, в 2019 году было выпущено 115 171 название книг и брошюр тиражом 435,1 млн экземпляров. За минувший год тиражи упали на 19%. С 2008 по 2019 год количество выпущенных книг и брошюр в стране снизилось на 6,6%, их совокупный тираж уменьшился на 42,8%, а совокупный листаж выпущенных изданий сократился почти вполовину — на 46,4%. Более половины наименований (55,2%) всех книг и брошюр выходят тиражом менее 1000 экземпляров. Но еще 12 лет назад доля таких изданий едва превышала 40%. Зато растут интернет-продажи. Доля электронных книг приближается к 15%, а выручка — к 10 млрд рублей. Предполагается, что в ближайшие 4 года емкость рынка электронных книг будет расти в среднем на 30% в год.

Чтению печатных книг среднестатистический россиянин старше 16 лет отводит 15 минут и 36 секунд в сутки. Если в 1990 году в России один книжный магазин приходился на 17 тыс. человек, то в 2018 году — на 147 тыс. человек. В Москве на 100 тыс. человек книжных магазинов в два-три раза меньше, чем в Париже, Мадриде и Риме. На рынке доминируют сетевые магазины, они покупают книги у своих издательств по минимальной цене, а продают с наценкой в 100–200%. При этом автор получает копеечный гонорар, исчисляемый не от продажной цены магазина, а от отпускной цены издательства.

Что ждет книжный рынок? Прогнозы очень сдержанные. Тем не менее книгоиздание — это социально значимая отрасль, и государство обязано о ней позаботиться.

Ваша оценка того, как развивалась в последние два десятилетия отечественная литература. Что влияло на ее развитие?

— Влияли два экономических кризиса, тревожные представления о будущем, неизжитая психологическая травма от распада СССР, отсутствие государственной политики в книгоиздании, девальвация.

— Справедливо ли утверждение, что во многом образ отечественной литературы формировался по представлениям замглавы «Роспечати» г-на Григорьева, который имел серьезные рычаги влияния через распределение грантов и премий и поддержки тех или иных авторов?

— Утверждение справедливо. Григорьев — крупная и влиятельная фигура в книгоиздательском бизнесе. Однако у литературного сообщества большие сомнения в его эффективности.

— Может ли быть случайностью, что подавляющее большинство лауреатов престижных литературных премий России сначала печатались в редакции Елены Шубиной, которая в свое время работала с г-ном Григорьевым в издательстве «Вагриус»?

— Предпочтения Владимира Григорьева известны всему литературному сообществу.

— С чем связана недавняя ликвидация «Роспечати» чисто техническое решение в рамках реорганизации правительства или это закат «эпохи Григорьева»?

— Его «эпоха» не завершена. Сегодня мы живем вчерашним днем, не замечаем, что вокруг идет настоящая гуманитарная революция. Как всякая революция, она не спрашивает, готовы ли мы к переменам и что с нами будет завтра. Колоссальные объемы информации и скорости связи определяют качество, глубину государственного управления и самой человеческой жизни. Человек, особенно молодой, становится автономным микрогосударством, самостоятельным с одной стороны и беззащитным — с другой.

Мы стоим на плечах традиционной культуры, обеспечивающей единство страны и духовную общность граждан, которую невозможно ничем заменить и которая тем не менее подвергается жестокой эрозии. «Девятый вал» информации создал новую реальность, «информационный колониализм», на который в последнее время пытается отвечать государство. Но, оказывается, оно само находится в зоне турбулентности. Можно создавать атомные электростанции и ледоколы, уникальное оружие и первоклассные зерноуборочные комбайны, но не уметь передать молодежи нравственные, моральные, этические ценности, основу национальной самобытности.

Интернет и социальные сети — это не Сцилла и Харибда, не религиозная секта и не притон наркоманов. Это рельсы, по которым мчатся наша история, культура, представления о будущем, ошибки, преступления. На них все, что угодно, — и Евангелие, и «Майн кампф». То есть проблема в содержании, культурных ценностях, нравственных и эстетических идеалах, литературе.

Новая реальность породила новый тип межгосударственного соперничества — «ментальные войны». Российскому государству, не имеющему внятной идеологии, приходится нелегко.

Более того, я вижу, что наши государственные мужи не могут правильно организовать доступ к культурным ценностям и, соответственно, их защиту. Будучи опытным работником литературного фронта, с прискорбием констатирую, что литература и книжное дело находятся в глухом углу культурной политики. Книга как кратчайший путь к мозгу элиты брошена в стихию рынка, в котором доминируют американец Стивен Кинг (по данным Российской книжной палаты, в 2019 году издано 163 книги тиражом 1103,0 тыс. экземпляров), следом — с большим отрывом российские авторы детективов Дарья Донцова, Татьяна Устинова, Татьяна Полякова и т. д. Это ни хорошо ни плохо, а медицинский факт. Но что думает об этом главный заказчик? И есть ли он вообще?

Говоря о конституционном праве на доступ к культурным ценностям, имею в виду то, что Министерство культуры, координируя и финансируя кинематограф, театр, библиотеки, музеи, картинные галереи, к сожалению, не имеет права заниматься книгоизданием и литературой. До последнего времени этим занималась ныне упраздненная «Роспечать», которой руководили М. Сеславинский и В. Григорьев. Теперь же ими ведется активная деятельность, чтобы пристроить отрасль в Министерство цифровизации, но ни в коем случае не в Министерство культуры.

Почему? Думаю, что сторонники «цифровизации» ведут борьбу за контроль книжного рынка, иначе трудно объяснить их позицию.

Однако представьте, что мы находимся в 1941 году 22 июня и что создание легендарной песни-набата «Вставай, страна огромная» должны курировать министерство торговли (рынок!) или департамент пишущих машинок министерства промышленности (цифра!). Это выглядело бы как оперетка. А ведь в реальности имеем дело как раз с такой опереткой. Союз писателей России неоднократно обращался к М. Сеславинскому и В. Григорьеву с просьбой о сотрудничестве и всякий раз получал отказ. Последний ответ был издевательским и саморазоблачительным.

«Как вам известно, Конституцией Российской Федерации (статья 44), действующим законодательством, в нашей стране гарантируется свобода литературного, художественного, научного, технического и других видов творчества, независимость творческих организаций, в связи с чем было бы странным видеть Союз писателей России в чьем-либо подчинении — будь то «Роспечать» или Минкультуры России. Считаем, что такая постановка вопроса дискредитирует «единственную Всероссийскую писательскую организацию».

Нам представляется логичным и очевидным, что родным причалом для писателей является Родина, а не государственные органы, а источником вдохновения — талант и творческий взгляд на жизнь, а не гранты… В связи с вышеизложенным, не видим оснований и возможностей для передачи функций «Роспечати» в части, касающейся Союза писателей России, в Минкультуры России. (Из письма руководителя «Роспечати» М. Сеславинского председателю Союза писателей России Н. Иванову от 24 декабря 2019 года.)

Итак, «родным причалом для российских писателей является Родина, а не государственный орган». То есть Российская Федерация, от имени которой выступал чиновник, российскому сироте-писателю является мачехой.

Кто же эти господа такие, чтобы вещать от имени Родины? Российские писатели обратились за разъяснением к председателю Правительства РФ М.В. Мишустину и ждут ответ.

— Как вы оцениваете создание Ассоциации писателей во главе с Сергеем Шаргуновым? Может ли она изменить ситуацию и как?

— Создание ассоциации — назревшее решение. Но это только первый шаг. Вопрос не в том, чтобы объединить все шесть союзов писателей, наследников Союза писателей СССР. Тот союз был настоящим писательско-издательским концерном со своей экономикой, каналами связи с ЦК КПСС и правительством, авторитетом книги и автора. И вообще авторитетом культуры. Новая ассоциация без реальной поддержки государства не выживет. Однако это двустороннее движение.

— Что можно сказать о существующей премиально-грантовой системе? Нужно ли ее менять? Нужны ли новые премии и нужны ли прежние? Расскажите о роли вашей премии.

— Существующая премиальная система неудовлетворительна. Да и есть ли сама система? Во Франции учреждено около 1500 литературных премий, есть культ книги. У нас это, скорее, раздача ярлыков… К примеру, я и несколько моих коллег — лауреаты Премии правительства России в области культуры (за свои книги). Но, кроме хорошего, мы получили и кое-что унизительное. Дело в том, что согласно закону о пенсионном обеспечении лауреаты государственных премий получают определенные льготы. В нашем случае Пенсионный фонд решил, что Премия правительства не является государственной и льгот не будет. Тогда позволительно спросить: правительство — орган государственного управления или кооператив?

Я был одним из инициаторов Национальной премии «Лучшие книги и издательства года». Ее учредили в 2000 году Российская государственная библиотека, «Литературная газета», Русский биографический институт, культурно-просветительский центр «Орден». Она не имеет денежного содержания, лауреатам вручают диплом, медаль и прославляют в «Литературной газете». Скромно? Да, небогато. Но учтите, что согласно социологии книгоиздания только что выпущенная книга «живет» в литературном мире всего 20 минут, потом ее сменяют сотни новых. Наша задача — продлить внимание к литературе и писателям. Время беспощадно, мы реагируем на эту реальность. Мы отмечаем книги в широком спектре: художественная литература, история, наука и т. д. Это единственная подобная премия. Критерий — актуальность и универсальность. Стараемся быть панорамными, насколько это возможно. Что имеем в виду? Прежде всего, ведущуюся против России «войну историй», фрагмент общей «гибридной войны» (формула Генерального штаба).

— Почему вы хотите, чтобы литературу «передали» Минкультуры? Что это изменит?

— Попытки запихнуть литературу и издательства в Минцифры обосновываются отношением к ним, как к обыкновенным носителям информации, что исключает возможность содержательного диалога правительства с представительным отрядом творческой интеллигенции. В начале было слово», но никак не «цифра».

— Есть ли какое-то позитивное мнение на этот счет в Министерстве или вы действуете «наугад»? Может быть, в Минкультуры это никому не нужно?

— Министерство занимает очень конструктивную позицию.

— Как конкретно в вашем представлении Минкультуры будет курировать литературу? Новый департамент? Замминистра? Какие вопросы они будут решать, какой бюджет им нужен?

— А что дает Министерство кинематографу, театрам, музеям, библиотекам? Финансовую поддержку и своеобразный государственный заказ. Мы перестали быть читающей страной. Молодежь не знает и не умеет мыслить о будущем. Болонская система и бесконечные реформы образования подарили молодежи ЕГЭ и разучили читать, ценить творчество. Сокращены уроки литературы и русского языка. А будущие писатели, ученые, инженеры выходят из школ, а не из департаментов.

