May 14th, 2021

завтрак аристократа

ПЕТЕРБУРГЪ ВЪ 1781—1782 гг. Письма Пикара къ князю А. Б. Куракину.



(переводъ съ французск. подлинниковъ).



«Цесаревичъ, великій князь Павелъ Петровичъ со второю супругою своею предприняли въ 1781 году, осенью, продолжительное путешествіе въ Западную Европу. Въ свитѣ ихъ высочествъ находились самыя приближенныя къ нимъ лица, а именно: воспитатель августѣйшихъ дѣтей ихъ высочествъ, фельдмаршалъ, — тогда еще генералъ-аншефъ — кн. Николай Ивановичъ Салтыковъ съ супругою, любимыя фрейлины в. к. Маріи Ѳедоровны, Нелидова и Борщова, камеръ-юнкеръ Ѳедор Ѳедоровичъ Вадковскій и камергеры: князья Николай Борисовичъ Юсуповъ и Александръ Борисовичъ Куракинъ. Цесаревичъ и цесаревна, со свитою своею выѣхали изъ Царскаго Села, 19-го сентября 1781 г., направившись на Псковъ, Могилевъ, Кіевъ и Волынь къ польской границѣ, въ нынѣшней Галиціи. Въ Вишневцѣ встрѣчалъ ихъ высочества польскій король и устроились въ честь высокихъ путешественникоъ пышные пиры. Здѣсь великій князь и супруга его приняли инкогнито, назвавшись графомъ и графинею сѣверными. Подъ этимъ уже именемъ совершали они дальнѣйшее путешествіе по Европѣ, окончившееся съ возвращеніемъ въ Петербругъ, черезъ Красное Село 20-го ноября 1782 года.

Во все время этого странствованія съ высокими путешественниками, кн. А. Б. Куракинъ получалъ изъ Петербруга письма отъ оставленнаго въ домѣ, бывшаго его гувернера Пикара. Этотъ словоохотливый французъ передавалъ бумагѣ всякаго рода слухи о современныхъ новостяхъ и явленіяхъ столичной жизни, иногда сообщая очень интересные факты и изъ другихъ сферъ, неизвѣстные и безъ его писемъ исчезнувшіе бы для потомства. Но, какъ сообщатель слуховъ и словесныхъ разсказовъ, онъ, конечно, могъ не иначе получать извѣстія, какъ въ видѣ не всегда точномъ. Всѣ замѣчанныя неточности, какъ бы они иногда ни были незначительны, тщательно оговорены и исправлены въ подстрочныхъ примѣчаніяхъ къ письмамъ».

Къ приведеннымъ выше строкамъ П. Н. Петрова, которому принадлежатъ и примѣчанія къ письмамъ, мы должны добавить, что письма Пикара, несмотря на то, что они набрасывались наскоро, подъ живымъ впечатлѣніемъ только-что подслушаннаго или подмѣченнаго — составляютъ довольно живую и, во всякомъ случаѣ, интересную картину будничной и праздничной жизни высшаго петербургскаго общества за время самое блестящее въ екатерининскомъ царствованіи. Въ самомъ дѣлѣ, въ 1781—1782 гг., петербургское общество, гордое внѣшнимъ политическимъ могуществомъ Россіи, обновленное притокомъ какъ изъ-за рубежей отечества, такъ и изъ внутри его — лучшихъ, образованнѣйшихъ людей — предавалось шумной, роскошной, блестящей жизни. Всякаго рода удовольствія перемежались торжествами, вызванными тѣми или другими событіями, заключались блестящіе брачные союзы, и проч. и проч. А тутъ правительство [129]издавало свои знаменитые указы, касавшіеся обновленія разныхъ сторонъ общественной жизни или государственнаго строя, либо имѣвшіе въ виду уврачеваніе тѣхъ или другихъ язвъ, снѣдавшихъ Россію; на ряду съ дѣятельностью просвѣщенной государыни — не спало и общество: русская литература и наука болѣе и болѣе развивались. И вотъ все-то это замѣчаетъ Пикаръ, и мѣшая важно съ неважнымъ, дѣло съ бездѣльемъ — спѣшитъ занести видѣнное и слышанное въ донесенія свои бывшему питомцу. Такимъ образомъ, всѣ явленія, мало-мальски выступавшія изъ обыденной жизни тогдашняго петербургскаго общества, отмѣчены Пикаромъ: тутъ и свадьбы, и крестины, и балы, и поздравительные стихи, и указы, и учрежденія, и постановка на сцену Недоросля Фонвизина, и открытіе памятника Петру Великому, словомъ все, что только занимало и наполняло жизнь русскаго общества въ Петербургѣ почти сто лѣтъ наздъ отъ настоящаго времени. Составляя такимъ образомъ довольно важный матеріалъ для исторіи русскаго общества за прошлое столѣтіе, письма Пикара являются незамѣнимымъ источникомъ и для исторіи русскаго театра: въ донесеніяхъ нашего француза-гувернера читатель найдетъ самыя обстоятельныя указанія на всѣ игранныя въ Петербругѣ въ 1781—1782 гг. пьесы.

Мы представляемъ письма Пикара въ переводѣ съ французскихъ неизданныхъ подлинниковъ, сохранившихся въ обширномъ и богатомъ семейномъ архивѣ барона Михаила Николаевича Сердобина, — и имъ весьма обязательно предоставленныхъ „Русской Старине“ вмѣстѣ со многими десятками томовъ любопытныхъ матеріаловъ къ русской исторіи конца XVIII и начала XIX столѣтій.

Что касается собственно подлиниковъ донесеній Пикара, — замѣнившихъ Куракину газеты изъ отечества, то мы не считаемъ нужнымъ ихъ печатать, находя вполѣ достаточнымъ ограничиться помѣщеніемъ переводовъ; такимъ образомъ мы сбереагемъ въ нашемъ изданіи мѣсто и тѣмъ доставляемъ себѣ возможность представить нашимъ читателямъ и другіе, не менѣе интересные матеріалы. Такого рода правила, кстати сказать, мы намѣрены держаться и впредь, т.-е. переводъ каждаго документа, написаннаго на иностарнномъ языкѣ, только тогда будетъ помѣщаться въ „Русской Старине“ — вместѣ съ подлинникомъ, когда онъ принадлежитъ перу высокостоявшаго лица, игравшаго значительную роль въ общественной или политической жизни нашего отечества, или въ сферѣ литературной и научной дѣятельности, или наконецъ почему-либо особенно характеристичный… За этими оговорками переходя къ самымъ письмамъ Пикара, мы прежде всего считаемъ пріятною обязанностью засвидѣтельствовать за ихъ сообщеніе нашу искреннюю признательность Барону М. Н. Сердобину.

Ред.



I.


Петербургъ, 12 октября 1781 г.

Страсть къ путешествіямъ до того развилась между здѣшнею молодежью, что каждый день слышишь объ отъѣзжающихъ [130]и возвратившихся. Такъ, между прочими, слышно о г-нѣ Самойловѣ[1] и о генералъ-майорѣ князѣ Вяземскомъ[2]. Первый, недавно вернувшійся изъ-заграницы, обращаетъ на себя вниманіе принятой имъ новой модой подбивать мундиръ не саржей, а полусукномъ. Мода эта вовсе ненравится благоразумнымъ офицерамъ, такъ какъ мундиръ обходится на треть дороже и не придаетъ ему ни щегольства, ни прочности; второй же только-что получилъ разрѣшеніе путешествовать три года и вмѣстѣ съ тѣмъ ея величество на все это время сохранила ему содержаніе. Гвардейскій офицеръ г. Анрепъ также нѣсколько дней тому назадъ отправился въ Голландію, гдѣ онъ въ Лейденскомъ университетѣ намѣренъ слушать лекціи.

Трехлѣтній срокъ, послѣ котораго судьи въ каждой губерніи должны быть вновь избираемы, миновалъ нынѣ для Тверской губерніи. Генералъ-майоръ Павелъ Сергѣевичъ Потемкинъ назначенъ предсѣдательствовать на новыхъ выборахъ, что ничего не предѣщаетъ для будущаго, но что вѣроятно не очень-то пріятно г. Тутолмину, которому, какъ губернатору, слѣдовало бы получить эту должность за отсутствіемъ графа Брюса.

Нейтральный посолъ наконецъ достигъ главной цѣли своихъ переговоровъ и своего пребыванія в этой столицѣ. Ему обѣщана княжна Т…, и 4-го чила родители ея представлялись по этому случаю ея императорскому величеству для изъявленія своей благодарности.

Графъ Панинъ совершенно оправился отъ вторичной болѣзни. Рожа на его ногѣ разошлась и онъ въ скоромъ времени будетъ въ состояніи встать съ постели, къ которой еще приковываетъ его сильная слабость.

Въ прошлое воскресенье[3] было открытіе новаго театра, построеннаго противъ Лѣтняго сада на томъ же мѣстѣ, гдѣ стоялъ нѣмецкій театръ, представленіемъ русской трагедіи. Театръ построенъ въ новомъ родѣ, совершенно еще неизвѣстномъ въ здѣшнемъ краѣ. Сцена очень высока и обширна, а зала, [131]предназначенная для зрителей, образуетъ три четверти круга. Ложь неимѣется, но кромѣ паркета и партера со скамейками, сдѣланъ трехъярусный балконъ, возвышающійся одинъ надъ другимъ и окружающій залу безъ всякихъ промежутковъ. Живопись очень красива и видъ весьма хорошъ, когда, при входѣ, видишь зрителей, сидящихъ, какъ въ древности, амфитеатрально. Кромѣ главнаго подъезда сдѣланы еще шесть выходовъ, весьма просторныхъ и такъ устроенныхъ, что въ случаѣ пожара, публика можетъ выдти въ нѣсколько минутъ. Всѣ весьма довольны этимъ изящнымъ и поместительнымъ новымъ увесилительнымъ зданіемъ, которому они обязаны генералу Бецкому.

Директоръ театра, по неосторожности разрѣшившій актерамъ въ пьесѣ «Сибирякъ» нарядится въ русскіе мундиры, получилъ за это выговоръ съ повелѣніемъ отнюдь имъ этого не дозволять, въ какомъ бы то ни было представленіи.

По особому указу ея императорскаго величества отъ 2-го числа сего мѣсяца, крымскій ханъ, изъявившій желаніе вступить въ службу ея величества, зачисленъ капитаномъ лейбъ-гвардіи Преображенскаго полка.

Дѣло, которое такъ долго удерживало здѣсь графа Вахтмейстера и которое вамъ извѣстно по сенату, на-дняхъ рѣшено высшею инстанціею. Ея величество уничтожило приговоръ этого судилища, состоявшагося въ пользу графа, и рѣшеніе это привело его въ самое отчаянное положеніе.




II.


Петербургъ, 19 октября 1781 г.

Въ послѣдній четвергъ[4] былъ при дворѣ парадный балъ. Ея величество не выходило въ этотъ день изъ своихъ покоевъ, послала вмѣсто себя маленькихъ великихъ князей. Балъ начался при входѣ ихъ высочествъ и они пробыли на немъ довольно долго[5].

Кромѣ обычныхъ трехъ еженедѣльныхъ представленій, въ новомъ театрѣ близь Лѣтняго сада, будетъ еще четвертое. [132]Такое количество этихъ представленій причиняетъ имъ обоюдный вредъ, такъ какъ бо́льшая часть дворянъ должна быть по вечерамъ при дворѣ, и поэтому каждодневныя представленія постоянно будутъ пусты.

Эрмитажъ продолжается по четвергамъ и даже по воскресеньям; но городскія дамы на немъ не бываютъ, а только однѣ фрейлины и особо назначаемые кавалеры.

Голландскій флотъ под командою адмирала Зутмана, нагруженный большею частію сахаромъ и кофеемъ для Петербурга, послѣ одержанной надъ англичанами побѣды[6], принужденъ былъ вернуться въ свои порты, отчего дороговизна на эти два продукта здѣсь неимоверная, особенно на кофе, который продается по 60 коп. за фунтъ. Это возвышеніе цѣны на товаръ, сдѣлавшійся почти для всѣхъ необходимою потребностью, произвело непріятное впечатлѣніе. Купцы притомъ увѣряютъ, что если онъ не подвезется въ скоромъ времени, то они даже принуждены будутъ продавать его по рублю и дороже.

Князь Репнинъ[7] прибылъ сюда на этихъ дняхъ и намѣренъ черезъ двѣ или три недѣли возвратиться въ Смоленскъ.

Генаралъ Браницкій[8] сегодня обѣдаетъ во дворцѣ маршала Разумовскаго.

