May 15th, 2021

завтрак аристократа

ПЕТЕРБУРГЪ ВЪ 1781—1782 гг. Письма Пикара къ князю А. Б. Куракину - II

 

  (переводъ съ французск. подлинниковъ).

Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2583753.html



III.

Петербургъ, 26-го октября 1781 г.

Присоединеніе его величества короля прусскаго къ вооруженному нейтралитету и усилія, дѣлаемыя теперь императоромъ къ примиренію воющихъ націй[10], столько причиняютъ трудныхъ занятій князю Голицыну[11], полномочному министру при голландской республикѣ, что ея величество назначила въ помощь князю г-на Маркова[12] министромъ же въ Гагу, съ производствомъ ему 4000 р. ежегоднаго жалованья и выдачею 3000 р. на обзаведеніе экипажемъ.

Говорятъ, что въ скоромъ времени также учредятся три новыя министерскія должности: во Флоренціи, въ Цвейбрикенѣ и в Мюнхенѣ; но такъ какъ онѣ будутъ второклассными, то придворные кавалеры, могущіе по своему роду и воспитанію занять подобныя мѣста, ими мало интересуются.

Императорскій министръ, графъ Кобенцель, по случаю новаго трактата съ Россіею, вручилъ министрамъ ея императорскаго величества обычные подарки, которые находятъ довольно посредственными. Всѣ они заключаются въ табакеркахъ, изъ коихъ лучшая досталась г-ну Безбородко. Императрица, съ своей стороны, также дала табакерку г-ну Кобенцелю, цѣною въ 3000 р. съ брильянтовымъ вензелемъ и съ пакетомъ для ея [134]министра въ Вѣнѣ, въ которомъ уложены подарки для вѣнскаго двора. Говорятъ, что они весьма драгоцѣнны и что табакерка, предназначенная князю Кауницу, сто́итъ 8000 р.

Когда чувство корысти разъ овладѣло людьми, они уже болѣе не ставятъ никакой преграды своимъ предпріятіямъ. Доказательствомъ тому служитъ происшествіе, случившееся вчера въ Эрмитажѣ: придворный лакей, обтирая мебель въ одной залѣ второго этажа, расположенной возлѣ театра, замѣтилъ около одного окна теплые пироги. Подозреѣвая разумѣется, что кто-нибудь тамъ укрывается, онъ сталъ обыскивать комнаты и въ одной изъ нихъ замѣтилъ тростниковую цыновку, прикрывавшую какую-то большую массу; онъ приподнялъ цыновку и нашелъ подъ ней трехъ лежащихъ рядомъ людей, изъ коихъ двое спали глубокимъ сномъ, а третій, бодрствовашій, вскочилъ и убѣжалъ. Дежурный адъютантъ князь Репнинъ, узнавшій объ этомъ, приказалъ караульному офицеру, графу Апраксину (супругу графини Валленштейнъ)[13] окружить Эрмитажъ, и съ помощью двухъ бывшихъ съ нимъ солдатъ, захватилъ мошенниковъ, изъ коихъ одинъ оказался бѣглымъ артиллерійскимъ солдатомъ, а другой крестьяниномъ московскаго богача, графа Апраксина, жившій въ какой-то лавкѣ разнощикомъ. Ихъ посадили въ полицію съ тѣмъ, чтобы предать законному суду въ с. петербургскомъ департаментѣ уголовныхъ дѣлъ.

Примѣч. Пикара. Пойманный мошенникъ былъ сидѣльцемъ в лавкѣ, тѣмъ, что въ Россіи называютъ разнощикомъ (на посылкахъ).



IV.

Петербургъ, 2-го ноября 1781 г.

Многими принятая привычка вечеромъ, ложась спать, читать въ постелѣ, часто была уже причиною несчастій.

На-дняхъ былъ опять печальный случай: сынъ г. Шкіаты, старшаго директора придворнаго оркестра, молодой человѣкъ 24 лѣтъ, на вопитаніе котораго родители ничего не пожалѣли, находился въ военной службѣ е. и. в. 26 числа прошлаго мѣсяца, поужинавъ съ отцомъ, онъ отправился по обыкновенію спать въ свою комнату. Въ два часа ночи г. Шкіати [135]проснулся отъ запаха дыма; онъ побѣжалъ къ сыну и нашелъ его уже задохнувшимся и совершенно сгорѣвшимъ отъ ногъ до пояса. Онъ позвалъ на помощь, удалось затушить огонь, но сына спасти не смогли. Имѣя привычку читать въ постелѣ, онъ хотя для предосторожности и поставилъ подсвѣчникъ на тарелку, но не обратилъ вниманіе, что огонь былъ весьма близко отъ платья, висѣвшаго на веревкѣ. По всей вѣроятности, оно мало-по-малу до того наргѣлось, что наконецъ вспыхнуло.

Я вамъ писалъ, что генералъ Браницкій долженъ былъ приѣхать тогда-то, а между тѣмъ онъ только приѣхалъ въ прошлый четвергъ[14], съ многими каретами и въ сопровожденіи восьми молодыхъ польскихъ вельможъ, которые, говорятъ, намѣрены здѣсь жениться.

Вотъ уже четвертая недѣля какъ графъ Скавронскій[15] все хвораетъ, но теперь онъ поправляется и двѣ свадьбы вѣроятно скоро послѣдуютъ одна за другою. Свадьба Браницкаго будетъ 5-го или 6-го, а Скавронскаго около 10-го числа. Предполагаются различныя празднества въ зданіяхъ князя Потемкина[16].

Знаменитая свадьба графа Бутурлина[17] кажется не состоится. Онъ видимо пренебрегаетъ своею невѣстою, дѣвицею Закревскою. Слухи эти подтверждаются тѣмъ, что онъ цѣлую недѣлю не выходитъ со двора, сказываясь больнымъ и никого изъ ея родныхъ и знакомыхъ къ себѣ не принимаетъ.

Въ прошлую пятницу[18] былъ балъ у г. Гарриса[19]. При дворѣ также бывают часто пиры и ея величество, какъ никогда, веселится въ Эрмитажѣ, гдѣ по четвергамъ бываютъ балы, спектакли и ужины, а по воскресеньямъ иногда и обѣды. Въ кадетскомъ театрѣ давали вчера Le Glorieux[20] и публика осталась довольна игрою кадетъ. [136]Вице-канцлеръ[21], который продолжаетъ управлять иностранными дѣлами, назначилъ у себя субботы для собраній и ужиновъ, а середы для совѣщаній.

Носятся слухи, что здѣшній губернаторъ, г. Потаповъ[22], въ такой уже немилости при дворѣ, что на его мѣсто назначается г. Чернышевъ[23], женатый на сестрѣ г. Ланского, и что г. Потаповъ будетъ сдѣланъ намѣстникомъ отдаленной губерніи.

Оберъ-камергеръ Шуваловъ былъ двѣ недѣли нездоровъ. Думали, что слабость послѣ болѣзни будетъ имѣть дурныя послѣдствія, но теперь онъ уже чувствуетъ себя такъ хорошо, что будетъ въ состояніи скоро выходить[24].



V.

Петербургъ, 9 ноября 1781.

Правительствующій сенатъ разослалъ, при указѣ от 20 прошлаго мѣсяца, утвержденные ея императорскимъ величествомъ штаты для судей всѣхъ степеней и другихъ начальствующихъ лицъ управленій, а также и для войскъ Казанской губреніи, составленной изъ тринадцати уѣздовъ[25].

Полагаю, князь, что заслужу ваше одобреніе за приложеніе при этомъ письмѣ описанія церемоніи при закладкѣ собора въ [137]Херсонѣ[26]. Все, что касается разныхъ учрежденій ея императорскаго величества въ той странѣ интересно потому, что она въ скоромъ времени будетъ сосредоточивать въ себѣ богатую торговлю, и тамошній флотъ когда-нибудь будѣтъ иметь назначеніе уничтожить гордое могущество мусульманина. Если Екатерина II и не выполнитъ сама задуманные и достойные ея величія планы, то она себя уже прославитъ одними тамошними своими учрежденіями и работами, которыми она значительно облегчитъ преемникамъ своимъ исполнить задуманное ею.

Г. Ганнибалъ[27], начальникъ адмиральтейства и флота въ Херсонѣ, положилъ первый основной камень новаго собора, въ день рожденія его императорскаго высочества великаго князя Александра Павловича, нижеслѣдующимъ порядкомъ:

На томъ мѣстѣ, гдѣ назначено быть алтарю, построенъ былъ куполъ на восьми столбахъ, украшенныхъ зеленью и гирляндами, а на куполѣ поставлена четырехстороння пирамида. На лицевой сторонѣ ея былъ изображенъ вензель императрицы съ надписью: «Счастіе мира»; посерединѣ старой церкви поставленъ столъ, на которомъ поставлена чаша и прочія принадлежности (водосвятія) закладки, а у ножекъ стола каменотесные инструменты; у входа же въ церковь положенъ былъ основной камень съ мраморной доской, на которой была высѣчена слѣдующая надпись: «Екатерина II, императрица всея Россіи, образецъ будущимъ наслѣдникамъ по великимъ своимъ дѣяніямъ и кротостью своего управленія, повелѣла на этомъ мѣстѣ построить городъ и соорудить крепость и соборъ во имя св. Екатерины, котораго первый камень и заложенъ сего 30 августа, 1781 года»[28].

Г. Ганнибалъ въ сопровожденіи директора с.-петербургской Академіи наукъ Домашнева и другихъ знатныхъ сановниковъ, въ процессіи съ архіереемъ и прочимъ духовенствомъ, отправился въ старую церковь, гдѣ послѣ обѣдни и молебствія, онъ собственноручно именемъ императрицы заложилъ камень[29] въ [138]основаніе, при громѣ пушечныхъ выстрѣловъ съ крѣпости и флота, которые раздавались во все время молебствія. Потомъ былъ обѣденный столъ на восемьдесятъ персонъ, а вечеромъ балъ и иллюминація.

Посылаю вамъ, князь, рѣчь, которую держалъ архіерей[30], по этому случаю, губернатору. Не думаю, чтобы она во французскомъ переводѣ была также хороша, какъ в подлинникѣ.

Г. вице-канцлеръ призвалъ себѣ на-дняхъ почтъ-директора г. Эшке[31], и приказалъ ему принимать письма на почту не въ день ихъ отправленія, а наканунѣ; слѣдовательно письма, отсылаемыя въ Москву, должны быть сданы на почту не во вторникъ и пятницу, а въ понедельникъ и четвергъ, а заграничныя по вторникамъ и пятницамъ.

Второго числа графъ Браницкій давалъ въ своемъ домѣ первый обѣдъ князю Потемкину и его семейству. Невѣста графа уже разыгривала тамъ роль хозяйки.

Графиня Апраксина[32], рожденная графиня Валленштейнъ, разрѣшилась отъ бремени дочерью, которую назвали Екатериной, въ честь императрицы, которая будетъ ее крестить. Я не замедлю сообщить вамъ въ будущий вторникъ, какой по этому случаю она получитъ подарокъ.

Г. Энгельгардтъ[33], братъ невѣсты г. Браницкаго, приѣхалъ сюда 4-го числа отпраздновать свадьбу сестры, и тотчасъ же послѣ свадьбы возвращается опять въ полкъ.

Въ прошлый вторникъ давали на большомъ придворномъ театрѣ комедію «Жоржъ Данденъ»[34], которую, недѣлю тому назадъ, представляли въ Эрмитажѣ, на которомъ въ минувшій [139]четвергъ, въ присутсвіи ея величества, давали итальянскую оперу «Философы»[35].

О балетахъ я не упоминаю, такъ какъ за болѣзнію г. Канціани ничего интереснаго не даютъ.

По случаю нездовья графа Браницкаго, свадьба его, которая должна была быть вчера, отложена до пятницы.

Русская старина (журнал)/1870

https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%A0%D1%83%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%B
завтрак аристократа

Дмитрий Бобышев: поэт, оказавшийся частью чужой биографии

Алексей ФИЛИППОВ

16.04.2021

BOBYSHEV-FACEBOOK.jpg



11 апреля исполнилось 85 лет Дмитрию Бобышеву, русскому поэту, эмигранту, в 1979-м уехавшему из СССР и ставшему профессором Иллинойсского университета.



Бобышев вместе с Бродским, Найманом и Рейном входил в ближний круг Анны Ахматовой. Он действительно превосходный поэт, но вспоминают его в связи с самым известным в русской литературе ХХ века любовным треугольником. Это к нему от Бродского ушла Марина Басманова; это из-за нее обложенный общественниками-дружинниками и милицией Бродский кинулся назад, в Ленинград, навстречу суду по обвинению в тунеядстве и ссылке.

После приговора Ахматова, как известно, сказала: «Какую биографию они делают нашему рыжему!» Бродский стал гонимым поэтом, процесс и приговор во многом определили его жизнь. В историю, сами того не ведая, тогда вошли многие. Судья Екатерина Савельева, давшая Бродскому 5 лет ссылки и от души поглумившаяся над ним во время процесса. Общественник Яков Лернер, организовавший травлю, а на самом деле, как выяснилось позже, бывший кем-то вроде зловредного Остапа Бендера. Впоследствии Лернера посадили на 6 лет за спекуляцию, вымогательство денег у фарцовщиков и незаконное хранение оружия. К тому же он был брачным аферистом (10 жен, у каждой из которых Лернер брал деньги), ложно выдавал себя за фронтовика и сам себя наградил несколькими орденами, в том числе полагавшимся адмиралам полководческим орденом Ушакова I степени.

Лернер настроил против Бродского секретаря Ленинградского обкома, крайнего реакционера Василия Толстикова (тот не знал, что Лернер распределял от имени обкома несуществующие квартиры и брал за это деньги). Сейчас Толстикова вспоминают только в связи с Бродским. На это строитель концертного зала «Октябрьский», дворца спорта «Юбилейный» и четырежды кавалер ордена Ленина, разумеется, не рассчитывал.

Все они покрыли себя едва ли не вечным посмертным позором, который будет длиться до тех пор, пока читают Бродского, и в этом видна рука судьбы, видна справедливость. Но в том, что произошло с Бобышевым, никакой справедливости нет: суд и приговор навсегда привязали его к любовной истории Бродского. Сделали едва ли не виновным во всем этом, хотя он, в сущности, ни в чем не был виноват.