Государство не может заставить молодых людей читать качественную литературу, но оно может создать соответствующие стимулы и формировать правильные настроения в обществе. Для формирования устойчивого интереса к гуманитарным знаниям Министерство культуры может стать организатором и вдохновителем новой просветительской программы. С участием Министерства просвещения, Министерства высшего образования, Министерства обороны (суворовские и кадетские корпуса, военные училища).

Предлагаем во время вступительного конкурса ЕГЭ проводить собеседования с абитуриентами по знанию истории и литературы: по результатам собеседований (по желанию и по рекомендованным вузом спискам литературы) молодые люди получат дополнительные баллы к своим аттестатам ЕГЭ, что, безусловно, повысит их возможности стать студентами. Девиз акции: «Не зная основ культуры, нельзя стать успешным».



завтрак аристократа

Александр Балтин 20 лет без Бориса Рыжего 07.05.2021

20 лет без Бориса Рыжего


7 мая 2001 года известный екатеринбургский поэт покончил с собой в возрасте 26-ти лет. Земная жизнь его в этот день завершилась, чего не скажешь о литературной...

1

Есть ощущение основных красок: изначальных верных: красок слов, созвучий, ощущений – и причастный к их тайне поэт звучит такою подлинностью, что не спутаешь ее с просто умением писать стихи…

Борис Рыжий ошеломлял: используя такие старые, будто давно запылившиеся слова, он писал панорамы жизни совсем не привлекательной, но оторваться от чтения было невозможно.

Стихи запоминались сразу: частями, строчками; стихи, пропитанные шлянием по кривым и едва ли красивых переулкам, набитые драками, приблатненной лексикой, стихи пацана с городской окраины, хотя таким поэт не был.

Возникало… например, так:

...В снежки играют мокрые солдаты –

они одни, одни на целом свете...

Как снег чисты, как ангелы – крылаты,

ни в чем не виноваты, словно дети.

И сложно было объяснить, какой магией заряжены были простейшие строки, почему, сквозь слезы, мерцавшие за ними, чувствовался огромный дар, и врезались они в память, вливались в него такою чистотой, что самому хотелось плакать.

…словно языки небесного огня: высочайшие, запредельные – мерцали за иными строками Рыжего:

Я жил как все – во сне, в кошмаре –

и лучшей доли не желал.

В дубленке серой на базаре

ботинками не торговал,

но не божественные лики,

а лица урок, продавщиц

давали повод для музы`ки

моей, для шелеста страниц.

Ни славы, милые, ни денег

я не хотел из ваших рук…

Любой собаке – современник,

последней падле – брат и друг.

  

Чего здесь больше: потаенной мудрости, неожиданной в столь молодом, пьющем, дерущемся человеке, или феноменального дара, держащегося больше на озарении, нежели на работе – сложно ответить.

Предчувствие гибельности томило Рыжего изначально: частое ощущение – стих последний, и подвешен он на светящейся нитке, вот-вот оборвется она…

«Погадай мне, цыганка, на медный грош…»

«Полусгнившую изгородь ада / По-мальчишески перемахну…»

Написать такое невозможно – только услышать.

И читать надо – вслушиваясь: в такую таинственную музыку, что гудит за пределами простейших слов…

И лучше все же читать Рыжего, чем писать о нем.

2

Неповторимость интонации и ощущение чуда: два ощущения не оставляют при чтении стихов Бориса Рыжего.

Метафора всегда двойственна – сравнивая два предмета, или явления, поэт уточняет их место в мире, лишая их при этом индивидуальности. Метафор мало в стихах Рыжего, и, хотя порою они блестящи: «Там жизнь обнажена, как схема…» – не в них суть.

Суть в гипнотическом воздействии стихов на читателя, когда из простейших комбинаций слов вырастает (будто от соприкосновения слов высекаются искры нот) черная музыка – черная только сначала, ибо, если вчитаться, вслушаться, пронизана она золотыми нитями (в том числе жалости, сострадания ко всем малым сим), что тянутся к высоте, от какой и исходят стихи.

Сила бывает примитивной, низовой, бывает умной, но бывает и такой:

Мне дал Господь не розовое море,

не силы, чтоб с врагами поквитаться –

возможность плакать от чужого горя,

любя, чужому счастью улыбаться.

   

Редкий дар редкой душевной силы. Она – душа Бориса Рыжего – очевидно была нежной, и, несмотря на задиристость, подчёркнутое пацанство Бориса, к нему самому вполне применима формула Китса: Мир слишком груб для меня.

О! этот мир – разливающийся успехом, пьянством, драками, поэзией – мир у берегов розового моря, когда один эпитет становится космосом, сливающимся с морем... может быть, человечества.

Мрачны ли стихи Рыжего? В них избыток смерти, жизненного свинца, приблатненной лексики, ощущение скорого своего финала постоянно, но подлинностью, нежностью своей, сентиментальностью, пусть даже и алкогольной, жестким мастерством тянутся они волшебными цветами к свету.

По-разному можно понимать богослужение: примитивно-кондово – выполняй предписания церкви, и будет тебе рай, или используя метафизические, мистические толкования визионеров... а можно считать богослужением развитие себя, своего огромного дара, развитие, растянутое на всю – такую длинную, невыносимо короткую жизнь поэта Бориса Рыжего.

А про подлинный рай мы ничего не знаем.

               

3

Его стихи точно звучат из глубины бездны: таинственной, как Де профундис:

Едва живу, едва дышу,

Что сочиню – не запишу.

На целый день включаю Баха.

Летит за окнами листва,

Едва-едва, едва-едва,

И перед смертью нету страха.

Эта бездна не может быть познана, она угадывается предчувствиями, сложными ощущениями, она передаются только тонкими созвучиями стихов.

Она высока и величественна.

Стихи Рыжего трагичны, но и светлы: той высотой, ради которой необходимо сжигать себя…

Пусть всем земным огнем, который можно выдумать, который предлагает бытие обыденное, самое обыкновенное: Я жил, как все…

Но – слышал иначе, иначе воспринимал реальность, иначе выстраивал отношения с нею.

Бездна открывается: или черный лед блестит из-под снега.

Бездна открывается, чтобы коснуться других через самые простые, именно так организованные слова, чтобы протянуть свои сияния – страшные порой к ним; и зажгутся огни рябины, и мальчик, пишущий стихи, проводит ладонью по лицу…

Посыплется осень, пройдет запой, наступит вечность…

4

Он протаскивал в игольное ушко кошмара реальности буйную радость существования, обдирая ее в кровь…

Он созидал стихи по некоему волшебному сценарию, очевидному только ему – когда простые, привычные слова, составленные в нехитрые вроде бы строчки, вспыхивали магическим огнем – таинственным, как черный лед, припорошенный сдобным снегом…

Он любил боль и горе – с истовостью аскета – и рвался вдаль от их постоянных прикосновений, паря в своих стихах над адом трансазиатского бытия с его водкой, драками, ментами, психами, подлыми подворотнями, гнилостным запахом помоек; и вводил ангелов в стихи также естественно, как собутыльники входили в его дом…

Хотя подлинный его дом воздушен, легок, беспечален, оттуда даже к Господу обратиться совсем просто, как к отцу…

Он оставил драгоценные пригоршни строк, в которых алхимическое преобразование реальности было естественным, как аромат нагретой солнцем земли, или запах первоснежной чистоты – и реальность, не желая терпеть такой игры с собою, вытолкнула его из недр своих, как никогда не сможет вытолкнуть его магические, гипнотические стихи…



https://lgz.ru/online/20-let-bez-borisa-ryzhego/

завтрак аристократа

Мария Залесская Слова и музыка Сергея Прокофьева 21.04.2021

130 лет назад родился великий русский композитор


Слова и музыка Сергея Прокофьева


Есть такое понятие – музыкальный писатель. Не только музыковеды-теоретики, но и многие композиторы обращались к художественному слову, сами сочиняли либретто для своих опер, занимались музыкальной критикой, писали даже целые философские трактаты. Но в подавляющем большинстве на первый план они всегда ставили музыку. Так, к примеру, Моцарт настаивал на том, что для него как для композитора «поэзия – послушная дочь музыки». Что бы он сказал, услышав от собрата-музыканта такое: «Всё утро с увлечением читал рассказы Куприна. Я и не знал, что у него такие отличные рассказы, и технически сделаны очень хорошо. Ах, отчего я бросил мои! Но я вернусь к ним. Честное слово, у меня большая любовь к писанию, но композиторство заело»?!

Даже не верится, что слова эти принадлежат Сергею Сергеевичу Прокофьеву. Опустим сразу эпитеты «гений мирового масштаба», «новаторский стиль», «пианист и дирижёр от бога» и т.д. На страницах «Литературной газеты» на этот раз мы будем говорить о Прокофьеве не как о Музыканте, но как о Литераторе. Хотя, конечно, совсем обойти тему музыки не получится. Итак, перед нами музыкальный писатель. Вернее, литературный композитор.

...В 1900 году Серёжа впервые посетил в Москве оперный театр. Судьбоносное волшебство! Спектакли произвели на девятилетнего мальчика такое сильное впечатление, что он загорелся идеей создать собственную оперу. Где взять либретто? Конечно, написать самому! Всего через полгода опера «Великан» была готова, и с тех пор литература и музыка в жизни Прокофьева пошли рука об руку, борясь за пальму первенства.

Вначале победило слово. Прокофьев всерьёз обратился к жанру рассказа. Самым первым его писательским опусом стала любовная история под названием «Мерзкая собака». За ней последовала «Сказка про гриб-поганку» – творческая аллюзия к собственным впечатлениям от прогулок по лесу, полному «огромных красных мухоморов». А чего только стоят одни названия некоторых рассказов: «Ультрафиолетовая вольность», «Какие бывают недоразумения», «Они лежали в курительной.», «Умерев, часовщик.»!

Но, пожалуй, наиболее оригинальным, полным скрытого символизма получился фантастический рассказ «Блуждающая башня» про учёного-ассириолога, разгадывающего запретные тайны Вавилонской башни. Философская параллель со сбежавшей из Парижа Эйфелевой башней рождает потрясающий зримый образ. Только представьте: башня «вышла из города по кратчайшему направлению, стараясь ступать осторожно, не разрушая домов. Её железные ноги попадали на середины улиц, на пустынные бульвары, во дворы и только в немногих местах наступали на постройки, обыкновенно там, где не было другого свободного места.»

За два года, с 1917-го по 1919-й, Прокофьев написал более десяти рассказов (некоторые сохранились лишь частично). «Если буду писать так в течение сорока лет, то триста двадцать рассказов. Солидный писатель», – мечтал он в дневнике. «Солидного писателя» не получилось – на композитора заявила свои права музыка.

Правда, и тут не обошлось без литературы! Фёдор Михайлович Достоевский. Сюжет его «Игрока» не отпускал Прокофьева до тех пор, пока не воплотился в музыку в 1916 году. Либретто композитор, разумеется, написал сам. Показательно, что благословение на некоторые диктуемые сценическим жанром переделки оригинала Прокофьев получил лично от Анны Григорьевны Достоевской, второй жены писателя.