Я въ отчаяніи, князь, что не имѣю сообщить вамъ болѣе любопытныхъ новостей, но, признаюсь, какъ я ни старался собрать что-нибудь васъ инетерсующее, никакъ не могъ успѣть въ томъ. Про политику съ вами говорить несто́итъ, такъ какъ вы все болѣе и болѣе приближаетесь къ кругу политическихъ событій, которыя доходятъ до насъ гораздо позже. Если бы я зналъ настолько русскій языкъ, чтобы составить выписку изъ содержанія вновь вышедшихъ русскихъ книгъ[9], я бы непремѣнно вамъ прислалъ; но не имѣя даже возможности [133]читать ихъ и не будучи въ состояніи говорить съ вами про политику, я уже не знаю чѣмъ я буду наполнять каждую недѣлю цѣлыхъ четрые страницы? Въ самомъ дѣлѣ, что я буду вамъ писать? про празднества, про представленія, про женитьбы? Этими пустяками наполнены всѣ газеты, а между тѣмъ я ими долженъ довольствоваться. Впрочемъ, князь, если у меня и не достаетъ матеріаловъ и способностей васъ чѣмъ-нибудь позабавить, то я по крайней мѣрѣ постараюсь доказать вамъ, своею аккуратностію, искреннее мое желаніе быть вамъ полезнымъ и заслужить тѣмъ ваше покровительство и вашу благосклонность.


Русская старина (журнал)/1870

https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%A0%D1%83%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B0_(%D0%B6%D1%83%D1%80%D0%BD%D0%B0%D0%BB)/1870_%D0%B8%D0%B7%D0%B4._2_(%D0%94%D0%9E)/001/%D0%9F%D0%B5%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B1%D1%83%D1%80%D0%B3_%D0%B2_1781_%D0%B3%D0%BE%D0%B4%D1%83,_%D0%BF%D0%B8%D1%81%D1%8C%D0%BC%D0%B0_%D0%9F%D0%B8%D0%BA%D0%B0%D1%80%D0%B0_%D0%BA_%D0%BA%D0%BD%D1%8F%D0%B7%D1%8E_%D0%90._%D0%91._%D0%9A%D1%83%D1%80%D0%B0%D0%BA%D0%B8%D0%BD%D1%83

завтрак аристократа

А.Комаров Режиссер Сергей Соловьев: «Я все больше и больше люблю людей» 14.04.2021

SOLOVEV-1024px-Sergey_Solovyov_2017-1024x707.jpg




Сергей Соловьев — кинорежиссер, сценарист, педагог. На его счету десятки киноработ, ставших классикой отечественного кино: «Асса», «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви», «Сто дней после детства» и другие.



— Сергей Александрович, как был встречен фильм «Ке-ды», одна из самых заметных ваших киноработ последнего времени?

— У меня к фильму очень свое отношение, потому что, когда я набрел на публикацию ставшего основой для фильма рассказа Paradisefound Андрея Геласимова где-то в журнале (он публиковался частями), мне было страшно интересно дочитать все это. И когда я его прочел, у меня возникло чувство, что я лично сопричастен той истории, которой собираюсь заниматься. С Геласимовым я тогда не был лично знаком, но знал, конечно, что есть такой хороший, большой писатель, а тут оказалось, что он мне еще и родной писатель.

— Вы в этом фильме показываете людей с разными отклонениями от нормы: один парень, побывавший в аварии, из-за этого у него образовался дефект речи, другой — мальчик-аутист. Вас, наверное, привлекло в сюжетной линии наличие таких героев?

— Возможно, у меня уже присутствуют возрастные признаки, но я как-то все больше и больше люблю людей. У меня в молодые годы, в середине жизни, было какое-то подчеркнуто критичное отношение к одним и восторженное к другим, а сейчас это больше и больше стирается, и занимает место такая любовь к людям, ко всяким людям, в том числе и к аутистам. Отношение к ним ко всем абсолютно одинаковое. И вот это чувство равности всех со всеми и равности всех перед Господом Богом, оно меня все больше и больше захватывает, и в частности, в «Ке-дах» так тоже было, это было новым чувством, которое меня увлекло, продиктовывало те или иные подходы и решения, которые называются странным словом — «кастинг».

— Насколько на вашу творческую манеру повлияли такие созвучные вам режиссеры, как Гайдай, Герман и Данелия?

— Очень сильно. У меня были дружеские, симпатичные, близкие отношения со всеми перечисленными вами, разве что только меньше с Гайдаем, потому что он был старше по возрасту, это совсем другое поколение. С Германом просто был дружен, пользовался его доверием и вниманием и, более того, понимая степень его режиссерской «ревнивости», тем не менее однажды попытался запустить «руку» в его режиссерские таинства, сказал ему: «Леша, подари мне, пожалуйста, кого-нибудь из своих актеров!». Леша очень долго вздыхал, я видел, что ему очень сложно решить этот простой вопрос, и сказал мне, чтобы я позвонил через день. Я ему позвонил в назначенный срок, и он, вздохнув, говорит: «Приезжай». Я приехал, и он мне: «У меня есть такой человек — Анатолий Сливников, он во многих картинах у меня играет, он не только профессиональный актер, он просто чудо человеческое». Сейчас, увы, я о нем могу говорить только в прошедшем времени, но это действительно был царский Лешин подарок мне. Вот такие вот вещи, они, конечно, никогда не забываются.

А, собственно, гениальность Гайдая я стал понимать буквально два или три года назад. Раньше я на него смотрел как на такого комичного режиссера, но потом все сильнее и сильнее, все ярче и ярче мне стало проясняться его режиссерское, гайдаевское существо. Причем я несколько раз попадал к нему на съемки, видел его в павильоне, меня всегда поражал его научный вид, он сам никогда не смеялся, был серьезен: тетрадка, карандаш, очки — полное ощущение «физика-ядерщика». У меня и у самого было научное ощущение от его безумных картин. Почему «безумных»? Долгое время я пытался внедрять сознание гайдаевских картин в сознание уважаемых мною иностранцев-современников-режиссеров, и они смотрели на меня как на полудурка. То есть на то, чему я восхищаюсь и пускаю «радужные пузыри». Но я понимал, что нужно время, чтобы до них дошло, что это такое значительное, серьезное явление, даже всемирного масштаба, как, скажем, у них тот же Беккет.

А с Данелией мы дружили. У нас особенность отношений состояла в том, что у нас день рождения совпал — 25 августа. И мне как-то Данелия говорит: «Слушай, что-то мы засиделись на этом свете. Очень расточительно каждый год праздновать свой день рождения, давай объединимся. Один год — мы празднуем день рождения у меня, с тобой вместе, а другой год будем праздновать, наоборот, твой день рождения со мной, у тебя. Тогда у нас и расходы сократятся вдвое, и, самое главное, мы обойдем эти мучительные припоминания. А тут мы не забудем точно». И действительно, мы несколько лет использовали изобретенный Данелией вариант. Раз уж один день рождения у нас с ним, так это Бог управил, но ведь мы тоже можем что-то ответное на это роскошество предпринять, ну вот и предприняли... Ну и, кроме того, каждая картина Данелии была для меня восторженно принимаемой, хотя мы не обнимались, не целовались, не кричали «ура-ура», но для меня это каждый раз был праздник ума, душевной сложности, жанровой неопределенности и человеческой мудрости. Эти качества остались во мне, думаю, навсегда.

— Вот вы сказали про Гайдая, как про ученого-атомщика. Такое впечатление лично у меня вызывал Сергей Бодров-младший, ваш ученик, например, на съемочной площадке своего дебютного фильма «Сестры»...

— Да, у Сережи был такой вид. Он же и вправду был ученый, он диссертацию защитил по архитектуре в венецианской живописи Возрождения. «Брат» не из «братвы». И, конечно, он меня поражал своей природной интеллигентностью, и когда я видел в первый раз «Брат» и «Брат 2», меня потрясло обилие этих «людей» в нем одном, и все эти «люди» были гениальные, в которых он погружался, когда работал с Алексеем Балабановым.

— Что вас еще интересует, помимо кино? Может быть, литература?

— Меня все интересует, но все в конечном счете замыкается на кинематографе. Ну, конечно, у меня было огромное увлечение американской литературой. Фолкнер, например. «Деревушку» читал долго, целых три курса во ВГИКе, пытаясь проникнуться, это такая непростая книжка. Дальше — больше. Когда наткнулся на фотографию Фолкнера в журнале «Америка», там он в рваных штанах и в рваном каком-то пиджаке на фоне гаража, я понял: вот это-то я в нем и люблю. И дальше — Апдайк. Невероятно огромное впечатление он на меня производил и производит до сих пор. Трумен Капоте. В русской литературе — Юрий Казаков, величайший русский писатель, тоже вроде сейчас уже немодный. Нельзя сказать о нем как о полузабытом, ведь в нем выдающаяся русская проза, это волшебная проза. И, вообще, то, что сделал Твардовский в свое время в «Новом мире», все эти публикации «деревенщиков», это колоссальная питательная ветвь, питательная среда для любого нормального русского человека...

— Квентин Тарантино как-то сказал, что главные свои фильмы он уже снял. Можете ли вы сказать такое о себе?

— Наверное, нет. У меня каждый раз, когда я заканчивал фильм, оставалось чувство — «ну, ладно, я еще все это доделаю», и это чувство во мне до сих пор живет.

— То есть получается такая недосказанность?

— Да, недосказанность по отношению к самому себе. То есть заканчиваешь картину и думаешь: «О черт, опять не получилось самого главного сделать...»

— Совсем недавно вы закончили работу над картиной «Ути-ути-ути». Скажете о ней пару слов?

— «Ути-ути-ути» — вроде бы просто студенческая работа, но для меня эта «картинка» очень личная. Как-то я возвращался с работы домой, это было на «Мосфильме», и дело двигалось к поздней осени, и вот там есть прудик, на котором я когда-то снимал свои пробы, давным-давно, и я подумал: «Елки-палки, это именно то, что нужно. Здесь можно снять что-то». И тут же в голове возник отрывок, или «обрывок», не то из Фолкнера, не то из Апдайка, не то из дневников, не то из их писем. И я вспомнил, что не то Фолкнер, не то Апдайк решил ловить рыбу в пруду, в котором водились утки. С чего это он вдруг решил, что в пруду можно рыбу ловить? Неизвестно. И герой — то ли он, то ли она — давал подкормку рыбам, и я не стал уточнять, чем там дело кончилось. И дело там не кончалось ничем... Потому что это был то ли отрывок из письма, где концовка странным образом исчезала, то ли из дневниковой записи. И мне это тоже очень понравилось, и, короче, мы сняли фильм, который для меня — полноценная картина. Но это фильм, который длится всего двадцать минут и на съемки которого затрачено полторы съемочных смены, он не стоил вообще ничего.

— Вы всегда выступали за минимализм затрат на киносъемку...

— Это один из моих любимых режиссеров — Годар как-то сказал, что «фильм должен не стоить ничего». Он снимал «Жить своей жизнью». Ему сказали: «На фильм денег нет, но вы держитесь». А он говорит: «А если я сниму за месяц всю картину?» Ему ответили: «Это нереально — снять ее за месяц» и озвучили, что затраты все равно будут большими. Естественно, главным продюсером был он сам со своим тощим кошельком, который во все это дело вложил. Он снял кино не за месяц, а за две недели и сэкономил еще по этой смете чуть ли не половину бюджета. И когда его спросили: «Господин Годар, это вы сознательно?» — он ответил: «Не сознательно. У меня просто есть такое убеждение, что каждый фильм, уважающий себя как фильм, должен не стоить ничего». На меня это произвело большое впечатление, и я эти слова великого Годара всегда про себя повторяю.

— Вы снимали в своих фильмах мейнстримовые фигуры — это и Цой, и Шнур, и Баста. Признайтесь: это способ привлечения широкого зрителя к авторскому кино?

— Нет, это способ привлечения других, окружающих актеров, к правильному взаимопониманию. Например, Михаил Александрович Ульянов в «Егоре Булычове», работая с молодыми неизвестными актерами, преображался в человека совершенно юных взглядов и юного ощущения. Это страшно полезное прямое общение зрелости, мастерства, ума, таланта рядом с молодыми, неокрепшими ребятами.

Я Басту вообще не знал. Мой продюсер Антон Треушников, который профинансировал картину «Ке-ды» и относился к ней, как к родной картине (пользуясь случаем, хочу выразить ему огромную благодарность), — вот он мне и посоветовал: «А ты не знаешь такого — Басту?». Я говорю: «Не знаю». Он мне сказал: «Ну, жалко. Познакомься. У него будет передача по ТВ». Я посмотрел и думаю: «Елки-палки. Надо его снимать обязательно».

И там, в «Ке-дах», была такая киноцитата из Калатозова «Летят журавли»...

— «Фильм о птичках», как говорится в «Ке-дах»...

— Да, тот самый фильм о птичках. И я подумал: а что, если Баста будет от военкомата провожать молодое поколение под ту же музыку — «Прощание славянки»? Я его пригласил на один съемочный день, и он приехал на один день, и я тут же к нему привязался. Как к Баширову в свое время.

— А прием киноцитат вы откуда-то переняли? Или сами к этому пришли?

— С одной стороны, это форма синефильства. «Летят журавли» содержат посыл для того, как верно прожить жизнь. Такое ощущение было не только у меня: скажем, у Андрона Кончаловского или у Глеба Панфилова тоже было ощущение, что из этой картины все мы выросли...