И потом, почему Лернер вцепился в Бродского, а не в Бобышева? Почему он хотел погубить именно его и упорно этого добивался, ходил в обком, настраивал против Бродского секретаря ленинградского отделения Союза писателей Прокофьева, первого секретаря Союза Суркова? Он был несколько безумен, ему случалось обыскивать на улицах случайных прохожих, но тут аферист Лернер действовал рационально, на манер атакующей самую яркую, самую заметную цель хищной птицы. О его главных претензиях можно судить по написанному им в соавторстве фельетону «Окололитературный трутень»: Бродский лидер, он ведет себя вызывающе. «…Нашлась кучка эстетствующих юнцов и девиц, которым всегда подавай что-нибудь «остренькое», «пикантное». Они подняли восторженный визг по поводу стихов Иосифа Бродского… Кто-то, давая настоящую оценку его творчеству, крикнул из зала: «Это не поэзия, а чепуха!» Бродский самонадеянно ответил: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». Не правда ли, какая наглость? Лягушка возомнила себя Юпитером и пыжится изо всех сил…»

«Окололитературный трутень» — очень личный текст, кажется, что автор то ли завидует своему герою, то ли им обижен. Лернер был соседом Бродского. Общественник, аферист и многоженец жил в соседнем доме и мог видеть, что тот «проводит время необычно. Он поздно встает, а потом идет прогуливаться на Невский, где любит флиртовать с молодыми продавщицами книжного магазина...» Уж не был ли Лернер тем крикуном, которого Бродский назвал быком?

Исследователи творчества Бродского писали о том, что тех, кто его преследовал, раздражал присущий ему высочайший уровень духовной свободы. Скромнейший Бобышев, работавший инженером по технологическому оборудованию, выпускник Ленинградского технологического института, в глаза не бросался, не раздражал и на роль жертвы не подходил. Он просто писал стихи, а потом, скорее случайно, чем по свое воле, и ненадолго, оказался с Мариной Басмановой.

Она стала адресатом стихов Бродского к «М.Б.» — есть ли в русской поэзии более тонкая, печальная и безнадежная любовная лирика? В них появился и Дмитрий Бобышев, которого Бродский не удостоил назвать поэтом:

…Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,

рисовала тушью в блокноте, немножко пела,

развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком

и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии

на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною

чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более

немыслимые, чем между тобой и мною…

Поэта Бродского нет без суда и ссылки («Я входил вместо дикого зверя в клетку,//выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке…»), разбитого сердца, ноющего болью по оставившей его женщине, — все это сделало ему не только биографию, но и нечто гораздо большее. И триггером, спусковым крючком здесь стал его близкий приятель Дмитрий Бобышев, которого он потом возненавидел.

Перед возвращением в Ленинград Бродский скрывался в Тарусе, у писателя и переводчика Николая Оттена. Вот как об этом вспоминает друг и сосед Бродского по тарусскому дому, замечательный переводчик Виктор Голышев.

— …Мы знали, что его ловят и даже терроризируют, в подъезде подкарауливают: «Мы тебе покажем, жидовская морда!» А он ходил с огромной газовой зажигалкой. Щелкнешь — и сразу большой огонь. Он мне ее показывал: «Если нападут...» Огнемет, типа. В Питере у него были затруднения с дамой, но он об этом не рассказывал... В общем, была женщина, и в том, что она его сильно ждет, он был не уверен.

Оттен ему сказал: «Поезжайте в Крым, в Коктебель. Искать не будут по всей стране, отсидитесь, пока это утихнет». А она встретила с Бобышевым Новый год, ему кто-то об этом донес, и он сорвался в Питер.

А можно было пересидеть?

— В Тарусе он же пересидел спокойно. Это еще не был диссидентский город, каким он стал потом, когда в местном отделении КГБ трудились одиннадцать человек. А тогда был один замначальника милиции, одновременно совместитель от органов. Потом туда наехало много диссидентов — это же сто первый километр — и гэбэшников тоже стало много…

Бродский великолепный, возможно, гениальный поэт, но этого не всегда достаточно для успеха. Здесь, помимо всего прочего, важен случай. Он был необходим для того, чтобы «самоуверенный юнец» и «кустарь-одиночка», как 29 ноября 1963-го писали о Бродском в «Вечернем Ленинграде» Лернер со товарищи, не утонул в советской трясине, чтобы на него обратили внимание.

Сделанная Фридой Вигдоровой запись суда распространялась в самиздате, была опубликована в зарубежных изданиях, читалась по Би-би-си. За его освобождение боролась Лидия Чуковская, выступали Шостакович, Маршак, Чуковский и Паустовский. Сартр сообщал «советским друзьям», что из-за дела Бродского советские делегации могут оказаться в трудном положении на международных писательских форумах. Все решилось в ЦК КПСС, решение было спущено в Прокуратуру СССР, по ее представлению Верховный суд РСФСР сократил срок ссылки до полутора лет. Ссылка, суд, психиатрическая экспертиза были тяжелым испытанием, но теперь к нему пришла международная известность.

Те, кто не читал стихи Дмитрия Бобышева (действительно, очень хорошие), могут быть благодарны ему хотя бы за то, что он стал важной частью биографии Бродского. Сам он, впрочем, никогда не вспоминал об этой истории.

Зато ничего не стеснялись гонители Бродского. Судья Екатерина Савельева, которую проинтервьюировали в 1991-м для фильма «Дело Иосифа Бродского», говорила, что процесс был абсолютно законным, ведь в деле были документы, доказывающие, что Бродский не мог существовать на деньги, которые зарабатывал:

— …Считаю, что этот суд пошел ему на пользу, благотворно сказался на его поэтическом развитии. И сейчас он даже получил Нобелевскую премию — что ж, честь ему и хвала!



завтрак аристократа

Сергей Сычев «Испытываю всё большее наслаждение от хрупкости жизни» 16 апреля 2021

АКТЁР ЭНТОНИ ХОПКИНС  -  О НОВОЙ КАРТИНЕ "ОТЕЦ", СТЫДЕ ПЕРЕД ЭКРАННОЙ ДОЧЕРЬЮ И ВАЖНОСТИ МУЗИЦИРОВАНИЯ


Нет для человека ничего важнее, чем его память, уверен Энтони Хопкинс. В фильме «Отец» он сыграл персонажа, который не может узнать даже тех, с кем живет в одном доме, путает времена и события собственной жизни. У этой драмы, снятой Флорианом Зеллером (он же автор сценария), шесть номинаций на «Оскар», и одна из них — у Хопкинса. Накануне выхода картины в российский прокат легендарный актер рассказал «Известиям», почему считает ее одной из лучших в своей жизни.

— Признайтесь, вы посмотрели спектакль «Отец» по пьесе Флориана Зеллера — в России она, кстати, тоже популярна — и сразу захотели сыграть в одноименном фильме?

— Как раз нет! Я не видел спектакль. Всё было куда прозаичнее. Я встретился с режиссером Флорианом Зеллером и автором сценария Кристофером Хэмптоном. С Кристофером мы уже, кстати, раньше работали. Перед этим, конечно, прочел сценарий — он был превосходный. Так вот, мы встретились в гостинице, позавтракали не спеша, а потом я рассказал, что сценарий мне очень нравится и я с удовольствием сыграю, но есть одно маленькое «но».

Объяснил, что у меня в самом разгаре работа над «Двумя папами» (фильм Фернанду Майреллиша. — «Известия»), а ведь «Отец» — независимый фильм, в таких случаях финансирование решает всё. В общем, сказал я, с удовольствием поучаствую, если вы меня подождете. Флориан воскликнул, что, конечно, подождем. А дальше вы знаете: мы сняли эту картину, и это была прекрасная работа, одна из лучших в моей жизни. С большим удовольствием ее вспоминаю.

— Роль была специально переписана для вас. Вашего персонажа тоже зовут Энтони, и он родился в тот же день, что и вы. Насколько «Отец» для вас личное кино?

Мне 83 года, так что не очень сложно играть стариков, пусть даже во мне еще достаточно сил и бодрости. Никто из моих родителей не страдал деменцией, хотя у отца в последний год жизни была довольно сильная депрессия. Я не то что был ее постоянным свидетелем, но способен понять, как тяжело близким людям рядом с таким человеком.

Актер Энтони Хопкинс

Актер Энтони Хопкинс — кадр из фильма «Отец»

Фото: Global Look Press/Sony Pictures Classics


Есть сцена, где мой герой флиртует с девушкой, которую играет Имоджен Путс, а потом вдруг начинает ей страшно хамить и видит ее смущение. Когда я играл эти сцены, чувствовал себя страшно виноватым перед Оливией Колман, моей экранной дочерью. Кстати, мне было очень приятно поработать со всеми моими партнерами. У меня такой возраст, в котором ценишь не только то, что ты еще жив, но и то, как тебе повезло столько лет получать отличные роли и участвовать в первоклассных актерских ансамблях.

— Оливия после роли Елизаветы в сериале «Корона» очень востребована. Вы с ней долго репетировали?

— А этого не требовалось. Если сценарий написан так хорошо, как в случае с «Отцом», он становится маршрутом, которым нужно ехать, не сворачивая. Так что первый день, когда мы с Оливией начали работать, был и первой сценой фильма. Мы снимали в хронологическом порядке. А эту сцену мы с Флорианом быстро пробежали прямо на площадке, так что потом даже не репетировали. Легко работать, если ты отлично знаешь свой текст, а для меня заучивать его всё равно что воды выпить.

— Вы не боитесь однажды потерять память? Что делаете для тренировки?

Память — удивительная штука. Я очень много читаю, занимаюсь живописью, играю на фортепиано не менее пяти раз в неделю, хотя я не концертный музыкант. Но это отличное упражнение! Еще я запоминаю сценарии. Быть актером полезно, потому что нужно учить сценарии, и я об этом постоянно говорю молодым артистам, даже тем, которые пока желают только импровизировать. Учить сценарий — значит, заставлять мозг работать.

Мне нравится, когда я помню весь текст настолько, что, разбуди меня среди ночи, я его прочту с начала до конца. Мне кажется, благодаря этому мой мозг здоров. Конечно, существуют еще диета, зарядка, но память — важнейшее, что у меня есть. Она у меня прекрасная, долгая, я могу восстановить всё, что случилось со мной с трех лет. Могу вспомнить все реплики из спектаклей, в которых играл много лет назад. Если ты теряешь память — это ад, тебе просто не за что зацепиться. Память — самый мощный и важный инструмент человека, жизненно необходимый.

— В общем, вы советуете всем актерам учить больше текстов?

— Особенно если они собираются играть на сцене. Когда я был молод, то больше внимания уделял бэкграунду героя, чем его репликам. Но сейчас я вижу главный трюк именно в том, чтобы помнить каждое слово, каждую деталь сценария, и когда это случается, возникает невероятное ощущение полной свободы. Не обо что спотыкаться, ты можешь делать что захочешь, в том числе импровизировать до бесконечности.

— Так и случилось у вас с «Отцом»?

— Начнем с того, что на площадке царила удивительная атмосфера. Это была крохотная студия на северо-западе Лондона. Освещение создавало ощущение депрессивного дневного света в загородном доме. Я всё это в себя впитывал и потом уже мало внимания обращал на изменения в обстановке, производимые Флорианом. Мне просто нужно было играть нормального человека, который сварил себе кофе, зашел в комнату и вдруг встретил там «незнакомца». Тут уже необходимо было не играть. Просто задавать обыденные вопросы: «Что вы тут делаете?», «Кто вы?», «Что здесь происходит?». От меня Флориан требовал только этого. Он был великолепен: прямой, легкий в общении, никогда не пытался давить.

Актер Энтони Хопкинс

Кадр из фильма «Отец»

Фото: Global Look Press/Sony Pictures Classics


— Вы открываете для себя что-то новое, играя других людей? Меняет ли это вашу собственную жизнь?

— Думаю, да. Когда становишься старше, приходится переосмысливать себя, свой путь, искать новый смысл жизни. Этот фильм заставил меня задуматься о своем прошлом, о родителях, ощутить какую-то нежную тоску по ушедшему. В финале фильма мой герой вдруг осознает, что его мамы больше нет. Мы долго бились над этой сценой, она никак не получалась, так что решили сделать небольшой перерыв.

Я неожиданно вспомнил, как отвозил свою маму в больницу, чтобы взять вещи отца после его смерти. Это было почти 40 лет назад. Я забрал тогда очки, маленький блокнотик и карту Америки. Я ему обещал однажды, что мы с ним проедем через все США до самого Лос-Анджелеса. И вот я, играя ту последнюю сцену, видел всё это. В финале картины камера выхватывает очки и книгу. Во всем этом есть такая невероятная хрупкость! Я это с возрастом всё сильнее понимаю. Меня эта хрупкость жизни пугает, но при этом я испытываю от нее всё большее наслаждение.

— Как это? Расскажите.

— Например, мне нравится смотреть по телевизору давно ушедших парней типа Синатры. Их нет, но есть некая великая победа в том, что я всё еще здесь. Что я пережил все эти годы. Иногда мне кажется, что кто-то другой, не я, написал всю историю моей жизни. Не могу объяснить ничего в своем собственном существовании, и мне не хотелось бы погружаться в религиозные и мистические верования, но я всё же чувствую, знаю, что есть что-то большее над всеми нами. И оно за гранью того, что я когда-либо смогу понять.

Что такое время? Что такое старение? Почему мы рождаемся беспомощными детьми и становимся такими же беспомощными в конце? Все наши достижения меркнут. Ты начинаешь думать: зачем всё это было надо? Но знаете что? Самое величественное состоит в том, чтобы быть живым. И достигнуть возраста, когда ты наконец сможешь сказать: и всё же жизнь того стоила!

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Сэр Филип Энтони Хопкинс — британский актер театра и кино, режиссер, композитор. Окончил Уэльский королевский колледж музыки и драмы в Кардиффе, затем, после службы в армии, поступил в Королевскую академию драматического искусства в Лондоне. С 1965 года работал в труппе Королевского национального театра, тогда же начал сниматься в кино. Затем переехал в США, чтобы продолжить кинокарьеру. В 1973-м получил премию BAFTA за роль Пьера Безухова в экранизации «Войны и мира». В 1987 году Хопкинс получил от королевы Елизаветы звание командора ордена Британской империи, а в 1993-м — титул рыцаря-бакалавра. В фильмографии Хопкинса более ста фильмов и сериалов, наиболее известный — триллер «Молчание ягнят». За роль Ганнибала Лектера актер удостоился единственного в своей карьере «Оскара».



https://iz.ru/1151455/sergei-sychev/ispytyvaiu-vse-bolshee-naslazhdenie-ot-khrupkosti-zhizni

завтрак аристократа

Татьяна Воеводина Кто вы, отечества отцы? 21.04.2021

Предназначение «государевых людей» – брать на себя ответственность за судьбу России


Кто вы, отечества отцы?
Император Павел I, его сыновья – великие князья Александр Павлович, Константин Павлович и палатин (вице-король) Стефан Венгерский. Имея большие стартовые возможности, не каждый из них преуспел в жизни и делах














«ЛГ» публикует материал, который представляется, с одной стороны, спорным, с другой – весьма актуальным, учитывая предстоящие выборы в Государственную думу и широкую общественную дискуссию о роли элиты в жизни страны.

Маленькие большие люди



Если вспомнить времена распада СССР, то не стоит забывать, что «отечества отцы» не бросились тогда спасать большую страну, никто не воззвал к борьбе. Наши «большие» люди оказались тогда маленькими. Что это значит?