Жаль, что объём статьи не позволяет даже упомянуть все произведения Сергея Сергеевича, связанные с Книгой, – не то что дать им хотя бы краткий анализ с литературной точки зрения! Опираясь только на них, можно было бы составить целую антологию мировой литературы!

Острый психологизм Достоевского сменил Карло Гоцци с его сказками-буффонадами («Любовь к трём апельсинам», 1919). Затем настала очередь символиста Валерия Брюсова («Огненный ангел», 1927). Про автора либретто в обоих случаях повторять не будем.

В 1936 году по инициативе Наталии Ильиничны Сац для её Центрального детского театра Прокофьев написал симфоническую сказку для чтеца и оркестра «Петя и Волк». Интересно, что текст сказки печатался отдельно от нот в виде детской книги и сказка быстро стала считаться народной. Высшая похвала для автора!

А вот либретто оперы «Семён Котко» (1939) по повести Катаева «Я, сын трудового народа» Прокофьев создавал уже | в соавторстве – на равных! – непосредственно с Валентином Петровичем.

<з Соавторство – отдельная тема не только в творчестве Прокофьева, но и в его, можно сказать, личной жизни. Начиная с «Обручения в монастыре» (1946) по сюжету «Дуэньи» Ричарда Шеридана, он создавал либретто уже совместно со своей будущей второй женой Мирой Мендельсон. Она же помогала мужу и при написании «Повести о настоящем человеке» (1948) по Борису Полевому. Но главное, принимала непосредственное участие в создании шедевра – мировой музыки вслед за мировой литературой! – оперы «Война и мир» (1952).

Да, настала очередь Толстого, который, кстати, в своё время признавался: «Музыка заставляет меня забыть себя, моё истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не своё положение».

Мира Мендельсон-Прокофьева вспоминала: «Война и мир» была первым произведением, прочитанным мною Сергею Сергеевичу вслух... Когда я дошла до страниц, описывающих встречу раненого князя Андрея с Наташей, Сергей Сергеевич сказал мне, что чувствует эту сцену как оперную, и именно с этого момента начал думать о «Войне и мире» как оперном сюжете».

Прокофьев чувствовал музыку как литературу, а литературу – как музыку. Недаром авторитетный музыковед Елена Долинская, автор монографии «Театр Прокофьева», к примеру, отмечает: «.рассказ «Ультрафиолетовая вольность» написан в трёхчастной форме с кодой, отражающей материал середины (АВА1в). Данная структура нормативна для развёрнутой оперной сцены. Например, в опере «Война и мир».

И только композитор такого – именно литературного – дарования мог настолько глубоко проникнуть и понять самую «душу» Шекспира, чтобы перевести трагедию на язык чистой музыки. «Ромео и Джульетта» (1935). Не нужно никаких слов. Лучше всех уже сказала первая исполнительница партии Джульетты Галина Сергеевна Уланова: «Если бы меня спросили, какой должна быть музыка «Ромео и Джульетты», я бы ответила – только той, что написал Прокофьев».

А что же его чисто литературное творчество? Если рассказы считать «музыкальными миниатюрами», то «крупный жанр» также не был оставлен им без внимания. Стоит только открыть «Автобиографию» и «Дневники», и понимаешь, что заставило Сергея Михайловича Эйзенштейна признать: по масштабу писательского таланта «Прокофьеву равен только Стендаль». Остаётся только «передать слово» самому Художнику: «Если бы я был не композитором, я, вероятно, был бы писателем.»


Слова и музыка Сергея Прокофьева


https://lgz.ru/article/16-6781-21-04-2021/slova-i-muzyka-sergeya-prokofeva/

завтрак аристократа

Дм.Нутенко Словно струну оборвал 21.04.2021

По праву или нет Фет свысока глядел на Некрасова


15-13-1480.jpg
Тихий лирик Афанасий Фет.
Фото М.Б. Тулинова




«Молчи, поникни головою,/ Как бы представ на страшный суд,/ Когда случайно пред тобою/ Любимца муз упомянут», – писал Афанасий Фет в стихотворении «Псевдопоэту». Многие (хотя и не все) считают, что адресатом этого стихотворения был Николай Некрасов. Но по праву или нет Фет свысока глядел на Некрасова?

Каждый раз, как попадается мне на глаза томик Фета, невольно вспоминаю слова, сказанные о его стихах Дмитрием Быковым. Они – под одобрительный смешок аудитории – были произнесены на одной из публичных лекций, выложенных в интернете. Смысл был примерно такой: «Шепот, робкое дыханье, трели соловья» – все это замечательно, но дальше этих строк никто теперь уже и не помнит. Да и со всеми прочими стихами этого тихого и не слишком-то везучего лирика дела обстоят примерно так же. Смешно даже и сравнивать его с Некрасовым. Некрасов в поэзии столько всего умел, что десятка лекций не хватит, чтоб рассказать.

Этого неудачника не вовсе, конечно, забыли. Не совсем понятно почему, по правде говоря, но это факт. Говорят о нем иногда. Ну, пускай: не все ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из прошедших по этой земле, как сказал когда-то Иван Бунин, объясняя, почему он решил сделать главным героем своего рассказа обыкновенного пса. Знакомьтесь, сказал, вот этот пес с экзотическим именем Чанг, собака из далекого Китая. И, даже не попросив прощения, стал живописать недоуменно притихшей публике бредовые собачьи сны.

Вот и этот пресловутый Фет – он тоже жил на этой земле, конечно. Жил, весне радовался, жужжал, как тот майский жук свою весеннюю песню. Жужжал, жужжал, да и смолк однажды: «Словно струну оборвал жук, налетевши на ель». Пришел ему срок замолчать, и застыл он навсегда в не слишком-то драгоценном янтаре. Такая вот ему цена, этому тихому лирику, написавшему коротенькое стихотвореньице, которое все знают, но никто не помнит до конца.

Но вот хочу сказать про другое его стихотворение. Вот про это:

Не могу я слышать этой

птички,

Чтобы тотчас сердцем

не вспорхнуть;

Не могу, наперекор

привычке,

Как войдешь, – хоть молча

не вздохнуть.

Ты не вспыхнешь, ты

не побледнеешь,

Взоры полны тихого огня;

Больно видеть мне, как

ты умеешь

Не видать и не слыхать меня.

Я тебя невольно беспокою,

Торжество должна ты

искупить:

На заре без туч нельзя

такою

Молодой и лучезарной быть!

Знаете, что меня больше всего поражает? Дата под этой вещью. 16 февраля 1892 года. Смотрю на нее и думаю – что это? Может, это он так со своей сиделкой заигрывает? 1892 год – год его смерти, а умер он стариком. Вы можете представить себе умирающего старика, который стал бы заигрывать со своей молодой сиделкой и не выглядел бы при этом жалким? А ведь это одно из лучших стихотворений русской любовной лирики. Трудно вспомнить что-то равное ему. Ну вот перечитайте хотя бы его последнюю строфу. Она так хороша, что невольно хочется сказать: «Сколько восхвалений слышали женские уши! Сколько шутливых обращений от мужчин, которые не остались к ним равнодушными! И ни один юноша за тысячи лет существования мира не нашел для своих слов такой богатой интонации, как этот умирающий старик!» А вы говорите, чудес не бывает.

Ну, пусть это преувеличение, но разве можно выразить восторг, не прибегая к преувеличениям? Да я все же думаю: не так уж далеко оно от истины. Есть ли рациональное объяснение этой тайны? Если вы снизойдете до меня и поведаете мне его – по гроб жизни буду вам благодарен.

...Нужно сказать, что молодые и лучезарные потомки оценили по крайней мере одну строчку этого стихотворения. Не буду указывать пальцем, поройтесь в своей памяти, и на одной из ее полочек, там, где хранятся популярные шлягеры, вы ее найдете – эту строчку про то, что нельзя быть красивой такой. Немного изуродованную, включенную черт знает в какой контекст, но найдете.

Ну, хотя бы так... Как по мне – любому поэту можно только пожелать, чтобы выпала ему такая удача. Чтобы сочинил он на самом своем закате любовную строчку, которую бы через сто с лишним лет кому-нибудь захотелось украсть. Или, если выразиться более деликатно, – захотелось бы, чуть изменив, вставить в свое стихотворение.

Но только мало для этого быть даже тысячу раз замечательным, как Некрасов. Нужно хотя бы однажды ослепительно сверкнуть, как Фет. Воистину небесный огонь горит в его строках. И – боже! – сколько их у него!

завтрак аристократа

Светлана Рябова "Барышни и дамы катались декольте..." 31.03.2021

История первого круглогодичного катка в России





В канун Нового, 1912 года петербуржцев ждало грандиозное открытие доселе невиданного заведения. Владельцы сада "Аквариум" на Каменноостровском проспекте братья Александровы, купцы первой гильдии, задумали устроить каток с искусственным льдом, где можно кататься круглый год: летом, спасаясь от зноя, а зимой - от холода.
"Дворец льда" в Санкт-Петербурге. 1912 г."Дворец льда" в Санкт-Петербурге. 1912 г.
"Дворец льда" в Санкт-Петербурге. 1912 г.



И спорт, и высокая кухня

Крытый каток, который также называли "айс-паласом" и "Дворцом теплых льдов" планировали достроить к ноябрю 1911 г., поэтому все лето шла работа по переоборудованию театра "Аквариум"1. Около стройки в любую погоду толпились любопытные зрители, мешавшие не только строителям, но и проезду городского транспорта по Каменноостровскому проспекту. Порой это приводило к недоразумениям и столкновениям между горожанами и полицией - особо буйных забирали в участок2.

В конце ноября 1911 г. газеты Петербурга наперебой анонсировали скорое открытие Дворца льда. Объявления указывали, что во дворце намечено проведение целого ряда увлекательных спортивных праздников с участием знаменитых иностранных инструкторов-конькобежцев - американских и европейских. Не менее ярко, чем сам каток, рекламировали ресторан в роскошном зале в стиле Людовика XIV, с обедами, приготавливаемыми под руководством известного французского кулинара Боне.

Открытие обещали со дня на день весь декабрь - видимо, антрепренеры и сами не знали, когда закончится грандиозное строительство. Наконец, 30 декабря в 3 часа дня в торжественной обстановке Дворец льда был открыт. Церемонию открытия и все спортивные мероприятия провели с музыкальным сопровождением нескольких оркестров попеременно: струнного Лейб-гвардии Преображенского полка, духового Лейб-гвардии 3-го стрелкового Его Величества полка, венгерского оркестра Жана Гулеско и даже джазового Five o clock tea, который до этого играл на скетинг-ринге в московском саду "Аквариум"3.