— Как из гоголевской шинели...

— Да. А с другой стороны, это просто жило в тебе и жило, и вдруг «озарило». Это не было специально, просто уже на площадке пришла в голову мысль, что мне сцена прощания что-то напоминает. И я, с синефильским удовольствием, это все воспринял для себя и картины. Композитор Исаак Шварц, с которым я долгие годы работал, мне говорил: «Сынок, никогда не бойся из того, что тебе нравится, толково использовать в своих работах». Я говорю: «Ну это как?» «Это называется не «клептомания» или культурное воровство. Это называется недостаточно преодоленное восхищение», — сказал мне он. Эту фразу я запомнил на всю жизнь.

— Давайте поговорим о ваших знаковых картинах. Сначала «Черная роза». Вы этой картиной подвели определенную черту уходящей эпохе и многое напророчили на заре перестройки. Вообще, картина была такая декадансная. Жалеете ли вы об ушедшей эпохе?

— Нет, у меня ностальгических чувств ни к одной эпохе нет, как нет чувства «утраченного рая». Ни от одной эпохи не осталось такого впечатления, а осталось впечатление, действительно, многообразия, колоссального многообразия. Чем больше времени проходит, я все теплее и теплее думаю о советской власти, полузабытой ныне. Я ощущаю, как одну из личных потерь, утрату Советского Союза. Но в этом нет никакого упрямства! Я понимаю, что уже нет никакой возможности возродить ни советскую власть, ни Советский Союз, да это, уже, наверное, и не нужно. Но у меня есть странное тепло к этим годам: к периоду, в котором я был пионером; когда мы с моим лучшим школьным другом Левой, Львом Абрамовичем Додиным (ныне главный режиссер Малого драматического театра Петербурга — Театра Европы), стояли в день смерти Сталина у портрета вождя (белый верх, черный низ, красные галстуки), стояли долго, держали пионерский салют. Жалею ли я об этом? Есть ли у меня чувство ненависти или радостной, наоборот, приязни? Нет, есть просто чувство ужасно важное, ужасно ценное, и я, конечно, ни одной секунды не жалею затраченной на пионерский салют и печальную свою физиономию. Мы ее не специально «скроили», она такая и была, скорбной, в эти дни.

— Хотелось бы в нашем интервью обязательно вспомнить центральную, как я считаю, фигуру другого вашего знакового фильма «Асса» — Виктора Цоя...

— Цой, когда мы только познакомились, сразу стал для меня необыкновенно обаятельным и, как теперь говорят, харизматичным персонажем. Это знакомство работало на мое понимание того, что на белом свете происходит, пока я старел. Оно сильно помогло понять, что же привнес Цой в русскую культуру, в частности в русскую молодежную культуру. Допустим, такое чудо, как стена Цоя на Арбате, оно там стоит и будет стоять. Или памятник у ВГИКа, который сделали мы, многократно обсуждая вместе с Алексеем Благовестновым, скульптором. У каждого в сознании Цой — это гитара, но это не так: Леша Благовестнов, например, тогда изобразил Цоя босого на мотоцикле. Я, когда увидел памятник, и Говорухин, когда тоже увидел на фестивале, мы в один голос сказали: «Ой, да это Цой!» Замечательный памятник.

Еще совершенно недавно, лет пять назад, когда «Одноклассников» заканчивал, не складывался финал истории, но у меня был подаренный давно «Черный альбом», и я включил наугад какую-то песню, услышал «Между землей и небом война», и до меня впервые стало доходить существо того, о чем он пел. За что он был. Против чего он был. То существо, скрывающееся за обворожительной манерой жить, ходить и общаться. Я ему как-то на съемках сказал: «Витя, какой ты молодец, как ты хорошо ходишь». А он мне: «Мне еще не хватало, чтобы я плохо ходил».

— Да, что-то ему было дано свыше знать, петь и понимать — то, чего без него, наверное, мало кто понимал и говорил...

— Конечно, Цой медиум был. Восточный медиум. Безукоризненно даже не вписавший, а проживший свою медиумную жизнь здесь, у нас, в России, вместе с нами, в один непростой век.



https://portal-kultura.ru/articles/cinema/332466-rezhisser-sergey-solovev-ya-vse-bolshe-i-bolshe-lyublyu-lyudey/

завтрак аристократа

Алексей Козлачков Летучесть существования 21.04.2021

Что немцу в копилку, то у русского на ветер


Летучесть существования
Зачем копить, если завтра, как было уже не раз, рубль опять просядет?
















В начале перемен, в конце восьмидесятых, ещё учась в институтах, мы, помнится, жадно набрасывались и на редких тогда ещё засланцев «свободного мира» – профессоров и студентов, приезжавших в Россию... К общению было не пробиться, жажда черпнуть информацию из первых рук была велика, и к нам тоже доезжали самые смелые и любознательные, интерес был взаимный. Чтобы убедиться, что иностранцы с Запада «тоже люди», хотелось подёргать их за рукав, а лучше выпить водки – главный способ русской легитимации одушевлённого и неодушевлённого.

Иностранец у нас был редок, пресыщен вниманием аборигенов, в особенности аборигенок, и зачастую распираем самомнением. Мне удалось урвать толику почти бесплатного общения с одним приятным парнем – немецким студентом-славистом из Фрайбурга, приехавшим для языковой практики. Выглядело это так: я ему показывал какой-то «экзотик» – выступление казачьего хора, вечер поэзии в ободранном подвале – или просто угощал водкой-селёдкой (легитимация в качестве «тоже человека»), еды тогда даже в Москве было мало, а он в ответ охотно рассказывал о том, «как там в свободном мире». Многое поражало...

Однажды на вопрос о том, что он будет делать после университета, мой знакомец Теодор ответил мне немыслимое: пойду в школьные учителя.

Ка-ак? Столько уже говорено с ним о мирах: Запад, коммунизм, Россия-Лета-Лорелея, пурга, мятель, «куда нам идти»? О чём мы там бредили в 80-е после самиздата и портвейна? И он был всего этого не чужд – книжник, разумник, штурмовал Достоевского (какой немецкий интеллектуал его не штурмует хотя бы в юности?), приехал вот «изучать Россию» на собственные, между прочим, студенческие гроши. И ладно бы это были зачумлённые идеологией советские школьники в глубинке, в деревне, которым ещё имело смысл «раскрывать глаза» и «нести свет истинного знания» с высоты московского образования, чем искушались тогда многие мои знакомые, да и сам я. Но немецким-то «свободным школьникам» чего раскрывать? Им и так всё давно пораскрывали – и про Гитлера, и про холокост. Зачем?

И, ёжась от смущения, что ему приходится разъяснять мне сермяжное (дубина над метафизической бездной – это прекрасно, но есть же и Brot насущный), он сказал: «Видишь ли, если я пойду в учителя и стану «беамтер» (госслужащим), то достаточно высокий уровень доходов я получу уже сразу после университета, а потом он будет с каждым годом только увеличиваться – выслуга, налоговые льготы, а главное – всё это будет накапливаться под процент, то есть через 20 лет у меня будет в два-три раза больше денег и достатка, чем если я выберу академическую карьеру. Профессор, конечно, получает больше учителя, но этому предшествуют почти нищие годы аспирантства, скудное доцентство, да ещё смогу ли я стать к 40 годам профессором – это вопрос».

Надо сказать, что этими рассуждениями Теодору удалось глубоко поразить меня на всю жизнь. Причём если вначале я отнёсся к ним удивлённо-высокомерно (фи, какая червячная философия, отсутствие романтического замаха на жизнь), то с течением времени почти восхищаюсь и не столько студентом, сколько возможностью человека так рассуждать о перспективе. Ведь, кроме прочего, это означало, что в его системе существования ДЕНЬГИ НАКАПЛИВАЮТСЯ, а значит, твой труд не рассеивается прахом, а может быть материализован и передан детям, что увеличивает их «стартовые возможности».

В то время как мои родители, трудясь всю жизнь на ломовой работе, заработали вдвоём на деревянную халупку на шести сотках, построенную своими же руками, которую и продать-то не могли. А остатки скопленных средств вскоре полностью испарились в ближайших «ликвидационных» реформах – павловской и гайдаровской. Ну как мне было понять рассуждения немецкого студента, прилетевшего с альфа Центавры...

Русские уже более 100 лет не могут надёжно зафиксировать результаты своего «скорбного», зачастую невыносимого труда и передать их детям хоть бы и с некоторыми потерями. Зыбкие отношения с собственностью сообщают русской жизни некую апокалиптическую летучесть: вот было и – фьють! Казалось бы, вот мы – первое поколение за 100 лет, у которого появился шанс что-то оставить детям; законодательно, по крайней мере, этому ничто не мешает. Но, кажется, люди сами не очень-то верят в такую возможность, например, по статистике, около 70% россиян не делают вообще никаких сбережений (для сравнения: столько же немцев регулярно откладывают). В этом тоже есть свой «апокалиптический расчёт»: зачем копить, если завтра всё хлопнется? За 30 с лишним лет с того памятного разговора с Теодором наш рубль «просел» по отношению к доллару в десятки тысяч раз! Не верите? 1 ноября 1990 года, когда был впервые установлен коммерческий курс доллара и его было разрешено покупать на бирже, он стоил 1,8 рубля, сейчас примерно 77. С учётом деноминации 1998 года, когда убрали три нуля, это 77 000, получаем – 42 тысячи 777 раз. Последние 20% он потерял в течение 2020-го.

Красные пришли – грабят, белые пришли – снова грабят: летучесть необыкновенная. Интересно знать, что по этому поводу думает современный русский студент?




https://lgz.ru/article/16-6781-21-04-2021/letuchest-sushchestvovaniya/











завтрак аристократа

Елена Сазанович Изгнанник с русскою душой 28.04.2021

19 апреля 1824 года ушёл из жизни Джордж Гордон Байрон


Изгнанник с русскою душой


Байрон – явление. Поэтическое и политическое. Образ жизни. Английский сплин и русская хандра. Проще говоря – депрессия. После которой хочется непременно изменить этот чёртов мир. И наконец поселить в нём Бога... Байрон – это байронизм. Который после его смерти бешеной волной прокатился по всему миру. Как же он умудрился родиться в этой холодной Англии? Такой туманной, такой дождливой, такой продрогшей. В стране Альбиона, у которой душа – на все пуговицы. Впрочем, Россия тоже бывает туманна, дождлива, холодна. Зато душа нараспашку. Как у него, у лорда. Такая же мятежная, такая неспокойная, такая истерзанная. А на лице – мрак, обречённость, презрение к этому несправедливому миру. И бесконечное одиночество.

Он запросто мог родиться в России. Ну, не закрытая школа в Харроу, так Царскосельский лицей. Не Кембридж, так Московский университет. Не палата лордов, так Государственный совет. Вместо издания журнала «Либерал» – «Сын Отечества». У нас бы он написал Печорина и Онегина, а не «Чайльд-Гарольда». И влюбился бы не в леди Каролину Лэм, а в госпожу Каренину. Его бы затравили, оклеветали и признали сумасшедшим, как Чацкого. И в конце концов застрелили бы на дуэли, как Пушкина и Лермонтова. Или он погиб бы, как Грибоедов. За свободу чужой, совсем чужой страны, так непохожей на свою родину. Его всегда любили в России. И он любил Россию. Английский поэт с русской душой. Англичанин с русским размахом.

Он прославился в один день. Своим Чайльд-Гарольдом. И в один день высшее общество захлопнуло перед ним все двери. Те, которые ещё вчера снимали перед ним шляпу, стали обзывать его пьяницей, хромым развратником и скандалистом. Газеты раздули скандал. Кредиторы издевались. На улицах тыкали в него пальцем... Ему запретили появляться в общественных местах, в театре, в парламенте.

А судьи кто? Педантичные, чопорные и порочные святоши высшего света, в котором света нет и никогда не было. Они дружно осудили его за одно. За политику. По Стендалю – это «ненависть политическая». Не ищите женщину. Ищите политику. Конечно, за гений тоже. Но гений и политика – уже чересчур! Как он посмел осуждать в палате лордов колониализм английского правительства! Как он посмел заявить о подавлении свободы в стране и принятии жестоких законов против народа!.. А он посмел. И остался один.

Он покинет Англию. Оболганный, опозоренный, оклеветанный родиной. Он будет бороться за независимость Италии и Греции. Не раздумывая встанет на сторону итальянских карбонариев. А позднее – повстанцев греческой революции. На собственные средства приобрёл бриг, припасы, оружие, снарядил полтысячи солдат и поплыл добиваться свободы. На Байрона смотрели как на освободителя. Недаром ему предлагали и королевскую корону в освобождённой Греции, и пост губернатора.

В Миссолонги, в Парке героев, стоят памятники самым достойным сынам Греции. Среди них – лорду Байрону, борцу за свободу страны. В день его ухода, в день начала Пасхи, отменили праздничные орудийные залпы. Умирал герой Греции. Следующим утром 36 выстрелов разбудили город. Столько лет прожил Байрон.

