May 13th, 2021

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Смерть комиссара

Если набрать в «Гугл» имя Фадеева, первым откроется бородатый Максим Фадеев — композитор, музыкальный продюсер и автор-исполнитель. Sic transit…

А вот Твардовский в поэме «За далью — даль» писал: «Самим Фадеевым отмечен» — с юморком, но все равно как о высшем социальном признании. Ибо Александр Александрович Фадеев, лауреат Сталинской премии первой степени, кавалер двух орденов Ленина, член ЦК ВКП(б), был генеральным секретарем и председателем правления Союза писателей СССР. Но когда 13 мая 1956 года он застрелился, то при всем ханжестве советской власти, стремившейся заметать любой мусор под ковер, его некролог в «Правде» был откровенен до неприличия: «А. А. Фадеев в течение многих лет страдал тяжелым недугом — алкоголизмом, который привел к ослаблению его творческой деятельности <…>. В состоянии тяжелой депрессии, вызванной очередным приступом болезни, А. А. Фадеев покончил жизнь самоубийством».

Ибо партийное начальство уже прочло предсмертное письмо писательского генсека. Попробуем вчитаться в него и мы, не придираясь, упаси бог, но и не закрывая глаз на смысл написанного.

«Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено».

Все это ужасно, но все-таки разве он сам не был высокопоставленным партийным функционером? Или, как тогда любили выражаться, перенося военный дух в самые неподходящие для этого сферы, солдатом партии. Но тогда и все остальные были только солдаты, а главнокомандующий был, как известно, один. Однако обвиняется не он. (В скобках: главный признак фашизма — перенесение принципов и ценностей войны на мирную жизнь.)

«Литература — это святая святых — отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых „высоких“ трибун — таких как Московская конференция или XX партсъезд — раздался новый лозунг „Ату ее!“. Тот путь, которым собираются исправить положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, — выводы, глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой, все той же „дубинкой“».

Группа невежд — характеристика для наших партийных бонз вполне уместная, но ведь именно эта группа остановила физическое истребление писателей в количестве, не снившемся «царским сатрапам», как сам же Фадеев писал несколько выше! Неужели новая «дубинка» была страшнее сталинской? Нет, конечно, но она прошлась лично по нему — Шолохов на ХХ съезде обвинил Фадеева в том самом, в чем Фадеев обвинял новых руководителей: «Фадеев оказался достаточно властолюбивым генсеком и не захотел считаться в работе с принципом коллегиальности. Остальным секретарям работать с ним стало невозможно. Пятнадцать лет тянулась эта волынка. Общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева пятнадцать лучших творческих лет его жизни, а в результате не имеем ни генсека, ни писателя.

А разве нельзя было в свое время сказать Фадееву: «Властолюбие в писательском деле — вещь никчемная. Союз писателей — не воинская часть и уж никак не штрафной батальон, и стоять по стойке „смирно“ никто из писателей перед тобой не будет, товарищ Фадеев. Ты — умный и талантливый писатель, ты тяготеешь к рабочей тематике, садись и поезжай-ка годика на три-четыре в Магнитогорск, Свердловск, Челябинск или Запорожье и напиши хороший роман о рабочем классе».

Роман «Черная металлургия» Фадеев так и не дописал…

Но продолжим: «С каким чувством свободы и открытости мира входило мое поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и еще могли бы создать!» Разжалованного генсека не смущало, что именно Ленин в статье «Партийная организация и партийная литература» (1905) без экивоков заявил, что «литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, „колесиком и винтиком“ одного-единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса». А сознательный авангард — это и была партия.

Однако Фадеев, принимая основополагающий принцип, в какой-то миг отказался принимать его закономерные последствия: «Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожили, идеологически пугали и называли это — „партийностью“. И теперь, когда все это можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность — при возмутительной доле самоуверенности — тех, кто должен был бы все это исправить».

Но ведь на примитивность и невежественность под маской классовой близости и делали ставку вожди пролетарских писателей, среди которых и сам Фадеев занимал не последнее место! Ведь дьявольская разница открыть доступ к науке и культуре социально обойденным или усматривать в их обойденности какие-то духовные доблести: из этого просто не могло не вырасти пресловутое «комчванство». Вот заявление Фадеева 1921 года: «Новая поэзия и литература будут созданы самим пролетариатом» — и вот его письмо Розалии Землячке 1924 года: «Я всегда считал (и это мнение мое подтверждено партией в резолюциях ХIII съезда о печати) литературу очень важным явлением в жизни и до сих пор держусь того мнения, что овладеть ею в процессе революционной борьбы для пролетариата совершенно необходимо» (Шешуков С. Неистовые ревнители. М., 1970).

«Овладеть», «подтверждено партией», «для пролетариата»… Когда уже давно было сказано: служенье муз, а никакое не овладение; «ты царь: живи один», не ожидая никаких партийных подтверждений; «не для корысти, не для битв», а не для пролетариата или буржуазии. Объявив целью искусства его низшую, побочную функцию — политическую, идеологи «пролетарской литературы» вынесли ему смертный приговор. Однако, приветствовав радостным гимном причины, Фадеев негодует на неизбежные следствия, а потому не замечает и собственной виновности в запущенном им и его соратниками процессе. Хотя, не замечая «корешков», частичную ответственность за кровавые «вершки» он все-таки ощущал.

Он признавался своему другу Юрию Либединскому: «Совесть мучает. Трудно жить, Юра, с окровавленными руками». Хотя в «Разгроме» он любовался беспощадностью Левинсона — высшая цель оправдывала всё. Сам он был как минимум добрее. В своих мемуарах «Люди, годы, жизнь» Эренбург так вспоминал о Фадееве: «В беседах со мной он часто любовно отзывался о писателях, которых был вынужден публично осуждать <…>. Это было не лицемерием, а драмой человека, отдавшего всю свою жизнь делу, которое он считал правым». Но человек, поставивший над своей душой какое угодно дело, не может быть художником: искусство — предельная субъективность. И Фадеев так до конца и не сумел задушить свой талант, ибо часто старался помогать тем же самым литераторам, которых карал в качестве функционера, словно его левая рука и впрямь не знала, что делает правая.

В 1946 году он исключил из Союза писателей Ахматову и Зощенко и примерно в это же время выхлопотал для Ахматовой жилье и пенсию и, что было гораздо опаснее, пытался освободить из тюрьмы ее сына; он хлопотал и о «матпомощи» для Зощенко. Он с восхищением читал наизусть стихи Пастернака и в том же 1946-м на президиуме правления Союза обвинил его в «чуждом советскому обществу идеализме», а в 1948-м приказал уничтожить тираж его «Избранных стихотворений». Не по своей инициативе, конечно, но Пастернак отзывался о нем так: «Фадеев лично ко мне хорошо относится, но, если ему велят меня четвертовать, он добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя потом, когда снова напьется, будет говорить, что ему меня жаль и что я был очень хорошим человеком. <…> У него душа разделена на множество непроницаемых отсеков, как подводная лодка. Только алкоголь все смешивает, все переборки поднимаются». И после фадеевского самоубийства Пастернак сказал, что это снимает многое из его вольных или невольных вин. 

Однако ни об одной из этих вин Фадеев в своем предсмертном письме не вспоминает, вспоминает только о собственных обидах: «…меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел».

Да, тяжело, мучительно, но кто весь этот груз на него навлек? Уже с конца 1920-х Фадеев постоянно жалуется на мешающую писать организационную перегрузку, но сам же себя одергивает: «…положение на литфронте довольно острое, сил наших еще мало… Может, нельзя совсем бросать это?»

Господи, какой еще литфронт?.. Грызня невежд и амбициозных бездарностей, которые для того и отсекают нормальных («буржуазных») писателей, чтобы блистать на выжженной поляне. Тем не менее в 1926 году Фадеев избирается в бюро и секретариат правления Всероссийской ассоциации пролетарских писателей, в 1927 году — в исполнительный совет Федерации писателей, тогда же входит в редколлегию журнала «Октябрь», в 1928-м — в редколлегию журнала «На литературном посту», — «Кажется, не было ни одного бюро, правления, секретариата, совета в пролетарской литературной организации и редколлегии ее журналов, куда бы Фадеев не входил» (Шешуков С. Указ. соч.).

Но вот генсека наконец самого отсекли от всей этой выматывающей идеологической тягомотины, отягощенной распределением квартир и тиражей, — твори, выдумывай, пробуй! Однако он воспринимает это как тягчайшее унижение, а вина, разочарование убивают лишь в сочетании с этим ингредиентом: «Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение трех лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять».

Его не приняло начальство — вот она, последняя соломинка! И Чуковский о том же: «Он был не создан для неудачничества, он так привык к роли вождя, решителя писательских судеб — что положение отставного литературного маршала для него было лютым мучением». Но подымайте выше — еще и отсечение от грандиозности, от истории.

Снова Чуковский: «Мне очень жаль милого А. А. — в нем — под всеми наслоениями — чувствовался русский самородок, большой человек, но боже, что это были за наслоения! Вся брехня Сталинской эпохи, все ее идиотские зверства, весь ее страшный бюрократизм, вся ее растленность и казенность находили в нем свое послушное орудие. Он — по существу добрый, человечный, любящий литературу „до слез умиления“, должен был вести весь литературный корабль самым гибельным и позорным путем — и пытался совместить человечность с гепеушничеством. Отсюда зигзаги его поведения, отсюда его замученная СОВЕСТЬ в последние годы».

В этом и заключалась роковая ошибка Фадеева — он связал власть и любимую идею. Хотя политические идеи не могут очаровать ни ученого — из-за их примитивности, ни художника — из-за их антиэстетичности. И Фадеева очаровали не идеи, а люди. Революция была его семейной религией. Отец примыкал к «Народной воле», мать — к социал-демократам, а второй ее муж, фельдшер, был сыном известного польского революционера. Обучаясь же во Владивостокском коммерческом училище, юный Саша жил у тети, Марии Сибирцевой, директрисе прогимназии, в которой ее муж преподавал литературу.

«Бледный, со светлыми льняными волосиками, этот мальчик трогательно нежен. Он живет какою-то внутренней жизнью», — такое он производил впечатление.

Дом Сибирцевых был «передовой», а двоюродные братья Игорь и Всеволод были настоящими революционерами (Всеволода впоследствии даже расстреляли и сожгли в паровозной топке вместе с Сергеем Лазо). Мечтательный мальчик не устоял перед их обаянием: «Оба они были очень незаурядные люди, люди волевые, бесстрашные, очень преданные. Я был еще молод и стал формироваться как большевик потому, что жил всегда с ними и они влияли на меня». Видимо, они казались ему такими же «правильными» людьми, каким в юности подражал его Левинсон: у них на уме было только дело. «Впоследствии он убедился, что это не так, и все же был очень благодарен им». И понял, что такое впечатление производить необходимо.

Когда после партизанских приключений Фадеев поступил в Московскую горную академию, он запомнился его однокашнику, будущему знаменитому металлургу В. С. Емельянову почти сострадательным отношением к блатной романтике: молодежи нужно дать настоящие романтические образцы! И он явил их в 1923 году в своей первой повести «Разлив» о геройском большевике Иване Неретине. Романтики в «Разливе» было море разливанное: «без сна и без слез метался на сеновале Неретин, одинокий сизоперый голубь…»; «вызванивая подковками о камень никому не понятную песню, побежал с горы Неретин — многоликий и живучий, синеглазый и красноперый ирис на Улахинских болотах».

При всей смехотворности этих красот повесть была встречена одобрительно — нашенская, пролетарская! Нужная книга.

Но «Разгром» всего лишь через три года являет разительный рост: любовь к героям не отменяет беспощадной зоркости. Только к хлипкому интеллигенту Мечику автор не знает жалости: чувствительность ведет к предательству. О том, что причиной предательства могло сделаться эмоциональное отчуждение, всеобщая неприязнь к чужаку, встреченному мордобоем, суровый автор не задумывается. Впрочем, его учитель Толстой тоже не знал жалости к несимпатичным ему персонажам. В общем, для Фадеева оказалась поразительно плодотворной «учеба у классиков», которых его радикальные коллеги хотели выбросить на свалку истории вместе со всеми эксплуататорскими культурами. При этом и сам ученик декларировал «проведение материалистического метода в литературе» и «разработку нового метода в пролетарской литературе», поскольку лишь у пролетариата его субъективные представления совпадают с объективным ходом истории (и вся эта ахинея до полной гибели всерьез!). «Вредно думать, что литературу рабочего класса создадут интеллигенты» (1929 год).

Уж в чем там была эта новизна «нового метода», но «Молодая гвардия» начинается до оторопи слащаво.

«— Нет, ты только посмотри, Валя, что это за чудо! Прелесть! Точно изваяние… Ведь она не мраморная, не алебастровая, а живая, но какая
холодная! И какая тонкая, нежная работа, — человеческие руки никогда бы так не сумели. Смотри, как она покоится на воде, чистая, строгая, равнодушная… А это ее отражение в воде, — даже трудно сказать, какая из них прекрасней, — а краски? Смотри, смотри, ведь она не белая, то есть она белая, но сколько оттенков — желтоватых, розоватых, каких-то небесных, а внутри, с этой влагой, она жемчужная, просто ослепительная, — у людей таких и красок и названий-то нет!..

Так говорила, высунувшись из ивового куста на речку, девушка с черными волнистыми косами, в яркой белой кофточке и с такими прекрасными, раскрывшимися от внезапно хлынувшего из них сильного света, повлажневшими черными глазами, что сама она походила на эту лилию, отразившуюся в темной воде».

А «Черную металлургию», на которую Фадеев положил громадные труды, лучше и не вспоминать — ею нам не докучали, мстить не за что, а бывший комиссар 13-го Амурского полка и сам покарал себя достаточно жестоко. Советская власть отнеслась к пролетарским писателям как Тарас Бульба к Андрию: я вас породила — я вас и убью.



Журнал "Звезда" 2021 г. № 4

https://magazines.gorky.media/zvezda/2021/4/smert-komissara.html

завтрак аристократа

Г.Олтаржевский Избранный государь 2018 г.

ЗА ЧТО СОВРЕМЕННИКИ И ПОТОМКИ ВОЗНЕНАВИДЕЛИ БОРИСА ГОДУНОВА


Во вторник, 27 февраля, исполняется ровно 420 лет со дня избрания на русский престол Бориса Годунова. «Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, зять палача и сам в душе палач» — так нелицеприятно охарактеризовал царя Александр Сергеевич Пушкин. В истории России трудно найти фигуру, оставившую в памяти народа более сложный и неоднозначный след, хотя, казалось бы, белых пятен в биографии царя Бориса практически нет, особенно в том, что касается его деятельности как главы государства. Но в том-то и парадокс, что существует как бы два Годунова: один — это реальный исторический деятель, а другой — литературный персонаж, созданный гением Пушкина. Портал iz.ru попытался отделить правду от вымысла.

«В семье моей я мнил найти отраду»

Начнем с «татарского» происхождения. Судя по всему, это миф, причем рожденный внутри самой семьи Годуновых. В XV–XVI веках на Руси появилась мода — выдумывать себе красивые родословные. Началось это со времени, когда только освободившаяся от ига Московия стала именовать себя наследницей Восточно-Римской, или Византийской империи: «Москва — третий Рим, а четвертому не бывать». Правящий род Рюриковичей искал «корни» среди императоров, а вслед и приближенные занялись составлением красивых генеалогических древ. В приоритете было родство с уже упомянутыми Рюриковичами, литовскими Гедеминовичами или, на худой конец, с Чингизитами — потомками Чингисхана. Кстати, некоторые из монгольских родов тоже были в родстве с византийскими императорами, которые отдавали им в жены своих дочерей. Поскольку документов, достоверно подтверждающих подобные реконструкции, практически не существовало, каждый сочинял биографию в меру своей фантазии.