По предварительной смете стоимость Дворца льда немного превышала 360 000 рублей. Основные расходы приходились на приобретение заграничного оборудования (свыше 200 000 рублей) для создания и поддержания в кондиции ледяного покрытия. Особенно дорого стоили высокопроизводительные компрессоры с приводными паровыми машинами большой мощности, а также трубы для охладителей длиной 8 километров и сложная система для их изоляции. В итоге Дворец льда обошелся братьям Александровым не менее чем в 600 000 рублей, то есть в 1,6 раза больше предполагаемой стоимости.

Неизвестно, откуда у Александровых появилась идея открыть айс-палас, ездил ли кто-то из них за рубеж или узнал от знакомых или из газет о растущей популярности катков с искусственным льдом. Может быть, это была причуда богатых антрепренеров-миллионеров, желание потешить собственное самолюбие модной новинкой, а может, Александровы были уверены в коммерческом успехе предприятия, требовавшего столь огромных денежных вливаний? Ответов на эти вопросы мы уже не узнаем.

Установка для производства искусственного льда.



Вода, земля и медные трубы

Катки с искусственным льдом впервые появились в Лондоне в 1840-е гг. Правда, тогда еще не существовало технологии замораживания льда, и вместо него использовали свиной жир, различные соли и посыпали все сверху толченым мелом. Это было дорого и сложно, поэтому катки устраивали небольшими по площади. Лед на катке Glacerium, открытом в 1844 г. в Лондоне, был изготовлен по такой технологии. Правда, этот каток был довольно крупным - 3000 квадратных футов (279 квадратных метров). По периметру его окружали "Швейцарские Альпы", играл оркестр. Соли стоили очень дорого, а животный жир быстро прогоркал и издавал неприятный запах, на который жаловались посетители. Дело вскоре закончилось коммерческим провалом4.

Катки с искусственным льдом (замороженной водой) стали появляться после трагедии, произошедшей зимой 1867 г. в Риджент-парке Лондона. Тогда 40 человек погибли, утонув в озере во время катания на коньках - под ними треснул лед. Появилась необходимость придумать менее опасную альтернативу замерзшим прудам.

Ветеринар и изобретатель Джон Гэмджи придумал, как замораживать мясо для перевозки из Австралии и Новой Зеландии в Великобританию, что позволило применить эту же технологию и на катках. Каток делался на бетонном основании, покрытом слоями земли, травы, досок, на которых лежали медные трубы, наполненные раствором глицерина с водой, перекисью азота и эфира. Сверху трубы были покрыты водой, которая замораживалась под действием труб. Лед получался таким холодным, что каток постоянно покрывал густой туман5.

Гэмджи в 1876 г. и открыл каток с использованием этой технологии, тоже названный Glacerium, сначала в Челси, потом на Кингз-роуд, площадью 12 на 7 квадратных метров. Каток был доступен только держателям членских карт из богатой публики, которая любила кататься на коньках в Альпах, поэтому и здесь видами Альп были украшены стены. Вокруг катка находились галереи для публики, была установлена эстрада для оркестра.

Вскоре Гэмджи открыл еще несколько катков, но все они просуществовали недолго, возможно, из-за недовольства публики слишком холодным льдом и туманом6. Тем не менее технология прижилась, была усовершенствована, и катки с искусственным льдом стали открывать не только в Великобритании, но и в Германии, Австрии, Франции, США, Канаде и Австралии7. Особенную популярность искусственные катки приобрели после того, как в 1908 г. фигурное катание стало олимпийским видом спорта.

Рекламный плакат. Дворец льда в Лондоне. 1893 г.



Самый большой в мире

Интересно, что петербургский Дворец льда строился по образу и подобию лондонского Ice palace, о чем сообщали афиши и сам В.Г. Александров в интервью. Очевидно, речь идет о National Skating Palace, работавшем с конца XIX в., а в 1910-е гг. перестроенном в театр Палладиум. Возведением ледового дворца в Петербурге занималась германская фирма "Квири и Ко", эльзасский завод, под непосредственным руководством инженера-технолога А.Б. Моргулева и архитектора П.М. Мульханова. Для выполнения строительных и мраморных работ фирма наняла итальянских специалистов - братьев Аксерио. Художественную отделку здания поручили французским рабочим и художнику К.А. Вещилову8.

Реклама National Skating Palace. 1898 г. Illustrated London News.



Один из владельцев "Аквариума" В.Г. Александров в интервью "Петербургскому листку" гордо сообщал, что петербургский Дворец льда на 500 квадратных метров будет превосходить самый большой в мире айс-палас площадью 1500 квадратных метров, который находится в Берлине. Площадь одного только катка занимала 1000 квадратных метров9.

Александров привел в интервью целый ряд интересных подробностей об устройстве дворца. Он гарантировал плотный лед высокого качества, свежий и чистый воздух на катке, который обеспечивала современная система кондиционирования. Электрическое освещение ледового дворца провела известная в Петербурге фирма "Сименс и Гальске", системы отопления и вентиляция - фирма "Кертинг". "В архитектурном плане дворец был весьма эффектно оформлен. Колонны и стены помещения для катания, облицованные мрамором янтарного цвета, хорошо сочетались с общей его планировкой. Освещался дворец удобным для зрения мягким оранжевым светом люстр и канделябров. Для удобства наблюдения за катающейся и танцующей под музыку молодежью был устроен двухъярусный балкон, а для отдыха посетителей предусматривались шикарные гостиные и фойе", - восхищались журналисты "Петербургского листка"10.

Им вторили газеты "Обозрение театров"11 и "Вечернее время", подчеркивая изящество и оригинальность идеи: "Приятная новинка в морозные дни - отапливаемый ледяной каток... Мрамор, массивная бронза, в коврах утопает нога, отделка стильна и выдержана, зал залит электрическим светом. Прекрасно оборудована электрическая вентиляция, озонирующая зал нагретым воздухом. Если катание в закрытом помещении пользуется успехом в мягком климате за границей, то у нас при 20-градусных морозах и вьюгах такой каток прямо-таки необходим. Барышни и дамы катались декольте, а кавалеры во фраках без риска схватить насморк!"12. Зимой и летом на катке поддерживалась постоянная "приятная" температура в 16-17 градусов.

Журнал "Огонек" писал в январе 1912 г.: "Владельцы "Аквариума" и "Ice-Palace" гг. Александровы соорудили для изящного конькобежного спорта роскошный белый зал с мраморными колоннами и массивными бронзовыми светильниками, ласкающий взор своей художественной стильностью и благородной выдержанностью. Пышные апартаменты нового спортивного рая, вместе с гигантской холодильной лабораторией и восемью верстами труб для охлажденной до 20 градусов ниже нуля воды, обошлись больше, чем в полмиллиона рублей. Зато ловкие конькобежцы и нарядные дамы столичного бомонда получили возможность красиво резать лед в блестящем, веселом зале, где тепло и уютно, как в великосветской гостиной... Устроенная инженером-технологом А.Б. Моргулевым под треком холодильня сама по себе представляет чудо искусства. Подобные установки можно было наблюдать разве что на международных выставках или в научных кабинетах по машиностроению"13.

Реклама открытия "Дворца теплых льдов". 1912 г.



Вход: днем - рубль, вечером - два

С 11 утра до 7 вечера вход во Дворец льда стоил 1 рубль, с 20.30 вечера до 1 ночи - 2 рубля. Продавались и абонементы: на 30 проходов днем - стоил 20 рублей, на столько же проходов днем и вечером - 30 рублей. Воспитанники высших учебных заведений, учащиеся в форме, и дети платили половину от стоимости. По вторникам и пятницам действовали 50-процентные скидки на вход. В летний сезон, с мая, цены на входные билеты снижали в 2 раза.

Александровы устраивали в ледяном дворце выступления "звезд" - конькобежцев и фигуристов. Посетители могли не только покататься сами, но и посмотреть, как это делают мастера-знаменитости: например, Маргарита Эрик из Берлина, маленький Вилли Фрик из Брюсселя, госпожа и господин Наэс из Норвегии, братья Ватсон из Америки, господин Гаганов из Лондона и другие. В айс-паласе по периметру катка стояли столики, где подавали закуски и прохладительные напитки. Была устроена сцена для концертов и французской борьбы. Примерно так же были устроены заграничные крытые катки. Например, в Берлинском дворце льда устраивалась борьба на коньках14. Любопытно, что акустика в петербургском дворце была настолько хороша, что выкупивший "Аквариум" в 1917 г. бывший артист Мариинского театра А.М. Давыдов решил переоборудовать каток в зал для симфонических концертов15.

Объявление в газете о "Дворце льда" в Санкт-Петербурге.



Из истории первопроходцев

Зима-1912/13 выдалась теплая. Пруды Юсуповского сада не замерзли, первенство России в фигурном катании перенесли в ледяной дворец в "Аквариуме". "Каток "Аквариум", несмотря на доступность его лишь для состоятельных кругов, все же вызвал подъем фигурного катания. Для развития этого вида спорта в связи с возможностью круглогодичной тренировки открывались новые горизонты; но в 1914 г. началась война, в помещении катка был устроен госпиталь, и спортивное предприятие уже затем не восстановилось", - вспоминал знаменитый российский спортсмен Н.А. Панин-Коломенкин уже в советское время16. Правда, в своих мемуарах он почему-то пятикратно увеличил входную плату на каток и уменьшил его размер - очевидно, хотел показать элитарность развлечения и его недоступность для простых людей.

Память подвела и художника М.А. Григорьева. Он вспоминал, что дворец проработал не больше года и стал заурядным шантаном: "Незадолго до немецкой войны Александров построил "Айс-Палас". В большом теплом зале был на полу настоящий слой льда и можно было кататься на коньках. Специальное холодильное устройство не давало льду таять. Однако эта затея не привилась, и "Айс-Палас", не просуществовав и сезона, был закрыт и переделан в обычный шантанный зал"17.

Сад "Аквариум" действительно был переоборудован в лазарет в октябре 1914 г. и несколько лет служил военным госпиталем18. Берлинский дворец льда, открытый в 1908 г.19 как самый большой в мире, с которым соревновался петербургский, тоже закрылся во время Первой мировой. В 1915 г. его владельцы обанкротились, и Дворец льда стал складом для хранения замороженного мяса20.

1. Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга. Ф. 513. Оп. 102. Д. 7760.

2. Николаев Р.В. Петербургский калейдоскоп. Забытые страницы истории Петербурга. СПб., 2007. С. 70.

3. Петербургская газета. 1911. 21 декабря; Вечернее время. 1911. N 26. 27 декабря. С. 1.

4. Littell s Living Age. 1844. Vol. 1, N 4. P. 201.

5. Leeworthy D. Skating on the Border: Hockey, Class, and Commercialism in Interwar Britain // Histoire sociale/Social history. 2015. Vol. 48. N 96. P. 193-213.