«Я сердцем сед», – написал он когда-то. Его сердце захоронено в Миссолонги. Иногда слышно, как оно стучит в такт провинциальным дождям. А в продрогшем и таком же провинциальном Альбионе в унисон сердцу поэта звонит колокол.





https://lgz.ru/article/17-6782-28-04-2021/izgnannik-s-russkoyu-dushoy/










завтрак аристократа

Сергей Уваров Поющее оружие: как ансамбль Александрова приближал Победу 8 мая 2021

В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ КОЛЛЕКТИВ ДАЛ БОЛЕЕ 1,4 ТЫС, КОНЦЕРТОВ


Пение в окопах, выступления под обстрелами и передвижения до сцены ползком. В течение всей войны Ансамбль имени Александрова вдохновлял советских бойцов и разделял с ними тяготы фронтовой жизни. А песня «Священная война» стала настоящим символом борьбы против захватчиков, музыкальным знаменем армии. Ко Дню победы «Известия» вспоминают, как искусство александровцев помогло победить врага.

Четыре «музыкальных армии»

Ансамбль красноармейской песни был основан при Центральном доме Красной армии им. М. Фрунзе в 1928 году, и на момент первого выступления насчитывал всего 12 артистов. Но коллектив быстро завоевал успех как в СССР, так и за рубежом — в частности, в 1937 году привез Гран-при со Всемирной парижской выставки. И, разумеется, быстро рос. К началу войны штатная численность составляла уже около 230 человек. Правда, после начала войны он был разделен на несколько частей.

12 октября 1928 года состоялось первое выступление ансамбля в Центральном доме Красной армии

12 октября 1928 года состоялось первое выступление ансамбля в Центральном доме Красной армии

Фото: РИА Новости


Уже на третий день после вторжения немецких войск начальником Главного управления политической пропаганды Красной Армии был издан приказ № 044, в котором начальнику ансамбля профессору А.В. Александрову предписывалось «разделить ансамбль на четыре группы, обеспечив каждую их них квалифицированным руководством и боевым репертуаром», — рассказал «Известиям» генерал-майор Николай Ефимов, в 2005-2008 годах возглавлявший управление патриотического воспитания и связи с общественностью Главного управления воспитательной работы ВС РФ, которое курировало Ансамбль имени Александрова.

По словам Николая Ефимова, первая группа командировалась для работы в частях Красной армии на Южном фронте, вторая — на Западном, третья была отправлена в Киевский отдельный военный округ, а четвертая в составе 55 человек, которую возглавил сам Александров, была оставлена для работы в столице. На нее возлагалось обслуживание сборных пунктов и госпиталей, выступления с новыми боевыми песнями по радио и участие в съемках на «Мосфильме». Хотя и эта часть коллектива выступала в действующей армии, периодически покидая Москву.

123

Фото: РИА Новости/Владимир Гребнев
Александр Васильевич Александров (1883–1946), народный артист СССР, композитор, с 1935 года — начальник, художественный руководитель и главный дирижер Краснознаменного ансамбля красноармейской песни и пляски СССР


За период войны александровцы дали суммарно свыше 1,4 тыс. концертов, то есть в среднем по одному выступлению в день. Из них 742 — на передовой. Помимо этого, артистами ансамбля было разучено более 200 новых произведений, которые включались в концертные программы. Репертуар постоянно обновлялся, но была одна песня, которая звучала почти на каждом выступлении. Это великая «Священная война».

Война и песня

Через два дня после начала Великой Отечественной «Известия» опубликовали обращение заместителя председателя Совнаркома Вячеслава Молотова, указ Президиума Верховного совета СССР о военном положении и — впервые — стихи Василия Лебедева-Кумача «Священная война». «Известия» прочитал Александров. И в тот же день сочинил музыку. А уже 26 июня коллектив исполнил «Священную войну» на Белорусском вокзале, откуда советские солдаты отправлялись на фронт.

Легендарный композитор, народный артист России Александр Зацепин в беседе с «Известиями» обратил внимание на необычность этой песни.

Текст песни Священная война опубликованный в газете «Красная Звезда» № 148 от 24 июня 1941 года

Текст песни Священная война опубликованный в газете «Красная Звезда» № 148 от 24 июня 1941 года

Фото: Главархив Москвы


Впервые «Священную войну» я услышал в школе. И тут же заметил ее уникальность. Песня — марш, а музыка — с вальсовым ритмом. Как это можно маршировать на три четверти вместо четырех? А вот маршировали ведь! Сильная доля в музыке менялась, а шаг был ровный, — пояснил Александр Зацепин. — Это произведение, созданное на высшем уровне. Проникновенная мелодия Александрова, патриотические стихи Лебедева-Кумача и, конечно, хоровое исполнение — всё вместе вызывало какие-то неподдельные эмоции. Хотелось выпрямиться и подпевать.

Впрочем, не стоит думать, что солдаты знали и любили только одну эту песню. Репертуар ансамбля вообще был хорошо известен. Случались и концерты по заявкам, в том числе в весьма необычных условиях. Однажды командир артиллерийской части, где только что выступала одна из фронтовых групп ансамбля, попросил артистов повторить свои песни для тех солдат, которые прямо в этот момент дежурят на батареях, следя за врагом. Но как это сделать? Решено было спуститься в землянку командира, которая связана полевыми телефонами со всеми другими батареями. Офицер по очереди вызывал одну батарею за другой и говорил дежурным солдатам, что сейчас артисты споют для них любимые песни — по телефону. Солдаты присылали в свои заявки, и артисты их тут же исполняли. Этот уникальный концерт продолжался до поздней ночи.

Ползком на сцену

Ансамбль на фронте зачастую попадал под обстрелы, сколько музыкантов погибло, точно не известно. В книге бывшего артиста ансамбля Юрия Штрунова «Исповедь александровца» сообщается о потере пяти человек, но никаких документальных подтверждений этому нет. Артистов, конечно, берегли. При этом александровцы могли и сами за себя постоять: каждый из них получил стрелковое оружие и готов был при необходимости вступить в бой. Или помочь солдатам иным образом.

Кроме выполнения своих прямых творческих обязанностей артистам приходилось зачастую и пожары тушить, и раненых бойцов в санитарные поезда грузить, и мосты ремонтировать, и в восстановлении поврежденных железнодорожных путей принимать участие, — рассказал Николай Ефимов.

Ансамбль Александрова на Белорусском вокзале, 26 июня 1941 года

Ансамбль Александрова на Белорусском вокзале, 26 июня 1941 года

Фото: rossaprimavera.ru


И всё же зачастую музыканты шли буквально под пули врага. Александр Шилов, один из руководителей фронтовых бригад ансамбля, описывал такой эпизод. Командующий 16-й армией генерал-лейтенант Рокоссовский после концерта фронтовой группы сказал, что у него есть героический полк, защищающий Ярцево, которому бы он хотел доставить удовольствие послушать ансамбль. Расположен полк в таком месте, куда он не решается послать группу — слишком высок риск, но будет чрезвычайно благодарен, если артисты решат поехать сами. Разумеется, музыканты вызвались выступать. Поездка к защитникам Ярцево была непростой. Дорога подвергалась обстрелу, но удалось доехать благополучно. Сойдя с машины, александровцы ползком добрались до места выступления. Концерт состоялся.

И тогда, и в другие дни встречали музыкантов восторженно, ценили редкие мгновения встречи с искусством. Фотографии тех лет показывают: во время выступлений александровцев все пространство вокруг плотно занято людьми, яблоку негде упасть.

123

Фото: redarmychorus.mil.ru
Участники ансамбля выступают перед солдатами на фронте



Ну а солдаты благодарили артистов, как могли. Осип Колычев, участник одной из фронтовых бригад ансамбля и соавтор ряда песен, пишет в своих воспоминаниях:

«Осень 1941 года. Район Ельни. В сосновом бору кончился концерт фронтовой группы Ансамбля. Когда смолкли аплодисменты воинов, благодаривших артистов за концерт, командир части полковник Бармотин обратился к ансамблю с такими словами:

— Дорогие товарищи! Вы только что дали нам замечательный концерт песен и плясок. Вы спели нам про «Тульские самовары-самопалы». Через несколько минут перед вами выступят и наши артисты — мастера своего боевого дела и покажут в действии работу тульских самоваров-самопалов».

Когда стрелка на часах полковника дошла до положенного деления, раздалась команда: «В честь Краснознаменного ансамбля — огонь!» И в сторону врага полетели смертоносные гостинцы…».

Этот День Победы

Героизм ансамбля во время войны были очевиден и союзникам. Известна фраза Уинстона Черчилля, сказанная во время Ялтинской конференции: премьер-министр Великобритании назвал александровцев «поющим оружием». Показательно, что тот же эпитет употребил годом ранее фронтовой корреспондент Я. Ган. «Ансамбль, руководимый народным артистом СССР, лауреатом Сталинской премии профессором А.В.Александровым, давно принят на вооружение Красной армии как грозное и верное оружие», — писал журналист.

Выступление ансамбля на фронте

Выступление ансамбля на фронте

redarmychorus.mil.ru



Но если настоящее оружие в День Победы умолкло, музыка продолжила звучать: и вживую, и в трансляции на всю страну. 9 мая 1945 года коллектив ансамбля находился в Москве и дал сразу три концерта: сначала артисты выступили на Манежной площади и площади Маяковского, а затем устроили концерт по радио.



https://iz.ru/1151256/sergei-uvarov/poiushchee-oruzhie-kak-ansambl-aleksandrova-priblizhal-pobedu

завтрак аристократа

Владимир Мамонтов Платочек Клавдии Шульженко 2019 г.

Он накрывал плечи, согревал души и вел на священный бой


Правда жизни заключается в том, что мы, целое советское поколение, могли не узнать, не понять и не оценить талант Клавдии Ивановны Шульженко. Певицы абсолютно штучной. Гениальной. Занявшей свое место в истории светло и прочно, как живая эмаль меж металлическими перегородками затейливой и жесткой формы нашей непростой страны. СССР.

Больше того, она бы сама могла и не понять, кто есть. И что там внутри по-кошачьи милой девушки, которая поначалу пела преглуповатые "Кирпичики" - сначала нэпманам, а потом культурно отдыхающим комсомольцам. Потом девушка с Украины немного снималась в кино. Пела в Ленинградском мюзик-холле. Поет - а рядом Дмитрий Шостакович, тоже пока никто, пишет музыку к безвестному спектаклю "Условно убитый".

Но случилась Великая Отечественная война. В блокадном Ленинграде прозвучит Седьмая симфония - и вчерашний сочинитель Шостакович войдет в Историю гением. А хорошенькая певичка родом из Харькова (а может, артисточка из села Гущёвка Киевской губернии, история не уточняет) вместе с тогдашним мужем-дирижером Владимиром Коралли и его джаз-оркестром уйдет на фронт. И концертировать там будет до Победы - под огнем, под снегом, под блокадой, под близкой, но пощадившей смертью.

В тревожный чемоданчик собрала то, что было нажито: легкомысленные, томные и веселые песенки, которых у нее к 1941 году накопилось в изобилии. Грампластинки ее к тому времени выходили гигантскими тиражами. Призывно скрипела игла патефона, Клавдия блестела глазками, умоляла "Не забудь" (было ясно, что забудет, переведет в "Былое увлечение"), выводила своим чувственным сопрано что-то про ночи, Сочи, юг, креолку, дядю Ваню...

Были там, в багаже артистки, и подлинные драгоценности этого жанра. Не в последнюю очередь "Записка". Впервые спевши этот шедевр до войны, Клавдия Ивановна исполняла его с удивительным успехом много лет. Помните?

Я вчера нашла совсем случайно
У себя в шкафу, где Моцарт и Григ,
То, что много лет хранила тайно
В темных корешках пожелтевших книг...
Вашу записку в несколько строчек,
Те, что я прочла в тиши,
Ветку сирени,
Смятый платочек -
Мир моих надежд, моей души...

"Смятый платочек"... Спустя много лет я не отрываясь буду смотреть и слушать эту потрясающую миниатюру певицы на экране первого в нашей семье черно-белого телевизора. И по пионерской юности лет удивляться: зачем же она рвет эту записку? Ведь хранила! Мир надежд! А удивительная Клавдия пела:

Дни сменяют дни, и в этот вечер,
Если о былом честно говорить,
Мне сегодня вам ответить нечем.
Так зачем в шкафу и в душе хранить?
Вашу записку в несколько строчек...

И рвала прошлое в клочки, и они падали, как крупные снежные хлопья. На фоне переливчатого концертного платья. Эта звезда не вписывалась в мой пионерский планетарий. А потом я вырос, кое-что понял сердцем - и она вдруг вписалась, и ведь как, не оторвешь!

Тогда я, разумеется, не знал, что автором чудесной мелодии был Николай Бродский, эмигрант из Одессы, сочинявший для Марио Ланца, а русский текст написал другой одессит, Павел Герман, талантливый поэт, искренне любивший Клавдию - и давший новую жизнь мировым хитам на просторах молодой советской России. Подвернется ему в 1921 году песня немецких летчиков - он напишет "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью". И всё, это уже наша песня, песня советских летчиков.