И что это такое – маленький человек? Думаю, это человек сугубо бытовой. Его кругозор – семейного масштаба, он что-то делает, чтоб заработать на улучшение личного быта, на красивый домик, устройство детей. Его хата всегда с краю, а рубашка ближе к телу. Работа – безразлично, слесаря или министра – всегда средство достижения бытового комфорта. По-другому и не может быть у того, чей кругозор ограничен домашним кругом. Если где-то предлагают за работу больше денег и лучший быт – он немедленно туда. Это про него: «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше».

Большой человек – это тот, кто ощущает ответственность за положение вещей в масштабе страны или хотя бы города. Заглавие известного советского романа «Я отвечаю за всё» описывает самоощущение большого человека. Таких людей среди нашего истеблишмента в конце 1980–1990-х не нашлось, по крайней мере в значимых количествах. Чтобы понять, почему так случилось, вспомним, откуда взялась советская элита.

«Вышли мы все из народа...»



После революции 1917 года у нас было реализовано настоящее народовластие – наверное, впервые в истории человечества. К власти пришли простые люди. И так продолжалось от начала до конца советской власти. Никакого заточенного под власть правящего слоя (сословия) сначала не было, а потом – не образовалось. Дети властных родителей редко становились людьми власти. При советской системе путь наверх был открыт для простого парня из любой, в том числе из рабочекрестьянской семьи: через комсомол, оттуда в партийные органы или на другую руководящую работу. Процесс этот, на мой взгляд, точно представил писатель Юрий Поляков в повести «Апофегей».

Именно эти люди, поднявшиеся от станка и сохи (имевшие притом определённые навыки и заслуги), «слили» СССР с потрохами. Выходит, основывать высший слой на способности пробиться – заранее обрекать его на некачественность.

«Близость к солнцу»



Второй вариант властного отбора – наличие более-менее фиксированного руководящего слоя, из которого по преимуществу черпается смена руководителей. Такой порядок противоречит угнездившимся в наших головах догмам и общим местам, но не слишком противоречит задачам управления обществом. На мой взгляд, он более способствует меритократии, т.е. нахождению и выдвижению тех, кого Карлейль называл «able men» (способные люди), чем система, при которой кадры пробиваются преимущественно из низов.

Наличие особого сословия людей чести – защитников общества и его руководителей, которые отождествляют себя со страной, – огромное конкурентное преимущество любой страны по сравнению с той, у которой этого слоя нет. Таких людей можно победить, но нельзя перекупить за три копейки. А отождествлять себя со страной они будут с большей вероятностью, чем пробившиеся простолюдины.

Понимаю, меня начнут упрекать. Но мысль эта не нова. Например, в романе «Анна Каренина» есть персонаж – молодой генерал Серпуховской, соученик Вронского по Пажескому корпусу. Он вернулся из Средней Азии, которую Россия тогда присоединяла, с настоящей войны, готовится к государственному поприщу и желает привлечь друга.

«–...Нужна партия власти людей независимых, как ты и я.

– Но почему же, – Вронский назвал несколько имеющих власть людей. – Но почему же они не независимые люди?

– Только потому, что у них нет или не было от рождения независимости состояния, не было имени, не было той близости к солнцу, в которой мы родились. Их можно купить или деньгами, или лаской. И чтоб им держаться, им надо выдумывать направление. И они проводят какую-нибудь мысль, направление, в которое сами не верят, которое делает зло; и всё это направление есть только средство иметь казённый дом и столько-то жалованья. Cela n'est pas plus fin que ca, когда поглядишь в их карты. Может быть, я хуже, глупее их, хотя я не вижу, почему я должен быть хуже их. Но у меня есть уже наверное одно важное преимущество, то, что нас труднее купить. И такие люди более чем когда-нибудь нужны».

В этих словах много правды. Люди, выросшие в достатке и имеющие неотъемлемое, врождённое высокое положение в обществе и ощущающие его как что-то естественное («в близости к солнцу»), а не то, что следует добывать и завоёвывать, мыслят и действуют иначе, чем те, что карабкаются по социальной лестнице, обдирая локти. И купить или сбить с курса их гораздо труднее, чем парвеню.

Мысль, что предложить можно любому и он поведётся (денег и всяких жизненных благ много не бывает, и кто дорвётся, тот ненасытен), – ошибочна. Это хамская мысль. Хапают ненасытно именно те, кто долго, подчас поколениями, этого не имел и мечтал иметь. Что-то вроде того, как наши туристы в гостиницах all inclusive нередко набирают еды в разы больше, чем могут поглотить. Эта психология скудости вошла в плоть и кровь – её никакими детоксами не выведешь. По крайней мере, в этом поколении. Ещё это ощущение мимолётности «прухи»: не схватишь нынче – потом не будет.

А вот польский мелкопоместный дворянин Дзержинский в голодный год выкинул в окно пирожки, приготовленные любимой сестрой, узнав, что испечены они из муки, купленной у спекулянтов, с которыми он был назначен бороться. Это поведение аристократа.

Ничего не украл и выпускник Пажеского корпуса граф Игнатьев, который во время Первой мировой войны руководил размещением военных заказов во Франции и поставкой их в Россию, для чего на его имя во французские банки были вложены 225 млн рублей золотом. При первой возможности он вернул их – уже советскому правительству.

Известный историк Андрей Фурсов считает, что главный цивилизационный ресурс англосаксонского мира – его вековая аристократия. Она есть, кстати, и в германском мире. С этим можно спорить, но не лишне и задуматься.

Разделение труда



Наличие руководящего слоя, нацеленного на войну и государственное управление, было свойственно всем традиционным обществам. Это объясняется необходимостью разделения труда.

Сословие «стражей» (в идеальном государстве Платона), индоевропейских кшатриев или (что более привычно для нас) дворян имело привилегии, но их обязанностью было при надобности умереть за монарха и государство. Привилегии уравновешивались обязанностями. Несчастье русской истории в том, что в какой-то момент это равновесие было нарушено.

Почему дворяне не спасли страну от революции?



Да, наше дворянство не оказалось на высоте исторических задач. «Нужно признать, что дворянство нравственно и духовно пало у нас раньше, чем было низвергнуто революцией», – писал дворянин Николай Бердяев в книжке «Философия неравенства».

Особенно быстро происходит вырождение социальных групп, когда нарушается равновесие прав и обязанностей. Права без обязанностей развращают. Указ о вольности дворянской 1762 года, сделавший факультативной кшатрийскую обязанность дворянина – служить короне, привёл к многообразным и разрушительным последствиям. Прежде сословия были скреплены взаимными обязательствами: крестьяне обязаны были служить дворянам, поскольку дворяне служили царю. После Указа связь распалась. Помещики от скуки увлеклись французскими революционными идеями и вместо того, чтобы укреплять государство, стали расшатывать его несущие конструкции.

Как Сталин элиту создавал



Ленин и Сталин каждый в своё время были недовольны качеством советской элиты, хотя в её составе были самоотверженные до святости отдельные люди, но слоя не было. Ленин даже придумал для характеристики некоторых свойств красного дворянства словцо «комчванство», а защиту от уродств новодельной элиты видел в развитии рабочего контроля.

Сталин умел находить и приближать эффективных управленцев и специалистов. Но создать слой преданного и умелого «нового дворянства» ему в полной мере не удалось. Похоже, он думал над этой проблемой, искал решения.

Естественной «кузницей кадров» для него была Компартия. Говорят, Сталин мечтал превратить её во что-то подобное Ордену меченосцев, но мне кажется, его скорее вдохновляли стражи из государства Платона: не имеющие собственности слуги государства и защитники народа. Платон понимал соблазняющее и разлагающее влияние имущества: «А чуть только заведётся у них (у стражей. – Т.В.) собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и землевладельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками... и всё государство устремится к своей скорейшей гибели».

Сталинская номенклатура собственности не имела. Роскошные по тем временам квартиры и дачи принадлежали должности, а не человеку. При оставлении должности «богатство» исчезало.

Вопрос о том, можно ли создать устойчивое руководящее сословие, лишённое собственности, не ясен. Лично мне кажется, что нельзя предъявлять «неимущим» людям завышенные требования и ждать от них многого.

Мне думается, наследственное и традиционное высокое положение и стабильное материальное благополучие (то, что Вронский называл «близостью к солнцу») как раз и делает чрезмерное обогащение неинтересным – при определённом воспитании. Такие люди способны служить ради чести, а не ради прибытка. Пробившийся из низов гораздо легче соблазнится пятизвёздочным отелем или виллой.

Утверждают, что Сталин мыслил иметь всего 50 тысяч членов партии, из которых высшее руководство могло бы черпать кадры для управления страной. Безусловно, при их формировании должен был преобладать мотив труда и долга. Человек должен был пойти работать туда, куда посылала партия, делать то, что она приказывала, и с радостью умереть за неё как воплощение Родины, отсутствующего в их картине мира Бога, высшей справедливости и всего, что есть в мире лучшего и важного.

Такой взгляд на власть соответствует древнерусской традиции, которая рассматривала власть не как право, а как бремя и обязанность. Это соответствует известным словам Спасителя о служащем и возлежащем:

«...кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий. 27 Ибо кто больше: возлежащий, или служащий? не возлежащий ли? А Я посреди вас, как служащий» (Лк. 22: 26-27).

Да, новое дворянство могло возникнуть на базе Компартии. Дух нового руководящего слоя выражен в стихотворении А. Межирова «Коммунисты, вперёд!»:

Повсеместно,
Где скрещены трассы свинца,
Где труда бескорыстного невпроворот,
Сквозь века,
на века,
навсегда,
до конца:
– Коммунисты, вперёд! Коммунисты, вперёд!

«Коммунисты» здесь понимаются именно как элита общества, его аристократия, готовая на всё ради своей страны. На мой взгляд, к коммунистической идеологии в данном контексте это отношения не имеет.

В произведениях К. Симонова во многих героях выражен жертвенный аристократический дух:

Отцовский мой долг и право
Сыном своим рисковать,
Раньше других я должен
Сына вперёд посылать.

Это мысль аристократическая, потому что большая жертва, а не большая жратва создаёт аристократа. Аристократичен труд и долг, а не привилегии и расслабон. Но обычно простолюдины склонны видеть в образе существования «высших» только их привилегии и «красивую жизнь».

Сталинская аристократия закалялась в борьбе, мужала в трудах и имела шанс стать в следующих поколениях теми, кто ведёт за собой народ и кто никогда бы не допустил позорных явлений «перестройки». Но исторический шанс был упущен.

О путях формирования нового руководящего слоя из партии размышлял итальянский политический философ Юлиус Эвола в работе «Фашизм: критика справа»:

«Политическая партия, необходимый орган движения в период борьбы и на переходном этапе, после прихода к власти и стабилизации не должна перерастать в «однопартийную» систему. Основной задачей должно стать создание Ордена, соучастника достоинства и авторитета, сосредоточенных в центре, на членов которого будут возложены некоторые из функций, свойственных в прежних традиционных режимах дворянству как политическому классу, занимающему ключевые позиции в государстве: в армии, на дипломатических должностях и т.п., предпосылкой чего служили суровая этика и особый образ жизни. Это ядро должно стать также хранителем и носителем идеи государства, а также не допустить «цезаристской» изоляции обладателя верховной власти».

Как ни парадоксально, в реальности с фашистской партией Италии случилось примерно то же, что и с КПСС: дублирование вертикалей власти – государственной и партийной.

Ещё одна важная мысль Эволы. Для того чтобы процесс образования «нового дворянства» шёл удачно, нужна фигура монарха. Без неё нет «центра кристаллизации» нового социального слоя, сословия. Дворянство, неважно – традиционное или вновь создаваемое, сплачивается и осмысляет себя на основе «идеи верноподданного служения, понимаемого как честь» – так выражался Эвола. Когда нет фигуры монарха – идея верноподданного служения либо умирает, либо не формируется.

Фигура Сталина с его признаками красного монарха была таким центром кристаллизации, тем животворящим мифом, который, по мысли того же Эволы, позволяет «государству стать чем-то большим, нежели обыкновенная структура общественного управления». Тогда, вероятно, был шанс начать формирование красного дворянства. После хрущёвских разоблачений произошла десакрализация центра кристаллизации, и шанс был потерян. Постепенно воцарялся совершенный материализм и жажда прибытка. Дух и стиль эпохи стали определять люди хапка. Маленькие люди.

konferenciya450x300.jpg
Накануне 60-летия полёта Гагарина в космос воспитанницы Санкт-Петербургского пансиона
МО РФ приняли участие в конференции «День космонавтики в Президентской библиотеке»



«Сбились мы, что делать нам?»



Нашему народу необходимо сформировать, воспитать свой новый слой «государевых людей», иначе в нашей исторической судьбе опять будем натыкаться на предательство элит. Очевидно: аристократия возникает в борьбе, в процессе исторических катаклизмов. На ровном месте не вырастет.

Можно ли что-то делать сейчас в практическом плане? Думаю, можно начать готовить из детей кадры, могущие при некоторых условиях в будущем сформировать элиту. Как? Начало пути известно: закрытые учебные заведения.

При любом формировании «нового человека» стоит задача его отделения от «ветхих человеков» – от семьи и привычного окружения. Так делалось всегда. Английская аристократия в большинстве своём воспитанница public schools. О них можно говорить всякое: дедовщина, не слишком глубокое образование. Байрон и Шелли в таких школах подвергались гонениям и страдали. Но со своей задачей школы справились. Я далека от мысли, что надо копировать какой-то образец, тем более зарубежный. Главное – дисциплина, трудность обучения (его вести только за госсчёт), навыки самопреодоления, военно-монастырская атмосфера труда и долга. Да, нельзя исключить, что туда смогут попадать по блату. Главное противодействие этому – адская трудность обучения. Не справляющихся – исключать.

Советское руководство, похоже, мыслило в этом направлении. В конце Великой Отечественной войны и после неё открыли немало особых школ: суворовских и нахимовских училищ, спецшкол с изучением иностранных языков и навыков разведки, в том числе интернатов, был открыт МГИМО. Большая часть заведений выродилась потом в питомники «блатняка», где воспитывалось разве что самомнение и чванство.

Сегодня предпринимаются попытки создать учебные заведения, в которых проглядывают черты школ для подготовки элиты. К их числу можно причислить, например, Санкт-Петербургский кадетский корпус «Пансион воспитанниц» Министерства обороны РФ. Стихийно вызревает верная мысль: нужны не только знания, но в первую очередь дисциплина, воспитание воли и характера.

Мне кажется, «новое дворянство» возникнет на военной почве. Макиавелли, кстати, считал военное дело главной профессией государя. Очевидно, что подобные школы – лишь определённые ступени сложной работы по формированию руководящего сословия.