6. Harris Martin C. Homes of British Ice Hockey. Tempus, 2005.

7. Metropolis Berlin 1880-1940. Berkeley, 2012. P. 235; Ritter Lawrence S. East Side, West Side: Tales of New York Sporting Life, 1910-1960. NY, 1998; Bale J., Vertinsky P. Sites of Sport: Space, Place, Experience. Routledge, 2004. P. 69.

8. Обозрение театров. 1911. N 1618. 30 декабря. С. 3.

9. Глезеров С. Модные увлечения блистательного Петербурга. М., 2009. С. 158; Петербургский листок. 1911. 10 октября; Николаев Р.В. Петербургский калейдоскоп. С. 71.

10. Петербургский листок. 1911. 10 октября.

11. Обозрение театров. 1911. N 1619. С. 10.

12. Вечернее время. 1911. N 29. 30 декабря. С. 5

13. Открытие дворца теплых льдов // Огонек. 1912. N 2. С. 15

14. The Bystander. Wednesday. 1911. 04 October. P. 24.

15. Театр и искусство. 1917. N 31. С. 526.

16. Панин-Коломенкин Н.А. Страницы из прошлого. М., 1951. С. 200.

17. Григорьев М.А. Петербург 1910-х годов. Прогулки в прошлое. СПб., 2005. С. 18.

18. Театр и искусство. 1914. N 39. С. 771. Сапрыкина Л.Ю. Сад "Аквариум" и его владельцы Александровы. С. 7 // Десятые открытые слушания "Института Петербурга". Ежегодная конференция по проблемам петербурговедения.11-12 января 2003 г. СПб., 2003. С. 83-94.

19. Field. 1908. 14 November. P. 29.

20. Yorkshire Evening Post. 1915. 18 March. P. 3.


https://sportrg.ru/2021/03/31/baryshni-i-damy-katalis-dekolte-istoriia-pervogo-kruglogodichnogo-katka-v-rossii.html

завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 15

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Адмиралтейский остров






В мозаике старинных кварталов
(Дом № 31 по Большой Морской улице)







    Проходя по Большой Морской, обратите внимание на дом № 31. Приглядитесь внимательнее, и вы заметите, что средняя его часть как будто заключена в рамку позднейших наслоений. Если мысленно удалить два верхних этажа и боковые пристройки, то перед нами предстанет небольшое одноэтажное здание в девять окон по фасаду, на высоких подвалах или, как говорили в старину, «погребах». Впрочем, особой надобности напрягать фантазию нет, потому что в коллекции Берхгольца существует его изображение в том виде, какой оно имело более 250 лет назад.




Дом № 31 по Большой Морской. Современное фото





Дом Я. Петерсона. Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.



Конечно, за истекшие годы фасад заметно изменился: исчезло высокое крыльцо, увеличились оконные проемы, окна утратили фигурные наличники, вместо рустованных лопаток появились пилястры и т. д. И все же сохранились основные архитектурные членения, поэтому наружный вид дома остался узнаваемым. Ценность его состоит в том, что это едва ли не единственный уцелевший образец после-пожарной застройки бывших морских слобод.

Страшные пожары 1736-го и 1737 годов уничтожили почти все дома в центральных кварталах между Адмиралтейством и Мойкой, в связи с чем была образована Комиссия о санкт-петербургском строении во главе с П. М. Еропкиным. В ее задачи входило проектирование и планировка будущих кварталов и, в частности, составление типовых проектов жилых зданий. Активное участие в деятельности комиссии принимал архитектор М. Г. Земцов.

Именно он разработал проект одноэтажных каменных палат на погребах, имевший различные варианты: в семь и девять окон по фасаду, с мезонином или без него. Во всех домах этой группы выделялась центральная часть с тремя, реже с пятью окнами. Введение мезонина, наличие или отсутствие крыльца, разное количество окон вносили в их облик индивидуальные черты. Наибольшее распространение такие типовые, или, как их называли, «образцовые», дома получили в центральных частях города, в районе Мойки, Морских улиц, Невской перспективы.

При отведении комиссией участка владелец должен был представить на ее утверждение план дома и фасад, после чего обязывался «… на том месте оное наличное каменное строение строить со всякою крепотью и предосторожностью, и погреба сделать со сводами, и у тех погребов главные наружные двери железные, и у палат рундуки и лестницы каменные, и то строение закладывать и производить под присмотром и показанием… архитектора Земцова, а сверх тех апробованных плана и фасада лишнего строения и на дворе служеб… не строить под опасением штрафа».

Все эти меры предусматривали не только обеспечение пожарной безопасности, но и соблюдение «регулярства» нового здания.

Одним из застройщиков Большой Морской улицы оказался некий купец Петерсон, он и возвел палаты с высоким крыльцом в центре и каменными воротами по бокам. Позднее на месте ворот возвели два флигеля – сначала левый, потом правый. Левый флигель в 1858 году был перестроен в неоренессансном стиле, правый же появился лишь в 1872 году. Тогда же по проекту А. Р. Гешвенда соорудили пристройку с застекленным балконом на чугунных опорах, прозванную почему-то «сопкой».

Сам же дом вначале надстроили одним этажом (к сожалению, время надстройки неизвестно), а затем, в 1852 году, тогдашний владелец князь Д. А. Лобанов-Ростовский перестроил его по проекту академика архитектуры Л. Вендрамини. Перестройке подверглись в основном внутренние помещения; что же касается фасада, то здесь изменения оказались незначительными: три средних окна «утоплены» в неглубоких полукруглых нишах, получивших пилястровое обрамление. В советское время его надстроили еще одним этажом, и он слился с обеими пристройками в одно здание. А теперь перенесемся в «блестящий век Екатерины».

В 1785 году на маскараде, устроенном князем Потемкиным в честь государыни в Аничковом дворце, петербургский высший свет впервые увидел шестнадцатилетнюю Екатерину – дочь гофмаршала князя Ф. С. Барятинского. Императрица удостоила девушку своим вниманием, скорее всего, чтобы сделать приятное ее отцу – одному из главных своих сподвижников во время дворцового переворота 1762 года.

Вслед за ней все собравшиеся принялись расхваливать красоту и грацию юной Барятинской. Она и в самом деле была хороша; французская художница М.-Л. Виже-Лебрен, написавшая позднее портрет Екатерины Федоровны в костюме сивиллы, восхищалась внешностью княжны: «Красота ее меня поразила: черты лица были строго классические, с примесью чего-то еврейского, особенно в профиль; длинные темно-каштановые волосы падали на плечи; талия была удивительная, и во всем облике было столько же благородства, сколько и грации».




Е. Ф. Долгорукая


Но наибольшее впечатление ее прелесть произвела на двоих мужчин – князя Василия Васильевича Долгорукого и самого хозяина, светлейшего князя Потемкина. За первого она через несколько месяцев выйдет замуж, а второй… впрочем, не будем забегать вперед.

После свадьбы молодая чета Долгоруких поселилась в уже знакомом нам доме на Большой Морской, купленном князем в 1782 году у золотых дел мастера Делакруа. Вскоре началась русско-турецкая война, и князь Василий отправился в действующую армию. Он участвовал во взятии Очакова, за что получил высокую награду – орден Святого Георгия 2-й степени.

Жена последовала за мужем и провела зиму 1790 года в военном лагере близ Бендер. Там вновь произошла ее встреча с Потемкиным, командовавшим русскими войсками. Один из очевидцев позднее вспоминал: «Его светлость большие тогда делал угождения княгине Е. Ф. Долгорукой. Между прочими увеселениями сделана была землянка противу Бендер, за Днестром. Внутренность сей землянки поддерживаема была несколькими колоннами и убрана бархатными диванами и всем тем, что только роскошь может выдумать».




В. В. Долгорукий


Здесь фельдмаршал задавал богатейшие пиры, на которых присутствовала и Екатерина Федоровна в обществе еще нескольких придворных дам. Малейшие ее прихоти исполнялись словно по волшебству; курьеры скакали в Париж за бальными туфельками для нее. Стараясь всеми способами снискать благосклонность княгини, Потемкин, как уверяют, даже ускорил штурм Измаила, чтобы представить ей зрелище атаки на крепость.

В своих воспоминаниях В. А. Соллогуб, со слов графа Головкина, приводит такой эпизод. Как-то Потемкин, гарцуя на коне, попросил Екатерину Федоровну дать ему понюхать подснежник, приколотый к ее мантилье. Та нехотя подала цветок. В это время лошадь рванула, и подснежник упал в грязь. «Вы позволите мне, княгиня, возвратить вам такой же цветок?» – спросил фельдмаршал и, получив согласие, тут же отправил фельдъегеря в Петербург. Через несколько дней он преподнес ей специально изготовленный бриллиантовый подснежник дивной работы, но дар его был отвергнут. В бешенстве светлейший швырнул драгоценный цветок на землю и растоптал его.

Вернувшись в 1791 году в Петербург, Е. Ф. Долгорукая заняла первое место среди красавиц екатерининского двора. Красота, ум, веселость и обворожительная любезность очаровывали, ее окружала толпа поклонников. Среди них особо выделялся австрийский посол граф Кобенцель, отличавшийся, как и Екатерина Федоровна, пристрастием к любительским спектаклям. Они разыгрывались и в доме на Большой Морской, причем главные роли весьма успешно и с большим талантом исполнялись самой хозяйкой и графом.

Рассказывают, что после одного спектакля посол вернулся домой очень усталым и лег спать, даже не удалив грима. Через несколько часов его разбудил камердинер и сообщил о прибытии гонца с важными депешами от австрийского императора. Увидев графа нарумяненным, с подведенными бровями, гонец попятился и воскликнул: «Это не посол, а какой-то шут!»

Между тем Потемкин, обеспокоенный усиливающимся влиянием Платона Зубова, оставил армию и в том же 1791 году приехал в Петербург. Правда, некоторые объясняли причину его появления в столице иначе. Так, бывший фаворит императрицы граф П. В. Завадовский не без злорадства писал по этому поводу своему другу С. Р. Воронцову: «Он мечется, как угорелый. Женщина превозмогла нравы своего пола в нашем веке: пренебрегла его сердце. Уязвленное самолюбие делает его смехотворным».

Скорее все же, метания князя объяснялись пониманием того, что его некогда безраздельное господство при дворе отошло в прошлое, любовная же неудача, если она и была, явилась лишь пресловутой последней каплей…

Безмятежная жизнь семейства Долгоруких закончилась со вступлением на престол Павла I. Император немедленно подверг опале князя Федора Сергеевича Барятинского – одного из убийц Петра III. На просьбу Екатерины Федоровны помиловать отца Павел с гневом отвечал: «У меня тоже был отец, сударыня!» А в августе 1799 года немилость постигла и ее мужа. Ему приказано было в двадцать четыре часа покинуть Петербург и отправляться на жительство в свое подмосковное имение с запрещением въезда в обе столицы. Только через несколько месяцев супруги получили разрешение выехать за границу.