В 1932 году Павел услышал песню "Что может быть прекрасней твоей любви", которую Бродский написал для Гитты Альпар, немецкой звезды оперетты. Музыка прелестна, слова банальны. Это недопустимо, Клавдия заслуживает большего! Для нее на русском Павел пишет парадоксальный шедевр, в дивных пропорциях смешивая женскую логику, искренность чувств и хладность дамской прагматики. Ни щепотки жеманства. Ни грана притворства. Как слушавший оригинал, я вам скажу: какая Альпар? Шульженко выносит ее первой же нотой! Неповторимым обертончиком! Небо и земля!

Однако же, напомню, идет война. И вот с этим "смятым платочком" вы выходите на сколоченную сцену у промерзлого окопа? К огромной стране, вставшей на смертный бой? К солдатам, офицерам, раненым в госпиталях? Ответ: да. Именно так. За несколько месяцев, прошедших с 22 июня, понимание, как и чем мы можем выиграть эту чудовищную войну, претерпело кардинальные (от слова "сердце") изменения. В предвоенную пору был создан запас громких и правильных песен, рисовавших столкновение с будущим противником. Ну например:

Я на подвиг тебя провожала,
Над страною гремела гроза.
Я тебя провожала
И слезы сдержала,
И были сухими глаза.

Клавдия Шульженко у бойцов Ленинградского фронта. 1941 год.
Клавдия Шульженко у бойцов Ленинградского фронта. 1941 год.

Но пришла настоящая "гроза", на четыре долгих года - и "сухие глаза" гордой подруги враз обесценились. А простые, чуть южнорусские Клавдины ноты и слова - напротив. Видите ли, настраивать себя на подвиг под духовой оркестр - это одно. И совсем другое - узнать правду войны. Молча крутить у себя в голове нехитрый патефонный мотив - и пробовать обожженными губами совсем другие строки:

Помню, как в памятный вечер
Падал платочек твой с плеч,
Как провожала и обещала
Синий платочек сберечь.

Письма твои получая,
Слышу я голос живой.
И между строчек синий платочек
Снова встает предо мной.

Грамофонная пластинка с песней "Сколько вам лет?". / РИА Новости
Грамофонная пластинка с песней "Сколько вам лет?". Фото: РИА Новости

"Девичьи плечи", "горючая слеза" и "милые речи" стали драгоценны, как и предположить не могли Ежи Петербургский и Яков Галицкий, создатели довоенного, вполне салонного "Синего платочка", наверное, главного шедевра Клавдии Шульженко. Ну конечно, в бой шли за Родину. Но у полководцев и политработников той тяжелой поры хватило чутья ли, самосохранения ли, мудрости ли, чтобы звучало в душе солдата, идущего на погибель (да и в их собственной душе) вот это. И нежным колоколом било в грудь - умри, но сломай врага, а лучше выживи, вернись:

И часто в бой
Провожает меня облик твой,
Чувствую, рядом с любящим взглядом
Ты постоянно со мной.

Конечно, в первоначальном варианте "Синего платочка" никаких пулеметчиков не было. А поразительные по простоте и точности строки написал лейтенант Михаил Максимов, который, однажды почти стесняясь, принес певице сложенный вчетверо листок. После концерта он предложил свой вариант "Синего платочка", и Клавдия Ивановна поняла: это встанет в один ряд с "Вставай, страна огромная". И уже на следующий день пела на фронтовом концерте:

За них, родных,
Желанных, любимых таких,
Строчит пулеметчик за синий платочек,
Что был на плечах дорогих.

Харьков помнит землячку.
Харьков помнит землячку.

Пока писал текст - только Клавдия Ивановна звучала в наушниках. У нее много прекрасных песен - "Вальс о вальсе", "Где ж ты, мой сад", "Андрюша"... Но сейчас я раз за разом ставил "Давай закурим":

А когда не будет фашистов и в помине
И к своим любимым мы придем опять,
Вспомним, как на Запад шли по Украине.
Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Убеждал себя, что новое время не внесло новых смыслов в строки "А когда не будет фашистов и в помине", ну не внесло же, а? Клавдия Ивановна сделала для этого всё, что могла.

Надо Клавдию Ивановну слушать.


https://rg.ru/2019/04/30/platochek-klavdii-shulzhenko-sogreval-dushi-i-vel-na-sviashchennyj-boj.html

завтрак аристократа

Федор Дмитриевич Бобков Из записок бывшего крепостного человека - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2582906.html



3

в роли учителя / учреждение общества малолетних / самодельный пистолет / полевые работы / понятой становой / ведьма колдун


У нас часто бывал ездивший с базара на базар торговец дёгтем и лаптями. Однажды с ним приехал его внук восьми лет. Утром стали на молитву. Сначала дед сделал замечание внуку, что тот стал молиться непричёсанный, а затем, указывая на меня, бойко читающего вслух молитву, сказал, что ему необходимо учиться.

После молитвы торговец стал просить отца отпустить меня к нему учить грамоте и младших его детей, и старшего, которого он с целью избавления от воинской повинности сдал в объездчики и которому необходимо знать грамоту. Отец посмотрел на меня нерешительно. Я же ответил, что возьмусь за учение с удовольствием. Дядя Моисей сказал, что он мне заплатит за учение и что охотников учиться найдётся много.

В начале поста (в 1845 году) я и уехал к дяде Моисею в Чернякино, глухую лесную деревню, где у крестьян и выговор был другой, и одежда была иная. Наша деревня была более цивилизованной, так как мы жили ближе к фабрике. Учить мне пришлось трёх парней: двадцати двух, двенадцати и девяти лет. Плату за учение я получил в размере трех рублей, которые и отдал отцу.

Когда я возвратился домой мои ровесники, деревенские парни, стали расспрашивать о жизни в чужой деревне. Расхваливая царившую там тишину, я задумал образовать особую малолетнюю общину. Товарищи согласились и выбрали старостой сына богатых родителей, а меня назначили земским, т. е. мирским писарем. Сейчас же мною изданы были правила. Запрещалось произносить скверные бранные слова, принимать участие в играх с большими и по праздникам играть до обеда и требовалось безусловное повиновение старосте, перед которым должно снимать шапку и по первому зову выходить на общую работу или общую игру. Виновные в ослушании по приговору схода подергались или сечению розгами, или штрафу в одну или две копейки. На штрафные деньги предполагалась покупка пороха для стрельбы из пистолета или ружья.

Наш кружок действовал дружно. По случаю наступления весны мы разбрасывали груды снега, рыли канавы и т. п. За произнесение бранных слов были наказаны розгами два парня. Штрафных денег не было, и поэтому решили устроить обязательный налог в три копейки на каждого. Один мальчик не внёс, и его высекли. Так как секли не за проступок, а за то, что не дал денег, высекли до крови. Высеченный пожаловался родителям, и наше общество было уничтожено. Ружья мы не успели приобрести, а порох был уже куплен. Оставалось только его расстрелять. Тогда смастерили пистолет из кости, приделав к нему ложе из дерева. Насыпали в него пороху и подожгли через дырочку сбоку. Произошёл выстрел, но не громкий.

Тогда я взял пистолет, положил побольше пороху и туго набил его. Не успел я поджечь порох, как произошёл оглушительный выстрел. Заряд вылетел не вперёд, а назад, разорвав кость и опалив мне порохом лицо. Осколками кости мне ранило лицо в пяти местах. Обожжённый, весь в крови, я сначала замыл кровь, а затем спрятался в сарай, откуда вышел только вечером. На другой день я родителям соврал, что упал с дерева. Долго я ходил с чёрными пятнами на лице, из которых некоторые остались навсегда.

В эту весну я стал ходить на общественные работы: чистку прудов, починку дорог и на покос. Косьба сена — какая это чудная работа! Все работу эту любили, и во время покоса и мужчины, и женщины наряжались в лучшие одежды, как в праздники. При восходе солнца, в четыре часа утра, когда трава белеет, как снег, пятьдесят человек крестьян стройно, как по команде, взмахивая острыми косами, двигаются вперёд, оставляя за собою, точно гигантскую змею, длинную полосу сена. В семь часов утра женщины и дети приносят завтрак, и все сбиваются в одну кучу. Завтрак вкусный. Едят блины со сметаной, молоко с налесничками[18], или пирожками, и яйца. После завтрака луг докашивается, сено ворочается, и все затем возвращаются домой с песнями. Часа в четыре ходил по деревне десятник и приказывал запрягать лошадей ехать за сеном. Так как у нас владение было чересполосное, сено, во избежание споров и затаптывания нескошенного, тотчас же убиралось. К пяти часам, когда сено достаточно уже проветривалось, оно складывалось на возы и увозилось. Я до сих пор с удовольствием вспоминаю эту работу. Сколько было веселья, песен, шуток! Сколько любви проглядывало в движениях, в словах, в немых взглядах и улыбках молодых девушек и парней…

После 20 июня жали рожь. Насколько я полюбил косьбу, настолько жатва мне не нравилась. Косил я хорошо, а жать пробовал было и сразу же порезал руку. Роль моя в этой работе ограничилась вязаньем снопов и их установкой.

В это время в гор. Лухе была ярмарка и отца потребовали туда в качестве понятого. Вместо себя он послал меня. В первый же день меня с другим крестьянином поставили на дежурство при арестантской избе. В течение дня загнали туда много пьяных и буянов. Ночью один из них убежал, выскочив в окно. Нам, дежурным, объявили, что приедет скоро становой[19] Цвиленев и выпорет нас. Я очень испугался и вспомнил, какую штуку он сыграл с Зиновием Васильевичем 25 марта. В этот день, по случаю праздника Благовещения, вечером собралось к Зиновию Васильеву человек сорок староверов на молитву. Вдруг прискакал неожиданно становой с понятыми и окружил дом Зиновия Васильева. Несмотря на то что все запрятались по разным углам на чердаке и дворе, становой всех нашёл, переписал, забрал книги и хотел взять иконы. Тогда Зиновий Васильев дал становому двести рублей и писарю двадцать пять рублей. Становой возвратил книги, составлять протокола не стал и уехал. Я боялся, что меня высекут и сошлют в Сибирь. Однако, слава Богу, дело окончилось благополучно. Становой приехал с красавицей, которая пела и играла на гитаре, был поэтому в хорошем расположении духа и велел только переменить дежурных понятых.

С какою радостью я побежал домой, несмотря на то, что был уже вечер. Когда стало уже темнеть, я подошёл к лесу, вблизи которого стояла деревня Омелиха. Невольно я вспомнил, что год тому назад в этом лесу была найдена повесившейся красавица солдатка Фёкла и там же похоронена. Сама ли она повесилась, или её кто-нибудь из её многочисленных любовников повесил, выяснено не было. Рассказывали, что по ночам она выходила из могилы и гонялась за прохожими. С целью прекращения её похождений крестьянами был забит в её могилу осиновый кол[20]. Я со страхом вошёл в лес и, творя молитву, не оглядываясь, шёл вперёд. Меня колотило, как в лихорадке. Вздохнул я только свободно, когда вышел из лесу и стал подходить к деревне Омелихе. Проходя мимо бани, я вспомнил, что, по слухам, и в банях водится нечистая сила. Я поднял камень и швырнул в окно, но и из этого ничего не произошло. Домой я вернулся в три часа ночи.

Рассказы о разных происшествиях обыкновенно получались от нашего соседа Тимофея, торговца кадками и вёдрами, всегда возвращавшегося домой в пятницу. Этого дня все однодеревенцы ждали с нетерпением. Не успевал он въехать в деревню, как его уже окружала толпа, требовавшая немедленного сообщения новостей. Кто-нибудь распрягал лошадь, а он рассказывал обо всём, что видел и что слышал. Речь шла о новых указах, прочитанных в Юрьевце, о войне, о рекрутском наборе, о кражах и о разных случаях. До поздней ночи мужики толпились около избы Тимофея, слушая его рассказы.

Дядю Тимофея я считал очень умным. Человеком не только умным, но и прозорливым считал Зиновия Васильевича. Третьим замечательным человеком был Корнилий Иванов, колдун и лекарь. О нем рассказывали, что он знается с нечистой силой, портит людей, может напустить болезнь и исцелить, приворожить человека одного к другому и наоборот. Он собирал постоянно разные травы и коренья. Ходили слухи, что у него есть и разрыв-трава[21].

Дядя Корнилий клал на пустую телегу стручок с девятью горошинками — и пара лошадей не могла сдвинуть воз с места. Переходил дорогу с заговорённою в руках травою — ни одна лошадь не хотела переехать этого места. Поэтому дядя Корнилий был необходимым человеком на всякой свадьбе, на которой он бывал полновластным распорядителем.

По его указанию не только делались разные церемонии, но даже составлялась смета угощения.

Однажды был я у дяди Корнилия в то время, когда к нему приезжал купец Морокин за лекарством от запоя.