Простым и лёгким процесс не будет. Но, не создав нового руководящего и по сути своей благородного сословия, мы вновь будем сталкиваться с предательством элит. И снова причитать: «Надо же, надо же, надо же было такому случиться.»



https://lgz.ru/article/16-6781-21-04-2021/kto-vy-otechestva-ottsy/

завтрак аристократа

Ольга АНДРЕЕВА Эшелон в пустоту 22.04.2021

Молодость — это движение, а старость — остановка. И именно ощущение старости порождает чтение последних «звездных» романов русской литературы.
Однажды ты ловишь себя на мысли, что не понимаешь происходящего вокруг. И с ужасом думаешь: вот оно, начинается старость! Кажется, что поезд эпохи никуда не движется и ты, привыкшая к динамике перемен, остаешься на месте. Эта мысль впервые посетила меня в кинотеатре во время просмотра какого-то нового фильма с претензией. Было понятно, что его создатели имели в виду ни много ни мало сорвать покрывало майи и открыть некие бездны. Но из всего фильма я помню только это чувство: боже мой, я же все это видела давным-давно, причем в куда более сильном и волнующем варианте. Ощущение было не столько пугающим, сколько разочаровывающим. Старость оказалась похожа не на личную катастрофу и прощание с надеждой, а началом неожиданно скучной эпохи.

Наблюдение за современным течением времени с какого-то момента стало все больше превращаться в утомительное перебирание явлений, в основе которых лежит дурное подражание давно сделанному. Смотришь на ликование новых дарований и понимаешь, что большая часть этих звезд закатится если не завтра, то послезавтра, что восторг, который вызывают их работы, основан более на невежестве, нежели на реальном факте присутствующего искусства.

Постепенно это чувство становилось все острее и в конце концов у меня самой начало вызывать недоумение. Неужели все настолько плохо? Или я и в самом деле превратилась в старую перечницу из тех, кому раньше и сахар был солонее, и соль слаще?

В качестве эксперимента над временем и над собой я решила взять три самых успешных сегодняшних романа и, как положено истинному филологу, пропустить их «сквозь призму собственной души». Вот, например, эпохальный роман Михаила Елизарова «Земля». Труд немалый — 800 страниц, и, говорят, автор уже пишет второй том. Книжка уже взяла чуток литературных премий в прошлом году, а в этом обещает получить еще больше. «Ты посмотри, какой стиль!» — уговариваю я себя, трудолюбиво преодолевая главу за главой и приказывая себе восхищаться. Но, увы. Одна-единственная сцена встречи главного героя с какими-то очередными жуликами от похоронного бизнеса в романе длится около ста страниц. Километровые диалоги в стиле «ты че сказал, да я ниче, ну и я ниче, так а че», каскады языковых причуд 90-х годов, байки, присловья, частушки, водопады народного фольклора, перемежающиеся подробнейшим описанием, где кто стоит, что за вид из окна, что сбоку, что спереди. Преодолев все сто страниц, оторвав половину пуговиц в этом трамвае 90-х годов, где все матерятся и попирают святыни, и выскочив передохнуть на остановке между главами, вы с ужасом осознаете, что этот трамвай, в который вы так героически сели, никуда вас не отвез. Спустя сто страниц вы все там же. Это что за остановка, Бологое иль Поповка, а ему и говорят — это город Ленинград. Из всей стостраничной языковой трамвайной давки для развития сюжета, конфликта, внутренней жизни персонажей и всего прочего, нужного для создания литературы, сказано едва ли пара предложений. Остальное всего лишь дорожная пыль. Каждая глава — это очередной трамвай, битком набитый словами, словами, словами. После каждой главы ситуация повторяется — это снова все тот же город Ленинград. Транспортное средство под названием роман тебя никуда не увез. С очевидным облегчением выползая на твердую почву последней остановки, вы обнаруживаете, что совершенно не поняли, зачем все это было, куда вы ехали, кто был этот главный герой, характер которого вы пытались разгадать во время долгого пути. Если считать, что роман — это очень много слов, то да, конечно, у Елизарова получилось. Но все мировое литературоведение, начиная с Аристотеля, наивно считало, что произведение начинается со структуры, идеи, конфликта, парадокса. Собрав старым веничком все эти дряхлые истины, ты осторожно откладываешь их в сторонку. Первое путешествие в прекрасный мир современности не удалось. Соль прошлого действительно была слаще.

Но я не сдалась. Ведь упорство — еще один признак отсутствия юношеского легкомыслия. И вот перед нами новый роман и новое путешествие: Евгений Водолазкин, «Оправдание острова». Бегло проглядев список премий, полученных автором, следует предположить, что тут-то осечки не будет, и мне наконец удастся, задрав штаны, догнать комсомол. Тем более что и автор далеко не мальчик. Да и путешественнику здесь предлагают не трястись на колдобинах современности, а комфортно проехать из прошлого в настоящее, присматриваясь к историческим коллизиям и погружаясь в историософские глубины причин и следствий. Но, как выясняется, и этот трамвай не едет никуда. Читая пересказ Повести временных лет или басен Крылова под видом исторического анализа, понимаешь, что снова оказалась в вагоне, под завязку набитом пассажирами-словами, которые никуда не торопятся и счастливы уже просто от того, что они есть. Им никуда не надо. Но мне, как читателю, надо, по традиции Аристотеля, выехать из романной точки А и приехать в точку финала В. За время путешествия со мной должно что-то произойти. Я должна что-то понять, пережить, в чем-то разочароваться и во что-то поверить заново. Но со мной ничего не происходит!

Не происходит со мной ничего и в главном романе дорожной серии — в пресловутом «Эшелоне на Самарканд» Гузель Яхиной. Этот поезд едет по стране банальностей под нехитрым лозунгом жалости к детям. На протяжении всего романа в тексте оглушительно и постоянно, на одной-единственной очень надоедливой ноте воет сирена примитивного животного сострадания. Путешественнику предлагают истечь им, раствориться в его кислотных и вовсе не облагораживающих испарениях. Вроде бы поезд движется вперед, но, выходя на последней станции, ты снова оказываешься там же, где начинал путешествие. Этот ряд ставших на прикол поездов похож на выставку литературных зомби, которых попытались оживить, приделав к ним нехитрый движок актуальности. Правда, к движку забыли прикрепить приводные ремни. Поршни яростно стучат, изо всех щелей валит дым, но колоса не крутятся. А мимо, поднимая счастливый ветер свободы, проносятся поезда настоящего искусства.

Все-таки моя старость оказывается не следствием возраста, а специфическим эффектом места. Не надо ходить по музейным тупикам. Жизнь возвращается к нам там, где русская литература по-прежнему несется по рельсам русского языка. Но это совсем другая история...



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/332623-eshelon-v-pustotu/
завтрак аристократа

Сергей Иванов: «Гуманитарная наука все переоткрывает»

Профессор-византинист — о политике, риторике, снобизме, престиже, империи, «Игре престолов» и Dolce & Gabbana





Разговор Кирилл Головастиков

 

— Я хочу спросить вас об эмоциях. В одном вашем интервью я прочел, что еще в школе вы начали изучать древние языки и испытывали при этом восторг.



— Честно скажу, в школьном возрасте я начал учить только латынь, греческий — уже в университете. Но я действительно испытывал восторг, и он был совершенно чувственного свойства. Классическая древность мне невероятно нравилась, и я был в восторге от того, что в нее погружаюсь. Каждое латинское слово или его склонение меня переполняло радостью и удовольствием. Кому-то нравится рисовать, кому-то — музыка, а мне нравилось это.

— Вам важны были эмоции от вживания в другую культуру или чувство языка само по себе?



— Именно от постижения другой культуры, я все-таки не лингвист. Мне нравилось, что каждое из слов, которое я выучиваю, взято из текстов, рассказывающих о римской культуре. В этом мне виделось невероятное обаяние, величие, в этом чувствовался престиж.

— Вы уже в детстве понимали, что тексты о древности надо читать не по-русски, а на языке оригинала?



— Ну, такого рода вопросов у меня никогда не возникало (смеется). Я всегда знал, что в Римской империи говорили на латыни, в Греции — по-гречески. Я не принадлежал к тем людям, которые поступали на классическое отделение, думая, что они будут заниматься Пушкиным и Лермонтовым (а такие бывали). Мы с моим другом детства и одноклассником сказали друг другу, что нам хочется учить латынь, и нашли преподавательницу. Это была наша личная инициатива; у моих родителей это вызвало большое удивление, но, к их чести, они не стали возражать. Они оба работали в кино и были бесконечно далеки от этого.

— В одном интервью вы рассказывали, как сделали выбор в пользу византинистики, и это уже звучало не эмоционально, а рационально: надо было выбирать специализацию, а византинистика была менее «вспаханная» область, чем классическая филология, в ней было больше шансов оставить след. Получается, в какой-то момент восторг прошел?



— Пожалуй, такого восторга при выборе направления у меня не было. Но все в какой-то момент немного рутинизируется, и самые приятные занятия тоже. И выбор в пользу Византии был уже более головным, никакого отдельного чувственного восторга она у меня не вызывала. Впрочем, когда чем-то много занимаешься, начинаешь это любить. Я уже столько лет занимаюсь Византией, что мне трудно сказать, какие эмоции это у меня вызывает.

— Легко представить себе обратный случай — человека, который идет заниматься Пушкиным и Лермонтовым, потому что любит Пушкина и Лермонтова. У вас есть перед глазами пример ученых, про которых вы думаете: надо же, у него совсем не так, как у меня?



— Да, конечно, сплошь и рядом. Бывает, люди выбирают специальность случайно, а потом оказываются великими учеными. И наоборот, кто-то думал, что это его призвание на всю жизнь, а потом разочаровался, не достиг успеха, ушел и бросил, ничем себя не зарекомендовал.

— Может наука быть страстью у человека, который при этом не способен стать крупным ученым?



— Да, это вполне возможно. А возможен путь, когда человек относится к науке как к способу познания мира в целом, познания жизни. И есть еще один путь, не менее почтенный, когда человек ничего не понимает в жизни, а при этом является великим ученым. Он может вообще не разбираться ни в искусстве, ни в людях, ни в политике, ни в чем, а в своей сфере разбираться изумительно!

— Я думаю, вам последний путь не близок.



— Нет, мне этот путь не близок, мне как раз кажется, что наука — это способ вообще познания жизни.

— А как вам наука помогает в познании жизни?



— Не напрямую, конечно. Почему-то историков часто спрашивают, куда, по их мнению, будет дальше двигаться мир. Я всегда отвечаю метафорой, однажды мною придуманной: спрашивать историка о будущем — это все равно что спрашивать патологоанатома о бессмертии души.

Наука помогает в другом: благодаря ей я представляю, сколько фактов нужно, чтобы построить на них теорию, или как должен выглядеть текст, чтобы не вызывать подозрения в своей подлинности. Я льщу себе надеждой, что, со своим опытом относительно древних текстов, довольно легко вычленяю вранье или непоследовательность в тексте современном, например политическом или научном. Специалист по древним эпохам, читая древние тексты, все время пытается поймать автора на вранье, на нарушении внутренней логики, на ангажированности, на смене источника или тона, а потом понять, о чем это свидетельствует. Это называется внутренней критикой текста. Но такой же внутренней критикой мы можем заниматься и в отношении современного текста, просто в отношении древнего текста это делать трудно, а современного — гораздо легче.

— То есть для вас нет разницы между древним враньем и современным.



— Ну, у меня нет такой радости, когда я разоблачаю вранье в современном тексте. Я уверен, что одновременно со мной это делает масса других людей. А в отношении древнего текста просыпается инстинкт преследователя, охотника: ты берешь след, по нему идешь и надеешься, что раскрутишь дальше что-нибудь замечательное.

— Это подпитывает вас?



— Я думаю, что инстинкт охотника есть у всякого исследователя независимо от того, как он подходит к науке. Тебе кажется, что какой-то фрагмент текста можно раскрутить, что ты на чем-то поймал автора. Ты начинаешь искать какие-то параллели, залезаешь в другие источники, уходишь все дальше — это обычный путь исторического исследования. Конечно, я говорю не о построении большой научной теории, а о том, что скорее превратится в статью, нежели в книгу.

— Как бы вы описали свой научный темперамент?



— Меня отличает крайняя неорганизованность — и это большой недостаток. Книги на моем столе лежат в невероятном хаосе, а многие мои коллеги просто не вынесли бы такого зрелища, у них все лежит на своих местах, и они всегда знают, где что находится. Я им искренне завидую, себя проклинаю, но против темперамента ничего сделать не могу. И, подобно этому, есть люди, которые, выбрав себе тему, ее последовательно раскручивают всю жизнь; им нравится, как одно вытекает из другого, и так бесконечно. Я так не могу. Мне, в силу некоторой хаотичности, скорее присуще интересоваться разными вещами, заниматься сначала одним, а потом чем-то другим, и так далее.

— То есть побочное достоинство вашей неорганизованности — широта интересов?



— Можно назвать это широтой, можно — разбросанностью, зависит от точки зрения.

— Вы отмели для себя образ рассеянного ученого, который ничего не понимает в окружающей жизни; наоборот, вам интересны не только тексты, но и то, что за их пределами. Что вас особенно интересует?



— Я активно интересуюсь политикой. Читаю и СМИ, и современную литературу — не всю, конечно, но кое-что люблю. Читаю про разную историю, не только византийскую. Мне вообще окружающая жизнь интересна.

— У вас есть стремление высказываться об этом? Вы чувствуете, что ваши суждения имеют вес в других областях, помимо византинистики?



— Нет, совершенно. Про литературу я решительно не могу высказываться публично, а про политику иногда высказываюсь, иногда подписываю открытые письма, членствую в каких-то обществах. Как гражданин я заявляю свою позицию.

— Вести политическую колонку вы бы не хотели?



— Нет, конечно. Все-таки тогда нужно действительно активно заниматься этим, сделать это своей профессией, все время следить за политикой, а у меня на это не хватает времени. Но если бы жизнь сложилась по-другому, мог бы, наверное, и это делать.

— Некоторым политическим колумнистам и журналистам сильно помогает классическое или просто мощное историческое образование. Вам такой автор будет интересней как собеседник? Или вас привлекает опыт, совсем не похожий на ваш?



— Это зависит от того, насколько остроумные мысли человек высказывает. Остроумные мысли приходят в голову не только людям, классически образованным, хотя, разумеется, как говорил Смердяков, с умным человеком и поговорить любопытно. Когда я читаю, например, Дениса Драгунского, я в каждой фразе вижу, что он классик и даже о современной политике пишет, как классик. Разумеется, я чаще улыбаюсь, чем другие его читатели, потому что ловлю аллюзии, адресованные только знатокам и собратьям по цеху. То же самое с другим моим коллегой-классиком, Гасаном Гусейновым. А когда Максим Соколов претендует на глубокое знание, меня это скорее раздражает, потому что на самом деле он неуч, вставший в позу усталой мудрости.

— А вы считаете себя снобом?



— Конечно, такой грех есть. Я стараюсь быть непредвзятым, но это далеко не всегда удается. Это вообще мало кому удается.

— Предвзятость — это одно, а снобизм — это другое.