В 1801 году дом князя Долгорукого приобрел обер-камергер Александр Львович Нарышкин. О его отце, Льве Александровиче, Екатерина II писала, что никто не заставлял ее так смеяться, как Нарышкин, обладавший замечательным комическим талантом и шутовскими наклонностями. Сын унаследовал от отца находчивость, остроумие и пристрастие к шуткам и каламбурам.

О язвительном и живом уме А. Л. Нарышкина свидетельствовала и его описанная современником наружность: «Крайне выразительное лицо… с тонким, несколько остроконечным носом, с кокетливо очерченными губами и с весьма умными и веселыми глазами».




А. Л. Нарышкин


В течение семнадцати лет, с 1799-го по 1816 год, он исполнял обязанности директора Императорских театров, достигших в его правление значительных успехов. Однако оценка деятельности Александра Львовича довольно противоречива. С одной стороны, он сделал немало полезного для наведения порядка в театрах, установив, в частности, строгое наблюдение за тишиной во время спектаклей и запретив допуск на сцену посторонних лиц.

В наши дни это кажется чем-то естественным и само собой разумеющимся, но так было отнюдь не всегда. В одном из писем известного драматурга А. П. Сумарокова есть строки о том, что порой шум в зрительном зале заглушает голоса играющих на сцене. Что же касается бесцеремонного обращения с актерами разного рода «меценатов», то об этом мы знаем из многих источников. Вместе с тем А. Л. Нарышкин далеко не всегда был справедлив и беспристрастен к своим подчиненным, а вдобавок частенько использовал театральную труппу для собственных домашних увеселений.

А повеселиться он любил: на даче и в городе стол гостеприимного вельможи держался открытым для всех, званых и незваных; слава о его обедах гремела в столице. У него в доме на Большой Морской, прозванном «новыми Афинами», собирались все лучшие умы и таланты того времени, и нередко шитый камзол сановника соседствовал там с кургузым сюртуком какого-нибудь разночинца.

Немудрено, что при таком образе жизни Нарышкину постоянно не хватало денег, и он был в вечных и неоплатных долгах. В 1812 году, во время Отечественной войны, кто-то похвалил при Александре Львовиче храбрость его сына, находившегося в армии, сказав, что он, заняв позицию, отстоял ее от неприятеля. «Это уж наша фамильная черта – что займут, того не отдадут», – с улыбкой отозвался Нарышкин. В этой шутке, надо сказать, заключалась большая доля истины. Но как бы там ни было, он не довел семью до разорения, оставив сыновьям, Льву и Кириллу, порядочное состояние.




Алексей Яковлевич Лобанов-Ростовский


В 1820 году А. Л. Нарышкин продал дом на Большой Морской своему родственнику, князю Алексею Яковлевичу Лобанову-Ростовскому, недавно женившемуся на княжне Софье Петровне Лопухиной, единокровной сестре знакомой нам Анны Петровны. По поводу этого брака А. И. Тургенев писал П. А. Вяземскому 13 августа 1819 года: «Княжна Лопухина наконец сдалась и выходит замуж за князя Алексея Лобанова-Ростовского. Многие повесили голову, то есть головы».

Очевидно, у княжны имелись сомнения относительно претендента на ее руку. Князь был известен в Петербурге как своей красивой, представительной наружностью, так и крайней вспыльчивостью и жестокостью. Впоследствии молва напрямую обвинит его в гибели двадцатилетнего сына Петра, студента университета, покончившего с собой из-за суровости отца, что сильно потрясло общество.

Тем не менее Алексей Яковлевич пользовался неизменной благосклонностью императора Николая I. В 1833 году он сделал его своим генерал-адъютантом и поверял ему такие специфические функции, как, например, усмирение крестьянского бунта в Симбирской губернии, когда мужики отказались поставлять лес для нужд флота. Случалось ему исполнять и дипломатические поручения.

Одно время князем А. Я. Лобановым-Ростовским не на шутку увлекалась младшая дочь Олениных Анна, предпочтя его влюбленному в нее Пушкину. Хотя любовь поэта и не встретила взаимности, бесплодной ее не назовешь: именно ей мы обязаны появлением целого цикла лирических стихотворений. Среди них «Ее глаза», «Ты и вы», «Не пой, красавица, при мне…» и, наконец, «Я вас любил: любовь еще, быть может…».

В 1830-х годах в доме на Большой Морской поселился брат Алексея Яковлевича, Александр, возвратившийся из Парижа. По характеру братья мало походили друг на друга: открытый, доброжелательный Александр Яковлевич пользовался всеобщей любовью и имел широкий круг знакомств. Был он знаком и с Пушкиным. 27 сентября 1822 года поэт писал Н. И. Гнедичу из Кишинева: «Князь Александр Лобанов предлагает мне напечатать мои мелочи в Париже». Издание это по разным причинам не было осуществлено.




Александр Яковлевич Лобанов-Ростовский


Александр Яковлевич прославился своими замечательными коллекциями. Поначалу он собирал все, имевшее отношение к русской княжне Анне Ярославне, супруге французского короля Генриха I; позднее заинтересовался личностью Марии Стюарт и собрал богатейшую коллекцию книг на разных языках, посвященных трагической судьбе королевы. Немалую научную ценность представляли его собрания книг по военному искусству и карт, а также галерея портретов Петра I, пожертвованная им Публичной библиотеке. Было у него и обширное собрание каталогов картинных галерей, и коллекция тростей и палок, принадлежавших историческим личностям.

Лобанов-Ростовский состоял членом Французского общества библиофилов и Русского географического общества. Естественно, коллекционирование требовало весьма значительных средств, и они у него имелись: князь был женат на графине Клеопатре Ильиничне Безбородко, одной из богатейших женщин России, племяннице и наследнице канцлера. Впрочем, супруги довольно скоро расстались: жена не смогла простить мужу его мотовства, хотя сама страдала тем же пороком. Несмотря на 500 тысяч рублей годового дохода, она пришла наконец в полное разорение и вынуждена была объявить себя несостоятельной, имея 8 миллионов долгу!

И еще об одном увлечении князя, сделавшем его имя известным в России: будучи страстным яхтсменом и владельцем нескольких яхт, он способствовал развитию этого вида спорта у себя на родине. В 1846 году по его инициативе в доме на Большой Морской открылся Императорский Российский яхт-клуб; ему суждено было просуществовать в этом здании до самой Октябрьской революции. Первым командором нового клуба, имевшего элитарный характер, стал его инициатор. Клуб находился под покровительством императора и славился морскими судами и яхтами, на которых устраивались ежегодные гонки.

Впрочем, он славился не только, а может быть, и не столько этим и в большей степени служил просто местом встреч для крупных сановников и дипломатов, любивших вести здесь откровенные беседы, не предназначенные для посторонних ушей. Иногда этим пользовались агенты иностранных разведок. В своих воспоминаниях А. А. Игнатьев рассказывает, как однажды из-за ширмы в зале извлекли германского морского атташе, подслушивавшего доверительные беседы посетителей.

Попасть в члены яхт-клуба считалось большой честью даже для великих князей, хотя некоторые смотрели на него как на рассадник сплетен и интриг, что тоже было правдой.

Свою любовь к морским путешествиям Александр Яковлевич передал племяннику Николаю, последнему владельцу дома из семейства Лобановых-Ростовских. Судьба его трудна и драматична. Очень умный, начитанный, любознательный, одаренный талантом к рисованию, в молодости князь служил в лейб-гвардии Гусарском полку. Служба его, однако, продолжалась недолго: повинуясь собственному влечению или под влиянием дяди он поступил на флот и вскоре стал адъютантом великого князя Константина Николаевича.

Имея большое состояние, Николай Алексеевич приобрел собственную яхту и совершил на ней несколько дальних плаваний, в том числе в Америку. По возвращении в Россию с ним случилось страшное несчастье: из-за старой травмы позвоночника отказали ноги. Это было следствием частых падений с лошади в бытность его лейб-гусаром, когда он, рискуя жизнью, выделывал самые невероятные наезднические трюки…

Началось длительное и почти безрезультатное лечение с применением самых мучительных средств, вроде прижигания раскаленным железом. Все это он переносил с поразительным мужеством, можно сказать, шутя. Лежать на спине он не мог и лежал на груди в постели, подвешенной к потолку – во избежание малейших сотрясений. Но и в таком положении князь не терял бодрости духа, живо интересуясь общественными вопросами и ведя с посещавшими его знакомыми жаркие дискуссии по религиозным и нравственным вопросам.

Не оставлял Николай Алексеевич и занятий живописью. Менее чем за год до смерти, уже около тридцати лет прикованный к постели, он сумел написать Христа в полный рост для заалтарного витража церкви в Ментоне, где находился в то время на излечении. При этом его работа оказалась настолько превосходной, что никто из французских художников в Ницце не смог ее превзойти.

В 1882 году Н. А. Лобанов-Ростовский продал дом английскому подданному Н. Белею, а у того, в свою очередь, его в 1902 году приобрел за 730 тысяч рублей Императорский Морской яхт-клуб.

Дом на Большой Морской – лишь маленькая частица в изрядно потускневшей мозаике старинных кварталов Санкт-Петербурга. Засияет ли она когда-нибудь прежним блеском?





http://flibusta.is/b/615796/read#t15
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков из книги "В РУССКОМ ЖАНРЕ Из жизни читателя" - 50

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2464013.html и далее в архиве



В РУССКОМ ЖАНРЕ — 45



В комедии Булгакова «Блаженство» (1934) есть персонаж Михельсон (превратившийся в новом варианте пьесы — «Иване Васильевиче» — в Шпака). Со времён выстрела в Ленина на заводе Михельсона, в литературе эта фамилия возникла, насколько я знаю, только в романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» (1927) — Бендер снабжает Воробьянинова удостоверением на имя Конрада Карловича Михельсон.

* * *


Сейчас расплодился жанр, форму которого я в силу собственной устарелости определить не могу и не помню, как именуют его продвинутые молодые критики, но эти сочинения кажутся мне написанными по лекалу, предложенному Остапом Бендером:

«Я — эмир-динамит! — кричал он, покачиваясь на высоком хребте. — Если через два дня мы не получим приличной пищи, я взбунтую какие-либо племена. Честное слово! Назначу себя уполномоченным пророка и объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета? При современной политической обстановке даже Лига наций удовлетворится таким поводом к войне. Ей-богу, куплю у англичан на миллион винтовок, — они любят продавать огнестрельное оружие племенам, — и марш-марш в Данию. Германия пропустит — в счёт репараций. Представляете себе вторжение племён в Копенгаген? Впереди всех я на белом верблюде. Ах! Паниковского нет! Ему бы датского гуся!..».