Оперный певец Федор Шаляпин в роли Бориса Годунова

Фото: РИА Новости


Сегодня известно, что род Годуновых ведет свое начало от рода костромского боярина Захария Чета, причем, по младшей линии. Старшим считался род Сабуровых, возвысившийся в конце XIV–XV столетиях. Из него происходило множество видных государственных деятелей и даже две государыни: Соломония — жена великого князя Василия III и Евдокия — первая (из трех) жена царевича Ивана Ивановича, сына Ивана Грозного. Именно от Сабуровых, где-то в XV веке пошла легенда о «ханском» происхождении их предка Чета, которое потом перешла и к младшей ветви.

До середины XVI столетия в общероссийском масштабе о Годуновых известно было мало. Упоминается, что в 1515 году воевода Василий Григорьевич Годунов с костромичами участвовал в малозначительном походе на Литву, даже командовал одним из полков. Вот, пожалуй, и всё.

Первым «сделавшим карьеру» представителем рода стал Дмитрий Годунов. Благодарить за это он должен судьбу и введенную царем Иваном Грозным опричнину. Кострома попала в опричные (то есть, царские) земли, что дало возможность не особо знатному, но деятельному и способному Дмитрию проявить себя. Со временем он стал постельничим, затем окольничим, получил боярский титул. Дмитрий Годунов сделался одним из самых влиятельных и близких к Ивану Грозному людей, ведь Постельничий приказ ведал всеми личными делами царя, прежде всего, его охраной.

У Дмитрия был брат Федор, который довольно рано умер. У него осталось двое детей-подростков — Борис и Ирина, которых Дмитрий и взял к себе в Москву. Так юный Борис оказался в самом центре дворцовой жизни — дядя выхлопотал для племянника должность стряпчего. Борис был «при его царьских пресветлых очах всегда безотступно по тому же не в совершенном возрасте, и от премудрого его царьского разума царственным чином и достоянию навык» (цитата по изданию «Акты археографической экспедиции»).

«Зять палача и сам в душе палач,
Возьмет венец и бармы Мономаха…»

Стоит отметить, что о персоне Бориса — его внешности, характере, привычках — нам почти ничего не известно. Не сохранилось ни одного прижизненного портретного изображения, а сам царь не составил записок — он ведь неожиданно и скоропостижно умер в расцвете лет. Даже год рождения его нам точно не известен — где-то около 1550–1552 года. В письменных источниках Борис впервые упоминается в 1570-м в связи с опричниной. Хотя о его реальной деятельности на этом кровавом поприще мы ничего не знаем, а уже через пару лет опричнину Иван вовсе упразднил.

«Борис Годунов наблюдает за учением сына-географа». Н. Некрасов, XIX в. (фрагмент)

Фото: commons.wikimedia.org



В 1571-м молодой Борис был «дружкой» (доверенное лицо жениха, распорядитель на свадьбе, впоследствии было вытеснено немецким термином шафер) на свадьбе царя Ивана Грозного с Марфой Собакиной. В том же году он сам женился на Марии Григорьевне Скуратовой-Бельской, дочери Григория Лукьяновича Бельского, более известного как Малюта Скуратов. Недруги Бориса выставляют это за карьерный шаг, но стоит оговориться, что статус Малюты на тот момент был не выше, чем у Дмитрия Годунова, а имидж главного опричного «живодера» скорее заставлял его искать поддержки у близкого царю постельничего. Да и с Борисом они были уже на равных — вместе выступали «дружками» на упомянутой царской свадьбе. Так что еще непонятно, кому этот брак был более выгоден. Хотя сам факт неоднозначного родства отрицать нельзя.

Следующим важнейшим событием в жизни Годуновых становится женитьба в 1575 году Ирины и Федора, второго сына Ивана Грозного. Юная девушка воспитывалась при дворе, была хорошо известна и государю, и царевичу, посему обошлось без традиционных «смотрин невесты». Хотя слухов вокруг этого союза распространялось множество, особенно, в последующие века. Федор был человеком болезненным, набожным и кротким, что неудивительно при таком родителе. Но юродивым и слабоумным он, конечно, не был. Его не готовили к власти, ведь наследником престола был его старший брат Иван, посему и невесту ему выбирали не для царства, а для жизни. Ирина, видимо, соответствовала выбору — вся ее биография тому свидетельство. Она тоже была чрезвычайно набожна, кротка и слаба здоровьем, при этом, красива, умна и образованна. Федор ее обожал, можно сказать, боготворил.

Ситуация изменилась в 1581 году, когда внезапно скончался бездетный наследник престола Иван Иванович. Случайное его убийство разгневанным отцом, скорее всего, миф, хотя ссора, видимо, имела место. Известно, что после некоего конфликта с родителем наследник захворал и через девять (по иным источникам — 11) дней умер. Связаны ли между собой эти события, сказать невозможно. Вскрытие гробницы Ивана и анализ его останков ничего не дали, разве что показали сильно повышенное содержание ртути, свинца и мышьяка. Но это могло быть следствием лечения, а не отравления — многие медикаменты того времени делались на основе упомянутых веществ.

Утвержденная грамота Земского собора 1598 года об избрании на царство Бориса Федоровича Годунова (Плещеевский список)

Фото: commons.wikimedia.org



Так или иначе, Федор и Ирина неожиданно стали наследниками престола. Естественно, положение обоих Годуновых существенно упрочилось, причем на первый план вышел именно племянник. В последние годы жизни Ивана IV, а он после гибели сына очень сдал, Борис стал одним из самых близких к царю людей. Ну а после смерти Ивана Грозного и воцарения Федора Борис Годунов фактически стал правителем страны и управлял ею более двух десятилетий сначала как ближайший родственник монарха и «первый министр», а потом и как полновластный избранный государь.

Конечно, можно говорить, что Борису повезло — не будь у него дяди Дмитрия, так и остался бы он прозябать в костромской глуши. И любовь Федора к его сестре Ирине свою роль сыграла, и неожиданные коллизии эпохи. Но всё же нельзя не отметить также его выдающиеся личные качества. В чудовищном, жестоком и плохо предсказуемом окружении Ивана Грозного он сделал удивительную карьеру от мальчика-слуги до первого лица государства. Не имея изначально ни богатства, ни знатности, он обошел всех конкурентов, коих было предостаточно — Шуйские, Романовы, Бельские и т.д. Причем, без крови и предательств. Без сомнения, это говорит об удивительных способностях, за которые, собственно, он и был избран царем 27 февраля 1598 года, когда Земский собор принес присягу на верность Борису Годунову.

«И мальчики кровавые в глазах…»

Согласно легенде, одухотворенной гением Пушкина, Годунов участвовал в убийстве Ивана Грозного и его сына царевича Дмитрия. Но мало того:

«Кто ни умрет, я всех убийца тайный:

Я ускорил Феодора кончину,

Я отравил свою сестру царицу,

Монахиню смиренную... всё я!»

«Царь Фёдор Иоаннович надевает на Бориса Годунова золотую цепь», А. Кившенко

Фото: commons.wikimedia.org


Обсуждать всерьез покушения Годунова на жизнь Федора и Ирины было бы совсем странно в силу их абсурдности, но и первые два обвинения, в отношении Ивана Грозного и его сына Дмитрия, судя по всему, тоже ложные. Даже сам факт убийства обоих Рюриковичей вызывает большие сомнения.

Легенда о том, что Иван был убит своими приближенными, опирается на предположения современников и рассказы очевидцев о том, что тело монарха после смерти сильно распухло и источало зловоние. По мнению некоторых, это могло служить доказательством отравления государя. Хотя, с тем же успехом, могло оказаться результатом болезни. При вскрытии гроба Ивана IV в его костях было обнаружено большое количество ртути и мышьяка и снова не понятно, результат ли это действия яда или принимаемых им лекарств. Кстати, знаменитый антрополог профессор М.М. Герасимов обнаружил на костях Ивана наросты-остеофиты из-за которых царь без сомнения испытывал страшные боли и даже не мог в последние годы самостоятельно передвигаться — известно, что его носили на носилках. Это могло вызывать употребление большого количества лекарств. Впрочем, однозначных свидетельств насильственной смерти при исследовании обнаружено не было.

Кроме того, убивать царя у Годунова не было никаких причин. Перед смертью Грозный прилюдно назначил своим наследником сына Федора, а Бориса назвал своим душеприказчиком и попечителем Федора и Ирины. Других вариантов престолонаследия не оговаривалось. Лишь в случае долгой бездетности Ирины, Иван наказал сыну взять другую жену — княжну Ирину Мстиславскую. Двухлетний царевич Дмитрий в качестве наследника не рассматривался вовсе, ему был отдан в «кормление» Углич, куда он с матерью Марией Нагой и уехал.

Это важно, поскольку подтверждает, что никаких мотивов для убийства Дмитрия у Бориса Федоровича тоже не было. Свидетельств убийства, кроме голословных обвинений Марии Нагой, тоже не нашлось. Впрочем, через некоторое время она признает в Лжедмитрии своего сына, то есть, вообще опровергнет сам факт убийства.

«Царь Борис и царица Марфа», эскиз неосуществленной картины. Автор - Николай Ге, 1874 год

Фото: commons.wikimedia.org



Итак, Дмитрий никогда не был наследником престола и не мог быть, поскольку родился в шестом (или седьмом — смотря как считать) браке царя Ивана, церковью не признанном. К тому же на момент гибели Дмитрия (май 1591 года) Федор и Ирина ждали ребенка, что вообще лишало убийство царевича всякого смысла. Причем сам Борис многое сделал для того, чтобы у монаршей четы появился наследник, например, выписал из Лондона придворного лекаря королевы Елизаветы. Ирина не раз беременела, но врожденная патология костей таза, что было выявлено при недавних исследованиях ее скелета, не давала возможности нормально выносить ребенка. Вскоре после гибели Дмитрия у монаршей четы родилась дочь, к сожалению, вскоре умершая.

Но главное свидетельство невиновности Бориса даже не в отсутствии мотивов, а в документах следствия, которое было проведено по горячим следам. Руководил им будущий царь, а тогда боярин Василий Шуйский, и отнесся он к делу весьма тщательно. К счастью, почти все материалы дознания, в том числе протоколы допросов свидетелей (было опрошено 150 человек), дошли до наших дней и их подлинность не подвергается сомнению. Большинство современных исследователей сходятся во мнении, что убийства, скорее всего, не было — страдавший эпилепсией царевич в момент припадка сам поранил себе шею ножом и умер от потери крови.

Кстати, страшный террор в отношении бояр-конкурентов, в котором также обвиняли Годунова, — это тоже сильное преувеличение. Кто-то из явных конкурентов действительно был сослан, как Богдан Бельский или Афанасий Нагой, кто-то насильно пострижен в монахи, как Федор Романов (будущий патриарх Филарет) или несостоявшаяся «супруга» царя Федора Ирина Мстиславская, но убийств не было — ни одного смертного приговора уже ставший царем Борис не подписал. По сравнению с недавними временами Ивана Грозного, «репрессии» Годунова выглядели достаточно гуманно, что, кстати, впоследствии вышло ему боком.

«Не мало нас, наследников варяга,
Да трудно нам тягаться с Годуновым»

Возникает естественный вопрос: за что же великий Пушкин так ославил Бориса Годунова, обвинив его во всех смертных грехах? Прав ли он был, изображая Бориса фигурой нелюбимой в народе и от того столь зловещей?

На открытии выставки «Прижизненные издания и публикации А.С. Пушкина» в государственном музее А.С. Пушкина в Москве

Фото: РИА Новости/Сергей Пятаков



В своей литературной работе Пушкин опирался на образ, созданный самым знаменитым историком его времени Николаем Михайловичем Карамзиным. А тот использовал письменные источники начала XVII века, откуда и почерпнул версию «убийства».

Эта легенда создавалась вполне сознательно, и центральной ее фигурой был не сам убиенный царевич, а появившиеся во времена Смутного времени Лжедмитрий и его многочисленные последующие реинкарнации. Для перешедших на сторону самозванца русских бояр, а это как раз в основном были попавшие в опалу при Годунове, важно было придать новому правителю легитимность, поэтому в их кругах и зародилась версия о «злодее-детоубийце» Годунове и счастливом спасении царевича. Мол, заговор не удался, но ребенка пришлось прятать за границей. И Мария Нагая признала «сына», и бояре Романовы (Лжедмитрий освободил Филарета из монастыря и сделал митрополитом Ростовским), и некоторые другие.

Позже, уж после воцарения Романовых, стала создаваться официальная версия событий, где их роль становилась главной. Деяния остальных участников корректировались исходя из их лояльности к новой власти. За два столетия сформировался круг письменных источников, удобных Романовым. Большинство остальных материалов или были уничтожены, или убраны с глаз долой. Добраться до них исследователи смогли лишь в более позднее время, у Карамзина же даже такой цели не было — будучи официальным историографом двора и воспитателем царских детей, он писал романовский канон.

«Патриарх Филарет», портрет из царского титулярника, 1672 год

Фото: commons.wikimedia.org



«Но смерть… но власть… но бедствия народны…»

Но во многом Карамзин, а следом за ним Пушкин, были правы, и прежде всего в том, что Годунов так и не стал для народа «любимым царем». В последние годы его правления — первые годы XVII века — его рейтинг, говоря сегодняшним языком, упал почти до нуля, и появление самозванцев, а также то, как на них реагировала страна, лучше тому подтверждение.

Виной всему стал страшный голод первых лет XVII века. На эти годы пришелся пик активной фазы малого ледникового периода, когда во всей Европе было отмечено резкое похолодание. В эти годы замерзали Рижский залив и северное побережье Черного моря, лед стоял на Москве-реке до июня и происходили иные ужасные катаклизмы. В 1601 году несколько недель шли проливные дожди, а потом ударил мороз. Все посевы погибли. В последующие два года ситуация повторилась. Начался повсеместный голод, жертвами которого только в Москве стали десятки тысяч человек. Попытки властей организовать в столице бесплатную раздачу денег и хлеба не помогли — народ массово пошел в города, начался хаос. Описано немало случаев людоедства. Финансы государства быстро истощились, в то время как монастыри, купцы и некоторые бояре наживались на голоде, взвинчивая цены на продукты. Кое-кто из недовольных Годуновым бояр сознательно провоцировал народ на беспорядки.

«Пушечный двор XVI века», А.М.Васнецов

Фото: РИА Новости



«Бог насылал на землю нашу глад,

Народ завыл, в мученьях погибая;

Я отворил им житницы, я злато

Рассыпал им, я им сыскал работы —

Они ж меня, беснуясь, проклинали!»

(А.С.Пушкин «Борис Годунов»)

У людей возникал естественный вопрос о причинах бедствий и ответы рождались в духе того времени: «Прогневили бога». Мол, пока правил царь «прирожденный», «помазанник Божий», всё было хорошо, а как стал выбранный Земским собором Годунов — начались бедствия. И никто не вспоминал, что при Иване Грозном тоже был голод, да еще усугубленный чумой, и народа перемерло гораздо больше. Но теперь все считали, что виноват Борис, которого прозвали «рабоцарь» — отсюда и сентенция Пушкина о «вчерашнем рабе».