— Нет, я понимаю снобизм именно так; сноб — это человек, который говорит: «Не читал, потому что не люблю». Он заранее знает, что любит и что не любит, и это есть чистой воды снобизм. Я стараюсь быть непредвзятым, но, разумеется, никуда от себя не деться.

— Вы принадлежите к числу ученых-ораторов; вы этим умением овладевали специально?



— Нет-нет, это само собой получилось. Когда-то бесконечно давно, когда мне пришлось впервые выступать с какими-то докладами, я понял, что совершенно не могу читать по бумажке. Мне кажется, что это унижает и меня, и аудиторию, рассеивает ее внимание. Я всегда говорю, глядя в зал; иногда только смотрю на часы, поскольку я, как тетерев на току, совершенно забываю о времени. Увидев за собой эту способность — говорить не по писаному — решил, что ею надо пользоваться. Я не считаю возможным лишь выступать экспромтом на иностранных языках, потому что боюсь делать ошибки.

— Вас это эмоционально подпитывает?



— Да-да-да! Выходя на трибуну, я действительно прихожу в такое специальное состояние священного возбуждения.

— Вы чувствуете себя удавом?



— (смеется) Нет, скорее пифией.

— Вам это состояние важнее, чем завладеть аудиторией?



— Нет, мне важно владеть аудиторией, и я очень огорчаюсь, если это мне не удается. Ведь выступление на конференции — это вещь скорее редкая, а вот преподавание — рутинная. Тем не менее я так же ответственно подхожу и к своим лекциям. А студенты — аудитория гораздо менее благодарная: кто в социальной сети сидит, кто пытается эсэмэски слать. Взнуздать их, заставить себя слышать — это гораздо более тяжелая задача, и не всегда мне это удается.

— И это челендж для вас?



— Это великий челендж! Это огромный челендж, и, повторяю, это действительно тяжелая задача. Я выхожу после лекции совершенно вымотанный.

— Как вам кажется, должен ли ученый-интеллектуал уметь завладеть умом случайного слушателя? Встать и рассказать свою тему так, чтобы профан был впечатлен?



— Мне кажется, он ничего не должен. Если он любит сидеть в своей келье, то и пусть сидит в своей келье.

— А если не в келье?



— Если не в келье, тогда это происходит само собой. Мне кажется, что желание просветительства в каком-то смысле заложено в науке, особенно в гуманитарной. А в классической филологии — еще больше, чем в гуманитарной науке в среднем. Еще Томас Манн на первой же странице романа «Доктор Фаустус» писал, что классическая филология словно специально предназначена для того, чтобы нести ее в люди, чтобы ее преподавать.

Это очень логично, потому что гуманитарная наука существует внутри своей культуры. Ведь всякая эпоха заново открывает все. Нельзя сказать, что мы открываем что-нибудь впервые, — это верно для естественных наук, но не для гуманитарных. Гуманитарная наука все переоткрывает. Какой-то багаж она получает от предыдущей эпохи, но значительная часть вопросов, которые она задает, продиктована современной цивилизацией. Тем самым актуальные вопросы гуманитарной науки вытекают из тех вопросов, которые мы задаем самим себе про самих себя. А значит, мы хотим просветить своих современников.

— Иначе говоря, связь того, что вы делаете, с современностью — это не ваш личный выбор, а обязательное условие гуманитарной науки?



— Не столько обязательное, сколько естественное. Я повторяю, что в гуманитарной науке есть разные сферы; кто-то всю жизнь занимается водяными знаками рукописей, это почтеннейшее занятие, и я низко кланяюсь такому человеку. Но, наверное, ему менее интересно разговаривать на какие-то общие темы, чем человеку, который занимается историей политической мысли или историей культуры.



завтрак аристократа

Федор Дмитриевич Бобков Из записок бывшего крепостного человека - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2582906.html и далее в архиве


5

Москва / первые впечатления / представление господам / состав господской семьи / первые обязанности / встреча нового года / сдача лакея в солдаты


Вот наконец и Москва. Начинало рассветать, и сквозь розоватый туман виднелись два столба с фонарями.

— Это Преображенская застава, — сказал Тарас.

Около шлагбаума стояло множество возов и саней, около которых толпился народ. Едущих опрашивали в конторе о том, кто такие и куда едут, и пропускали по одному возу. В стороне виднелась церковь… Я перекрестился большим крестом.

— Крестится, как раскольник, — заметил Тарас. — Вот приедешь в Москву, там тебя приучат и к щепотке, и к табаку.

Я смотрел на все изумлёнными глазами: и на громадные дома, и на снующий народ, и на извозчиков.

— Это будочник с алебардой, — учил меня Тарас. — Они всякого могут задержать и отправить в кутузку для обучения уму-разуму.

Всюду сновали разносчики со сбитнем, калачами и сайками, громко крича:

— Горячих кому угодно!

— Видишь круглое здание, — сказал Кондаков. — Это строение для огненной машины, которая по железной дороге будет возить из Москвы в Петербург и людей, и товары.

— А правду ли говорят, — спросил Тарас, — что дорога будет как стрела прямая и что, когда пригорки сровняют и леса прорубят, Петербург будет виден как на ладони?

— Разве можно глазу человеческому видеть за семьсот вёрст, — ответил Кондаков.

Наконец мы приехали в Шуйское подворье и, поместив возы во дворе, сами вошли в постоялый двор Кормилицына. Это был подвал каменного дома, очень сырой, свет в который едва пробивался сквозь покрытые сплошь льдом окна. Кондаков сначала сходил в контору, а затем велел мне взять свой сундучок и повёз меня на розвальнях к господам. Проезжая по улицам и рассматривая дома, я очень беспокоился о том, как примут меня господа. Мне было бы очень стыдно, если бы меня забраковали и признали негодным для Москвы. В то же время припоминал слова Никиты: «Не довернёшься — бьют, и перевернёшься — бьют». Когда мы въехали в Медвежий переулок, Кондаков снял шапку и слез с саней.

— Слезай и снимай шапку, — скомандовал он. — Видишь тот дом вдали. Это господский.

— Да ведь далеко. Мы бы во двор въехали.

— Молчи. Исстари ведётся, что на господский двор мужики должны входить пешком и без шапки.

Мы вошли во двор и направились в один из флигелей, где помещалась людская. Там сидел дворецкий, распивая чай с лакеями и горничными.

— А, Фёдор Фёдорович приехал, — раздался голос.

Кондаков подал руку дворецкому и другим и, указывая на меня, сказал, что привёз нового слугу.

— Здравствуй, землецок, — сказал шутливо дворецкий, оглядывая меня.

Все рассматривали мою шубу и сапоги, шептались и хихикали.

Я в свою очередь робко разглядывал их, удивлялся их синим сюртукам и платьям и — недоумевал, что они нашли во мне смешного. Дворецкий отнёс переданное ему Кондаковым письмо, и скоро нас позвали в дом. В прихожей сидели два лакея, из которых один мотал бумагу, а другой вязал чулок. В зале стояли стеклянные цветные ширмы, висели большие зеркала и лампы, под которыми болтались стаканчики для стекавшего из ламп льняного масла. Из залы через коридор вошли в кабинет, где, разбитый параличом, лежал на кровати сам барин.

— Здорово, Кондаков, — сказал он. — Привёз мальчика. Ты чей будешь?

— Дмитрия Евдокимова, крапивновского, — ответил я.

— А, знаю. Нравится Москва?

— Нравится, сударь, — опять ответил я и, вспомнив наставление Никиты, бухнулся в ноги.

В это время вошла барыня. На ней было шёлковое, с широкими рукавами и складками на плечах платье, на голове жемчужная гребёнка, в ушах горели серьги, на груди блестела звезда, на шее был жемчуг. Сама она была молода и красива, и мне показалась богиней.

Она присела на кровать к мужу и спросила меня:

— Ты из какой деревни?

Я так смешался, что не мог ответить.

— Забыл уже, как зовут деревню, — насмешливо продолжала она. — А тебя как зовут?

— Фёдором Дмитриевичем.

— Вот как.

Она что-то сказала барину по-французски, и они вдвоём засмеялись. Тут я вспомнил опять наставления Никиты и бухнулся на пол перед нею, так что её ноги очутились над моей головой.

— Ах, дурак, дурак, — сказала она и ушла.

На этом и кончилось представление господам. Меня отвели опять в людскую, где предложили мне ужинать, но я есть не мог. Я лёг спать и долго не мог заснуть. Перед моими глазами всё стояла барыня.

Я удивлялся, почему у неё, 25-27-летней красавицы, муж старик, лет 6о, и думал, что у нас в деревне лучше, так как таких неравных браков не бывает.

Всю ночь мне грезились разные сладкие сновидения.

Проснувшись же, я почувствовал горькую действительность. В полутёмной людской ещё все спали, и только слышался храп кучеров и дворников.

Я, боясь нарушить покой, не вставал и думал о том, как врут в деревне. Рассказывали, что дворовые не имеют покоя ни днём, ни ночью, а между тем, пока здесь храпят, в деревне самый плохой ткач успел уже наткать миткаля аршин шесть, не меньше.

Вот наконец встали, умылись и пошли каждый по своему делу. В людскую явился дворецкий и горничные и стали пить чай.

— Хочешь чаю? — спросил меня дворецкий. — Пил чай в деревне?

— Нет.

— На, выпей.

Мне дали чашку чаю и три баранки. Я старался пить так, как пьют остальные.

Выпив две чашки, я поблагодарил и перекрестился большим крестом.

— Раскольницок, — насмешливо заметил дворецкий.

Я присматривался ко всему окружающему. Семья господ состояла из барина, барыни, трёх сыновей и дочери.

Старший сын, Александр, учился в Дворянском институте[28], а дочь в Екатерининском. У старшего был репетитор-студент, который жил у господ, к младшим, Николаю и Сергею, ходили два учителя. Кроме того, была немка, которая давала уроки немецкого языка и в то же время была экономкой. Дворецкий сам-четвёрт, повар сам-четвёрт, Василий- эконом сам-третей, кухарка в людской, кучер, форейтор, два дворника, три лакея, три горничных, меня ещё прибавили, ещё хотят выписать. Я недоумевал, к чему так много людей держать.

Пока меня заставили носить воду, щепать лучину, чистить ножи. Кликали меня Федькой. Мне это было очень неприятно. В деревне ко мне приходили из других деревень с просьбой прочитать и написать письма, угощали меня, ухаживали за мной, звали Фёдором Дмитриевичем, а здесь — деревенский чурбан, Федька. Я чувствовал, как давило мне в горле и подступали слёзы к глазам. С меня сняли мерку и скоро нарядили. В казакине из толстого домашнего сукна, в манишке с галстуком и коротко остриженный, я, глядя на себя в зеркало, сам себя не узнавал.

Меня назначили прислуживать за столом. Главная же моя обязанность была неотлучно находиться при барине и поправлять не слушавшиеся ему руки и ноги и вытирать нос. Мне это было не по душе.

Прошло однообразно несколько дней, и наступило 31 декабря. В этот день вечером осветили весь дом. Кроме ламп, в зале горели сальные свечи, а в гостиной две свечки, белые и крепкие, как сахар. Лакеи были во фраках, белых жилетах и белых перчатках. Приехало очень много гостей. Были дядья барыни П. Л. Демидов, Л. Л. Демидов, А. Л. Демидов, генеральша Рогожина, Титова, Поливанова, Хазиковы и генерал Митусов. Я был в числе лакеев в передней и помогал снимать верхнее платье, только у меня дело плохо спорилось. Подхватывая шубу, я тащил и фрак; снимая тёплые сапожки, я стаскивал башмаки. Среди лакеев особенно выдавался камердинер П. Л. Демидова, Сергей Миронов, которого Демидов купил у графа Панина за три тысячи рублей. Это был огромного роста, осанистый и всезнающий человек. Рассматривая шубы господ, он говорил, что одна из чёрно-бурой лисицы и стоит тысячу рублей, другая из соболей две тысячи и т. п. Я в это время думал, что деревенская изба стоит только сто рублей, и вспоминал, как я с братом месил глину для кирпичей, чтобы уплатить оброк.

В зале в это время под музыку Титовой, игравшей на фортепьяно, танцевали. В двенадцатом часу зажгли ёлку, затем стали ужинать и ровно в двенадцать часов с бокалами шампанского в руках стали поздравлять друг друга. Меня это очень удивляло. В деревне у нас этот вечер просто считался кануном Васильева дня, и матушка уверяла, что новый год начинается первого марта, в тот день, когда сотворён мир.

Январь месяц 1848 года был суетливый, все гости ездили. Я был на посылках и между прочим покупал ежедневно «Московские ведомости» и «Полицейский листок»[29], в котором читал рассказы. Когда стала наступать весна, я влезал на чердак и смотрел, как начинают краснеть берёзы и вить гнёзда галки, глядел в синюю даль и на черневшую вдали Марьину рощу, и мысли мои уносились туда, далеко, в мою родную деревню. Как бы в ответ на мои думы, 1 апреля, во время обеда, барыня, разговаривая с гостями, сказала, что летом поедет в деревню.

Наша обыденная жизнь в людской была нарушена происшествием. На Фоминой неделе людей стали кормить тухлою солониною. Мы ели неохотно, но молчали. Лакей же Иван при встрече с экономкой назвал её чухонской мордой и сказал, что если она будет продолжать давать тухлятину, то бросит ей солонину в лицо. Немка стала его за это ругать, а он погрозил ей кулаком. Она сейчас же побежала жаловаться господам. Иван был немедленно вызван. Он не стал отказываться от своих угроз и добавил, что люди не собаки, а между тем даже собаки не едят той говядины, которую отпускает нам немка. За такую дерзость Иван немедленно был сдан в солдаты. Он иногда помогал мне ухаживать за барином, теперь же я остался один.

6

поездка в деревню / холера / петербургский губернатор Кавелин / смерть барина / чтение русских авторов / артист Самарин / герольды / посещение москвы императором Николаем I / интриги прислуги / посещение театра в первый раз


В июле месяце 1848 года барыня собралась в деревню и взяла с собою сына, студента, горничную и меня. Я был очень рад и счастлив. При въезде в деревню нас встретил бурмистр, старосты и крестьяне с хлебом-солью. Все были в праздничных платьях. Я отыскивал глазами родных и знакомых и радостно кивал им головою. Остановились мы в доме бурмистра, и барыня разрешила мне проведать родных. Встреча была радостная. Матушка прежде всего стала спрашивать, не перестал ли я креститься большим крестом, и долго твердила мне держаться завета дедовского. К моей матери очень часто заходила барыня и, сидя с нею под яблонью в саду, подолгу с ней разговаривала. Для развлеченья барыни собрался как-то под окнами хоровод, который пел песни. Между бабами была и Катя, которая была уже замужем. У меня стояли на глазах слёзы. Через две недели мы поехали обратно по Ярославскому шоссе. В это время кругом свирепствовала холера, и ямщики все были пьяны, так как им в видах предохранения от холеры отпускалась водка. В Москве была тоже сильная холера. Многие выехали, и Москва сильно опустела. Газеты переполнены были статьями о холере.