* * *


Уже отмечалось, кажется, М. Золотоносовым, что Булгаков использует своеобразный портрет-эвфемизм, обозначающий делягу-еврея. Таков псевдоиностранец в магазине Торгсина в романе «Мастер и Маргарита»: «Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в роговых очках…». В том же романе — «арамей» которого ударил обезумевший Иван Бездомный: «Мясистое лицо, бритое и упитанное в роговых очках» и другие.

Но, кажется, никто ещё не заметил, что Булгаков здесь буквально следует Алексею Толстому.

«Откуда, из каких чертополохов, после войны вылезли эти жирненькие молодчики, коротенькие ростом, с волосатыми пальцами в перстнях, с воспалёнными щеками, трудно поддающимися бритве? Они суетливо глотали всевозможные напитки с утра и до утра. Волосатые пальцы их плели из воздуха деньги, деньги, деньги…» («Гиперболоид инженера Гарина»).

«Она действительно разорила дюжину скоробогачей, тех самых коротеньких молодчиков с волосатыми пальцами в перстнях и с воспалёнными щеками» (там же).

«… иссиня бритых, сочащихся здоровьем, бешено развязных знатоков по продаже и покупке железнодорожных накладных..» («Хмурое утро»). И другие.

* * *


В статье Михаила Золотоносова «Сатана в нестерпимом блеске…» («Литературное обозрение». 1991, 5) читаем о вероятном влиянии на автора «Мастера и Маргариты» книг Е. А. Шабельской, сотрудницы откровенно антисемитских изданий, и узнаём, что «гражданским мужем Шабельской стал доктор Алексей Н. Борк, также сотрудник антисемитских изданий и активный член Союза русского народа».

А я вспомнил, что в самой по-моему загадочной из чеховских пьес «Иванове» есть два персонажа, оба родственники главного героя — граф Шабельский и управляющий имением Боркин, пьяницы, шуты и бездельники. Причём Шабельский грубо вышучивает жену Иванова Анну Петровну на предмет её еврейского происхождения, а она не только не оскорблена, но смеётся с ним вместе.

Чехов знал Шабельскую: «Мне снилось, будто я прикладывал припарку на живот Шабельской. Она очень симпатична, и я рад, что был полезен ей хотя во сне» (Письмо А. Суворину от 12 декабря 1894 г.).

В воспоминаниях Александра Амфитеатрова есть «зернистый», по выражению Бунина, портрет Шабельской (псевдоним Александры Станиславовны Монтвид). Женщина из рода классических авантюристок, нечистая на руку морфинистка и алкоголичка, умевшая сводить с ума мужчин. Неслучаен и её союз с доктором Борком, тоже алкоголиком, которого по силе магнетизма Амфитеатров сравнивает с Григорием Распутиным. Также любопытно и характерно, что эти, далёкие, скажем так, от проблем и бедствий русского народа личности, сделались активными функционерами «Союза русского народа». Это я к тому, что столичный воинственный литературный национал-патриотизм, докатившись до наших дней, зачастую обнаруживает среди своих адептов вовсе не людей от сохи, но вполне изломанных в декадентском стиле личностей.

Сюжет с Шабельской имеет ещё одно литературное продолжение. Её крёстный сын участвовал в покушении на Милюкова, в результате которого погиб отец другого знаменитого русского писателя — Владимира Набокова.

* * *


У Булгакова в «Самоцветном быте» в главке «Сколько Брокгауза может вынести организм» лентяй-библиотекарь на просьбу рабочего парня посоветовать, что ему читать, адресовал его к словарю Брокгауза. И «что-то ломалось в голове у несчастной жертвы библиотекаря.

— Читаю, читаю, — рассказывал слесарь корреспонденту, — слова лёгкие: Мечислав, Богуслав, и хоть убей не помню — какой кто. Закрою книгу — всё вылетело! Помню одно: Мадриан. Какой, думаю, Мадриан. Нет там никакого Мадриана. На левой стороне есть два Баранецких. Один господин Адриан, другой Мариан. А у меня Мадриан.

У него на глазах были слёзы.

Корреспондент вырвал у него словарь, прекратив пытку. Посоветовал забыть всё, что прочитал…»

А у Чехова есть рассказ «Чтение» о том, как антрепренёр порекомендовал знакомому начальнику канцелярии Семипалатову приучать своих чиновников к чтению и раздал им книги.

«Мердяев завернул книгу и сел писать. Но не писалось ему на этот раз. Руки у него дрожали и глаза косили в разные стороны… На другой день пришёл он на службу заплаканный.

— Четыре раза уже начинал, — сказал он, — но ничего не разберу… Какие-то иностранцы… <… > Бедный Мердяев похудел, осунулся, стал пить. <… > Однажды, придя на службу, вместо того, чтобы садиться за стол, стал среди присутствия на колени, заплакал и сказал:

— Простите меня, православные, за то, что фальшивые бумажки делаю!

Затем он вошёл в кабинет и, став перед Семипалатовым на колени, сказал:

— Простите меня, Ваше Превосходительство: вчера я ребёночка в колодец бросил!»

И начальник наконец понимает, что чиновникам чтение только во вред, и антрепренёра велит не принимать.

* * *


Перечитывая «Дом на набережной», я впервые обратил внимание на то, что мать Шулепы охотно соглашалась, когда сын называл её ведьмой: «Алина Фёдоровна кивала с важностью: «Да, ведьма. И горжусь, что ведьма». Её сестра соглашалась: да, ведьма, весь наш род такой, ведьминский. Быть ведьмой считалось чуть ли не заслугой. Во всяком случае, тут был некий аристократизм, на что обе женщины намекали».

Мне пришло в голову, что сразу две известные литературные дамы могут быть уподоблены Алине Фёдоровне. Или — она им.

Нет, я буду не о Серебряном веке, когда на ведьм была мода, и они размножались в литературных салонах. Мои дамы — гражданки СССР.

Собственно, одна из них ведьма как бы опосредованная: ведьма как прототип ведьмы. Я имею в виду, конечно, Елену Сергеевну Нюрнберг-Шиловскую-Булгакову. Коли она общепризнанный прототип Маргариты, то и ведьминских признаков ей не миновать. Ведьмой назвал её таинственный старик, к которому привёл Булгаков. Колдуньей нарекла Ахматова. Сюда же надо добавить уменье Елены Сергеевны очаровывая, делать людей зависимыми, и то, наконец, что в ряду её мужей и любовников не было, скажем, бухгалтеров или рядовых литераторов.

«Наконец, Е. С., по нашему мнению, была предполагаемым посредником между писателем и властью. Её воздействие на некоторые его шаги и важные решения несомненно. Особенно велика роль Е. С. в решении писать пьесу о Сталине.

Булгаков в жизни и творчестве искал сильную женщину, — напомним его упрёк первой жене, о котором она помнила всю жизнь и рассказывала нам более чем полвека спустя: «Ты слабая женщина — не могла меня вывести!» (из Владикавказа. — С. Б.). Такой казалась ему в середине 1920-х Л.Е. Белозёрская — сумевшая в юном возрасте покинуть страну, выжить в эмиграции — и принять решение о возвращении. Для него вряд ли были загадкой обстоятельства жизни в Париже кафешантанной танцовщицы. В конце 1920-х идеальный тип был найден им в Е. С. и дорисован в Маргарите романа», — пишет М. О. Чудакова («Материалы к биографии Е. С. Булгаковой // Тыняновский сб-ник, М., 1998. Вып. 10. С. 607–643).

Вторая же дама нашего сюжета, это понятно, Лиля Брик. Ведьмой первым, кажется, её назвал Пришвин. Но статус ведьмы был очевиден многим её современникам. Среди прочих свойств её было привлекать и завлекать мужчин только высокого социального статуса.

Вот и Алина Фёдоровна легко переходит от одного высокопоставленного «бати» Лёвки к другому, не только не разделив их печальных финалов, но и не снижая в новом браке своего благополучия. Ну, для полного сходства, ещё и к сестре в Париж ездит.

И все они никогда не работали, не служили, не зарабатывали себе на кусок хлеба.

* * *


Подумал, что в советской литературе сама поэтика повествования напрямую зависела от кубатуры жилища персонажей. В зарубежной не то. Да и в русской дореволюционной.

Вот, скажем, повествование с каморки Раскольникова естественно переходит вместе с ним в уютную квартирку старухи-процентщицы. И различие комнаты Мышкина у Иволгиных с огромным мрачным домом Рогожина или покоями генерала Епанчина не сказывается на поэтике повествования, как и пребывание дворян Толстого в кавказской хате. А вот тексты советских писателей, где герои обитают в коммуналке или подвале, словно бы художественно разделены с теми, действие которых происходит на изрядной жилплощади.

Порой автор через героя рисовал пропасть между сознанием жильца коммуналки и обитателя большой отдельной квартиры, что очень наглядно в «Доме на Набережной».

Но не в буквальных описаниях жилья дело. Самый текст Андрея Платонова или Зощенко пребывает в другом эстетическом измерении, чем Пастернака или Алексея Толстого. Впервые подумал об этом над строками Пастернака:


Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме
Незадёрнутых гардин.

В подвале и даже хрущёвке такого не напишешь.

* * *


Как страшны «Сентиментальные повести» Зощенко, как там силён и заразителен ужас перед жизнью вообще. От года в год мне становится всё очевиднее его трагическое мироощущение, которое принимали — кто за юмор, кто за социальный протест.

* * *


Каждый год вновь и вновь поражаясь, перечитываю «Сентиментальные повести», и по степени новых открытий могу сравнить только с перечитыванием Гоголя.

И — каждый раз, открывая, вновь и вновь испытываю любопытство и страх: чем-то он сейчас меня — удивит? — озадачит? — напугает?

И ещё волнение от того, как это сделано, каким воздушным инструментом на каком малом пространстве. Из каких простых слов, часто давно мёртвых слов, которые у него начинают трепетать.

* * *


Чехов и Зощенко. Завязка фабулы «Страшной ночи» почти повторяет рассказ Чехова «Упразднили!», но что у одного и что у другого.

Получается, что Зощенко выше Чехова? Здесь — да.

* * *


Зощенко и Гоголь — общий внутренний механизм. Булгаков же стилевое подражание Гоголю.

* * *


Как мне ненавистен розановский взгляд на Гоголя, продолженный в «Вехах» Бердяевым и продолжаемый и поныне.

Но Розанов был, есть и остаётся, а вот антигоголевская эстафета от него к Бердяеву всё-таки, слава богу, не выдерживала «темпа»: Бердяев был из холоднокровных, а способность Розанова воодушевляться ненавистью к предмету, будто то Гоголь или евреи, непостижима, неприятна и, что там говорить, в силу таланта Василия Васильевича, заразна.

* * *


К разгадке причин, по которым Горький вернулся.