Если же объективно оценивать деяния Годунова, то это был едва ли не самый удачный и динамичный период развития страны. Борису удалось преодолеть последствия многолетней Ливонской войны и вернуть потерянные на Западе земли. Он решил проблему постоянных крымских набегов, построил могучие оборонительные стены московского Белого города и возвел Земляной город. Причем каменное строительство шло не только в столице — например, в Смоленске была отстроена новая первоклассная крепость. Активно шла колонизация степных районов к югу от Оки, территорий Среднего Поволжья, Западной Сибири. При Годунове были заложены и отстроены более тридцати новых городов, среди которых Саратов, Царицын, Самара, Воронеж, Белгород, Томск и многие другие.

Годунову удалось преодолеть тяжкое наследие опричнины, укрепить армию, наладить систему налогообложения. Ему принадлежит главная заслуга в установлении на Руси патриаршества. При нем активно развивались международные связи. На Русь стали приезжать иностранные мастера, возникали торговые и ремесленные слободы.

Усыпальница Годуновых в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, г. Сергиев Посад

Фото: commons.wikimedia.org



Годунов успел многое, но всё в одночасье пошло прахом. Не исключено, что ему удалось бы удержать ситуацию под контролем, но в 1605 году Борис, которому было чуть за 50, скоропостижно умер. Его потомков и родственников смело Смутное время, а потом началась эра Романовых, которым добрая память о царе Борисе была совершенно не нужна. Лишь в конце XIX века стали раздаваться голоса в защиту Годунова, но переломить давно сформировавшийся общий настрой оказалось трудно. Могучая сила литературного пушкинского слова оказалась сильнее сухих доводов историков.


https://iz.ru/713675/georgii-oltarzhevskii/izbrannyi-gosudar

завтрак аристократа

Творец и Дракон: 120 лет назад родился Николай Акимов, выдающийся художник, режиссер, педагог

Анна АЛЕКСАНДРОВА

16.04.2021

09-443619.jpeg



Николай Акимов был человеком удивительного разностороннего дарования: художник, режиссер, педагог, публицист... Возрожденный им Ленинградский театр комедии, носящий теперь его имя, способствовал успеху драматурга Евгения Шварца, пьесы которого он ставил, несмотря на цензуру. А еще придумывал сценографию к своим режиссерским работам, создавал причудливые театральные плакаты, служившие своего рода «превью», настраивавшие зрителей на нужный лад.



Он родился в 1901 году в Харькове. Через девять лет его отца, железнодорожного служащего, перевели в Царское Село, после чего семья переехала в Санкт-Петербург. Здесь в 1914-м Николай начал изучать искусство — на Вечерних рисовальных классах Общества поощрения художеств. Позже занимался в Новой художественной мастерской, где его наставниками были Мстислав Добужинский, Александр Яковлев и Василий Шухаев. Память о выдающихся мастерах Акимов пронес через всю жизнь.

Несколько лет назад художница, внучка знаменитого оперного тенора Ивана Ершова Ксения Кривошеина поделилась воспоминаниями о своем первом визите в мастерскую Николая Павловича, где он рассказывал ей о Яковлеве и показал шухаевский альбом: «Шухаев мне был знаком по нашим домашним журналам «Аполлон» и «Мир искусства», они достались от деда, но тут я увидела незнакомые вещи».

В 1918 году Акимов начал работать в мастерской плаката петроградского Пролеткульта, но вскоре вынужден был уехать в родной Харьков. Там преподавал рисунок на Высших курсах политпросветработников, сотрудничал с Первым Государственным театром для детей.

В 1922-м вернулся в Петроград, поступил во ВХУТЕМАС, не прекращая заниматься сценографией. Оформлял спектакли для БДТ, театра «Кривое зеркало», Современного синтетического театра оперетты. Выступал и как книжный оформитель, сотрудничая с издательством Academia.

Вот как рассказывал об этом сам Николай Акимов: «С ранних лет я бесповоротно выбрал себе профессию. Это была живопись. И я никогда не собирался работать в театре. Потом все получилось наоборот. Начав случайно работу в театре, я уже не смог из него выбраться. Долгие годы я утешал себя надеждой, что это временно и что я вернусь к живописи. Но тут случилась новая беда: постепенно и неумышленно я стал режиссером... я предложил молодому тогда Театру им. Вахтангова, в котором работал как художник, свой план постановки «Гамлета». Мой «Гамлет» произвел большой шум у нас и за границей, вызвал обильный поток откликов прессы и привел к следующим последствиям: я был признан режиссером самыми широкими слоями критики и зрителей. Это было хорошо. Одновременно было решено, что я злейший формалист опаснейшего толка. Это было плохо».

«Гамлет», музыку для которого написал молодой Дмитрий Шостакович, действительно произвел эффект разорвавшейся бомбы. Хорошо знавший Акимова писатель Самуил Алешин по этому поводу вспоминал: «Все было очень логично и остроумно, однако парадоксально противоречило традиционным толкованиям Шекспира. И очень смешно, почти до самого конца. Гамлета играл толстый Горюнов. (Вообще-то Бербедж, исполнявший эту роль в «Глобусе», был тоже толстоват. Но последующие неписаные правила требовали, чтобы Гамлет отличался стройностью, меланхоличностью и уж, во всяком случае, не шокировал зрителя жирным животом, а также широкой улыбкой.) Тень отца Гамлета изображал тоже Горюнов, мистифицируя окружающих тем, что гудел утробным голосом в какой-то сосуд. Офелия не сходила с ума, а находилась в подпитии, в каковом виде и тонула. Все это и многое другое в постановке Акимова, однако, имело смысл, а не просто было смешным. Пресса, само собой, разразилась критическим залпом. Шекспироведы были оскорблены. Публика — в растерянности».

Свой замысел постановщик объяснял так: «Мы ставили себе задачей в первую очередь дать оптимистический, бодрый и жизнерадостный спектакль «Гамлета», за которым установилась такая дурная слава мрачной, мистической, символической и философски реакционной пьесы. Мне представляется, что месть за отца сопряжена для Гамлета с борьбой за возвращение незаконно отнятого у него престола, а став на этот путь, я должен был признать, что характер Гамлета — характер сильный, действенный, активный. Возьмем еще пример — взаимоотношения Гамлета и Офелии. В мировой литературе, вернее сказать, в мировых литературно-критических штампах Гамлет и Офелия — это такая же любовная пара, как Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона и т.д. Но когда мы читаем текст без предвзятой мысли, то прежде всего выясняется, что ни в одной строчке текста пьесы «Гамлет» ни прямо, ни косвенно о любви Гамлета и Офелии не говорится. Функции этой девицы в пьесе заключаются в том, что она является третьим шпионом, приставленным к Гамлету: Розенкранц, Гильденштерн — и Офелия. Как только я стал эти покровы стаскивать, разразилась критическая буря, и покровы спешно были нахлобучены и водворены на место».

Как бы то ни было, постановка явила миру Акимова-режиссера, с этого момента его жизнь кардинально переменилась. И хотя спустя несколько лет, в 1939-м, мастера вынудили признать «творческую ошибку», он уже твердо встал на путь режиссуры. Еще в 1935 году его назначили художественным руководителем Ленинградского театра сатиры, переименованного в Театр Комедии. Сказали буквально следующее: «У нас есть плохой театр в самом центре. Мы не знаем, что с ним делать. Попробуйте вы. Если получится — хорошо, если нет — мы его закроем».

В итоге буквально за год Акимову удалось его возродить, сделать одним из лучших в городе и стране. Худрук расстался с некоторыми актерами, пригласил молодежь из своей бывшей театральной студии «Эксперимент». По-настоящему судьбоносным стало его знакомство с Евгением Шварцем. Знаменитые ныне пьесы «Дракон», «Тень», «Обыкновенное чудо» драматург написал специально для Театра Комедии. Неудивительно, что творческий тандем столкнулся тогда с цензурой и противодействием: их дебютный спектакль по пьесе, созданной на основе двух сказок Андерсена («Свинопас» и «Голый король»), был запрещен и увидел свет гораздо позже, в 1958 году, когда его поставили в «Современнике». Зато «Тень», инсценированная Театром Комедии в 1940-м, шла с большим успехом. Свой талант Шварц продемонстрировал блестяще: об актуальном поведал иносказательно и очень умно. Писатель Николай Чуковский о творчестве Евгения Львовича говорил: «Его пьесы начинаются с блистательной демонстрации зла, глупости во всем их позоре и кончаются торжеством добра, ума и любви».

Меньше повезло сказке-пьесе «Дракон», написанной в эвакуации (1942–1944). Николай Акимов, конечно, понимал: спектакль, в котором говорится, что люди привыкли подчиняться тирану и даже его смерть не способна их освободить, практически обречен был попасть под запрет. На всякий случай решил сперва показать постановку на гастролях в Москве (вероятно, рассчитывал на поддержку столичных друзей). Единственный показ состоялся 4 августа 1944-го, после чего пьесу объявили «неясной», по мнению критиков, в ней многое было «завуалировано». Спустя почти два десятилетия, в 1962-м, Акимов снова поставил «Дракона» (несколько «подредактированного»), однако уже в следующем году его сняли с репертуара.

Свой театр во время войны он отправил в эвакуацию, причем похлопотал даже об уволенных работниках. Шварц вспоминал: «Поступки его обнаруживали, что, кроме кодекса денди 20-х годов, есть у него еще некий кодекс. Когда Комедия готовилась к эвакуации из Ленинграда, я заходил часто в здание Большого драматического театра. Сам театр выехал в то время уже в Киров, актеры Комедии разместились в актерских уборных. Был конец ноября, голод уже разыгрался в полную силу. Люди начинали умирать. И Акимов делал все, чтобы вывезти как можно больше людей из блокады. И не только ему близких. Он вернул в труппу сокращенных артистов, злейших своих врагов, предупредив, что на Большой земле снова их сократит. Его ясная и твердая душа не могла примириться с тем, чтобы люди умирали без всякой пользы в осажденном городе... Акимов со всей ясностью понимал, что тут надо действовать. Двое из его труппы были погружены в самолет на носилках. Один из них умер в Кирове — артист Церетелли. Ни питание, ни лечение, ни вспрыскивание глюкозы не могли уже спасти его. Остальные остались живы. И когда я встретился с театром в Сталинабаде, эти живые уже дружно ненавидели Акимова. Все забылось, кроме мелких обид. Ежедневных, театральных, жгущих невыносимо, вроде экземы. Но театр жил. И когда Акимов добился перевода театра в Москву, ненависть сменилась уважением. После того как гастроли в Москве прошли с сомнительным успехом, уважение сменилось раздражением».

В 1949 году худрука все-таки выжили из собственного театра. Самуил Алешин вспоминал: «Акимова обвиняли в космополитизме, формализме, преклонизме перед иностранщиной и еще в чем-то. В Ленинграде на общем собрании труппы те же артисты, которые до того неизменно выдавали Николаю Павловичу обожание, стали признаваться, что еле его терпели. Оказывается, они уже давно страдали, ну прямо изнывали от его космополитизма, формализма, преклонизма и еще чего изволите. Их даже не смущало то, что в труппе оставалась Юнгер (одна из ведущих актрис Театра Комедии, жена главного режиссера. — «Свой»), которой им придется глядеть в глаза. Акимов был отстранен не только от руководства, но вообще изгнан из театра. Все договоры на постановки и оформление спектаклей в других театрах расторгли. Статьи, отданные в журналы, сняли, набор книги, готовящейся к изданию, рассыпали. А на что жить? Пришлось продать автомобиль и начать распродажу книг. В тяжкой ситуации он продолжал работать — стал сам для себя рисовать эскизы декораций к спектаклям, которые так и не удалось, но хотел бы поставить. И писал портреты разных людей».

В 1951–1956 годах он был главным режиссером и художником Ленинградского Нового театра (имени Ленсовета), который при нем пережил второе рождение. В 1956-м вернулся в Театр Комедии и руководил им до самой смерти. Художник ушел из жизни в 1968-м во время гастролей в Москве. Когда-то Акимов говорил: «Знаете, как я умру? Я приду после спектакля домой, надену пижаму, лягу в кровать, почитаю французский роман — и умру». Слова оказались пророческими: утром 6 сентября его тело обнаружили в гостиничном номере, режиссер лежал в постели, сжимая в руках журнал с романом Жоржа Сименона.

Незадолго до смерти Николай Павлович дал небольшое интервью «Советской культуре», которое было опубликовано 7 сентября 1968 года — в том же номере, где напечатали некролог. В этих последних словах мастер обозначил свое творческое кредо — не только режиссера, но и художника: «Я на сегодня настроен враждебно к увлечению многих театров как за рубежом, так и у нас, сверхлаконичным оформлением спектаклей. По сути дела, в ряде случаев роль изобразительного искусства сводится на нет, и на сцене воцаряется та аскетическая условность с ее непременным черным бархатом, актерами, выхваченными лучами прожекторов, и т.д., которая не помогает, а мешает смотреть. При таком творческом методе исчезает разница между эпохами, жанрами, индивидуальностями драматургов. Конечно, любую пьесу можно сыграть и на эстраде, лишенной вообще средств оформления, но такая эволюция театрального искусства меня не устраивает».



https://portal-kultura.ru/articles/theater/332510-tvorets-i-drakon-120-let-nazad-rodilsya-nikolay-akimov-vydayushchiysya-khudozhnik-rezhisser-pedagog/
завтрак аристократа

Максим Артемьев Русский Толкин 21.04.2021

В СССР Александр Волков стал провозвестником эпического фэнтези


проза, сказка, история, ссср, толкин, льюис, «волшебник изумрудного города», «волшебник из страны оз», баум, фэнтези, мультфильмы


Дети Советского Союза росли на «Волшебнике Изумрудного города» – сперва книге, а после и мультфильме. Кадр из мультфильма «Волшебник Изумрудного города». 1973–1974






50 лет дети Советского Союза росли на «Волшебнике Изумрудного города» – сперва книге, а после и мультфильме. «Волшебник» с его продолжениями был признанной классикой литературы для юных. Популярность цикла отразилась даже в названии известной свердловской рок-группы. Тем не менее понимание того, что на самом деле совершил писатель, долго упускалось из виду.

Александр Волков выпустил свой пересказ в 1939 году. Железный занавес 10 лет как был опущен, но борьба с космополитизмом еще не началась и книжки американского империализма не были запретными. При этом «Волшебник из страны Оз» не являлся новинкой, он уже 40 лет как был опубликован.

Каким-то образом до 1917 года Россия не заметила «Волшебника из страны Оз» и его продолжения, хотя Джека Лондона (такая же качественная массовая литература) активно переводили еще до революции. О’Генри, умершего в 1910-м, кстати, «открыли» только в 20-е годы. Но мимо Баума «проходили» вплоть до 1939 года. Можно предположить, что он казался квинтэссенцией американской обывательщины, сказки его не звали к борьбе, а потому представлялись неактуальными и устарелыми. А может, все дело в пушкинском «мы ленивы и нелюбопытны».

Сам Волков писал так: «Я очень рад, что случайность столкнула меня с его (Л.Ф. Баума. – М.А.) сказкой «The Wizard of Oz». В те самые годы Каганович утверждал, что у каждой ошибки есть имя, фамилия и отчество. ФИО волковской «случайности» мы узнаем из книги Татьяны Галкиной «Незнакомый Александр Волков в воспоминаниях, письмах и документах»: «Занимаясь в кружке английского языка для преподавателей в Минцветмете, А.М. Волков получил в числе прочих от руководителя кружка В.П. Николич сказку американского писателя Фрэнка Лимана Баума «Мудрец из страны Оз»… 26 марта 1937 г. А.М. Волков предложил рукопись «Волшебника Изумрудного города» для прочтения редактору Детиздата».