Переехавший в Зыково барин сказал, что дворецкий плохо за ним ухаживал, и его с семейством отпустил. Мне был подарен жилет и галстук, и меня стали звать Фёдором, а не Федькой. Удалось достать «Современник»[30], и я не спал ночей, пока не прочитал роман «Три страны света»[31].

В этом году господа встречали Новый год у Дуровых. Первого января у нас утром было много гостей, и обедали князь Вяземский и дядя барина, петербургский губернатор Кавелин[32]. Когда стало темнеть, он увидел из окна искры. Вслед затем послышался стук в стену. Это зажигали фонарь и вставляли его в стену дома.

— Как, у вас в Москве до сих пор вколачивают фонари в стены деревянных домов. Ну, это небезопасно, неправильно, — сказал он.

На другой же день у ворот был поставлен столб, и на нём укреплён фонарь.

В конце марта барин заболел. У него был страшный жар, он не спал и в бреду метался по постели. Второго апреля он скончался.

Похороны были великолепны. Отпевали в Рождественской церкви, что в Путинках, и похоронили в Симоновом монастыре. Было два архимандрита и много духовенства. Барыня нарядилась в чёрное платье и каждый день ходила в церковь и в Петровский монастырь. Мне барыня подарила кое-что из платья барина и серебряные часы. Я так был доволен, что даже по ночам, просыпаясь, поверял свои часы с другими. После смерти барина у меня было больше свободного времени, и я стал много читать. Прочитал Жуковского и многих других писателей.

Самое большое впечатление на меня произвели сочинения Карамзина. Он повлиял на моё воображение и на моё сердце. Мне казалось, что я иначе стал думать и чувствовать.

«Московские» и «Полицейские ведомости» были переполнены сведениями о войне с Венгрией. Приезжавший часто к барыне Дмитрий Александрович Демидов обыкновенно спорил с Сергеевым и Дружининым и доказывал им, что мы совершенно напрасно помогаем австрийцам[33].

Однажды утром, в ожидании пробуждения барыни, я сидел под акацией во дворе и читал «Полицейский листок». Вдруг ко мне подходит артист Иван Васильевич Самарин[34] в чёрном сюртуке, пуховой шляпе и с камышового тростью в руках. Он взял у меня «Листок», просмотрел его и спросил, где я учился грамоте. Я ответил, что у брата в деревне…

— А ты приходи ко мне, — сказал он. — Я дам тебе книг для чтения.

Самарин жил у Глушкова во флигеле вместе с отцом своим, Василием Дорофеевичем, матерью, братьями и сёстрами. Отец его был крепостным Волкова, имевшего большой дом в Леонтьевском переулке и плисовую фабрику в Горенках по Владимирской дороге.

Иван Васильевич был красив и строен, осанка у него была благородная и манеры прекрасные. У него бывали писатели и было много поклонниц, между которыми выделялась красивая молодая Голубева, которая часто к нему ездила.

На следующий же день я явился к Ивану Васильевичу за книгами. Он дал мне два тома Пушкина. Брат его, Сергей, узнав, что я имею плохое понятие о грамматике, дал мне грамматику Востокова[35], сказав: «Дарю её тебе, потому что она надоела мне хуже горькой редьки».

Я стал вставать раньше всех и тотчас же начинал зубрить грамматику и читать географию. Долго я не мог понять системы Коперника, пока наконец не уяснил её себе. Тогда я вспомнил, как однажды у нас хотели бить пятнадцатилетнего парня за то, что он стал рассказывать о том, как, по словам его грамотного отца, Земля вертится.

Барыня дала мне письменные принадлежности и велела учить азбуке шестилетних детей.

В августе месяце разъезжали по улицам Москвы на серых лошадях, в касках и белых мундирах герольды с отбитыми у венгерцев значками. Их сопровождали трубачи.

Народ крестился, прославляя Бога за победу. Некоторые же господа говорили, что мы за положенные головы русского солдата можем похвастаться только этими тряпками.

Я читал манифест[36], что подъемлется оружие в отмщение врагу за веру, отечество и честь России, и теперь, слушая разные суждения, недоумевал и не знал, кого бы и как бы спросить, чтобы мне разъяснить всё это.

Так этот вопрос и остался для меня неразъяснённым.

Осенью, когда окончилась постройка нового большого дворца в Кремле, приехал Государь Император Николай Павлович. В десять часов вечера при ярком свете луны увидел я Царя в шинели и белой фуражке, ехавшего с каким-то генералом. Народ кричал «ура». Коляска четвериком быстро пронеслась по Тверской мимо меня. Я хоть и мельком видел Царя, но был очень счастлив.

Во дворце был всенародный маскарад. Наша вторая экономка, молодая девица, ходила туда и говорила, что было там тысяч двадцать.

Во второй раз я видел Государя ближе. Когда он проезжал по Театральной площади, народ окружил его и стал на себе везти экипаж. Я пробился вперёд и ухватился тоже за крыло экипажа. Подъезжая к Тверской часовне, Государь оглянул народ и строго и громко сказал: «Довольно».

Народ моментально рассыпался.

Вместе с доверием барыни ко мне росло во мне усердие к работе. Видя, что барыня мною довольна, остальные слуги — и старые, и молодые — стали завидовать и старались чем-нибудь повредить. Скоро им удалось меня подловить.

Не желая отставать от остальных, я, несмотря на строгий наказ моей матушки, стал курить трубку.

Как-то в людской загорелись от неизвестной причины угли в корзине. Старая экономка донесла барыне, высказав предположение, что огонь заронили курильщики, в числе которых назвала и меня.

Барыня, очень боявшаяся пожара, так как ни дом, ни имущество застрахованы не были, очень рассердилась, отобрала у всех трубки, сожгла их и приказала больше не курить.

Между тем я курить уже привык. Поэтому я, пользуясь отсутствием барыни, взял её трубку и докурил её на балконе.

Это подметила та же экономка и донесла барыне.

— Как ты смел курить из моей трубки? — спросила грозно меня барыня.

— Да я не подкладывал табаку.

— Нечего сказать, хорошее оправдание. Да разве можно курить из моей трубки?

— Мою-то вы ведь сожгли, — ответил я наивно.

— Вот тебе тридцать копеек, возьми и купи.

Я с гордостью показал деньги экономке.

— Балует тебя. Скоро под юбку посадит, — зло заметила экономка.

Я был возмущён таким замечанием. На барыню я смотрел как на высшее, недосягаемое божество.

Совсем другими глазами я смотрел на Аннушку, горничную соседей Мерлиных, уехавших на дачу и оставивших её одну в доме. Сначала мы посылали один другому издали поцелуи с балкона, а потом познакомились. Узнав, что она читает, я стал давать ей книги.

Мы очень часто виделись.

Прочитав рассказы о Петре Великом и о Суворове, я резко изменил свою жизнь.

Стал рано вставать и трудиться. Я и дрова пилил, и снег с крыши сбрасывал, стал вместо полотёра пол натирать и по ночам выходил проверять караульщиков.

Пыл мой к работе охладил немного один случай. Барыня дала мне рубль для покупки воска для полов и пуговиц. Рубль я завернул в платок, который положил в карман. Идя в лавки, я по дороге зашёл помолиться к Иверской. Пока молился, у меня платок с рублём украли.

Денег своих у меня в это время ни копейки не было, и поневоле я должен был возвратиться домой и доложить об этом случае.

Она взглянула на меня, сказала что-то по-французски племяннице и затем объявила мне, что если я умею терять деньги, то должен суметь натирать полы без воска.

Меня очень расстроило это недоверие, и я долго плакал. Однако через несколько времени барыня, узнав, что я купил воск на свои деньги, отдала мне рубль.

Иван Васильевич Самарин в свой бенефис дал мне контрамарку для входа в театр. Барыня меня отпустила.

В театре я был в первый раз. Сидел я на самом верху. Было жарко. Ничего я не понял. Видел, что на сцене входили и уходили, говорили, пели и плясали.

Публика хлопала, стучала и кричала.

Я глядел не на сцену, а на ложи и кресла, удивляясь множеству народа и роскоши нарядов.

То, что было на сцене, как-то проскользнуло мимо меня.

Я не рад был, что и пошёл.

На вопрос барыни, хорошо ли было в театре, ответил, что хорошо, но жарко. Она засмеялась.

Повар объяснил, что на балаганах гораздо интереснее.



http://flibusta.is/b/620429/read#t9
завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 18

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Адмиралтейский остров





Скороходова подоспела вовремя!
(Дом № 21 по Почтамтской улице)







    Нельзя сказать, чтобы исследователи Петербурга вовсе обошли вниманием дом № 21 на Почтамтской: по утверждению пушкиниста В. Ф. Шубина, здесь во второй половине 1830-х годов проживал редактор «Библиотеки для чтения» известный литератор барон Брамбеус – он же О. И. Сенковский, арендовавший жилище у некоего Фомы Валкера. Внутреннее убранство особняка, до того как там поселилась супружеская чета Сенковских, отнюдь не поражало роскошью, вдобавок темные и сырые комнаты не отличались и особой чистотой.




Дом № 21 по Почтамтской улице. Современное фото


Решив сделать жене сюрприз, Осип Иванович втайне от нее нанял не понравившийся ей при первом осмотре домик и разукрасил его так, что он стал напоминать райский сад. Для ухода за цветами, заполнявшими все помещение, пригласили специального человека. Здесь, в обставленных дорогой мебелью холодных покоях, слабо обогреваемых мраморными каминами, О. И. Сенковский принимал своих многочисленных гостей…

Впрочем, это только присказка, а речь у нас пойдет о другом. На одном из фрагментов аксонометрического плана Петербурга, составленного Сент-Илером – Соколовым в 1764–1773 годах, имеется изображение квартала между нынешними улицами Почтамтской и Якубовича, от Конногвардейского до Почтамтского переулков; хорошо виден и дом № 21 – крайний слева. В ту пору он выглядел почти так же, как и сейчас, отличаясь лишь деталями наружной отделки, появившимися после перестройки 1868 года. Ценность здания – в его хорошей сохранности; построенное в 1760-х, оно донесло до нас черты Петербурга ранней екатерининской эпохи.

С Екатериной II связаны и имена первых его владелиц – сестер Татьяны и Анны Скороходовых; первая из них была замужем за А. П. Кашкиным. Из документов известно, что участок с двумя однотипными каменными домами и большим садом, простиравшимся до Большой улицы (ныне улица Якубовича), принадлежал им до 1798 года, после чего был разделен и продан трем разным хозяевам.

В юности обе сестры служили камер-юнгферами, то есть горничными, при великой княгине – будущей Екатерине II, причем Татьяне суждено было сыграть в ее жизни не последнюю роль, о чем подробно поведала в своих «Записках» сама государыня.

1746 год для семнадцатилетней Екатерины выдался нелегким. Императрица Елизавета изводила ее попреками в приверженности к прусскому королю и в недостаточной любви к мужу – великому князю Петру Федоровичу, по причине чего брачные отношения супругов не вступили в реальную фазу, оставаясь чисто платоническими.

В один далеко не прекрасный день нападки вспыльчивой самодержицы приняли особенно ожесточенный характер, когда, по выражению Екатерины, ей пришлось выслушать «тысячу гнусностей», и она стала не на шутку опасаться побоев. Лишь появление великого князя положило конец тягостной сцене. Потрясение и обида оказались столь велики, что мелькнула мысль о самоубийстве.

Далее предоставим слово самой героине несостоявшейся трагедии: «Я легла на канапе и после получасу крайней горести пошла за большим ножом, который был у меня на столе, и собиралась решительно вонзить его себе в сердце, как одна из моих девушек вошла, не знаю зачем, и застала меня за этой попыткой».

Как следует из дальнейших пояснений, этой девушкой оказалась Татьяна Скороходова. Ухватившись за нож, она предотвратила худшее, а затем пустила в ход все утешения, какие только могла придумать. «Понемногу я раскаялась в этом… поступке и заставила ее поклясться, что она не будет о нем говорить, что она и сохранила свято», – заключает свой рассказ Екатерина.

Неизвестно, чем бы закончился этот эпизод, не появись Скороходова так вовремя; возможно – ничем, но не исключено, что она некоторым образом повлияла на будущую судьбу России, заслужив тем самым свой уголок в истории.






Святочные игры в «Штегельманском доме»
(Дом № 50 по набережной Мойки)







    Из усадебных построек, появившихся на левом берегу Мойки в середине XVIII века, до нас дошло, разумеется в измененном виде, всего несколько, и среди них – дом придворного поставщика Г. Х. Штегельмана. Расположен он неподалеку от Невского проспекта, рядом с бывшим дворцом графа К. Г. Разумовского, и ныне входит в комплекс зданий Педагогического университета.




Дом № 50 по набережной Мойки. Современное фото


В глубине парадного двора виднеется внушительное здание с тремя ризалитами, средний из них имеет подъезд; парадный двор выглядит довольно необычно и, кажется, в петербургской архитектуре больше нигде не встречается.

Такой внешний вид дом приобрел после перестройки в стиле раннего классицизма; черты его проявляются, в частности, в лепных барельефах в форме античных ваз, размещенных поверх колонок. Построен же он раньше, в 1750-х годах, по проекту архитектора Б. Растрелли, почти одновременно со Строгановским дворцом, возведенным тем же мастером.

После смерти Штегельмана его супруга решила продать участок и в ноябре 1763 года поместила в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявление с интересными подробностями о своих владениях: «Бывшего придворного фактора Штегельмана жена вдова продает каменный дом, состоящий на Мье[11] реке, со всеми… службами и с садом, в коем каменные оранжереи с разными фруктами и притом пруд с рыбою; желающие оный дом купить, о цене договориться могут с оною г. Штегельманшою».

Судя по этому описанию, усадьба покойного поставщика мало чем отличалась от соседних барских усадеб. Годом позже Екатерина II приобрела ее в казну и отвела под жилье графу Г. Г. Орлову. К тому времени мысль о браке с ним, не поддержанная наиболее влиятельными приближенными, уже оставила императрицу: она сочла, что ее фавориту подобает иметь отдельное жилище. Идея же постройки Мраморного дворца, «здания благодарности», отделанного с неслыханной роскошью, еще только витала в воздухе и была далека от осуществления…






       Г. Г. Орлов


По-видимому, серьезных переделок в новоприобретенном особняке не понадобилось, и в 1764 году Орлов начал задавать в нем пиры, на которых присутствовала вся знать и сама государыня. В дневнике С. А. Порошина неоднократно встречаются записи вроде нижеследующей, от 27 декабря 1765 года: «Вчерась ввечеру Ее Величество изволила быть у графа Григорья Григорьевича Орлова в Штегельманском доме, что на Мойке; там, как сказывают, компания была человек около шестидесяти. Ее Величество возвратиться изволила в час по полуночи. Ужин там был, танцы, песни, пляска и святошные игры. Гости часа в четыре по полуночи разъехались».