— Ты мне составь, пожалуйста, покрепче, — говорит купец. — У меня дела, а между тем, как начну пить, недели три нахожусь в безумии. Вот тебе десять рублей. Не жалей добра. Составь крепче!

— На наш век дураков хватит! — сказал Корнилий после отъезда гостя. — Я ему купил на десять копеек солодкового корня, ревеню и сварил с полынью. Это пойло облегчило его желудок, и он перестал пить. Теперь ещё просит.

«Так вот почему, — думал я, — он ходит в красной рубахе и плисовых штанах! Хорошо быть знающим человеком! Буду учиться всему. Хочу всё знать!»



4

деревенский рассказчик/моё первое письменное произведение / дневник / затмение солнца / землемер П.А. Зарубин / собирание трав / рекрут / писание писем / требование в Москву прощание / поездка


На святках в 1846 году приезжал к соседу Егору дворовый человек Телепнёва. Это был весёлый молодой человек. Он играл на гармонии, пел разные песни и рассказывал разные истории. Один раз давал представление «Суд царя Соломона». Нарядился он в какой-то пёстрый халат, и на голове у него был высокий колпак. Ему помогал наш однодеревенец, Пётр Китаев, который говорил много смешных прибауток. Слушатели говорили, что Китаев мастер сам прибаутки сочинять.

Меня это очень удивило, так как я слышал от одного фабричного, что всё, что пишется, и все сказки даже, сочиняют сенаторы в Петербурге и Москве, там печатают и рассылают по всей империи.

Я долго думал по этому поводу и решил наконец сочинить что-нибудь. Написал я следующее:

«В Ветлужском уезде один мужик заметил, что к нему на пасеку за мёдом ходит медведь. Он его подкараулил и выстрелил в него из ружья. Медведь побежал. Мужик за ним и схватил его за хвост. Хвост оторвался. Он за заднюю часть. Она оторвалась. Он за спину. Спина отвалилась. Как хватил его за уши, так оба и упали. Об этом случае сотник[22] донёс становому, тот — капитану-исправнику[23], этот — губернатору, а последний — сенату, который велел напечатать и объявить по всей империи».

Я прочитал это нескольким крестьянам, и все сразу поверили в истинность происшествия. Мне было совестно.

Между тем дядя Кирилл привёз мне в подарок академический[24] календарь 1824 года. Он купил его, думая, что в нём напечатаны хорошие сказки, так как календарь был в переплете. Я был очень доволен этою книгою, так как узнал названия всех губерний. С особенным удовольствием читал подробное описание Костромской губернии. На пустых страницах календаря кем-то сделаны были разные отметки и записаны разные события. Я тотчас же сшил себе тетрадку, завёл дневник и стал делать в нём каждый день отметки. Записано мною было, как однажды Катя, моя родственница, соседка, встретившись со мною, сказала, что я, вероятно, научился от Корнилия колдовству и приворожил её, потому что она целый день думает обо мне.

Другая отметка была о затмении солнца. Когда свет солнца начал меркнуть, все убежали в свои дома. У нас зажгли перед иконами восковые свечи и стали молиться.

Все очень были встревожены. Когда стало опять светлеть, мне разрешили выйти на улицу. Около избы дяди Егора была большая толпа, среди которой стоял приехавший из Москвы Иван Куколкин и смотрел на солнце в закопчённое стекло. Брали у него посмотреть и другие охотно, но, когда он стал говорить, что ещё месяц тому назад в Москве был известен день и час затмения солнца, на него набросились все и стали кричать, что он безбожник, так как воли Божией никому не дано знать. Он замолчал и не возражал.

Осенью началось межевание земель. Меня послали быть понятым. Днём я носил цепь, а вечером расписывался за всех остальных понятых. Бурмистр говорил, что землемер, Павел Алексеевич Зарубин[25], сын пучежского мещанина, научился межевать и стал барином. Землемера я считал человеком сверхъестественным, умеющим читать чужие мысли. Вывел это заключение я из нескольких случаев. Один раз не успел один из мужиков сказать потихоньку, что ему и есть и спать хочется, как землемер посмотрел на него и закричал: «Эй! Что ты, осовел! Есть или спать хочешь». Вслед за тем он посмотрел в астролябию, велел поставить колышки и мерить цепью. Вдруг он крикнул: «Стой! Копай здесь. В этом месте должна быть межевая яма и знаки, три камня и угли».

Стали копать и действительно нашли и камни и угли. Увидев, как я пишу, он велел мне приходить к нему по воскресеньям писать повестки сотским и бурмистрам о явке к межеванию и о предоставлении документов. Павел Алексеевич научил меня многому. Я узнал не только четыре правила арифметики, но и получил понятие об астролябии и магнитной стрелке. Познакомился также и с грамматикой. Уходя от Павла Алексеевича с гостинцами и двугривенным в кармане, я всегда удивлялся его познаниям и уму. Не нравилось мне только, что он в постные дни ел молоко, ел зайцев и насмехался над староверами, даже над Зиновием Васильевым, скрывшимся в леса.

— Удрал спасаться, напившись мирской кровью, — говорил о нём Павел Алексеевич. — Когда служил барину, тогда драл всякие поборы — и грибами, и холстиною, и маслом. Даже выкуп положил за девок, которые не желали выходить замуж и идти в другую вотчину.

Между тем последний выкуп устроил уже новый бурмистр Малкин. Когда уезжал Зиновий Васильев, прощание его было торжественное. Оставив свой богатый дом и свою власть, он с сыном Парфёном доехал до Волги, слез с телеги, погладил своего пегого и сказал сыну: «Прощай, Парфён! Береги пегого. Он был мне верным слугою. Живи благочестиво, трудись до изнеможения, как твой брат Иван, и тогда дурные мысли смущать тебя не будут. Не забывай бедных. Ты теперь остаёшься в мире один, и мы будем молиться за тебя!» — сказав это, он сел в лодку и заплакал.

Осенью новый бурмистр неправильно сдал в солдаты мужика, лет тридцати пяти, кривого, под тем предлогом, что он был плохой плательщик. В действительности же бурмистру нравилась его жена. Сдал также в рекруты и парня Никифора, которого мы очень жалели. Это был скромный парень, преданный расколу. Он постоянно читал Священное Писание и любил уединение. С этою целью он с наступлением весны нанимался пасти стада. Сидит он, бывало, под тенью кустика, плетёт лапти или делает коробочку из бересты и тихо напевает или духовную, или заунывную песенку. Иногда играет на свирели. Он удивительно знал природу и был близок к ней. Он знал каждый цветочек, каждую травку, где какая растёт, чем пахнет. Знал, где какие ягоды растут, где грибы. Он умел заглядываться на волнующуюся рожь, заслушиваться пением птичек. Птицы и животные любили его и летели, и бежали к нему.

В начале зимы пронёсся слух, что барин потребовал выбора и присылки к нему в услужение более красивых и ловких девушек и парней. Я и Михаил считались не из плохих и побаивались очень, как бы выбор не пал на нас. Я не сидел сложа руки, а работал. Тканьём полотна зарабатывал я до двадцати копеек в день. Видя мою прилежность, не раз говорили: «Вот будешь жених молодец». При таких замечаниях я думал про себя, что я не хочу быть простым мужиком и валяться на полу, прикрывшись с бабой епанчою. Этим словом называли войлочную полость, которую обязательно должна была принести невеста. Я хотел быть приказчиком на фабрике и носить красную рубашку, такую, как у дяди Корнилия. С просьбою писать письма ко мне обращалось очень много баб. Однажды пришла жена старосты и попросила написать своему возлюбленному, что муж её в известный день уезжает. Каким-то образом муж, староста, перехватил это письмо. Избив жену, он потребовал меня к себе.

— Это ты писал это письмо? — грозно спросил он меня.

Я сознался.

— А знаешь ли ты, щенок, что где руки, там и голова. Если ты ещё раз осмелишься написать подобное письмо, я тебя зашлю туда, куда и ворон костей не заносит. Ступай.

Я стал уходить. Он щёлкнул меня пальцем по затылку и прибавил:

— Смотри, об этом ни гугу.

Летом я занимался полевыми работами, а осенью поступил в селе Порском к купцу Пономарёву приказчиком на постоялый двор. На моей обязанности лежал отпуск сена и овса и составление счетов. Пробыл я там всего недели две, а затем Пономарёв стал заниматься сам. Заработал я два рубля восемьдесят копеек.

В декабре месяце в одну из суббот, едва семья стала на общую молитву, как раздался стук в окно. Послышался голос, что бурмистр немедленно требует к себе отца вместе со мною. Я испугался и подумал, что меня хотят высечь за то, что я накануне целый вечер с его дочерьми гадал на оракуле[26]. Не успели мы прийти к бурмистру, как он объявил, что посланные им в Москву к господам мальчики забракованы и отправлены обратно и что поэтому в Москву посылаюсь я.

— Ты его завтра же к вечеру отправь в Шую и передай Кондакову, который и отвезёт его в Москву, — приказал бурмистр. — А ты не горюй, — прибавил он, обращаясь ко мне. — Если бы ко двору не попал, в солдаты пошёл бы. Дома тебе не усидеть.

Объяснив, что дорогой Кондаков будет кормить меня на мирской счет, он дал мне 3 рубля. Узнав, что я отправляюсь в Москву, матушка заплакала и невестки захныкали. Таким образом 19 декабря 1847 года решилась моя участь, и я должен был ехать в Москву. Баню топить было уже поздно. Поэтому я вымылся и выпарился в большой нашей печи и сел ужинать. Всем был подан кочан капусты, похлёбка и картофель и, кроме того, лично мне — мёд и клюква. Когда я улёгся спать, мать села рядом со мной и долго говорила мне, чтобы я постоянно молился и не забывал бы Бога. Утром в нашу избу набралась целая толпа народа. Пришёл между прочим и Никита, живший лет 40 в кучерах и наконец прогнанный господами за пьянство.

— Не горюй и не плачь, — говорил он. — Москва слезам не верит. Надо быть проворным и ловким. Вислоухим там плохо — облапошат. Если напроказничал — хорони концы, не попадайся. Мы, бывало, целую ночь гуляем по кабакам, трактирам и у красных девушек, а утром дома — как ни в чём не бывало. Всё шито и крыто. Одним словом, гуляй, да дело знай и не зевай.

Мать заметила ему, что я ещё мал для гулянья.

— Э, скоро научится, — ответил он. — Там нужно жить так, как живут товарищи. С волками жить — по-волчьи выть. Чужая сторона по головке не гладит. А ты первым делом, как явишься, — учил он меня, — кланяйся в ноги. Сиволапого к ручке не допустят. Стой прямо, руки по швам. Повернуться прикажут — живо налево кругом.

Слушая Никиту, я не знал, верить ему или не верить. Часов в 9 подали обед: лапшу с грибами, пшённую кашу и кисель гороховый с маслом. Затем я пошёл прощаться по деревне. Заходил и к священнику, и к диакону. Они просили доложить господам о нуждах церкви. Когда я возвратился домой, меня ждала закуска: грибы солёные и баранки. Хоть и не хотелось есть, я взял грибов, проглотил несколько штук и сказал:

— Прощайте, грибы. Не придётся мне больше вас собирать. Не ходить мне больше зелёным лугом по тёмным лесам.

У родителей показались на глазах слёзы, и сам я заплакал.

— Сладок был родительский родной хлеб. Каков-то будет хлеб на чужой стороне, в белокаменной Москве, — продолжал я.

— И откуда у него слова такие берутся, — сказала тётка.

— Вот тебе коробка с бельём, — сказала матушка. — Тут есть и три платочка. В Москве, говорят, нос платком вытирают.

Передав бельё, она благословила меня и передала мне медный образок Пресвятой Богородицы Всех Скорбящих. Простившись с родителями, я обошёл всю избу и зашёл во двор попрощаться с лошадьми и коровами. Отец с матушкой сели на мирскую подводу, а я пошёл рядом, прощаясь со всеми встречными. Многие давали мне на гостинцы деньги. На краю деревни я перекрестился на церковь и простился со всеми. Моя подруга Катя поцеловалась со мною и сунула мне в руку колечко с молитвою и поясок со словами:

— Не забывай меня.

Отвесив ещё раз всем низкий поклон, я сел на подводу, и мы поехали.

В девять часов вечера мы приехали в деревню Филисово к Кондакову, который, имея шесть лошадей, занимался перевозкой товаров из села Вичуги в Москву и обратно. На следующий день, 21 декабря, я простился с родителями и, взгромоздившись на один из возов с мануфактурным товаром, тронулся в путь по направлению к Москве. Проехав несколько вёрст, ко мне подошёл Кондаков и сказал:

— Нечего тебе плакать. Возьми вот рогожу. Прикройся и спи.

Мне надоело смотреть на бесконечные снежные поля. Я послушался доброго совета и заснул. Проснулся я только утром, когда мы стали подъезжать к селу Васильевскому, принадлежащему князю Трубецкому. В селе дворники, то есть хозяева постоялых дворов, выбегали на улицу и приглашали у них остановиться, но у Кондакова и его зятя Тараса был знакомый постоялый двор, куда мы и направились.