Но книга увидела свет только в сентябре 1939-го. В эпоху Большого террора связываться с непонятной рукописью никто из редакторов не пожелал, и Волков пережил немало мытарств. В том же году на экраны (не СССР!) вышел легендарный голливудский фильм «Волшебник из страны Оз». Это было чистым совпадением, в которое, не зная обстоятельств, трудно поверить. Но заслуга Волкова доведением до советских детишек классики американской массовой культуры не исчерпывается. Напиши он одного «Волшебника», писатель бы был интересен нам сугубо как способный популяризатор.

После войны космополитического «Волшебника» не издавали вплоть до 1959 года, и Волков ограничился в это время только его переделкой. Но после наступления оттепели 70-летний писатель пережил вторую молодость, накатав за несколько лет пять новых романов, продолжающих «Изумрудный город». И это помимо множества других книг!

Как раз перед этим, в 1954–1955-м была опубликована трилогия Толкина «Властелин колец», а в 1950–1956-м – семь повестей Льюиса про Нарнию. С моей точки зрения, «Властелин» не кажется удачным, и «Хоббита» не следовало продолжать, но англичанин решил иначе. С Толкином пересечения особенно поразительны, годы жизни британского писателя – 1892–1973, у Волкова – 1891–1977, оба работали преподавателями вузов и литературу долго рассматривали в качестве приработка. «Хоббит» вышел в 1937-м и почти 20 лет оставался без продолжения.

Таким образом, неведомо для себя и для советских читателей, Александр Волков закрыл ту нишу, которая оказалась вакантной. Он стал провозвестником в СССР популярного за рубежом жанра эпического фэнтези, и в этом смысле его вполне можно назвать «русским Толкином». Баум также написал много романов-продолжений, но они шли по ведомству обычных развлекательных сказок. И хотя сопоставление его творчества с творчеством Толкина и Льюиса – тема благодарная, Волков все же следовал не ему. К продолжениям Баума он относился сугубо отрицательно: «В дальнейших своих сказках Баум не сумел удержаться на той высоте, какой он достиг в «Мудреце из Оза»... фантазии у него уже не хватило, и он занялся самым посредственным эпигонством... высасывание из пальца неумных небылиц и придумывание пестрой толпы людей и чудовищ».

И действительно, по своей проблематике романы Волкова стоят ближе к Толкину и Льюису. Неизвестно – читал ли он их книги или дошел до нужного направления самостоятельно? (В «Семи подземных королях» действует король Наранья.) В любом случае его эпопея – это попытка догнать Запад по части фэнтези, как одновременно с ним Иван Ефремов и братья Стругацкие догоняли в научной фантастике.

Думается, сделать это было Волкову нетяжело. Он жил и думал на одной волне с западными авторами, поскольку успел сформироваться как личность еще до 1917 года. Вступив в литературу 50-летним человеком, он играл по правилам социалистического реализма, но хорошо помнил иные времена, и когда наступило послабление идеологического диктата, он «развернулся» на восьмом десятке лет.

Волков виртуозно исполнял взятую на себя миссию и исправно поставлял советским детям перворазрядное чтиво, им непривычное, но тем более желанное. Лишенные доступа к мировой современной детской литературе, юные читатели с удовольствием восполняли отсутствие «Хоббита» и «Нарнии» Урфином Джюсом.



https://www.ng.ru/non-fiction/2021-04-21/15_1075_volkov.html

завтрак аристократа

Мы вернёмся к новой жизни. Только искалеченными 21.04.2021

Яцек Палкевич любит русских. Как многие поляки


Мы вернёмся к новой жизни. Только искалеченными


Является ли человек безусловным хозяином мира и собственной судьбы?.. Мысли об этом содержатся в философском трактате «Рассуждения о самом себе», который римский император Марк Аврелий написал во время эпидемии оспы ещё во втором веке нашей эры. А реалии сегодняшних дней ещё больше подталкивают человечество к осмыслению и формулировке вневременных ценностей, актуальных для считающего себя благополучным западного мира, где нормой стало циничное безразличие к несчастиям, диктат безумной спешки, гонка за ростом производительности и потребления любой ценой. Об этом и многом другом размышляет наш сегодняшний гость, польский журналист и путешественник Яцек Палкевич.

– Яцек, что происходит с миром? Тебе не кажется, что мы на этот раз окончательно свихнулись и уже никогда не вернёмся к нормальной человеческой жизни?

– Я испытываю опасения и не буду этого скрывать. Боязнь неуловимой угрозы вывела меня из равновесия и изменила моё видение мира. Живя в безопасные времена благополучия, мы, преисполненные гордыни, верили, что обладание инновационными технологиями и новаторской медициной делает нас непобедимыми. Однако природа дала нам возможность осознать слабость науки и со всей беззастенчивостью обнажила нашу хрупкость. Коронавирус COVID-19 парализовал всю планету, навязал мрачный сценарий, перевернув с ног на голову повседневную жизнь. Он принёс страдание и фрустрацию, впервые поставив к стенке всех нас вместе: хороших и плохих, бедных и богатых, простых людей и знаменитостей.

Благодаря коллективным усилиям по соблюдению противоэпидемических ограничений, а также прививкам мы сможем добиться замечательного, благоприятного, знаменательного результата. У нас есть шанс победить опасный вирус, но у нас никак не получается одолеть другую инфекцию, вакцину от которой мы ещё не открыли. Зло, эгоизм и равнодушие интенсифицируют свою разрушительную работу в наших умах. Кроме того, нам приходится расплачиваться за недостаток уважения к природе, которая сильнее нас.

Хотел бы верить, что пандемия подтолкнёт нас к рефлексии, переоценке приоритетов и значения, которое мы придаём семье, друзьям и здоровью вообще. Одним словом, что она придаст нашей жизни новый, более глубокий смысл. Боккаччо, описывая в «Декамероне» чуму, опустошавшую Европу в XIV веке, напоминал, что мы – это одна общность, которая во времена страданий находит общий язык, познаёт себя и, хотя поначалу и проявляет признаки растерянности, потом в своей хрупкости находит силу для восстановления человеческих и общественных ценностей, которые, как казалось, «зараза» отберёт навсегда.

Закончилась некая эпоха и начнётся новая. Из сегодняшнего кошмара мы вернёмся к новой жизни, словно возрождающаяся из пепла мифологическая птица феникс, но вернёмся мы искалеченными, и в новой действительности уже ничто не будет таким же, как прежде.

– Ты давний и надёжный сторонник добрых взаимоотношений России и Польши, которому часто доставалось за собственную мужественную позицию как с одной, так и с другой стороны. Изменились ли твои взгляды за последнее время?

– Конечно, нет. Но ни один польский политик, независимо от партийной принадлежности, даже если он русофил, публично не признается, что разделяет мои взгляды. Это постыдное фарисейство, потому что в частных беседах все соглашаются: надо искать пути к нормализации отношений между нашими странами. Ни я, ни кто-то другой не победит царства сверхлицемерной фальши. Я не боюсь идти против потока антироссийских оценок, исходящих из официальных СМИ, которые вместо диалога и попыток договориться возводят стену неприязни между поляками и русскими. Уже не призываю к потеплению отношений на щекотливом фронте Польша–Россия, а лишь подчёркиваю, что речь идёт об отношениях «поляки–русские». Это для меня серьёзный вызов, и я вижу смысл в своих усилиях, потому что с разных сторон слышу тёплые слова. Сталин утверждал, что «народ Страны Советов любит поляков, но власти Страны Советов имеют право ошибаться». А нобелевский лауреат поэт Чеслав Милош сказал: «Как любой поляк я люблю русских, но не люблю Россию». Это важно, поскольку власть и народ – это не одно и то же. По-разному воспринимаются «простые люди» и Россия как государство, что продиктовано чувством обиды за принудительную «советизацию» страны и репрессиями большевистских органов госбезопасности, созданных, по иронии, поляком Феликсом Дзержинским, родоначальником и покровителем российских чекистов.

Уверяю вас, что поляки не русофобы. Не существует единого «хорошего» или «плохого» образа, обезличенная неприязнь к русским исчезает, когда встречаешь конкретного русского. Я хорошо знаю русских, путешествовал по вашей стране десятки раз, и мне не приходилось сталкиваться с недоброжелательностью. Очень часто встречались пропольски настроенные представители интеллигенции, с симпатией вспоминавшие, как во времена социализма «европейская» Польша являлась для них окном в мир. Очарование Польшей было связано с фильмами Анджея Вайды и Кшиштофа Занусси, сериалом «Четыре танкиста и собака», магазинами «Польская мода», наконец с популярностью в СССР польских певиц и актрис, таких как Анна Герман, Марыля Родович, Беата Тышкевич или Барбара Брыльска. В то же время некоторые упрекали «гордых шляхтичей с вековыми традициями» за их склонность к пренебрежительности и великопанству. Не раз слышал от моих друзей критику таких черт поляков, как надменность, убеждённость в своей исключительности, чрезмерный эгоцентризм, чуждая русским заносчивость. Моя знакомая молдаванка Ирина утверждает, что нет русского, который бы относился к Польше неприязненно. Но даже если у русского нет предубеждений, связанных со «старыми грехами» поляков в Москве в 1612-м или 1812 году, то его болезненно ранит демонтаж памятников героям войны.

– Я читал вырезки ведущих газет социалистического лагеря, писавших в 1975 году, что Яцек Палкевич избрал самый оригинальный способ бегства из «красной Польши». Ты в одиночку, только с компасом, переплыл в спасательной шлюпке Атлантику. Расскажи про это.

– В детстве я выучил наизусть весь географический атлас и мечтал покорить мир. Когда-то обыкновенные люди не имели шансов поехать за границу, но я не отказывался от права на свободу. Страсть к путешествиям подвигла меня в 1970 году на нелегальное бегство за «железный занавес». Я оказался в Италии, создал там семью. Мне повезло. Я был свободен, имел «европейский» паспорт и мог осуществить своё кредо: «Жизнь даёт каждому столько, сколько он сам осмелится себе взять, а я не намерен отказываться ни от чего, что мне дано». Через пять лет я решил переплыть океан в роли добровольного потерпевшего крушение, без радио и секстанта. Намеревался доказать, что жертва морской катастрофы, располагая традиционной шлюпкой, может выжить, если не сдастся. Потому что сила духа и жажда жизни в состоянии спасти такого человека. То одиночное плавание стало путешествием вглубь себя, источником рефлексии о человеческой судьбе. Во время шторма я был отрезан от остального мира, не ел, не спал, дрожал от холода и страха. С каждым днём я терял силы. Боялся, что могу пасть духом, утратить инстинкт самосохранения. Мне было очень одиноко, перед лицом стихии я осознавал собственное ничтожество и мимолётность жизни, искал у Создателя утешения, надежды и ободрения. Молился, поскольку вера в критические моменты укрепляет дух. И я не сдался, когда повстречавшийся корабль предложил мне безопасность, сухую койку, тёплую пищу и гарантию возвращения домой. То самое «нет», сказанное у борта корабля, я считаю ценнейшим уроком и главной победой в моей жизни.

– У тебя членский билет Русского географического общества номер семь. Ты дружил с Туром Хейердалом, Юрием Сенкевичем. Что это были за люди?

– Да, это так. За заслуги перед Русским географическим обществом его председатель Сергей Шойгу вручил мне в 2010 году удостоверение возрождённого РГО. Я там первый поляк со времён Черского, Чекановского, Дыбовского... В исключительные для истории России времена перестройки я имел честь познакомиться и подружиться на всю жизнь с выдающимися людьми. С Сенкевичем нас с первого дня знакомства связали узы крепкой мужской дружбы. Возможно, потому что у нас были похожие детские воспоминания и пути познания географии. Будучи маленькими, оба любили часами просиживать над картой мира, мечтая об исследованиях и открытиях в забытых уголках Земли. За бутылкой хорошего грузинского вина мы провели не один вечер. Юра всегда говорил, что гордится своей польской родословной и первым снимает шляпу перед поляками. Как-то я спросил его, как он выдержал полгода в Антарктиде без женщин. «Мы их нашли на соседней американской станции, – улыбнулся он. – Практиковали бартер с «капиталистами». За баночки икры и меховые шапки мы получали стопки номеров «Плейбоя».

Тур Хейердал был моим идолом, образцом для подражания. В начальной школе я был поглощён его легендарной экспедицией на «Кон-Тики». В 1977 году он включил меня в список запасных команды тростниковой лодки «Тигрис». Но в плавание я так и не отправился, потому что никто из основного состава не был вычеркнут. Однажды, когда я гостил у него в Колла Микери на Лигурийском побережье, к моему удивлению, знаменитый мореплаватель признался, что никогда не чувствовал себя комфортно на воде.

Мне был близок один россиянин, но он куда-то пропал. В своё время Артур Чилингаров утверждал: «Я горжусь тем, что Яцек считает меня своим другом». Но в какой-то момент он потерял память и забыл мою фамилию.

– Говорят, что в высоких кабинетах руководителей спецназа многих стран висят твои портреты. Так ли это и за что такая честь?

– Портретов на стенах не видел, но на письменных столах можно увидеть мои фотографии. Это результат многолетних международных тренингов под моим руководством. В эпоху нарастания террористических угроз высокую оценку получили нестандартные методики совершенствования сил, предназначенных для борьбы с ними. Потому что результативность операций по спасению и освобождению заложников зависит от уровня подготовки. Может статься, что даже прекрасно обученный боец, когда ему придётся действовать вдали от Европы, в районах с неблагоприятным климатом, не справится с задачей из-за нехватки знания чужого региона, менталитета местных жителей или специфической тактики.

Интенсивный тренинг требует стрессоустойчивости и решительности. Реалии его отражены в напутствии коменданта расположенного в городе Манаус тренировочного центра бразильской армии по ведению боевых действий в сельве: «Я не скрываю, что мы не дадим вам покоя, что мы сделаем всё,

чтобы довести вас до предела выносливости. Для некоторых это воспитание воина сельвы окажется преддверием ада, от которого может спасти только решительность и железная выносливость. Господа,

желаю вам успеха!» Неудивительно, что окончание курса становится предметом гордости и является важным элементом в профессиональной биографии. О пользе таких курсов неоднократно высказывался Леонид Петров, президент Ассоциации социальной защиты ветеранов спецназа «Русь».


sever450.jpg
Путешествия Палкевича – настоящие испытания для тела и духа.
На фото: исследователь на полюсе холода в Оймяконе;



korabl450x300.jpg
одиночное плавание через Атлантику

– Расскажи какой-нибудь забавный случай из твоей программы выживания для космонавтов.