Он всегда любил власть (не чужую, а собственную) и во все времена своего восхождения брал её на себя — в качестве ли основателя «Знания», каприйской ли школы, послереволюционных затей — Всемирная литература и прочее.

Здесь же была возможность полной литературной диктатуры под присмотром лишь Сталина, да и то скорей всего Горький на расстоянии не мог вполне оценить, точнее, примерить на себя, его силу. И — как важный штрих — почему он так снюхался с рапповской шпаной, прежде всего Авербахом? Неужели они могли быть ему симпатичны? Нет, просто они главенствовали. Горький очень чувствовал соотношение времени и власти. Всегда. Потому и мог при Николае II так разнуздаться, что тогда властвовал не царь, а антицаризм. В другую эпоху он бы не позволил себе революционности.

Дело не в личной храбрости, он был человеком, разумеется, мужественным, а в постоянном компасе успеха, эквилибре востребованности. После злосчастного выстрела в грудь, которого он всю жизнь стыдился, Горький сделался твердокаменным карьеристом, заточенным, как нынче выражаются, на успех, на моду. Быть эмигрантским брюзгою — фи! А тут: целая страна, целая литература, падает пред ним ниц:


Я знаю, Вас ценит и власть, и партия,
Вам дали б всё — от любви до квартир.
Прозаики сели пред
Вами на парте б:
— Учи! Верти! —

и т. д. и т. п.

* * *


Почти все письма советских писателей Горькому подлы. Да что там почти: можно бы классифицировать их по уровню заложенной и выраженной подлости.

* * *


В 1946 году на местах велено было искать своих Зощенко и Ахматову. В Саратове на роль Ахматовой никого не нашли, а вот на место Зощенко определили Александра Матвеенко (1894–1954), вероятно потому, что он писал сказки. Вот газетный отчёт о собрании писателей и литературного актива Саратова.

«Наиболее интересным и самокритичным было выступление поэта тов. Тобольского. Он отметил, что саратовские писатели, и он сам в том же числе, не работают над повышением своего идейно-политического уровня, не изучают марксистко-ленинскую теорию. По мнению тов. Тобольского, оторванность от жизни у тов. Матвеенко привела его к ошибкам зощенковского порядка. Тов. Матвеенко не знает наших людей, плохо знает нашу советскую действительность. Остановившись на недостатках критики, тов. Тобольский признал, что среди местных писателей существовали приятельские отношения, мешающие работе. Профессор Гуковский из приятельских побуждений хвалил произведения Матвеенко, а Матвеенко не воспринимал критически эти суждения» (газ. «Коммунист». 1946, 16 октября).

Да-да, это о великом русском филологе Григории Гуковском, уже пережившем и арест, и блокадную зиму, и эвакуированном с ЛГУ в Саратов. Известно, что предстояло Григорию Александровичу — повторный арест, как космополиту, и смерть в Лефортово. В Саратове в том году Гуковский издал книгу «Пушкин и русские романтики». Его обличитель тоже не сидел сложа руки:


И русской земле
Посылают привет
Вздохнувшие вольно народы.
Да здравствует Сталин!
Да здравствует свет!
Да здравствует солнце свободы!

Или:


Гриша, Нина, я и Света
Провели в колхозе лето
И работой, как могли,
Мы колхозу помогли.

Выступал на том собрании и мой отец Григорий Боровиков, чему нашлось место в отчёте: «В прениях выступали также писатели т.т. Розанов и Боровиков. Выступление последнего было крайне путаным, свидетельствующим о том, что тов. Боровиков все ещё не понял указаний ЦК ВКП (б). Тов. Боровиков заявил, например, что он, как писатель, не знает и не может заранее знать идеи произведения, которое собирается написать. Это выясняется, по его мнению, лишь впоследствии, когда произведение уже написано».

* * *


Дело не том, что Симонов преклонялся пред Сталиным. Он ведь, к его достоинству, так и не сделался яростным разоблачителем культа, чем разгневал Хрущёва. Впрочем, людям, напрямую общавшимся со Сталиным, я думаю, не так уж сложно психологически было дерзить Хрущу.

Дело в явно пьянящем Симонова властолюбии и сознании вседозволенности. Нравственные нормы существовали для него, но преимущественно в рамках мужских, дружеских, офицерских контактов.

Говорят, что советским Хемингуэем ощущал себя Юлиан Семенов.

Но много раньше его, думаю, Симонов.

Конечно, он и на 10 процентов в первые послевоенные годы не заслуживал той славы и успеха, которые имел. Единственная более-менее стоящая проза — роман «Живые и мёртвые» (который он напрасно продолжил ещё двумя томами), написан много позже.

Драматургия — нулевая.

Поэзия? Здесь точка его славы — «Жди меня». Феноменальный успех этого стихотворения рождён прежде всего и почти исключительно тем, что нарушая традиции, Симонов обратился от имени бойца не к матери, а к жене. И оказалось, что был в своей почти невозможной смелости прав. Культ материнства в военные годы мало что мог дать бойцу, кроме тёплых воспоминаний, к тому же верность матери и не подлежала сомнению. Тогда как тоска по жене и мучительные сомнения в её верности были неизбежны и неизбывны.

К тому же, если оглянуться — традиция истового поклонения матери в русской поэзии не столь уж давняя. Много ли стихов о матери от Державина до Блока, от Пушкина до Некрасова? Да, «Внимая ужасам войны…» и наверняка я что-то упустил, но в главном уверен: в русской поэзии был культ любимой женщины, но не матери.

Культ матери в нашей поэзии начался, скорее всего, с крестьянских поэтов и был доведён до абсолюта Есениным. Родство его стихов с каторжным всхлипом по единственно уважаемой женщине — матери — ядовито высмеял Бунин.

Не помню, кто первый очень верно выделил чужеродность знаменитых «жёлтых дождей» в знаменитом стихотворении. Я это знал с первого чтения и, когда встретил у Эренбурга похвалу «дождям» как единственной поэтической строке в стихотворении, удивился. Это цветовое определение резко выпадает из стилевого контекста.

Впрочем, на этот чужеродный образ обращали внимание такие разные читатели, как А. Твардовский и главный редактор газеты «Правда» П. Поспелов.

«— А что? По-моему, хорошие стихи, — сказал он. — Давайте напечатаем в “Правде”. Почему бы нет? Только вот у вас там есть строчка “жёлтые дожди”… Ну-ка, повторите мне эту строчку.

Я повторил:

— Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди…”

— Почему “жёлтые”? — спросил Поспелов.

Мне было трудно логически объяснить ему, почему “жёлтые”. Наверное, хотел выразить этим словом свою тоску».

Твардовский — в письме критику В. Александрову: «Мне кажется, что и “жёлтые дожди” плохо, ибо взято из чужого поэтического арсенала» (цит. по ст. Чудаковой М. О. «“Военное” стихотворение Симонова “Жди меня…” (июль 1941 г.) в литературном процессе советского времени» // НЛО, 2002, вып. 58).

* * *


Когда умер Симонов, я был в Москве. Узнал о случившемся, не сумев пройти в ЦДЛ, закрытый для подготовки к траурной церемонии, а там уже шептались о завещанных покойным «открытых поминках». Тогда же я услышал слова известного критика из «Русской партии» Л.: «Для них это большая потеря. Другого такого эластичного не скоро найдут».

Слова его меня не то что удивили (находясь в непосредственной близости той среде, я ко многому уже прислушался, а точнее принюхался), удивило противоречие сказанного с очевидным для меня «нееврейством» Симонова.

Можно предположить, что Сталин метил контактного, раскованного, исполнительного «без соплей» Симонова на роль «вечного» Эренбурга. Отсюда бесконечные зарубежные послевоенные командировки Симонова, самая важная из которых — в США — была в компании с Эренбургом. Эренбург представлял для Сталина штучную неповторимую ценность, а он незаменимых людей не любил, тем более такого, как Эренбург. Размышляя об этом, я вдруг, кажется, набрёл на источник старого мифа о мнимом еврейском происхождении Симонова. Миф вполне мог родиться в Кремле и распространяться Лубянкой, с целью создать для Запада образ, подобный образу Эренбурга — либеральный еврей на службе сталинской диктатуры.

Репатриантка Наталия Ильина, которой посоветовали для поступления в Литинститут «заручиться поддержкой писателя с именем» обратилась к Вертинскому, которого хорошо знала по Шанхаю. И Александр Николаевич исполнил просьбу, «написал письмо своим хорошо мне знакомым крупным и острым почерком». Кого же просит 59-летний Вертинский? Всемогущего 33-летнего Симонова. Прямо-таки XVIII век, век фаворитизма. Шёл 1948 год.

Помните из «Золотого телёнка»: да кто ты такой?

А вот кто: Сталинская премия первой степени (1942) — за пьесу «Парень из нашего города», Сталинская премия второй степени (1943) — за пьесу «Русские люди», Сталинская премия второй степени (1946) — за роман «Дни и ночи», Сталинская премия первой степени (1947) — за пьесу «Русский вопрос», Сталинская премия первой степени (1949) — за сборник стихов «Друзья и враги», Сталинская премия второй степени (1950) — за пьесу «Чужая тень».

И — должности, должности, должности…

Твардовский о Симонове: «… что же тогда сказать о Симонове, которому без войны не видать бы своего литературного “Клондайка”, но и война не сделала из него художника».

* * *


О большой и тайной власти Петра Павленко говорили много. Самая растиражированная, но, кажется, не вполне подтверждённая история о том, как он присутствовал на Лубянке во время допроса Мандельштама и пристыдил поэта за малодушие. Я же слышал в Крыму восхищённую беседу двух провинциальных писателей о том времени, когда там поселился Павленко.

— На пленуме сказал первому секретарю: вы не соответствуете занимаемой должности, и скоро я вам это докажу. Уехал в Москву, вернулся, и сразу новый пленум — вопрос об освобождении товарища такого-то. Вот так!

Да… Вот времена были! Симонов тоже из тех времён, а не из шестидесятых.

* * *


Чекисты убили Есенина?

А «До свиданья, друг мой, до свиданья» — тоже чекисты написали? И «Слушай, поганое сердце…», и «На рукаве своём повешусь…».

* * *


Не люблю «традиционных сборов» и возгласов «а помнишь?». Помню.

Но вспоминать не хочу.

Ведь то было с теми, совсем другими, 20–30—40—50 лет назад, а какими они-мы стали сейчас? И как их-нас соотнести друг с другом заново? И уж вовсе нестерпимо неискренне умиляться фото чужих детей и внуков, ловя меж тем взгляды на себе и отвечая взглядом: да, украсило тебя-меня время!

* * *


… Было четыре часа утра, час, когда уже окончательно сгинуло вчера (в три оно ещё было живо) и не началось сегодня (в пять оно уже есть); час пробуждения младенцев, котов и пьяниц, час ухода умирающих.


2012



http://flibusta.is/b/611622/read#t45