В чистой, просторной, тёплой избе был приятный запах печёного хлеба и жареного лука. Дворничиха подала чай и потом обед, который состоял из ботвиньи[27] с варёным солёным судаком, похлёбки из картофеля со снитками, лапши с белыми грибами, жареной малосольной севрюги с картофелем, горохового киселя с постным маслом и мягкого ситного хлеба с мёдом. Во время обеда приехал торговец дичью, крестьянин Варнавинского уезда, который сел обедать с нами. После обеда Тарас и торговец выпили по стакану пенного. За обед заплатили по двадцать пять копеек с человека. После обеда отправились в путь и ехали не останавливаясь два дня. Был сильный мороз. Торговец дичью молил Бога, чтобы мороз продолжился. Он боялся, что попортится дичь, от которой уже шёл запах. Тарас же просил оттепели, так как у него коченели руки при перепряжке шесть лошадей. День Рождества мы встретили на одном из постоялых дворов и поехали опять вперёд.



http://flibusta.is/b/620429/read#t9
завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 17

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Адмиралтейский остров





Где старина не спорит с новизной
(Дом № 10 по Почтамтской улице)







    Вступая на Почтамтскую, как будто попадаешь в XVIII век; особенно сильно ощущаешь это, двигаясь от Исаакиевской площади к Почтамтскому переулку и глядя на старинные приземистые здания по левую сторону улицы. Взять хотя бы дом № 10. Более ста лет, до самой Октябрьской революции, он был родовым гнездом графов Сиверсов и благодаря такому редкому и счастливому обстоятельству внешне почти не изменился.




Дом № 10 по Почтамтской улице. Современное фото


За это время дом пережил не одну строительную лихорадку, когда многие владельцы торопились надстраивать и перестраивать свои жилища на новый вкус – в угоду моде или с целью извлечь максимальную выгоду. Но Сиверсы были не из таких. Очевидно, они полагали, что главное не в условной и сиюминутной красоте архитектурных форм, а в надежной преемственности, когда отец передает сыну дом в том виде, в каком получил его от своего отца.




Дом Голицына. Чертеж из коллекции Берхгольца. 1740-е гг.


В этом залог незыблемости традиций, нерушимости уклада – консерватизм в высоком смысле слова, чего так не хватает в нашей жизни. Страсть к резким переменам – пагубная страсть, последствия ее мы испытываем и по сей день. Консерватизм вовсе не исключает внутренних улучшений, он лишь предполагает уважение к старине, которая может прекрасно уживаться с новизной, являясь тем полезным балластом, что придает устойчивость кораблю.

Однако вернемся к дому. В 1740-х годах, когда завершилось строительство, Почтамтская звалась Большой Дворянской, скорее всего, по той причине, что здесь после пожаров 1736-го и 1737 годов возводились исключительно каменные палаты, принадлежавшие, по большей части, зажиточным дворянам. Название это как-то не привилось, и лет через двадцать улицу перекрестили в Новую Исаакиевскую; лишь в начале XIX столетия она получила свое нынешнее имя.

Первым владельцем дома № 10 был один из князей Голицыных, но вскоре участок сменил хозяина. Осенью 1752 года «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали такое объявление: «На Адмиралтейской стороне, в Дворянской улице, что на погорелых местах, отдается в наем дом морского флота Унтер-Лейтенанта Федора Иванова сына Головина». Из архивных документов следует, что речь идет об интересующем нас участке. Помимо указанного дома, Головин владел еще одним неподалеку, на Малой Морской, где, по всей вероятности, и жил.

Публикуемый чертеж из коллекции Берхгольца относится к более раннему времени: дом изображен в первоначальном виде, какой он сохранял до начала 1770-х годов. При перестройке мезонин заменили третьим этажом и все здание расширили на три оси влево за счет сноса стоявших там ворот; интересно, что уличный вход остался на том же месте, только на добрый метр ушел в землю. С тех пор дом изменился мало.

Зато судьбы живших здесь людей менялись круто. Сменив еще двух владельцев – гвардии майора П. П. Нарышкина и купца И. И. Неймана, – в 1802 году особняк перешел к чиновнику К. И. Шмиту. Два года спустя в его семействе случилась история, которая могла бы послужить сюжетом для водевиля с неожиданным и конечно же счастливым концом.

Возмутителем спокойствия стал В. Р. Марченко, впоследствии – член Государственного совета и довольно заметный деятель александровского царствования. Сам Аракчеев усматривал в нем серьезного соперника. В описываемое же время Василий Романович, молодой человек 26 лет от роду, только начинал свою карьеру. Канцелярия военного министра С. К. Вязмитинова, где служил наш герой, размещалась на Почтамтской, 3, поэтому он и приискал себе квартиру в доме надворного советника Шмита, расположенном почти напротив.




В. Р. Марченко


О том, что произошло дальше, мы узнаем из воспоминаний самого В. Р. Марченко: «Меня особенно ласкала хозяйка, молодая, умная, веселая и прекрасная собою женщина. Они были люди богатые, и мне отменно нравилось видеть хозяйку; вечером в брильянтах, разряженную для благородного собрания, а поутру идущую в погреб или приезжающую в карете с рынка… Я влюбился, она тоже и потребовала развода. Право ее состояло в том, что Шмит в малолетстве принудил ее за себя выйти, что она ему падчерица и что в день свадьбы торжественно объявила ему, что будет жить с ним дотоле, пока не влюбится в другого. Шмит, опасаясь, чтобы насилие его не было открыто, согласился на развод».

Как и положено в старом добром водевиле, все заканчивается свадьбой, вернее, даже двумя: влюбленный герой во всем открывается попечительному начальнику, испрашивает благословения у матери и идет под венец, а брошенный супруг, недолго погоревав, женится на своей ключнице…

После раздела имущества в 1806 году Шмит продал дом на Почтамтской графу Е. К. Сиверсу (1779–1827), только что вернувшемуся из-за границы и назначенному командовать 1-м пионерным, то есть саперным, полком. Род Сиверсов голштинского происхождения; некоторые его представители еще в XVII веке осели в Лифляндии, а в XVIII веке стали поступать на русскую службу.

Наибольшей известности добился новгородский губернатор Я. Е. Сиверс (1731–1808), много сделавший для развития водных коммуникаций. В его честь канал, соединяющий Мсту с Волховом, назван Сиверсовым; с его же именем связывают и наименование популярной дачной местности, к которой, однако, он не имел никакого отношения.

Егор Карлович приходился ему родным племянником и хотя в знаменитости уступал дяде, но тоже прожил далеко не бесполезную жизнь. Окончив с отличием Пажеский корпус и прослужив два года в Измайловском полку, Е. К. Сиверс в 1801 году вышел в отставку и уехал из Петербурга для пополнения своего образования. Он посещал Дерптский и Геттингенский университеты, где изучал философию, математику, политические науки и, между прочим, педагогику, еще не подозревая, как она ему пригодится в будущем.




Е. К. Сиверс


Разносторонняя образованность позволила ему в Отечественную войну 1812 года занять должность начальника инженеров и офицеров путей сообщения. Быстрым наведением мостов и устройством дорог он значительно способствовал успешному продвижению наших войск, за что удостоился многих наград и чина генерал-майора. Портрет Е. К. Сиверса среди прочих украшает Военную галерею Зимнего дворца.

После войны Егор Карлович по приказу Александра I отправился в заграничное путешествие для ознакомления с системой образования и особенно с так называемыми «ланкастерскими школами», где практиковался метод взаимного обучения. Внедрять его на практике довелось известному педагогу и журналисту Н. И. Гречу (с ним нам еще предстоит встретиться). Столкнувшись с Сиверсом в повседневном общении, он упомянул в своих «Записках», что граф был «человек не глупый, честный, благородный, но ужасный педант и мелочен до крайности». Замечу, что названные Гречем недостатки могут быть причислены и к достоинствам; в этом случае их именуют добросовестностью и скрупулезностью, издавна слывущие исконно немецкими добродетелями.

В 1820 году Е. К. Сиверса назначили начальником Главного инженерного училища, и его деятельность на этом посту заслуживает самых добрых слов. Именно здесь проявились лучшие его качества. Стремясь к развитию ума и характера своих питомцев, он окружал их постоянной отеческой заботой и добился превосходных результатов: из стен училища, помещавшегося в Михайловском замке, выходили специалисты высокого класса.

Егор Карлович был женат дважды. От первого брака с Шарлоттой Тизенгаузен он имел только одну дочь, а женившись уже в немолодом возрасте на Эмилии Павловне Крюднер, в браке с нею он обрел сына Николая и еще четырех дочерей. Говорят, что одна из них, Анна, отличалась какой-то неземной красотой. Художник Т. А. Нефф, автор многих образов в Исаакиевском соборе, приходившийся молодой графине родственником, запечатлел ее черты в лице «Ангела с кадилом».

Рано овдовевшая Эмилия Павловна обладала поистине железной волей, что помогло ей поправить после смерти мужа большое, но изрядно расстроенное состояние. Всегда ровная, сдержанная, она никогда не повышала голоса, однако дети слушались ее беспрекословно; достаточно ей было сказать «не делай этого», и шалун или шалунья тотчас утихали. Опекуны советовали графине продать имение, но она не согласилась и благодаря умелому ведению хозяйства привела его в полный порядок. Сын Николай – действительный статский советник, директор Общества освещения газом, и внук Георгий – предводитель дворянства Ямбургского уезда, стали верными продолжателями семейных традиций.

Шли годы, рождались и умирали люди, а дом оставался таким же, каким был при покойном Егоре Карловиче. Все так же по выщербленным ступеням, ведущим в мелочную лавку в подвальном этаже, спускались и поднимались покупатели, а мимо них, к почтамту, спешили немногочисленные прохожие. То же самое можно увидеть и сегодня, только мелочная лавка превратилась в современный гастроном.



http://flibusta.is/b/615796/read#t19
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре — 47

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2583467.html


Самый гнусный образ в русской литературе… Плюшкин? Иудушка? Смердяков? Как бы не так! — Гурмыжская в «Лесе»!
Барыня «лет 50-ти с небольшим» соблазняет, а затем женит на себе юношу, недоучившегося в гимназии, притом сына своей подруги. Карп, старый лакей Гурмыжской, перечисляет тех, кто был у нее на содержании: «Доктору французу посылали? Итальянцу посылали? Топографу, что землю межует, посылали?».  И это в те времена, когда и сорокалетние женщины уже считались пожилыми.
И это об руку с ее патологической жадностью и жестокостью, с какими она обходится с племянником Несчастливцевым и воспитанницей Аксюшей.
Отчего-то у Островского репутация чуть ли не добродушного писателя, тогда как по беспощадности изображения русских типов он превосходит едва ли не всех русских классиков.



*



Есть в русской прозе ХХ века два рассказа с одинаковым названием:  «В Париже». Один принадлежит перу Ал. Н. Толстого, написан в 1921 году в Париже и в первой публикации назывался «Настроения Н. Н. Бурова».
Второй написан Иваном Буниным в Грассе в октябре 1940 года и вошел в книгу «Темные аллеи». Оба рассказа — о любви немолодых русских эмигрантов. Это рассказы-антиподы. Конечно, тридцатилетняя эмиграция Бунина отлична от трехлетней толстовской, но только ли в этом причина вопиющего различия?
Дата под бунинским рассказом — 26 октября 1940 года, то был один из самых активных творческих приступов, когда за месяц он написал шесть рассказов: «Руся», «Антигона», «Волки», «Визитные карточки», «Таня», «В Париже».
Соседствуя с «Таней» (рассказом о любви молодого дворянина к горничной, — любви, окончившейся «в феврале страшного семнадцатого года») и «Натали»  (о поре «особого счастья молодой свободной жизни»), рассказ «В Париже», резко отдаляясь от них материалом действительности, тем не менее одинаков с ними тональностью обреченности, неизбежного от рождения приближения смерти.
Бывший белый генерал знакомится в русской столовой с официанткой-соотечественницей, назначает свидание, они идут в синема, затем в ресторан, затем к нему. Они сходятся, и — это становится у Бунина уже общим местом: «На третий день Пасхи он умер в вагоне метро…». Ср.: «В декабре она умерла на Женевском озере в преждевременных родах» («Натали»),  «А весной я схоронил ее» («Три рубля»). Там, где один из двоих не умрет, не будет убит или самоубит, все равно неизбежно придет разлучница-судьба, и нам о том будет сообщено вкратце в конце, тогда как весь рассказ был посвящен собственно встрече. Бунин все же, осмелюсь сказать, слишком часто призывал на помощь «избавительницу смерть» для разрешения жизненной коллизии.
Встреча, как часто у Бунина, происходит в ресторане. Кажется, ни один русский писатель так не поэтизировал ресторан, как он. В эмигрантской же литературе воспоминания о том, как ели и пили в России, заняли совершенно особое место, на что, между прочим, обратил внимание Ленин в своей рецензии на книгу А. Аверченко «Дюжина ножей в спину революции».
Не был исключением и А. Толстой: «— Сесть в чистом ресторане, с хорошей услугой, спросить кружку холодного пива — во сне даже вижу.
— А помните "Яр”,  московский? Эх, ничего не умели ценить, батенька! Храм! Шесть холуев несут осетра на серебряном блюде. Водочка в графинчике, и сам графинчик инеем зарос, подлец. Расстегай с вязигой, с севрюжкой при свежей икорке…
— Ах, боже мой, боже мой!..» («Похождения Невзорова»).
Но есть здесь и немалое отличие: А. Толстой (он следует в этом Гоголю и Чехову) в подобных описаниях держал вид насмешливо-виноватый: мол, любят русские люди закусить-выпить в хорошей обстановке — что ж тут поделаешь? Бунин же вполне серьезен, упоителен.