– В тренинге по выживанию трудно найти забавные истории, там всё сурово и экстремально. Самые сложные моменты я пережил в ходе тренировок на ледяных просторах Арктики, где в царстве белизны небо сливается с горизонтом, что приводит к полной дезориентации. Ртутный столбик показывал минус 30 градусов, но при яростном ветре порядка 45 км/час по ощущению было в два раза холоднее, а это значит, что обморожение тканей на незащищённой коже человека начинается всего через 30 секунд. В этой крайне суровой среде нужно было показать, что выжить можно даже при мизерном запасе средств. Хотя у меня за плечами уже была экспедиция к полюсу холода в Оймяконе, где когда-то было зафиксировано минус 72 градуса, чувствовал я себя далеко не резво. Физиологи ещё не до конца изучили адаптационные способности человека в условиях экстремального холода. На вторые сутки все были на пределе. Донимали приступы сонливости, в голове был туман. Хотелось заснуть хоть на мгновение, но нельзя было этого допустить, потому что такой сон мог стать вечным. К счастью, спустя 48 часов «хождение по мукам» закончилось и мы могли попить горячего подслащённого чаю. Превратности судьбы забылись, появились робкие ростки блаженства.

– Ты написал много книг. О чём они? Действительно ли за некоторые из них Яцека Палкевича грозились упечь в тюрьму?

– Мои книги – главным образом публицистика, репортажи из отдалённых уголков мира. Одну из них, «По бездорожью мира», можно бесплатно скачать на русском языке на моём интернет-сайте (http://palkiewicz.com/ksiazki/po-bezdorozu-mira-ebook/). Несколько лет назад я настроил против себя шейха Дубая Мохаммеда ибн Рашида Аль Мактума и был заочно приговорён к 6 годам заключения. Потому что написал книгу о Дубае, в которой сорвал золотую маску с этой «страны чудес», выявил тёмную сторону искусственного рая, контрастирующую со сказочными бытовыми условиями божественной касты этнических дубайцев, внуков безграмотных бедуинов. Я забирался в районы крайней нищеты, в гетто на окраине столицы, где в отвратительных условиях живёт армия азиатских гастарбайтеров. Это именно они за одно поколение рабским трудом возвели небоскрёбы пустынного Манхэттена. Нельзя было умолчать и об авторитарном строе, репрессиях против активистов борьбы за демократию, необоснованных арестах и шокирующих пытках.

Это судебное решение стало дополнением к смертному приговору, вынесенному мне «Аль-Каидой» более десяти лет назад. Я получил его за публичные высказывания против исламского наплыва в Европу. Быть честным – моральный долг журналиста. Я показываю мир таким, какой он есть, а не таким, как его подают.

– В век географической пустоты, когда, казалось бы, всё уже давно открыто и нанесено на карту, ты собираешь экспедицию и находишь исток Амазонки. Каково это – быть пионером?

– Поразительно, что в конце XX века, когда спутники могли сфотографировать каждый квадратный метр нашей планеты, в мире господствовало туманное и путаное представление о месте зарождения Амазонки. Двадцать пять лет назад я решил бросить вызов этой проблеме и под патронажем перуанского ВМФ и Русского географического общества организовал научную экспедицию. Она и установила по всем гидрографическим критериям исток самой протяжённой реки мира. На горе Кеуиша, в негостеприимной пустоши на юге Перу, на высоте 5150 м над уровнем моря, стоит обелиск в честь этого открытия, на котором начертаны также имена российских учёных: Сергея Ушнурцева и Риммы Хайрутдиновой. Врождённая дотошность, ненасытное любопытство, жажда познания и настойчивость позволили выйти за границу известного мира и добиться успеха там, где другим пришлось сдаться.

Ты спрашиваешь, что значит быть первооткрывателем. Главные географические загадки разгаданы давно, и с карт мира пропали надписи «Insufficient Data» – «Недостаток данных». Когда-то я жалел, что не родился на 200 лет раньше, что не могу утолить голод новизны, сделать явью сон о заполнении на картах «белых пятен» и открытиях тайных мест на Земле. Но я всё же успел, меня даже удостаивают почестей, приглашают разные культурные и научные учреждения. Год назад выступал в стенах Петербургского отделения Русского географического общества, где в прошлом держали речь выдающиеся исследователи и путешественники Николай Пржевальский, Николай Миклухо-Маклай, Фритьоф Нансен, Иван Папанин или Тур Хейердал. Я читал лекции в МГИМО, МГУ, Петербургском экономическом университете и в ряде других вузов. Президент Италии наградил меня за «существенный вклад в области географии» орденом Кавалера Республики.

– На предложение случайному прохожему на улице Минска задать вопрос легендарному Яцеку Палкевичу я услышал: «Какова судьба дальнейших отношений народов Польши и России и что в первую очередь надо предпринять для их сближения?» Меня удивил тот факт, что этот парень о тебе знает и даже читал твою книгу.

– Для нас, людей доброй воли, было бы непростительной ошибкой не настаивать на диалоге и нормализации. Существуют каналы сотрудничества, которые можно разморозить, например мир культуры. Необходимо задействовать разные сообщества, формирующие общественное мнение и правильные представления. Важную роль могли бы сыграть независимые СМИ. Хочу верить, что мы и наши российские соседи, не побоюсь сказать – друзья (а у меня их много в вашей стране), преодолеем нынешний кризис. А попытки искусственного создания причин для разобщения наших народов не выдержат испытания временем. Я замечаю, что Европа уже устала от напряжённых отношений, главным образом из-за ущерба торговле. Аналитики не исключают реального сближения.

Беседу вёл
Валерий Казаков, собкор «ЛГ» в республике Беларусь

«ЛГ»-ДОСЬЕ

Яцек Палкевич, доктор географических наук, репортёр-первооткрыватель, член элитного Королевского географического общества в Лондоне. Живёт в Варшаве и в Бассано-дель-Граппа недалеко от Венеции. Beтеран пустынь и джунглей, бывал на всех широтах Земли, неутомимо добывая документальные свидетельства культуры исчезающих этнических меньшинств. Американский Newsweek включил его в список «Последнее поколение первооткрывателей». Он записал увлекательные страницы в книгу мирового приключенческого эпоса. В 1982 году основал в Италии первую в Европе Школу выживания. Исследовал границы человеческих возможностей в тяжёлых климатических зонах. Обучал спасателей МЧС и менеджеров по преодолению личностных барьеров в условиях экстремальных нагрузок. Академический лектор, читал лекции во многих престижных европейских и азиатских университетах. Декретом Президента Польши получил Рыцарский Крест ордена Возрождения Польши. Автор более 30 книг и сотен репортажей в известных европейских журналах. В России печатался в «Итогах», «Вокруг Света», «Московском комсомольце», «Комсомольской правде», National Geographic, Geo.



https://lgz.ru/article/16-6781-21-04-2021/my-vernyemsya-k-novoy-zhizni-tolko-iskalechennymi/

завтрак аристократа

А.Филиппов Солдат бумажный: к 255-летнему юбилею Василия Львовича Пушкина 12.05.2021

VASILY_PUSHKIN-1.jpg


Дядя «солнца русской поэзии» гениальным поэтом не был. Но его стихи стали специей, брошенной в русскую словесность начала XIX века. Литературная эпоха обязана ему вкусом и ароматом.

Ох! дайте отдохнуть и с силами собраться!

Что прибыли, друзья, пред вами запираться?

Я все перескажу: Буянов, мой сосед,

Имение свое проживший в восемь лет

С цыганками, с б…ми, в трактирах с плясунами,

Пришел ко мне вчера с небритыми усами,

Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком,

Пришел, — и понесло повсюду кабаком.

«Сосед, — он мне сказал, — что делаешь ты дома?

Я славных рысаков подтибрил у Пахома;

На масленой тебя я лихо прокачу».

Потом, с улыбкою ударив по плечу,

«Мой друг, — прибавил он, — послушай: есть находка;

Не девка — золото; из всей Москвы красотка.

Шестнадцать только лет, бровь черная дугой,

И в ремесло пошла лишь нынешней зимой.

Ступай со мной, качнем!» К плотско́му страсть имея,

Я, виноват, друзья, послушался злодея…

Так начинается «Опасный сосед». Это самое значительное произведение Василия Львовича Пушкина, дяди Александра Сергеевича, — появившийся в рамках полемики карамзинистов с шишковистами литературный манифест и лучшая отечественная эротическая поэма. Дальше будет гораздо круче:

...Знакомка новая, обняв меня рукою,

«Дружок, — сказала мне, — повеселись со мною;

Ты добрый человек, мне твой приятен вид,

И, верно, девушке не сделаешь обид.

Не бойся ничего; живу я на отчете,

И скажет вся Москва, что я лиха в работе».

Проклятая! Стыжусь, как падок, слаб ваш друг!

Свет в черепке погас, и близок был сундук...

На Старой Басманной стоит дом 36, деревянный особнячок о девяти окнах. Это бывшее жилище Василия Львовича, а теперь музей. Его стоит посетить если не ради самого поэта, то хотя бы для того, чтобы посмотреть, как в первой трети XIX века жили московские дворяне средней руки.

Василий Львович родился 8 мая 1766 года, 255 лет назад. Самое время наведаться к нему в гости. А приди мы на Старую Басманную на 196 лет раньше, еще из прихожей услышали бы, как он отчитывает камердинера Игнатия:

— …Ну и что с того, что ты рогоносец? Разве это причина напиваться до свинского состояния? Неси свой крест с честью! Я и сам был рогоносцем, но за галстук не закладывал и сапог не пропивал. Так уж ты, братец, больше не пей! Посрами неверную кротостью... И сходи, наконец, в баню!

Василий Львович был другом и поэтическим наставником племянника, Александра Пушкина, его «парнасским отцом» и объектом не по-родственному острых шуток. Отвозя двенадцатилетнего Александра в Царскосельский лицей, дядя взял у него взаймы сто рублей, которые тому подарили тетушки, да так и не отдал. Свободных ста рублей у него никогда не было, и повзрослевший племянник всю жизнь торжественно требовал у дяди долг, призывая в свидетели камердинера Игнатия. В прошлом Василий Львович и в самом деле был рогоносцем, но перед лицом Бога и закона он, единственный из русских поэтов, считался патентованным и к тому же добровольно признавшимся в своем грехе прелюбодеем. Эта беда приключилась с ним от нежного сердца.

Василий Пушкин взял в жены первую московскую красавицу Капитолину Вышеславцеву. Он был старше ее на 12 лет — ей 17, ему 29. Но Вышеславцевы считали каждый рубль, а у них с братом Сергеем, отцом Александра, и сестрами имелись неразделенные имения в три с половиной тысячи душ. На его долю приходилось около тысячи. А потом бывший однополчанин по гвардейскому Измайловскому полку богач Мальцов встретился с Капитолиной в Нескучном саду. Он влюбился в нее с первого взгляда: Мальцов был молод, красив, по сравнению с его имениями и капиталами пушкинские Болдино, Тимонино и Новоуспенская казались ничем.

В припадке поэтического великодушия Василий Львович сам сочинил сюжет, придумал вольноотпущенную крепостную девку Аграфену Иванову, с которой у него якобы была любовь, написал признание и отправил его церковным властям. Потом он спохватился: теперь жена может с ним развестись, но по законам Российской империи виноватый в прелюбодеянии супруг во второй брак вступить не сможет — да он к тому же он ее и любит... Он отправил письмо обер-прокурору Священного Синода князю Александру Голицыну:

«…Жена моя, желая выйти за другого, разными происками вынудила у меня письмо, которое я, будучи в беспамятстве, подписал. Мне судиться с женою, которую я люблю и с которою хочу жить, не для чего. Я исполню долг христианина и мужа».

Но мифическая Аграфена Иванова обрела плоть и кровь в канцелярских бумагах, теперь он был официально признанным прелюбодеем и осквернителем таинства брака. Московский митрополит владыка Платон оказался непреклонен, и брак Василия Львовича был расторгнут «по силе Евангелиста Матфея гл. 19 стиха 9 и Василия Великого 21 гл.». А «по силе Анкирского собора» Василия Львовича «присудили оставаться всегда безбрачным» и подвергли семилетней церковной епитимии.

А по другой версии, вольноотпущенная девка Аграфена Иванова действительно существовала, и Василий Львович ездил с ней в Париж. Как бы то ни было, Мальцов и его жена сохранили с ним прекрасные отношения. Сына они назвали Василием.

После этого Василий Львович жил в безбрачии, счастливо сожительствовал с милой, совсем молодой женщиной, дочкой московского купца, воспитывал детей и сильно грустил из-за того, что не может оставить им ни имени, ни состояния… Но сегодня мы вспоминаем его не из-за этого.

В его лице мы отдаем должное тем, без кого невозможна великая литература. Беззаветно преданным ей писателям второго ряда, «рядовым пера» — это они создают тот питательный слой, гумус словесности, без которого невозможны ее взлеты. Эти люди пишут и обсуждают, благодаря им возникает круг профессионального общения, в котором прирастают и множатся смыслы. Таким был и Василий Львович, отчасти комический персонаж, отчасти рыцарь словесности. Его наследие невелико и не слишком значительно, но без него невозможно представить современный ему литературный ландшафт.

Принимая Василия Пушкина в «Арзамас», шуточное объединение писателей, люто воевавших с литературными «стариками», поклонниками державинских од, сторонниками «славянизмов», его долго мучили шутовскими испытаниями. Василия Львовича нарядили в хитон пустынника, дали ему в руки посох и водили коридорами, с завязанными глазами, бросая ему под ноги хлопушки. Он должен был поразить из лука уродливое чучело, изображающее дурной вкус, ему пришлось нести на блюде огромного замороженного гуся, выслушивать назидательные речи, лежать на диване под множеством шуб... Когда все кончилось и Василия Львовича спросили, не измучили ли его экзаменами, он ответил: «Вовсе нет. Это были прелестные аллегории»…

Последними словами Василия Львовича Пушкина было «как скучны статьи Катенина…» — и провожавший дядю в последний путь Александр вышел из комнаты, чтобы не разрыдаться.

Жил он смешно, кроме ироикомической поэмы «Опасный сосед» ничего значительного не оставил. Позднее творчество Василия Львовича испытало сильнейшее влияние Александра Пушкина, однако не шло ни в какое сравнение с тем, что писал его племянник. Но такие, как он, создавали русскую словесность XIX века как веселое, азартное, переливающееся самыми разными красками дело, куда более интересное, чем служба в гусарах, о которой мечтал юный Александр Пушкин.

И если у вас нет времени на то, чтобы заглянуть в музей на Старой Басманной, то хотя бы прочитайте в честь юбилея Василия Львовича «Опасного соседа»…

И улыбнитесь.



https://portal-kultura.ru/articles/history/332827-soldat-bumazhnyy-k-255-letnemu-yubileyu-vasiliya-lvovicha-pushkina/

завтрак аристократа

Федор Дмитриевич Бобков Из записок бывшего крепостного человека

1

воспоминания детства / приезд господ в деревню / секта бегунов / домашняя жизнь / ожидание светопреставления / самообучение грамоте


Я очень смутно помню моё детство, и первые мои воспоминания относятся к 1843 году, когда мне было одиннадцать или двенадцать лет.

Доска, прибитая к полосатому столбу, криво стоящему на краю родной моей деревни, гласила следующее: «Деревня Крапивново штабс-капитана Н. П. Глушкова[1] Дворов — 43. Ревизских душ мужеска пола — 93, женска — 107».

Глушков постоянно жил в Москве, каждое лето ждали его приезда в вотчину, состоявшую из деревень Крапивново, Сосуново, Голубцово и других, но вот не приезжал. Приготовляемые к приезду телёнок, отпоенный молоком, и масло, собранное с крестьян, оставались в пользу жены бурмистра[2].Конечно, не имея усадьбы и господского дома, барин не стремился в деревню. Таким образом, бурмистр являлся самостоятельным хозяином имения и ревизских душ.