Как выглядели эти игры, мы узнаем из другой записи, сделанной двумя днями ранее: «Сперва, взявшись за ленту, все в круг стали, некоторые ходили в кругу, и протчих по рукам били. Как эта игра кончилась, стали опять все в круг, без ленты, уже по двое, один из другого: гоняли третьева. После сего золото хоронили; «заплетися плетень» пели; по-русски плясали; польский (то есть полонез. – А. И.), минуэты и контрдансы танцовали. Ее Величество во всех оных играх сама быть и по-русски плясать изволила…»

Подчас забавы придворных приобретали более замысловатый характер, что скрупулезно отмечает тот же Порошин: «Государыня изволила сказывать, что она ногою своею за ухом у себя почесать может… Фельдмаршал граф Петр Семенович Салтыков правой своей ногой вертел в одну сторону, а правой же рукою в другую, в одно время… Граф Григорий Григорьевич разные такие ж штучки делал».

Людям той эпохи свойственна была детская непосредственность, и невольно поражаешься, читая, как престарелые вельможи в лентах и орденах могли весело играть в горелки (игра вроде «пятнашек». – А. И.) или прыгать на одной ножке, а после этого важно шествовать в Сенат заниматься государственными делами!

Г. Р. Державин в своих «Записках» рассказывает такой эпизод. Как-то статс-секретарь Петр Иванович Турчанинов (немолодой человек на весьма важном посту!), встретив его в саду Царского Села, проговорил озабоченно: «Государыня немного скучна, и придворные что-то не заводят никаких игр; пожалуй, братец, пойдем и заведем хоть горелки». Во время игры пятидесятилетний поэт погнался за одним из великих князей, но, поскользнувшись на мокром лугу, упал и вывихнул руку. Так что ребячьи забавы иной раз кончались для седых шалунов чувствительными увечьями.

Через несколько лет фавор, или, как тогда говорили, «случай», Г. Г. Орлова закончился, и он навсегда покинул дом на Мойке, который так и не стал его собственностью. В августе 1780 года «Санкт-Петербургские ведомости» вызывали желающих «исправить нынешним временем в Штегельмановом доме, состоящем в ведомстве конторы строения домов и садов, в главном корпусе и флигеле разные работы».






       Ю. М. Фельтен


Из этого можно заключить, что именно тогда и выполнена перестройка здания в новом стиле. Бессменным директором конторы долгие годы состоял Ю. М. Фельтен, под чьим «смотрением» и производились работы, но был ли он автором проекта, не имея на то достаточных доказательств, утверждать не берусь.

Очередным обитателем дома стал другой граф, на сей раз немецкого происхождения, Фридрих Ангальт, приглашенный Екатериной на русскую службу в 1783 году и проживший в России до конца своих дней. Назначенный директором Сухопутного кадетского корпуса, он ревностно отдался воспитанию будущих офицеров, и надо сказать, что его подопечные сохранили о своем начальнике благодарную память.

Не имея собственной семьи, Федор Евстафьевич (как называли его на русский лад) всецело посвятил себя заботам о своих питомцах. Он увеличил корпусную библиотеку и учебные кабинеты, расходуя на это личные средства, а кроме того, обратил самое серьезное внимание на физическое развитие кадетов, заставив их заниматься фехтованием, верховой ездой, плаванием и танцами. Корпусный сад по праздникам был открыт для посетителей, наблюдавших за происходившими в нем конными ристалищами.




Ф. Е. Ангальт


Не любивший графа Г. А. Потемкин в одном из писем к Екатерине от 29 мая 1790 года раздраженно писал: «Граф Ангальт живет в Петербурге, пакостными своими склонностями развращает нравы молодых кадет и не имеет время и не умеет смотреть за егерским корпусом Финляндским, не прикажете ли быть в нем шефом Генерал-Маиору Барону Палену. Корпус требует поправки».

Имело ли обвинение Потемкина под собой какие-то основания или нет, но императрица не сочла нужным к нему прислушаться, оставив Ангальта на посту директора корпуса, и, судя по восторженным отзывам бывших его выпускников, поступила правильно. За два дня до смерти, 20 мая 1794 года, Федор Евстафьевич в последний раз навестил своих воспитанников, навсегда простившись с ними. Посеянные им семена дали в душах некоторых кадетов неожиданные всходы: они не могли смириться с иными методами воспитания.

Когда директором корпуса назначили будущего фельдмаршала М. И. Кутузова, стремившегося восстановить ослабевшую дисциплину, произошли два трагических события. Вот что рассказывает об этом один из современников в письме от 18 июля 1795 года: «Строгость Кутузова в кадетском корпусе, заступившего место обожаемого графа Ангальта, коего портрету часто кадеты поклоняются… взбесила кадетов. В Петров день один из них, по имени Леш (видно, Лифляндец) бросился с верхней галереи на каменный двор и чрез 6 часов умер, а 7 числа сего месяца то же сделал некто Акимов…» Эти напрасные жертвы не изменили ход событий, и постепенно воспитанники привыкли к новым порядкам.

Следующим летом опустевший дом принял не совсем обычного постояльца: сюда из Петропавловской крепости перевели Тадеуша Костюшко, взятого в плен после поражения польских повстанцев. По поводу смены им жилья Екатерина в несколько елейном тоне писала своему постоянному корреспонденту барону Гримму 19 сентября 1795 года: «Он (то есть Костюшко. – А. И.) все хворает, потому я и поместила его в доме Штегельмана, где прежде жил покойный граф Ангальт; при доме небольшой садик, и там он может гулять. Он кроток, как овечка…»




Тадеуш Костюшко


Узнику отвели несколько комнат в нижнем этаже, приставив в качестве стража некоего майора, делившего с ним стол и сопровождавшего в прогулках по саду. Весь свой досуг пленник отдавал чтению, рисованию и токарным работам. Вступив на престол, Павел освободил Костюшко и, щедро одарив, позволил ему уехать в Америку, взяв с него слово не воевать больше против России. Дом же на Мойке император в 1797 году пожаловал своему побочному брату графу А. Г. Бобринскому, вероятно, в память о том, что здесь некогда проживал отец последнего – Г. Г. Орлов.

Спустя несколько месяцев Бобринский отдал пожалованный ему участок под Опекунский совет воспитательного дома, получив взамен особняк в конце Галерной улицы, принадлежавшей его роду до самой Октябрьской революции. Бывший же дом Штегельмана начал новое существование поначалу в качестве благотворительного, а позднее – учебного заведения и не прекращает его вот уже более двухсот лет.




http://flibusta.is/b/615796/read#t20
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре — 47 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2583467.html и  https://zotych7.livejournal.com/2585673.html




Зощенко. «Возвращенная молодость», 1933-й: «Что касается его родственников, то родственников было немного — брат профессора, известный врач- гинеколог, работающий на крупном строительстве, да две-три племянницы, о которых в силу экономии бумаги говорить, конечно, не приходится». Это в начале. А вот в эпилоге: «Брат профессора, известный врач, по-прежнему работает на новостройке».
Чем объяснить присутствие известного врача-гинеколога на стройках пятилетки? Заботой о здоровье женщин-строителей? Или распущенностью нравов, следствием чего является массовая необходимость в абортах? Или тем, что известный врач на крупных стройках коммунизма вовсе не лечит, а катает тачки с раствором?
Одним словом, это Зощенко. Только он, и никто более.



*



Порой кажется, что евреям куда интереснее антисемиты, чем люди, которым не важна национальность человека. Тем самым они напоминают женщин, которым распутники куда интереснее порядочных мужчин.



*



Как и всякому поклоннику Михаила Булгакова, сведения о любовных романах его вдовы мне неприятны, но отчего связь с Фадеевым не огорчает так, как с алкоголиком, но тоже самовлюбленным красавцем Луговским?



Когда в «Мастере и Маргарите» я читаю про терзания Рюхина при виде памятника Пушкину: «Повезло, повезло! — вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, — стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…», то мне кажется, что Булгаков отчетливо сопоставлял здесь зависть Рюхина с завистью коллег к себе: «Изругал, изругал его сам Сталин и обеспечил…».



Сколь велика в языке даже функция раздельности или слитности: все ясно с неудачником, но что такое не удачник? Что-то симпатичное.
Сказать, я неудачник, — значит выступить в роли жалкой ничтожной личности, а заявить, я — не удачник, — значит сообщить не то, что мой удел неудача, а то, что удача обходит меня стороною.



*



Никогда не смог бы быть высокопоставленным публичным лицом и при возложении венков поправлять ленту на венке. Зачем ее непременно надо поправлять?



*



Суровой чести верный рыцарь,
Народом Берия любим.
Отчизна славная гордится
Бесстрашным маршалом своим.

           (Александр Лугин, 1946)

«Александр Эммануилович (Менделевич) Лугин Беленсон (Бейленсон). Александр родился 26 (14) января 1890 года в Минске в богатой еврейской семье. Образование получил в Ларинской гимназии Санкт-Петербурга и на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, который окончил в 1911 году. С 1910 года печатался в └Сатириконе”. В конце 1920-х годов взял псевдоним Александр Лугин и стал известен как автор стихов, многие из которых стали песнями» (Википедия).
Неужели стоило родиться в богатой еврейской семье, заканчивать Петербургский университет, чтобы писать оды палачам?
Немыслимо? Или наоборот, все просто: люди, что смолоду печатались в «Сатириконе», по мере течения советской жизни плавно переходили к сочинению совсем-совсем других текстов. В сущности, Лугин-Беленсон — это краткий курс падения большинства тех, кто начинал до революции, а потом обрел свое место в рядах советских писателей.


*

                      …над землей, уча нас
не убояться зла, не устрашиться тьмы.
Горит в вышине звезда по имени Уго Чавес,
которой не знает наука, но видим сердцами мы.

(Николай Переяслов. «Звезда Уго Чавеса».
Поэма, журнал «Молодая гвардия», 2012, № 11 — 12.)


*

2013-й — прямо-таки сталинский год: 70 лет Сталинградской битве, 60 лет со дня смерти. И — какое оживление в кругах поклонников и адептов!




Журнал "Новый мир" 2014 г. № 1


https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2014/1/v-russkom-zhanre-47.html









завтрак аристократа

О.Кузьмина Вспомнить Мастера: исполнилось 130 лет со дня рождения Михаила Булгакова

Вспомнить Мастера: исполнилось 130 лет со дня рождения Михаила Булгакова

Михаил Булгаков / Фото: bulgakovmuseum.ru





130-летие со дня рождения писателя Михаила Булгакова отмечается 15 мая. А его роман «Мастер и Маргарита» увидел свет 55 лет назад. Двойной юбилей — хороший повод вспомнить Мастера.

Дурнота подкатила — до испарины. И резкая боль в ногах… «Еще семеро, Михалафанасич!» Закончив осмотр мужика, заходившегося кашлем, он вышел в коридор. Люди... Две недели назад вот так же, под вечер, принесли худого мальчонку. Дифтерит: шею раздуло, пленки в горле перекрывают дыхание… Булгаков ввел в горло мальчика тонкую трубочку и сделал через нее медленный вдох. Пленка юркнула в трубочку змейкой. Еще одна, еще…

Последняя добежала до его губ. Вот же!.. После введения антидифтерийной сыворотки лицо доктора надулось волдырем, тело покрылось зудящей сыпью, заболели ноги. Он попросил жену сбегать за фельдшерицей Степанидой. Та пришла, головой качнула, но укол морфия впрыснула. Он заснул с улыбкой. Кто же знал, что привыкание будет мгновенным… В те времена, к слову, до 40 процентов европейских медиков были морфинистами, а в аптеках свободно продавались камфорная настойка опия от поноса, героин от астмы, успокоительные с опиатами и обезболивающее — морфин...

И даже когда на них стали требовать рецепты, у Булгакова была печать врача… И вот опять — ломка. А в коридоре — парнишка с раной от бедра до стопы. Доктор уходит на минуту, делает укол: надо оперировать...

Жить в Киеве и не знать Булгаковых было невозможно. Афанасий Булгаков — профессор Киевской духовной академии, полиглот, и Варенька Покровская, учительница, посвятившая себя воспитанию семерых детей, были, по выражению Константина Паустовского, учившегося со старшим их сыном, Мишей, «насквозь интеллигентной семьей».

Концерты, театры, чтение — Булгаковы растили образованных, с широким кругозором, детей. Миша обожал их дом на Андреевском спуске, был наделен живым умом, любовью к мистификациям и запойно читал Гоголя. Его зачислили в лучшее образовательное учреждение города — Первую Киевскую мужскую гимназию. Но в 1907-м не стало отца. И хоть его коллеги и выхлопотали приличную пенсию для вдовы, Варвара Михайловна и сама отправилась работать, и Миша, сразу повзрослевший, начал зарабатывать, как только мог. По окончании гимназии он знал, что пойдет учиться в медицинский. Дядья-то по матери, врачи, вон как обеспечены хорошо!

Как-то мама попросила Мишу показать Киев дочке подруги: Таня Лаппа, учившаяся в Саратове, приехала к родным на каникулы. Миша увидел ее и замер: глаза плеснули лесными озерами, волнистые волосы, губка, выдающая характер... Но главное, в Тане была какая-то удивительная... правда. Рядом с ней хотелось жить.

Вспомнить Мастера: исполнилось 130 лет со дня рождения Михаила БулгаковаМихаил Булгаков с женой Еленой / Фото: Сергей Шахиджанян / Вечерняя Москва




Они влюбились друг в друга сразу, безотчетно, гуляли по городу сутками. («Целую ночь соловей нам насвистывал» — это родится позже, но будет про их историю!) Таня уехала, но через год вернулась. Несмотря на недовольство родителей Тани, они поженились.

Какими безумными, но счастливыми были те первые годы! Безденежье добивало, но они были сыты друг другом. На Первую мировую Булгакова добровольцем не взяли — проблемы с почками. Зато он дежурил в лазарете Красного Креста, да и Таня записалась сестрой милосердия. Два года спустя, в 1916-м, Булгаков, получив «степень лекаря с отличием», уехал на Юго-Западный фронт добровольцем Красного Креста. Но вскоре выпускников медфакультетов начали отзывать со службы: надо было заменять ушедших на фронт опытных врачей. Булгакова отправили в Смоленскую губернию — в Никольской земской больнице Сычевского уезда он стал и заведующим, и врачом. Татьяна поехала с ним.

Этот «медпункт» обслуживал 295 селений, 37 тысяч человек… В первую же ночь неопытному врачу пришлось принимать трудные роды, но он справился, чем и «купил» доверие селян. Ампутации, нарывы, занозы, пневмонии… За год Михаил Афанасьевич принял... 15 361 больного! То есть минимум по 40 человек в день, а в иные дни — свыше ста! В редкие моменты отдыха он записывал впечатления от работы, затем вошедшие в «Записки юного врача».