Итак, дело было в ресторане. Встрече предшествовал взгляд, брошенный генералом на витрину: «…розовые бутылки конусом с рябиновкой и желтые кубастые с зубровкой…» и т. д. В столовой — «щи флотские, битки по-казацки» и т. д. В кафе «Coupole» — «устрицы и анжу… куропатки и красное бордо… кофе с желтым шартрезом». Если для господина из «Похождений Невзорова» осетр становится частью невозвратного прошлого, то герои Бунина сию минуту, сейчас, с удовольствием вкушают что бог послал. Задержать, остановить мгновения жизни именно их сиюминутным, непрестанным чувствованием — вот, по Бунину, возможность борьбы человека с неотвратимостью хода времени.
Рассказ Бунина «В Париже», повторяю, странным образом естественно вплетается в цепочку произведений о старой России. Ни французские шутки героя, которым он выучился в Провансе, ни названия парижских улиц и кафе не заставляют читателя почувствовать безнадежную оторванность героев от Родины. Они — русские, говорят по-русски, думают и чувствуют по-русски, а все остальное — не очень существенный фон.


У Бунина и бедность эмигрантская не может быть безобразна. Пусть героиня жалуется, что в ее отеле нет лифта, и коврик на лестнице кончается «на четвертом этаже», и платья у нее поношенные, но ведь все так же прекрасны «чудная дунайская сельдь, красная икра недавней получки, коркуновские огурчики малосольные», а главное — встреча двух людей, ее красота и его мужественность, это было и будет прекрасно в России, Франции, Египте, сейчас и тысячу лет назад. Бунин спорил со временем и с эмигрантской долей, а дождливый Париж — все-таки обжитой, домашний, и слова героини: «Ночью в дождь страшная тоска» — воспринимаются как тоска одинокой женщины, но не ностальгия.
Косвенно о замкнутой безысходности мира эмиграции свидетельствует то, что персонажи заранее знают все друг о друге. Мужчина и женщина в рассказах (см. также рассказ «Месть» и др.) разговаривают так, словно и они и все вокруг живут по нескольким схемам (что, однако, не мешает их обоюдному интересу): «Вы догадываетесь…», «Остальное нетрудно угадать…»,  «Вы, верно, знаете, что это стоит», «Ну, обычное прошлое», «Прошлое мое тоже самое обыкновенное», «…знаете, конечно, этот — русский кабачок» и т. д. Не думать о будущем — это разумеется, но и о прошлом тоже не думать, вообще не думать, а сейчас брать то, что послала судьба, а посылает она одно: встречу мужчине и женщине. Семья, дети, любимая работа — этих понятий нет. Но нет и былых грез избавления России от большевиков, о возвращении, есть только сегодня, но не вчера и не завтра.
Герой рассказа А. Толстого «В Париже» Николай Николаевич Буров, как и бунинский герой, — бывший участник Белого движения. Он так же немолод, одинок, суров. Одинока и Людмила Ивановна.
Если у Бунина герои как бы равнодушны к великому городу (может быть, лишь одна деталь: «…в металлическом свете газового фонаря сыпался дождь на жестяной чан с отбросами», намекнет на их восприятие Парижа), то у Толстого Париж глазами не то Бурова, не то автора — невыносимо чужой мир, — мир, который оценивается подробно, пристрастно и неприязненно: «Сплошной поток автомобилей двигался с ревом и с грохотом, удушал прогорклым, как пот, перегаром бензина. Под ногами шуршали обрывки газет, стояла тонкая пыль. Небо было бледное и тоже пыльное. Высокие платаны, сожженные солнцем, простирали вдоль пепельных стен голые сучья. <…> Буров медленно шел в толпе и с перегоревшим уже, спокойным отчаянием глядел на мелькающие лица, взгляды, оскалы зубов, на плывущие впереди него холеные, волосатые, лысые, самодовольные, унылые, чужие, чужие затылки».


Неприживаемость толстовского героя к чужбине выразительно сквозит и в следующей детали (ср. с гурманскими описаниями бунинского рассказа): французская пища для Бурова — не устрицы и анжу, а «длинная, как дубина, булка». Даже и хлеб — не хлеб, а дубина.
Ну а главное — то, что Буров без остатка поглощен мыслями о России, о том, как и почему случилось то, что случилось, о своей беде и вине, о том, что будет, о том, что сейчас там — на Родине. «Как жаль, что мы не унесли с собой горсточку земли в платочке… — говорит он Людмиле Ивановне. — Я бы клал ее на ночь под подушку… Как я завидую, как я завидую этим прохожим…»
Когда «из России этим летом стали приходить страшные вести» о засухе, о голоде, герои принимают это к сердцу без раздумий, без политических поправок: «Людмила Ивановна каждый вечер с горечью и тоской горячо молилась за родных и за Россию, — все, чем могла она помочь».
Тоска Бурова, «его настроения» не в силах оторваться от недавнего прошлого, от его участия в Белом движении… Так Буров приходит к мысли о самоубийстве.
Но спасение есть и оказывается тем же, что и у бунинского Николая Платоновича. «└Вот она — ниточка”, — думал он, шагая по тротуару, как выпущенный из сумасшедшего дома… Теперь он был уверен, что жалость к Людмиле Ивановне и есть та невидимая ниточка, которая оттягивает его от черного окна…»


Но и здесь разница: у Бунина — «красиво выдаются… груди сильной молодой женщины… полные губы не накрашены, но свежи, на голове просто свернутая черная коса, но кожа на белой руке холеная, ногти блестящие и чуть розовые — виден маникюр»; «…он… почувствовал запах пудры от ее щеки, увидал ее крупные колени под вечерним черным платьем, блеск черного глаза и полные, в красной помаде губы…»; «…накинув купальный халат, не закрыв налитые груди, белый сильный живот и белые тугие бедра, подошла…».
У Толстого: «Она была худенькая и черная. Ее тоненькие ноги ступали прямо, юбка смялась от сидения весь день за машинкой в конторе. В особенности со спины сейчас Людмила Ивановна казалась пронзительно одинокой»; «Он едва удержался <…> чтобы не закричать от боли».
Строгий Иван Алексеевич в 70 лет написал чувственный рассказ, а разухабистый Алексей Николаевич в 40 — целомудренный. В чем дело? В возрасте?



*



Бунин («Происхождение моих рассказов») пишет: «…все как-то само собой сложилось, выдумалось легко, неожиданно, — как большинство моих рассказов». И — конкретно о «Визитных карточках»: в 1914 плыли они с братом Юлием по Волге, к нему «подошла довольно молодая, но увядшая женщина и сказала, что узнала по портретам, кто я», брат, слышавший их беседу, сказал: «Слышал, как ты распускал перья перед ней — противно! И все».
В рассказе, поначалу как в жизни: пароход, известный писатель и провинциалка, затем ресторан, затем, как и положено в «Темных аллеях»: «Он в коридоре обнял ее. Она гордо, с негой посмотрела на него через плечо. Он с ненавистью страсти и любви чуть не укусил ее в щеку. Она, через плечо, вакхически подставила ему губы. <…> И он заставил ее испытать то крайнее бесстыдство, которое так не к лицу было ей и потому так возбуждало его жалостью, нежностью, страстью. <…> Перед вечером, когда пароход причалил там, где ей нужно было сходить, она стояла возле него тихая, с опущенными ресницами. Он поцеловал ее холодную ручку с той любовью, что остается где-то в сердце на всю жизнь, и она, не оглядываясь, побежала вниз по сходням в грубую толпу на пристани».
Мысль моя проста: в жизни есть место всему, но как в реальности не было между Буниным и попутчицей того, что появилось в рассказе, так и невозможны были почти все любовные истории «Темных аллей».
Разумеется, литература — это выдумка, но та выдумка, которая, как известно, реальнее самой жизни. Сюжеты же «Темных аллей» — это, по меткому определению еще А. Твардовского, «эротические мечтания старости».



*



В «Петре Первом» Толстой нигде не сообщает дат событий. Читателю это безразлично, но зато как удобно автору.
Один из секретов романа. Кажется, что за Толстым не было ХIХ века с его мильоном терзаний гуманизма, что и сам он перепрыгнул из ХVIII с его аморальностью, чувственностью, алчностью.
Лев Толстой, мучаясь над петровской темой, записал: «Но что за эпоха для художника! На что ни взглянешь — все задача, загадка, разгадка которой только и возможна поэзией».
У его дальнего родственника-однофамильца аналитическое начало было ослаблено, а вот с поэтическим все было в порядке.



*



Вот смотрю первую серию телефильма «Волны Черного моря» (1975) по роману «Белеет парус одинокий». Хорошее, доброкачественное кино, притом с более-менее точным подбором тех деталей, до описания которых был так охоч В. П. Катаев.
Нет, даже не так: авторов фильма настолько увлекла поэтика катаевского романа, дополненная позднесоветской тягой ко всему старорежимному ретро, что они то и дело жертвуют сюжетом или переиначивают его исключительно с целью показать что-нибудь из жизни той еще Одессы; в книге усатый сыщик угощает Гаврика фруктовой водой «Фиалка», в кино же они отправляются в цирк с единственной целью авторов фильма насладиться воссозданием знаменитой одесской цирковой борьбы. И подобные дополнения не единичны, и они хороши, но сейчас я о другом. В этом, снятом, повторяю, с исключительным вниманием к деталям времени фильме в самом начале по морю движется древний колесный пароход «Тургенев», а от кормы тянется откровенная дорожка от винтов. То есть колеса бутафорские.
А вот Петя поступает в гимназию, Петя учится в гимназии, и все с той же великолепной гривой черных волос. Ну фотографии старые посмотрели бы: за прическами гимназистов строго следили.
Да что там: в самом романе сказано, что Петя «превратился в маленького, выстриженного под нуль, лопоухого приготовишку…».
Вообще прически персонажей, даже и в дорогих костюмных постановках, не только у нас, но и в Голливуде чаще всего принадлежат не эпохе действия, а эпохе съемки. Если не путаю, здесь наиболее точны бывают английские кинематографисты.
Было время, когда в фильмах из 30-х годов советские герои ездили в послевоенных цельнометаллических вагонах постройки ГДР. Теперь добывают-таки или строят старые с узенькими окнами. Но вот сериал «Жизнь и судьба» (2012), и снаружи вагон довоенной постройки, внутри же купе с широкими «гэдээровскими» окнами.



Недавно смотрел старую комедию «Карьера Димы Горина», и там герой вырезает из польских журналов «Экран» и «Фильм» фото актрис, и живо вспомнил, как тогда (1961) мы с ребятами с ужасом наблюдали это действо, ведь так сложно и дорого было выписать эти как бы окошки в как бы Запад. Их берегли, перепродавали, продавали, меняли, и дело не только в обилии полуобнаженных киноактрис, но во всем несоветском, западном аромате журнальчиков.



2. «…Я сообщил о скором приезде в Польшу советских композиторов Хренникова и Шапорина, обратив внимание на возможность их использования для разъяснения польским музыкальным кругам смысла дискуссии в СССР о формалистических извращениях в музыке. <…>

4. В частном порядке я информировал Бермана о трудностях, какие испытывает советский фильм в аппарате объединения "Фильм польский” в связи с тем, что этот аппарат хотя и возглавляется членом ППР Альбрехтом, но внутри засорен элементами, враждебными делу польско-советской дружбы. Эти люди, большинство из которых побывали в тюрьмах СССР и были выдворены оттуда, хозяйничают в └Фильме польском”, стараясь выслужиться перед представителями американского, английского и французского кино в Варшаве в ущерб советскому фильму. В подтверждение своих слов я привел ряд цифр и фактов.

Берман сказал, что он поручит надежным людям из аппарата ЦК ППР обследовать положение в └Фильме польском” и навести там порядок… <…>

СОВЕТНИК ПОСОЛЬСТВА СССР В ПОЛЬШЕ ЯКОВЛЕВ

АВП РФ. Ф. 0122. Оп. 30. П. 214. Д. 5. Л. 126 — 131. Подлинник»

Источник: сайт «Библиотека Катынь» <katyn-books.ru>.



Журнал "Новый мир" 2014 г. № 1

https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2014/1/v-russkom-zhanre-47.html