Как-то один только раз, летом, приезжали господа. Поселились они в хорошем доме бурмистра Зиновия Васильевича. Барин был пожилой, а супруга его, Марья Александровна, была молодая. С ними был сын, Саша, лет четырёх, и много прислуги. Помню, как барин бросал нам, ребятишкам, из окна пряники, а барыня, сидя на подоконнике, курила трубку и смеялась, глядя на игру сына, который сделал из нас лошадок и подгонял хлыстом.

До этого года участие моё в работах заключалось в наматывании ниток на маленькие шпулечки для тканья миткаля[3]. Летом на моей обязанности лежало нянчить брата и сестру, которые были моложе меня. Во время жатвы я оставался с ними в доме один.

Возился я с ними не особенно много — Петрушке давал кусок хлеба, Кате соску и убегал играть с мальчиками, забывая совершенно о своих питомцах. Изредка соседка наша, тётка Матрёна, покричит на меня, что оставил детей без присмотра, тогда я возвращался домой, пихал в рот одному кусок хлеба, другому — соску и опять убегал.

Вплоть до зимы я бегал босиком, а зимой ходил в лаптях. В Крапивнове, как и во всём Юрьевецком уезде Костромской губернии, было много староверов[4] из секты бегунов[5]. Жизнь молодых сектантов ничем не отличалась от жизни остальных крестьян. Они женились, имели детей и, посещая староверческую молельню, ходили в то же время и в церковь. Под старость же они переставали ходить в церковь и начинали есть отдельно от семьи в особых мисках своими ложками. Многие оставляли свои семейства и скрывались неизвестно куда. Ходил слух, что они уходят в Ветлужские леса молиться Богу и спасать свою душу. Говорили также, что многие поселялись в подпольях у купцов-староверов, которые кормили и скрывали их.

Мой дедушка Осип под старость тоже скрылся в староверческий монастырь в Уреньских лесах[6]. Матушка моя ездила к нему. Она рассказывала, что там много стариков, которые работают, кто как может: кто — лапти, кто — корзины, кто — лопаты и т. д. В их хатках стоит тишина, которая нарушается только голосом какого-нибудь старца, читающего всем вслух жития святых.

Матушка моя, хорошо знавшая грамоту, постоянно читала дома вслух или жития святых, или Евангелие. Особенно сильное впечатление производило на меня чтение Страстей Господних. Я залезал на печь и горько плакал, уткнувшись во что-нибудь, чтобы скрыть свои слёзы.

Каждую субботу перед иконами зажигались восковые свечи и матушка читала вслух Псалтирь, кафизмы и молитвы. Отец, мои старшие братья и невестки благоговейно молились. После молитвы садились ужинать, после которого мать читала Четьи минеи. В воскресенье не работали и происходила только уборка скота и топка печей. Выходить на улицу гулять до обеда не полагалось. В шестом часу утра была общая молитва. Не успевала матушка взять лестовку[7], без которой она не молилась, как все уже бывали в сборе. Перед обедом опять молитва и после обеда чтение, послушать которое приходили соседи, старики и старухи.

Особенно много приходило их во время Великого поста. Тогда велись и разговоры на религиозные темы. Обыкновенно ругали православных священников и называли их чадами антихриста за то, что они пьют вино, нюхают и курят. Раскольников-стариков хвалили за воздержание и за то, что некоторые отдавали своё тело на съедение насекомым. Я заслушивался этими разговорами, которые мне очень нравились.

Кроме матушки, грамоту знал мой старший брат, за обучение которого отец уплатил старику-раскольнику двенадцать рублей. Не видя никакой практической пользы из этого знания, отец решил больше никого из нас не учить.

Учиться я начал благодаря простому случаю. Отец занимался иногда торговлей и поэтому посещал базары. Купит на одном коров штуки четыре, а на другом продаст их с барышом, или купит партию овчин штук в пятьдесят, а затем распродаст поштучно. Особенно большой базар бывал в селе Вичуге, в субботу перед Масленицей. Субботу эту называли широкою. На базаре в этот день не столько торговали, как гуляли, так как все женившиеся парни непременно везли туда своих молодых жён на хороших санях, убирая лошадей. Сначала шло катанье по улицам, а затем молодые со всей роднёй отправлялись в трактир угощаться чаем, ерофеичем[8] и наливками.

Наступления этой субботы все ждали с нетерпением, так как каждый хотел ехать смотреть гулянье молодых. Отец мой, как торговец, не интересовался гуляньем и поэтому ехать не собирался, но тут произошёл особенный случай.

В ночь на эту субботу везде в деревнях ждали светопреставленья[9]. Все готовились, каждый по-своему, предстать пред Всевышним Судом со всеми своими грехами. Один из мужичков, Комок, весёлого нрава, любящий и выпить, и песню спеть, хотел и собирался ехать на базар, но очень боялся светопреставления.

Тем не менее он на ночь задал овса лошади, рассуждая, что если Господь и покончит существование земли с грешными людьми, то во всяком случае отпущенная мерка овса будет причислена к добродетели, так как поведено и скота миловать. С тяжёлою душою он поужинал и, несмотря на сопротивление жены, допил водку, говоря, что беречь незачем и что вино святые отцы пили. Тотчас же он крепко уснул. Под утро ему стали мерещиться разные ужасы, и он проснулся. Небо перед восходом солнца горело красным огнём. Он принял это за пожар вселенной, в ужасе вскочил и закричал: «Федосья! Прости меня! Я действительно любился с Анюткой!» Он бросился на колени перед иконами и велел жене будить детей. «Разве не видишь? Небо горит!» — «Что ты, с ума сошёл, что ли? — отвечает Федосья. — Это солнце восходит». «Слава Богу! Это только сон был! — закричал он. — Скорей одеваться! Едем на базар!»

И он бросился запрягать лошадей. Жена, узнав об измене мужа, надулась и отказалась с ним ехать. Поэтому Комок поехал один. Торопясь, он забыл дома кнут. Проезжая мимо нашего дома, он остановился, чтобы взять из хвороста прут. Отец спросил его, куда он едет, и, узнав, что на базар, попросил взять его с собой. Комок с удовольствием согласился, и они уехали.

На базаре отцу купить ничего не пришлось. Рассматривая лубочные картины и книжки с картинками, он поверил уверениям продавца, что книги очень интересны, и купил «Еруслана Лазаревича» и «Бову Королевича».

Отец любил слушать чтение сказок. По воскресеньям после обеда старший брат мой стал читать вслух купленные сказки. Слушать их приходили и соседи. Некоторые места мне очень нравились: «На восходе зари утренней вставал Еруслан Лазаревич, садился на коня скорохода, надевал ружьё самопальное, ехал горами, долами и тихими заводями и бил уток, гусей и белых лебедей». Вот и сосед наш, дядя Егор, тоже бьёт тетеревей, думалось мне, и страстно хотелось охотиться.

После первого же чтения брата я стал приставать к нему за разъяснением о способе обучения грамоте. Брат объяснил, что прежде всего надо выучить азбуку. Я стал просить его выучить меня, и он по оставшимся отрывкам азбуки объяснил мне название букв. С этого времени я всё свободное время посвящал зубрению.

К концу Великого поста я уже читал, а на Святой мог бегло прочитать Псалтирь. Я был счастлив. Кроме «Еруслана Лазаревича» и «Бовы Королевича», прочитал с замиранием сердца и сказку с удалыми песнями о Стеньке Разине[10]. Потом по моей просьбе брат написал скорописно[11] азбуку. Потихоньку на всяком попадавшемся мне под руку клочке бумажки я писал. Поздно вечером, когда отец засыпал, я зажигал лучину и писал. При малейшем шорохе я гасил лучину. В течение целой зимы я учился читать и писать. Однажды пришёл сосед и попросил написать записку в контору Коновалова выслать ему утку[12] для миткаля, который он ткал для конторы. Я написал и с нетерпением ждал ответа. Боялся, что не разберут моего писания. Когда я узнал, что записка прочитана и утка послана, я был очень счастлив и стал считать себя великим грамотеем.


2

переписка книг св. писания у бурмистра / описание деревенской жизни и заведённых порядков / изменение денежной системы / спички / картофель / чай / покушение на побег к староверам


В следующем 1844 году я уже бойко читал Псалтирь и Четьи минеи и знал цыфирь. Меня приглашали читать не только соседи, но и в другие деревни. Слушали меня благоговейно и принимали как гостя. Угощали отборными кушаньями, горохом и пшённой кашей и клали на мягкую постель с подушкою.

Однажды позвал меня к себе бурмистр, Зиновий Васильев, строгий вожак староверов секты бегунов, и приказал показать ему образец моего письма. Я написал. «Такого письма мне не нужно. Ты учись писать полууставом[13]. Дам работу. Необходимо списать книги Св. Писания, которых печатать не позволяют, а угощают новыми, исковерканными и наизнанку книгами, антихристовщиной», — сказал он. «Я пишу и полууставом», — ответил я и написал образец. Он посмотрел и, по-видимому, одобрил, потому что сейчас же заявил: «Скажи твоему отцу, что я велел тебе прийти ко мне писать. Я заплачу». Отец отпустил меня без всяких отговорок. Он и не смел отказать: Зиновий Васильев был сила. Он мог всё сделать: и в солдаты отдать, и в Сибирь сослать.

Одели меня в чистое платье, приказали держать себя у чужих людей умненько и отправили. Недели две я писал о скрытых скитах и о черниговских князьях Борисе и Глебе. Я был очень доволен работой и старался писать как можно лучше. В доме царила чистота и тишина.

Прожить две недели в уединении всё-таки было скучно, если бы не было семнадцатилетней красивой дочери Зиновия Васильевича, которая часто со мною разговаривала. Я любовался её белым лицом, русою длинною косою и белою сорочкою с вышитыми рукавами. По окончании работы Зиновий Васильевич, посмотрев написанное мною, сказал, что надо писать лучше, и дал полтину. Я с удовольствием убежал домой, радуясь и заработку, и тому, что вырвался на свет Божий.

Зиновий Васильевич вёл трезвый, скромный образ жизни и был богомолен. В течение целого поста не ел горячего, питался лишь хлебом с водой и на Страстной неделе ел один только раз, в четверг. В молитве он проводил целые ночи. За время его начальства над вотчиной Глушковых благосостояние крестьян и нравственная сторона их процветали.

Преследуя пьянство, Зиновий Васильевич пьяных сёк розгами. Сидя в сарае, он незаметно наблюдал за возвращавшимися с базара мужиками и на следующий день, собрав сход, учинял экзекуцию тем, которые возвращались пьяными.

Следя за тем, чтобы хлеб без надобности не продавался, он отбирал излишек, запирал в общественный магазин[14] и выдавал по мере надобности на еду или для продажи на необходимые нужды. Один мужик по его приказу находился под присмотром другого, более трезвого, а этот под присмотром третьего и так далее.

Соблюдалась большая осторожность с огнём. Без фонаря со свечой выйти во двор никто не смел. Как только сходил с крыш снег, начиная со Святой недели, сидеть по вечерам с огнём и в особенности с лучиной воспрещалось.

Летом печи топились редко, и только по утрам, когда хозяева ещё были дома. Печи осматривались еженедельно. По его настоянию вместо прежних курных печей делались новые с дымовыми трубами. Для водопоя скота на полях копались колодцы, пруды, на ручьях делались ставы[15]. Дороги содержались в исправности.

Как только Зиновий Васильевич замечал, что нет спешной работы, так сейчас же посылал десятского по домам звать на сход, и на следующий день крестьяне и стар и млад выходили уже на общественную работу.

Сын бурмистра, Иван, положил себе работу во спасение. Не переставая и не разгибая спины, он исполнял и мирскую работу, не поднимая головы и не говоря ни с кем ни слова.

Знакомство с домом бурмистра имело на меня большое влияние, и я стал подражать им, чем мог. Летом вставал в три часа, умывался утреннею росою и шёл на чердак, где долго молился на восток. Из окна виднелись зелёные озимовые поля, слышалось пение жаворонков, скворцов, чириканье воробьёв. Мне дышалось легко, весело, дух мой уносился в синюю даль, в бесконечное пространство…

Убедившись, что я хорошо читаю и пишу, отец на моё ученье и чтение смотрел уже сквозь пальцы и не бранил меня больше за то, что поздно сижу с огнём. Он был доволен, что я отдал ему сполна полтину, заработанную мною у Зиновия Васильева.

В этом году (1844) с 1 июля были переименованы[16] деньги и за три рубля пятьдесят копеек ассигнациями стали давать один рубль серебром. Брат мой нанялся в работники на шесть недель за двадцать восемь рублей в село Иваново. Когда по окончании срока работы брат принёс 8 рублей, отец стал упрекать его, что он проработал лето за восемь рублей. «Мне что за дело, что там печатают, — говорил он. — Ты подрядился за двадцать восемь рублей, ну и давай их». Понял перемену денег он только тогда, когда за купленную им лошадь, стоящую шестьдесят рублей ассигнациями, уплатил пятнадцать рублей серебром.

В это же лето извозчик Кондаков, возивший товар в Москву, привёз в первый раз в нашу деревню фосфорные спички. Одну коробку он подарил бурмистру, другую попу. Продавал он коробку за 10 копеек, а на копейку давал три спички. Все крестьяне с любопытством осматривали, щупали, нюхали, и, когда спичка от трения зажигалась, все отскакивали. Мне очень хотелось купить спичек, но у меня не было ни копейки. Как хорошо было бы, мечтал я, пойти в лес, развести огонь и печь картофель.

Кстати, картофель был теперь уже в общем употреблении[17]. Между тем, ещё незадолго до этого, раскольники восставали против него, называя его дьявольским зельем. Говорили, что в казённых погребах, где был сложен картофель, происходит таинственный шум, топот и пение. В Никитинской волости, несмотря на приказание начальства, крестьяне не шли сажать картофель. Ввиду их упорства и неповиновения было призвано войско, и тогда крестьяне, боясь, что в них будут стрелять, вышли в поле и сажали картофель со слезами.

К чаю также относились, как к заморскому зелью, и его не пили ни староверы, ни миряне. Пили только господа, священники и купцы. Самоваров в деревнях ни у кого не было. В большом употреблении был сбитень. Проезжий торговец выказывал невиданные у нас карманные часы.

Под влиянием ежедневного чтения матушкою жития святых отцов религиозное чувство у меня росло с каждым днём. Я ежедневно всё больше и больше стал молиться в уединении и наконец задумал бежать к иноверам в лесные монастыри. Однажды я надел кафтан, взял лапти и палку и пошёл. «Не бери с собой ни хлеба, ни сумы», — помнил я святые слова. «Однако что же я буду есть, — думалось мне, — коренья, ягоды, грибы?» — «Господь питает», — слышалось в ответ. Я отошёл от деревни версты две. Вижу, на чьей-то полосе горох. «Запастись разве горошком, — думаю. — Но ведь это чужое. Воровать грешно. Впрочем, говорят, что всё, что растёт, — это Божье». Я нарвал гороху и наелся. Тогда на меня напало раздумье. Солнце клонилось уже к западу. Я знал, что скоро меня хватятся, станут искать, найдут и выпорют. Я возвратился домой…



http://flibusta.is/b/620429/read#t9
завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 16

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Адмиралтейский остров





Императрица бывала здесь на масленице
(Дом № 3 по Почтамтской улице)







     До 1853 года, когда архитектор А. Кавос возвел ныне существующее здание, принадлежавшее почтовому ведомству, здесь стоял двухэтажный домик в девять окон по фасаду, со служебным флигелем во дворе и отдельно стоящими воротами с правой стороны. Построен он был в середине 1740-х годов белгородским вице-губернатором Б. И. Пассеком, пожелавшим, неизвестно для какой надобности, обзавестись собственным жильем в столице.