Таня же все силы бросила на то, чтобы помочь мужу «сползти» с морфия. Истерики, угрозы, ломки — она терпела все, потихоньку снижая дозу наркотика, разбавляя его дистиллятом... Борьба продолжилась и в Вязьме, где Булгаков возглавил инфекционное и венерическое отделения больницы. И случилось чудо: он победил зависимость. Таня талантливо подсунула ему другой «наркотик» — творчество.

В феврале 1918 года супруги вернулись в Киев, но вскоре там началась оккупация германскими войсками. Булгаков открыл частный прием как венеролог. Власть не раз менялась, но как врач Булгаков сгодился всем режимам. Осенью 1919 года, как ни пытался он улизнуть от службы, его отправили военврачом во Владикавказ. Таня снова была с ним.

А когда в феврале 1920 года белогвардейцы ушли из города из-за наступления красных, жена спасала умирающего от тифа Булгакова и снова сотворила чудо. Встав на ноги, он понял, что диплом врача неизбежно потянет его на фронт, а сил на это не было. Гениальная мысль разрешила все противоречия: я больше не доктор. Я — писатель.

Он пришел в ревком сам, и его взяли заведовать двумя студиями — театральной и литературной. Работал, надо признать, на совесть: мероприятий устраивал много, на сцене ставил собственные пьесы. В 1920 году случились две премьеры: комедия «Самооборона» и драма «Братья Турбины». Успех чуть коснулся его губ, но он уже не мог забыть его вкус…


Вспомнить Мастера: исполнилось 130 лет со дня рождения Михаила БулгаковаМихаил Булгаков в последний месяц жизни / Фото: Сергей Шахиджанян / Вечерняя Москва



Год спустя они с Таней переехали в Москву. Поработав хроникером, Булгаков пристроился в «Гудок» обрабатывать письма. От безденежья сводило желудок, от безнадеги — скулы. Но вскоре он начал писать фельетоны про лгунов и приспособленцев, влившись в ряды корифеев жанра: в «Гудке» в то время работали Ильф и Петров, Олеша, Катаев и Бабель. И дело пошло! Вот уже в издании «Накануне» напечатали его «Записки на манжетах». Литература затягивала его в свои тенета все глубже. Даже смертельно устав, он писал ночами новый роман — «Белую гвардию». И Таня не ложилась: Миша замерзал, и она отогревала его холодные пальцы в горячей воде… После того, как в «Недрах» вышла «Дьяволиада» о Булгакове заговорили. А он писал быстро, жадно, будто восполняя потраченное не на то время.

Зимой 1924 года на вечере в газете «Накануне» он разговорился с яркой дамой — Любовью Белозерской. Кровь побежала по жилам иначе. Он был на новом витке успеха, уверенности, сил. Таня, Тасечка… Она была изумительная, но стала прошлым. Теперь его музу звали Любовь. Так бывает.

Повесть «Роковые яйца» сделала Булгакова очень известным — ее напечатали в двух журналах. Мастера прозы, включая Горького, восхищались сочным и необычным языком писателя. В 1925 году в журнале «Россия» были опубликованы две части романа «Белая гвардия» — он посвятил его… Любови Белозерской. Тасе было больно, но...

Каким же счастливым для него был этот год! Любовь и творчество, творчество и Любовь. «Белую гвардию» решили ставить два театра — МХАТ и имени Вахтангова. Булгаков выбрал МХАТ, к осени переделал роман в пьесу «Дни Турбиных», а для вахтагновцев написал «Зойкину квартиру». Обе пьесы стали главными премьерами следующего года.

Но вскоре эйфория сменилась дурным сном: 7 мая 1926 года к Булгаковым пришли с обыском. Дом перевернули, изъяли дневник и «Собачье сердце». Причина была проста: началась компания против сменовеховцев... Дневники с интересом читали Сталин и Молотов; «Собачье сердце» в органах сочли опасным… Рукопись вернется «домой» спустя три года, да и то после вмешательства Горького.

Но… все обошлось. И Булгаков горел новым проектом — он задумал «Бег» — драму о гражданской войне. Канву произведения подсказала ему Люба — она эмигрировала с первым мужем во время революции, но затем вернулась. Но в мае 1928 года Главрепертком «Бег» запретил, а позже снял с репертуара все пьесы Булгакова. Колесо судьбы повернулось: доходов больше не было, аванс за «Бег» бухгалтерия МХАТа требовала вернуть. Отчаяние нарастало, но он писал. К осени 1929 года была готова пьеса «Кабала святош», сначала к постановке допущенная, а потом запрещенная. Узнав о запрете писатель сжег черновики романа «Театр» и наброски «Романа о дьяволе», а потом обратился в правительство, прося разрешения на эмиграцию: «невозможность писать равносильна погребению заживо».

18 апреля 1930 года Булгаков снял трубку телефона и услышал голос Сталина. Шок сменился волной безудержной наглости. «Вы гдэ хотите работать, в Художественном театре?» «Да, — сказал он. — Но отказали».

«А подайте заявление еще раз. Мнэ кажется, они согласятся». И вскоре Булгаков вышел на работу во МХАТ. Любовь Евгеньевна любила скачки, встречи, эффектные вещи. Когда пришла нужда, скандалы участились. Не избылись они и когда острая ситуация отступила. С Любой его не связывала такая бурная любовь, как с Тасей-Танечкой, но именно в ауре ее энергии были созданы «Багровый остров» и «Кабала святош», «Адам и Ева», «Собачье сердце»… И даже первые страницы фантасмагории «Консультант с копытом», предтечи «Мастера...», были созданы при Любе. Но…

В 1931 году они пришли на Масленицу к знакомым. Он страшно не хотел идти в гости, но уступил Любе. И встретил там свою женщину-наваждение. Сначала Булгаковы и Шиловские дружили семьями, потом связь Елены и Михаила вскрылась, последовал скандал, 20 месяцев разлуки... Но жить друг без друга они не могли. Благородный Шиловский «отпустил» жену, и на следующий день после развода с Любовью Михаил и Елена расписались.

Вспомнить Мастера: исполнилось 130 лет со дня рождения Михаила БулгаковаРукопись «Мастера и Маргариты», где Булгаков обыгрывал случайные кляксы / Фото: Сергей Шахиджанян / Вечерняя Москва







Если в Тасечке было много любви и жертвенности, в Любови — блеска и искр, то в Елене Булгаков нашел смесь самого яркого, что было в предыдущих женах. Тут была и страсть, и деловитость — Елена Сергеевна вела все его дела, при этом оставаясь очень женщиной — с походами на маникюр и отслеживанием модных тенденций. Она заполнила весь его мир. И когда в 1933 году он вернулся к «Роману о дьяволе», Маргарита, конечно, была списана с Шиловской.

По странному совпадению именно после телеграммы Сталина об отмене постановки пьесы Булгакова о нем «Батум» здоровье писателя начало стремительно ухудшаться: он терял зрение, страдал от головных болей. Поставили диагноз — нефросклероз, убивший его отца... Как врач, он понимал, что его ждет. «Я буду тяжело уходить, но в больницу меня не отдавай!» — просил он Елену. В феврале 1940-го он продиктовал последние правки к «Мастеру и Маргарите», а 10 марта его не стало. Роман был завершен… Мастер прошел свой путь, обретя Маргариту. Только вот у Тани прощения он попросить так и не успел...

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Татьяна Лаппа после развода, выживая, работала и на стройке, и в регистратуре поликлиники. Позже вышла замуж за бывшего друга Булгакова, адвоката Давида Кисельгофа и, судя по всему, была счастлива. Умерла в Туапсе 10 апреля 1982 года.

Любовь Белозерская после развода работала в редакциях «ЖЗЛ», потом стала научным редактором в издательстве «Большая советская энциклопедия». Написала книгу о жизни с Булгаковым «О, мед воспоминаний». Скончалась 27 января 1987 года в Москве.

Елена Булгакова издала свои «Дневники» и вошла в историю не только как прототип Маргариты, но и как хранительница наследия писателя. Роман «Мастер и Маргарита» увидел свет в 1966 году. Она знала его наизусть! Умерла 8 июля 1970 года.

До начала 50-х годов на могиле Булгакова росла трава. Подыскивая надгробие, Елена Сергеевна заходила в мастерскую к гранильщикам и однажды увидела среди обломков мрамора черный камень. Оказалось, это камень с могилы Гоголя, над которой воздвигли памятник, так называемая «голгофа». Этот камень и лежит сегодня на могиле Мастера и его Маргариты.

МНЕНИЕ

Юрий Козлов, писатель, главный редактор «Роман-газеты»:

— Михаил Булгаков — уникальный в своем роде писатель. Определивший его судьбу Сталин отлично понимал всемирное значение Булгакова. Он не выпустил его за границу, оставив, как редкую птицу с ярким непривычным оперением в советской «клетке».

То есть проделал с Булгаковым то, что хотел, но не сумел сделать с Иешуа Понтий Пилат. Булгаков никогда не перестанет быть современным. Он как будто заглянул в некое инфернальное зеркало и увидел многовариантное, но единое в своих сущностных признаках отражение высшей (римской, иудейской, советской, не важно) власти. Увидел и ужаснулся неотвратимости ее виевского (по Гоголю) взгляда, заставляющего цепенеть в бессилии человеческие души.



https://vm.ru/culture/884045-vspomnit-mastera-ispolnilos-130-let-so-dnya-rozhdeniya-mihaila-bulgakova

завтрак аристократа

Владимир Можегов Михаил Булгаков – последний русский писатель 15 мая 2021

Михаила Афанасьевича Булгакова, 130 лет со дня рождения которого мы отмечаем 15 мая, можно назвать последним великим русским писателем, завершающим плеяду русских классиков 19 века. Заключение, возможно, спорное, но мы постараемся доказать, что – верное.

Прежде всего, почему последним русским писателем? Потому, что, живя в советское время, творя в СССР, Булгаков ни в одном моменте своего творчества не был советским, оставаясь целиком русским. Шолохов, начав как русский писатель, кончил советским писателем. Булгаков – нет.

Я не говорю, что быть советским писателем – плохо, но быть советским писателем – узко. Советский писатель вынужден был вписывать себя в догму, точнее – заниматься более–менее добровольной обскурацией. Даже советский Пушкин был обрезан до приемлемого, что уж говорить о других! Булгаков счастливо этой участи избежал, кончив истинно космистским и всечеловеческим по духу (как и полагается русскому классику) романом «Мастер и Маргарита». Как и полагается истинному классику, Булгаков поднялся над парадигмами своего времени, над «правым» и «левым» лагерями, создав роман над временем – то есть, всегда актуальный.

Вот еще два важнейших атрибута классика – способность быть вне идеологий своего времени и оставаться актуальным во всякое время. Данте был убежденным гиббелином (сторонником власти императора) и вел яростную борьбу с гвельфами, сторонниками папской власти. Разумеется, и в «Божественной комедии», произведении очень личном, отражена эта борьба. Но смысл «Комедии» далеко поднимается над этой враждой. Гоголь и Достоевский были убежденными консерваторами, но их художественные произведения и идеи превосходили их непосредственные политические взгляды. Так же и Булгаков, с его более чем скептическим отношением к советской власти, в своем романе вышел совсем к иным берегам, хотя и современную ему реальность вывел в романе беспощадно.

Это первое. Другое – Булгаков остается не только одним из самых известных и популярных, но и одним из самых актуальных писателей нашего времени. Более того, он создал жанр «мистического реализма», который стал фактически центральным стилем современной русской литературы: Пелевин, Сорокин, Елизаров, Владимир Орлов, Венедикт Ерофеев. О ком еще из писателей новейшего времени можно это сказать? Наши «деревенщики», при всем к ним уважении, не поднялись выше идей, провозглашенных идеологической борьбой 60–х, их прекрасная проза стала прекрасным надгробием, эпитафией русской деревне, но – до нового возрождения – не поднялась.

Фото: Общественное достояние

Ещё менее в этом смысле можно сказать о либералах–«шестидесятниках»: проза Аксенова или поэзия Вознесенского остались как курьез времени, не более. О ничтожестве сегодняшней прозы а–ля Акунин, устаревающей по мере написания, или надувных «яхиных» не стоит и говорить. Очевидно, что–то по–настоящему великое нас может ждать лишь на путях, намеченных Михаилом Булгаковым. И наш следующий большой классик (если Бог нам его пошлет) будет стоять на его плечах. Об этом же говорит нам популярность Венедикта Ерофеева, Пелевина, Сорокина.

Скажем еще об экранизациях Булгакова, среди которых есть, как минимум, два шедевра: «Собачье сердце» Бортко и «Морфий» Балабанова. Оба эти фильма – попадания в десятку, и оба – попадания говорящие. Фильм Бортко стал культовым, всенародным, его разобрали на цитаты, и понятно, почему. Время, описанное Булгаковым, стало прямой рифмой нашего смутного времени, а цитаты Булгакова – его описанием. Наше время скользило по ним, как по льду, они создавали рамку нашему безвременью, становились его матрицей, основанием.

Еще больше в этом смысле можно сказать о фильме Балабанова. Революция на фоне прогрессирующей наркомании героя, постепенно теряющего связи с реальностью – это ли не центральный сюжет 90–х? Впрочем, всенародным фильм Балабанова не стал, в силу своей большей эзотеричности и более узкой поколенческой рамки. Однако всегдашняя актуальность – свойство гения – налицо.

Об экранизациях «Мастера и Маргариты» говорить много не будем. Они были не слишком удачны, и неудивительно. Самого киноязыка, который мог бы адекватно говорить на языке структурно сложнейшего «Мастера» просто не существует. Возможно, ещё не существует (однако, попробуйте экранизировать «Божественную комедию» Данте!). Второе – и сам роман толком еще не прочитан, он еще слишком молод по историческим меркам.

Достойно экранизировать «Мастера» мог бы только талант, конгениальный булгаковскому. Которому роман придется переписать заново. Сперва разобрав его многочисленные слои до самого его философско–художественного ядра. А, затем – собрав всё заново на языке кино. Ни сериалу Бортко (неплохому, но неглубокому), ни, тем более, многострадальному фильму Юрия Кары с его шикарным актерским составом и полной сюжетной кашей, это не удалось (прочие попытки мирового кино оставим за скобками).

До сих пор идут споры на тему – о чем же главный роман Булгакова? Эта интрига десятилетий – тоже свойство гения. И, действительно, спорить можно бесконечно. На мой взгляд, это, прежде всего, глубоко личный роман. Роман, в который поистине вложена душа автора (почти без метафор). И это, прежде всего, роман о власти. Писатель и власть – можно сказать и так.

А можно и по–другому: роман этот задает земному человеку последние вопросы и оставляет его с ними наедине: обнаженный человеческий дух, стоящий перед Сфинксом с его последней загадкой и возможным выбором: сказать правду или остаться в живых? С этим непростым (и вечным, пока жив человек) выбором оставляет нас роман Булгакова,

последний роман последнего классика русской литературы. И тому, кто придет вслед за ним, придется ответить на вопрос Сфинкса.