Возможно, он предвидел, что ему придется частенько здесь бывать по бесконечным тяжбам, не прекращавшимся с 1742 года, когда его отдали под суд за непомерное мздоимство. Благодаря неторопливости тогдашнего правосудия дело затянулось на полтора десятка лет. И хотя дом у Богдана Ивановича отобрали в казну, сердобольная императрица Елизавета повелела возвратить его с прочими «дворами, деревнями и пожитками» вдове и детям умершего в 1758 году Пассека.

Его сын, Петр Богданович, в ту пору уже капитан-поручик лейб-гвардии Преображенского полка, сыграл важную роль в дворцовом перевороте, в результате которого трон заняла супруга свергнутого государя Петра III – Екатерина II. Правда, заговорщиком Пассек оказался плохим – неосторожными речами навлек на себя подозрение, и 27 июня 1762 года его арестовали. Арест подтолкнул заговорщиков действовать быстрее и решительнее.




Дом № 3 по Почтамтской улице. Современное фото


На другой день после ареста П. Б. Пассек, отказавшийся от предложения караульных солдат выпустить его на свободу, получил ее из рук самой Екатерины, прибывшей из Петергофа в казармы Измайловского полка, где содержался узник. Новопровозглашенная императрица не забыла тех, кто помог ей вступить на престол.

Разумеется, не обошли ее милости и Петра Богдановича, так кстати пострадавшего от «старого режима»; в благодарность за свою преданность он получил очередной чин капитана гвардии и 24 тысячи рублей, а вслед за тем, по случаю коронации, удостоился звания действительного камергера. Среди других осязаемых знаков расположения стоит упомянуть пожалование ему в том же году в Ревельском уезде подмосковного села и мызы с 250 душами.

В последующие несколько лет П. Б. Пассек оставался в числе приближенных к трону людей и неоднократно получал денежные награды. В рождественские праздники 1765 года Петр Богданович принял участие в забавном маскараде: наряженный в женское платье вместе с шестью другими придворными, в числе которых были Г. Г. Орлов, А. С. Строганов и Л. А. Нарышкин, он представлял «боярышню». Если принять во внимание, что Григорий Орлов и Петр Пассек были мужчинами богатырского телосложения, то, надо полагать, зрелище это доставило зрителям, и в первую очередь самой императрице, немало веселья!

В 1766 году, на Масленице, государыня посетила Пассека в его доме на Новой Исаакиевской, как в то время звалась Почтамтская. Много лет спустя в разговоре со своим секретарем А. В. Храповицким она вспоминала об этом эпизоде, и тоже в связи с маскарадом. Вот запись, сделанная Храповицким в его дневнике 25 октября 1792 года: «Милостиво разговаривая о доме Убри, где я живу, сказывать изволила, что в 1766 году на Масляной была в нем у Пассека Петра Богдановича; знает столовую с пятью окошками, и тогда Строганов проехал в маскерадном платье, и кучер был одет арлекином. С удовольствием повторили, как все это еще помнится».

Вся человеческая жизнь состоит из таких вот мгновений; бог знает почему, память навсегда удерживает с виду ничтожные подробности, и они хранятся в ее глубинах нередко до последней минуты…

В 1780–1790-х годах, как следует из приведенной еще одной, более ранней записи, здесь проживала автор знаменитого «Дневника», без которого невозможно было бы понять внутренний мир Екатерины II и мотивы многих ее поступков. Он и сегодня читается как захватывающий роман, что не удивительно: ведь его героиня – одна из самых крупных фигур XVIII столетия, а к ее мнениям внимательно прислушивались все европейские политики и государи.




С. К. Вязмитинов


После П. Б. Пассека домом владел статский советник Убри; в 1802 году его наследники продали участок новоназначенному министру военно-сухопутных сил С. К. Вязмитинову. Сергей Кузьмич был человеком умным, честным и трудолюбивым, но его административные достоинства заметно уступали человеческим; современники больше ценили в нем любителя изящных искусств и сочинителя приятной музыки, а вдобавок – знатока русского языка (других он не знал), что по тем временам почиталось большой редкостью.

С. П. Жихарев в своих «Записках» отмечал, что «любовь его к словесности, желание следить за ее успехами и уважение к трудам литературным заслуживают того, чтоб перед ним растворились двери и самой академии». В самом деле, редкие качества для военного министра! Однако тот же Вязмитинов, занимая в 1812–1818 годах пост столичного генерал-губернатора, запретил публиковать критические рецензии на игру актеров Императорских театров и замечания в адрес лиц, находящихся на государственной службе! Он же предлагал передать цензуру из Министерства народного просвещения в ведение полиции. Извечная русская боязнь гласности и любовь к несвободе…

В 1805 году супруги Вязмитиновы продали свой дом почтовому ведомству, и в нем стали отводить квартиры для низших служащих. До самой середины XIX века он не менял наружного облика, оставаясь крошечным осколком елизаветинской эпохи.




http://flibusta.is/b/615796/read#t18
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков "В русском жанре" Продолжение

  Вчера я закончил "публикацию" в своём ЖЖ книги С.Г.Боровикова "В русском жанре. Из жизни читателя" М. "Время" 2015.



Cover image


Главы из книги помещались в ЖЖ, начиная с 6 марта 2021 г. ежедневно и до вчерашнего дня, когда полный текст завершился главой "В русском жанре-45", датированной 2013 г. Однако автор продолжил писать и публиковать (в толстых литературных журналах) свою эссеистику под заголовком "В русском жанре", и я намереваюсь представить здесь все известные мне заметки "В русском жанре". Сегодня -


В русском жанре-46



С детства знаю песенку «Ровесники, ровесницы, девчонки и мальчишки…», и одна строка там была непонятной: «Бегут по общей лестнице, звонок услыша звонкий» (слова хорошего детского писателя Иосифа Дика). Почему акцент на «общей» — а какой же еще? И только недавно, будучи уже старым дураком, понял, что песенка была написана в связи с введением совместного обучения в средней школе (1954 год). Сейчас трудно вообразить, каким событием стало оно. Мы пошли в первый класс именно в тот год. Для нас ничего особо странного в новшестве не было, но со старшеклассниками творилось нечто. Мало чего понимая, я все же запомнил царившее в школьных коридорах возбуждение, и живо помню, как, гогоча, дядьки-десятиклассники (у Толстого: «Махин был гимназист с усами») с криками пытались затащить крупную старшеклассницу в мужской туалет.


* * *


Я родился и вырос на маленькой, в один квартал, улочке, которую в год моего рождения переименовали из Малой Казачьей в Яблочкова, к столетию изобретателя дуговой лампы, который умер в гостинице на углу, дом № 1. А во двор дома № 3 выходили двери кинотеатра «Центральный», вход в который был с главной улицы города — Кирова (бывш. Немецкая), что доставляло жителям этого, а также следующих 5-го, 7-го, 9-го (наш дом) некоторые неудобства, о чем ниже.
Одним прекрасным летом на стене у выхода из кино (занавешенного изнутри темно-малиновыми бархатными портьерами, потому что это был лучший кинотеатр в городе, там играл джаз, пели певцы и продавалось особо вкусное мороженое, которое продавщица накладывала совочком в вафельные стаканчики), появился маленький экранчик, огороженный с боков от света. Можно сказать, что экранчик был размером со средний телевизионный, но тогда телевидения в Саратове еще не было. И однажды вечером он засветился и заговорил, и со всей улицы к нему побежали дети, а потом подтянулись и взрослые. Показывали киноанонсы. Одни и те же. Во всяком случае, я запомнил лишь два — цветного кинофильма «Высота», где Николай Рыбников прыгал по балкам и трубам с папироской во рту, и еще старого фильма «Путевка в жизнь», где показывали, как бандита Жигана с его песенкой «А щи горячие да с кипяточечком», переозвучивает не Михаил Жаров, а его сын.
Что же касается неудобства, причиняемого нам кинотеатром, точнее, зрителями, оно было в следующем. Во время поздних вечерних сеансов в выходившей на нашу улочку толпе оказывались некультурные, а может быть, и больные граждане, которые забегали в близлежащие дворы для отправления малой нужды. Особенно во время дождя, когда не слышно. В результате под нашими окнами первого этажа появилась духовитая лужа.
Мой старший брат, человек технически изобретательный, но не слишком чувствительный, нашел способ борьбы с этим явлением, который мог бы привести и к печальным последствиям.
Он вывел из нашего окна, положив на землю палисадника между травой и цветами, электрический провод концами в лужицу. Помню дикие вопли одного из первых пострадавших.
Сейчас, начав с великого Яблочкова, чьей специальностью было практическое применение электрического тока, не могу не увидеть в придумке брата некую традицию русского изобретательства, подпитанную общим местом обитания.


* * *


В середине 60-х я попал в компанию, где каждое застолье заканчивалось обрядом: гасился свет, зажигались на столе свечи, и включался Окуджава.
Никто не подпевал, все угрюмо и благоговейно внимали.
Именно там я увидел на коробке магнитофонной ленты — тогда были такие по 350 м, для «Днепр-3», надпись: «Акуджава».


* * *


Шестидесятники первой волны — «стиляги» — кучковались вокруг журнала «Юность», самые талантливые — непосредственно вокруг ее шефа. А шеф, образец приспособленчества, прямо-таки взращивает сопротивленцев.
Чем же?
Прежде всего, конечно, собственным мастерством и чутьем на мастерство других, но еще пижонством. В книге А. Кабакова и Е. Попова «Аксенов» одна из центральных глав называется «Стиляга Вася». Сам Аксенов вспоминал в «Путешествии к Катаеву» (журнал «Юность», к 70-летию Катаева, ноябрь 1967 года): «Валентин Петрович, хитро улыбаясь, ставит на стол огромную, почти надреальную бутылку кальвадоса.
— Это совсем не тот кальвадос, что пьют у Ремарка, — говорит он. — Тот кальвадос — отвратительная самогонка…
— А вы пили тот кальвадос, Валентин Петрович?
— Ну что вы спрашиваете, старик? Как вам не стыдно! Еще один такой вопрос — и я лишу вас своего общества. Итак, этот кальвадос совсем другой, чудесный и невероятный…».
А еще умением зарабатывать и прожигать много денег. «В нем есть настоящий бандитский шик», — говорил о Катаеве Мандельштам.
В 20-е годы он был не один такой, но кто-то умер, как А. Толстой, кто-то обнищал, как Олеша, и лишь Катаев победоносно, ничего не стесняясь и не стыдясь, шествовал к вершинам благополучия. Уже на краю могилы, спеша, он торопливо выпускал собрание сочинений в десяти томах (наследникам бы уже не досталась полная сумма гонорара!). Даты подписания томов в печать разделяет зачастую всего лишь два — три месяца, и собрание выходит — насколько мне известно, это единственный прецедент — вовсе без примечаний! И это в Худлите, тогда как даже «Огонек» свои скороспелые собрания выпускал с примечаниями.


* * *


Утесов исполнял не только «Сулико», но и «Азербайджанскую песню о Москве»:

О тебе, Москва, все мои слова,
О тебе сновидения мои.
Над Москвой горят золотистый закат
И серебряный луч восходящей луны.


Припев:

Ай, Азербайджан, ай, Азербайджан,
Все мои слова для тебя, Москва.


Всех республик узор, как цветной ковер
О, Москва, окружает тебя.
Жизнь моя — жизнь твоя, кровь моя — кровь твоя.
Все тебе отдаю, Москва, любя.


Припев:

Танков бешеный ход, эскадрилий взлет.
Сотни сил набирает бензин.
Кто ж их всех напоил, не щадя своих сил.
Это я, Москва, бакинец, твой сын.


Припев:

Ай, хороший город Москва.

(Муз. М. Табачникова, сл. М. Светлова, 1947)

Пел с кавказским акцентом.
Давно твержу: нагляднее, чем постановления ЦК второй половины 40-х годов, о том, что творилось после войны в советской культуре, скажут тогдашние песни. Слушайте песни авторства самых лучших композиторов на слова самых известных поэтов в исполнении самых популярных певцов. Даже Изабелла Юрьева пела: «Тост наш за Сталина! Тост наш за партию!».
Собственно, темы времен холодной войны несложно перечислить: 1) сверхчеловеческое величие Сталина, 2) сверхстоличное величие Москвы, 3) нежелание после виденных в походах дальних стран жить где-нибудь, кроме СССР (как будто кто-то предлагал), 4) обличение поджигателей войны, 5) борьба за мир. В организованной песенной вакханалии на последнюю тему отчего-то главное место занимают хоровые песни от имени студенчества, которое клянется не допустить войны. Но почему не рабочих, не воинов и не колхозников? Скорее всего, догадался я, потому, что исполнять следующий бред лучше всего звонкими весенними голосами, которые приличествуют студентам:

Молодежь любовь к вождю несет в сердце своем!
Сталин нас в грядущее ведет верным путем!
Сталин нас в грядущее ведет!
Коммунизм построит наш народ!
Светлые края —
Родина моя!
Всюду у тебя друзья!


(Муз. С. Туликова, сл. Е. Долматовского, 1951)


* * *


Я завидую тем, кто умеет во всяком тексте разыскать намеренно утаенные и далеко идущие смыслы; в СМИ это называется конспирологией, а в филологии? Не знаю.
Вот, решил попробовать на примере романа Ал. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». У этого писателя, особенно в сказке «Приключения Буратино», за последние годы отыскана тьма всяческих карикатур, аллюзий и намеков.
Итак, маньяк с бородкой клинышком, стремящийся к мировому господству. Портретно сюда подходит чуть ли не половина тогдашнего руководства за исключением лысого Ленина, но возьмем для удобства Троцкого — ему все равно уже терять нечего, — чего только про него не писали!
Грабеж империалистов (Роллинга), а для сиюминутного поддержания идеи разовые грабежи — морское пиратство, которым занимается Зоя Монроз, — это, стало быть, экспроприации под лозунгом Льва Давидовича «Грабь награбленное».
Нападение империалистических войск на Золотой остров — это интервенция. Охрана Золотого острова из бывших офицеров — это привлечение военспецов.
В компании Гарина — невозмутимый скандинав капитан Янсен — читай латыш-ский стрелок, инженер чех Чермак и химик немец Шефер — иностранные специалисты.
Наконец, Гарин становится диктатором, именно так именовали Троцкого белоэмигрантские газеты, и терпит крах, оказавшись вместе с любимой женщиной на крошечном островке. Троцкий же, как известно, вместе с любимой женой Натальей Седовой очутился на острове Бююкадо.
Все.


* * *


Зощенко ухитрялся в «Рассказы о Ленине», предназначенные, по его словам, для детей дошкольного возраста, вклеивать фразы, предназначенные большим ценителям стиля и небольшим любителям советской власти.
«Но Владимир Ильич не взял эту рыбу. <…> Рыбак окончательно смутился. Бормочет:
Закушайте, Владимир Ильич. Исключительно вкусная рыба. Поймали прямо в воде…» («О том, как Ленину подарили рыбу»)
«И дома говорит жене:
— Здравствуйте, Катерина Максимовна. Я думал, что мы с вами не увидимся, но выходит наоборот. Ленин — это такой справедливый человек, что я даже не знаю, что мне теперь о нем думать» («Ленин и печник»).
В рассказе «На охоте», где совершенно несоразмерно половину объема занимают сведения о лисах и их отношениях с барсуками, издевательская «подробность»: когда Ленин стоял на номере в лесу на полянке, «тут же у дерева, недалеко от Ленина, стояла его жена Надежда Константинова Крупская».


* * *


«Шатуновский рассказывает, что секретарь Луначарского берет взятки даже у писателей. Будто бы Ефим Зозуля захотел издать книгу своих рассказов — обратился в какую-то Центропечать, секретарь говорит: если хотите, чтобы была издана, — пополам. Вам 20 000 и мне 20 000! (Дневник К. Чуковского, 10 июня 1918 года.)



* * *


Чересчур массовое восприятие романа «Мастер и Маргарита» приобретает, и это уже неоднократно и с тревогой подмечено теми, кому роман дорог, опасно общедоступный характер, граничащий с пошлостью. Почти такая же участь долгие годы сопровождала и дилогию Ильфа и Петрова, романы которых были расхожим цитатником тех, кто считал себя как бы образованным и немножко фрондирующим интеллигентом.
Сейчас застольная фронда повывелась вместе с ее носителями, тогда как мода на Христа не проходит, но укрепляется одновременно с полнейшим забвением его учения. И — не читать же в самом деле Евангелие, когда есть «Мастер и Маргарита»?!


* * *


Кажется, у меня есть объяснение тому, что на Балу у Сатаны Маргарита проникается сочувствием единственно лишь к Фриде, задушившей своего ребенка: Маргарита Николаевна была замужем и бездетна, и, конечно, делала аборты.


* * *


Не знаю, появлялись в русской литературе до Булгакова лилипуты, а у него не однажды:
«— Позвольте, — кричала скандальная дама, — и тут же рядом пропускают трех малюток в длинных клешах. Я жаловаться буду!
— Эти малютки, сударыня, — отвечал Филя, — были костромские лилипуты» («Записки покойника»).

«Наконец, прикатил малютка лет восьми со старческим лицом и зашнырял между взрослыми на крошечной двухколеске, к которой был приделан громадный автомобильный гудок» («Мастер и Маргарита»).
А в одном из вариантов романа, когда Лиходеев был заброшен во Владикавказ, «он встречается с маленьким мужчиной лет тридцати пяти, одетым в чесучу, в плоской соломенной шляпочке. Лицо малыша отличалось бледным нездоровым цветом, и сам он весь доходил Степе только до талии.
«Лилипут», — отчаянно подумал Степа. <…> Тут лилипут страшно рассердился.
— Я — запищал он, брызгая слюной, — директор лилипутов Пульс. Вы что, смеетесь надо мной?
Он топнул ножкой и раздраженно зашагал прочь.
— Не смеешь по закону дразнить лилипутов, пьяница
То есть явный интерес был у писателя к маленьким людям, как они сами себя называют.


* * *


Когда я, читая, уже начинал (лет в шестнадцать), прислушиваться к стилю, на меня неизгладимое впечатление своей несоветской щеголеватостью произвели первые фразы двух романов, написанных почти одновременно, почти ровесниками, а в какое-то время так и приятелями.
«В тот самый миг, как стрелки круглых часов над ротондой московского телеграфа показали без десяти минут десять, из буквы “А” вылез боком в высшей степени приличный немолодой гражданин в калошах, в драповом пальто с каракулевым воротником и каракулевой же шляпе пирожком, с каракулевой лентой и полями уточкой» (Валентин Катаев. «Растратчики»).
«Гражданин в клетчатом демисезоне сошел с опустелого трамвая, закурил папиросу и неторопливо огляделся, куда завели его четырнадцатый номер и беспокойнейшее ремесло на свете» (Леонид Леонов. «Вор»).
Журнал «Красная новь» закончил «Растратчиков» печатанием в 12-м номере за 1926 год, а открыл следующий год в 1-м номере романом Леонова «Вор».
Это, конечно, можно назвать совпадением, но мне изначальная близость северянина Леонова и южанина Катаева слышна во многом, только мой «русский жанр» здесь не годится — нужна большая работа.
Сюда же — служба у белых, жупелом повисшая над обоими на всю оставшуюся жизнь.
Сюда же совместная поездка с женами именно в год триумфа «Растратчиков» и «Вора» к Горькому в Сорренто.


Захар Прилепин в своей книге о Леонове сопоставляет первые фразы — «Вора» и «Мастера и Маргариты»: «Булгаков явно прочтет роман “Вор” и, несомненно, попадет под его влияние, о чем мы еще скажем подробнее. <…> у Булгакова в десятой строке замечено, что “следует отметить первую странность этого страшного май-ского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека”. И у Леонова, в той же десятой строке, сказано: “Москва тишала тут, смиренно загибаясь у двух линялых столбов Семенов-ской заставы”. То есть оба автора словно бы заглушают все звуки большого города, чтобы в создавшемся звуковом вакууме вступили в мир их герои».


Автор «ЖЗЛ» невнимателен. У Леонова сказано, что Москва «тишала» на окраине, что естественно, тогда как у Булгакова почему-то нет ни души в самом центре, к тому же популярном месте отдыха. Но З. Прилепин бывает и внимателен: «Изве-ст-но <…> как ревновал Набоков, когда у Леонова в один день состоялись премьеры спектаклей по его пьесам и во МХАТе, и в Малом театре…». Откуда же это известно? Боюсь, что только из внимательного чтения моего текста — «В русском жанре-25» (Знамя, 2004, № 9), где я высказал всего лишь предположение о возможно ревнивом отношении Набокова к такому триумфу советского коллеги.


На тему же «Катаев и Леонов» Прилепин счел нужным высказаться так: «В марте 1962 года Корней Чуковский записал в дневнике, что Катаев встретил его сына Колю и сказал ему, будто найдено письмо Леонида Леонова к Сталину, где Леонов, хлопоча о своей пьесе “Нашествие”, заявляет, что он чистокровный русский, между тем как у нас в литературе слишком уж много космополитов, евреев, южан…”. Вообще, это все в духе склонного к нехорошим мистификациям Катаева (он, кстати, по крови русский). Во-первых, письма такого просто нет. Во-вторых, история, выдуманная Катаевым, нелепа не только потому, что Леонов был крайне щепетилен в национальных вопросах <…> “Этот тип выжал из знакомства с Горьким все возможное”, — мимоходом брезгливо бросит Леонов о Катаеве много лет спустя».
Что тут скажешь? Во-первых, кто может точно знать, что такого письма «просто нет»? Во-вторых, что это за «кстати» взятая проба крови Валентина Петровича? В-третьих, не стоило бы пренебрегать записями о встречах с Леоновым Владимира Десятникова в «Дневнике русского», который из года в год печатала «Молодая гвардия» — там писатель в унисон с автором дневника высказывается про «них». И, наконец, кто больше выжал из знакомства с Горьким — «напыщенный Леонов» (определение Катаева) или «этот тип»?


Но не Катаев, а Леонов не уставал сразу после посещения Сорренто делиться впечатлениями в советских газетах. Катаев лишь много лет спустя изобразил Горького в романе «Хуторок в степи». И не Катаев, а Леонов в конце концов вышел к народу, партии и правительству с юбилейно-велеречивым «Венком Горькому», в котором Прилепин углядел «вполне прозрачную крамолу». Что ж, конечно, «Венок» написан не по калькам советских юбилейных речей, но все необходимое в нем присутствовало с лихвой: «широкоплечий силач из породы беспокойных новгородцев, только родом из Новгорода Нижнего, что на Волге, из той плеяды отборных волгарей, которых, расплескавшись в скором беге, чуть не единой пригоршней вынесла вместе с Лениным на берег река истории нашей».
И уж если исследовать тему Горький — Леонов — Катаев, надо бы поискать, почему поначалу столь благожелательный к ним, особенно, Леонову, Алексей Максимович в 30-е годы выключил того и другого из близкого круга общения.


Да, доброго слова о Катаеве, пожалуй, сейчас не встретишь, вроде бы и поделом. Но я живо помню появление его мовистских текстов — равнодушных не было. Даже «Маленькая железная дверь в стене» — о Ленине — была написана не по советским канонам. Ведь тогда русская проза едва начинала выбираться из-под завалов производственных романов, писанных чудовищным языком. Да и его собственную «За власть Советов» не отнесешь к лучшим страницам писателя. И вдруг что-то совсем не советское, забытое, добротное… «Алмазный мой венец» только ленивый не пнул за недостоверность, выпячивание роли рассказчика в жизни его великих современников и т.д. Но можно напомнить, что с «Венцом» в русскую прозу вернулись игра, задор, веселое хулиганство. И даже на самом излете прошумел Катаев своим «Вертером», в котором разные литлагеря усмотрели прежде всего тему еврейского присутствия в ЧК, а не то, что впервые с 20-х годов в подцензурной печати там сказано о зверствах «чрезвычайки».
И то ведь поразительно, что писал это благополучнейший переделкинский старец, обитавший на одной улице с другим старцем, угрюмевшим год от года.


* * *


Сталина более всего раздражило в романе Катаева «За власть советов» имя большевика — Гаврик: «— Я прочитал вашу статью, — сказал Сталин, — мне кажется, статья правильная, дельная статья. Впечатляет место, где вы пишете о так называемом Гаврике. Правильно пишете. Гаврик по-русски — это мелкий жулик, мелкий мошенник. Встает вопрос — случайно ли такое имя, Гаврик, товарищ Катаев дал партийному руководителю? Не может быть такой случайности. Мне говорили, что Катаев — мастер литературы, может ли мастер литературы не знать, что такое означает на русском языке слово “гаврик”?» (восп. М. Бубеннова) И это неудивительно.
У Сталина, имевшего уголовное прошлое, был собственный и, надо полагать, немалый свод сведений, в том числе и по части уголовных нравов, имен, кличек и прочая. К тому же в современной Катаеву литературе до первого романа о Гаврике был уже герой пародийных виршей Ляписа-Трубецкого, был и сниженно-сатириче-ский псевдоним Зощенко.
Так что у вождя были все основания подозревать, что мастер Катаев вовсе не случайно наградил большевика таким имечком.


* * *


Уж казалось бы Троцкий, с его изощренным умом и особым отношением и знанием Сталина, мог бы в своем двухтомном труде разгадать природу феноменального воцарения Сталина. И хоть «гениальная посредственность» — это крепко сказано, но совсем не исчерпывающе.


* * *


Однажды мне пришлось писать некролог, притом правительственный. Умер К., самый почитаемый в Саратове, да и в Поволжье, писатель, автор многих толстых романов, лауреат Госпремии. С утра меня затребовали в обком. Я был, естественно, с похмелья. В отделе культуры сидели заведующая и два ее инструктора. Меня она усадила писать некролог. Почему меня? Объясняю: после скончавшегося я был как бы на втором месте в обкомовской иерархии — главный редактор, депутат облсовета, член горкома и т.д. К тому же писатель и должен справиться с текстом лучше инструкторов, из которых одна — может быть, этим уязвленная, заметила: «А Сергей вчера, наверное, того…». И выразительно посмотрела на начальницу, на что та спокойно ответила: «Это — жизнь». Во время нашей увлекательной работы в кабинет вошла предшественница заведующей, состоящая в облсовпрофе. Узнав, чем мы занимается, сказала, уходя: «Меня, меня не забудьте!». Когда дверь за нею закрылась, заведующая саркастически отозвалась вслед: «Как же! Дожидайся!». Речь шла о подписях под некрологом.
Во время читки сочиненных мною вариантов обнаружилась ошибка — я написал «Совет депутатов трудящихся» вместо «Совет народных депутатов». Заведующая аж подскочила: «Каких трудящихся? Ты бы еще написал “рабочих и солдатских”». Самое смешное, что я был депутатом этого самого Совета.
Панихида проходила в здании облсовпрофа, что бывало только с самыми высокопоставленными саратовскими покойниками. Между прочим, это прекрасное здание было выстроено для губернской Казенной палаты, на дочери управляющего которой Н.Н. Лаппа был женат первым браком Михаил Булгаков и неоднократно гостил у тестя, квартира которого располагалась в отдельном подъезде Палаты.
И — напряжем фантазию — сообщи Михаилу Афанасьевичу в Саратове в 1912-м или 1914-м или 1917 году, когда он приезжал в Саратов, что спустя десятилетия он сделается писателем в коммунистической России, верных слуг которой — совписцев, высмеет в романе и получит всемирную славу, а еще спустя десятилетия одного из таких инженеров советских душ будут провожать в последний путь по высшему советскому обряду в этом самом здании, где он живет у тестя?


* * *


Вдруг вспомнил: самым стыдным на партконференциях было в конце встать вместе со всеми и разевать рот, имитируя пение «Интернационала», который разносился из динамиков в исполнении хора. Все, стараясь не смотреть по сторонам, глядели на президиум, который так же, как и зал, изображал пение, за исключением какого-нибудь старикана-маразматика со слуховым аппаратом, который, смолоду затвердив текст, орал во всю мочь.


* * *


Каждый месяц, неделю, день какой-нибудь из телеканалов гонит воистину вечный «Вечный зов». По-своему ловко сделанный сериал с хорошими актерами, грамотно чередуемыми сюжетными линиями, и какая же подлость в основе — везде удары по людям не власти, но судьбы, преступления — не власти, но плохих людей, все испытания и страдания во имя не власти, но священной земли.
Вообще демонстрация, почти безостановочно, многих образцов самого что ни есть советского идеологического ширпотреба становится пугающе назойливой.


* * *


У Трифонова в воспоминаниях о Твардовском есть о том, как Твардовский после литературного вечера пригласил его, юного автора «Студентов», на «добрую чарку» в компании Катаева, Трифонов же легкомысленно предпочел пьянку со сверстниками, о чем впоследствии жалел. Я позволю себе предположить, что причиной отказа послужило не легкомыслие, а гордость, ведь Твардовский, а тем более Катаев во хмелю вполне способны были выдать нечто вроде: а подай-ка ты нам, братец, спички!


* * *


Читая впервые «Мастера и Маргариту», я запомнил название вина в разговоре Пилата с начальником тайной службы — «Фалерно». Что-то загадочно-красивое слышалось в этом слове. И вот сейчас неподалеку от дома в магазине «Горилка» я покупаю болгарское «Фалерно» за 151 рубль бутылка. Вероятно, оно хуже того, но ведь тоже «Фалерно»… А каким недосягаемо далеким казалось из Вертинского: «с приятелем вдвоем сидеть и пить простой шотландский виски». Неуместным было определение «простой». Нам бы дескать такого простого! И что же? Теперь пьем и в самом деле простой (или простое?) шотландский и непростой ирландский… И что? Да ничего.


* * *


Очень часто лучшим временем жизни называют детство. Еще юность кем-то вспоминается в розовых тонах.
У кого-то, напротив, было тяжелое детство или несчастная юность и прочая. А Лев Толстой сказал: «Я никогда не думал, что старость так привлекательна».
Я же на исходе дней замечаю, что разные люди запланированы судьбой на разные периоды жизни.
Кто-то и впрямь прожил детство, как ясную сказку, для кого-то вдохновенная юность остается главным в жизни. Кто-то начал жить, когда сделался взрослым и закончил, сделавшись стариком. А кто-то всю жизнь словно бы примеривался к тому, чтобы расцвести в старости.



Журнал "Знамя" 2014 г. № 7
https://magazines.gorky.media/znamia/2014/7/v-russkom-zhanre-46.html