May 30th, 2021

завтрак аристократа

Андрей Аствацатуров Ещё не поздно всё исправить 12.05.2021

Разрушение традиций образования ни к чему хорошему не приведёт


Ещё не поздно всё исправить



О проблемах современной школы, последствиях внедрения ЕГЭ и исчезновении живого общения между учителем и учеником размышляет писатель и педагог Андрей Аствацатуров.

– Андрей, сегодня мы наблюдаем трагический разрыв между учителем и учеником в школе. Действует парадокс: гаджеты и интернет делают общение и образование доступнее, но при этом во взаимодействии субъекта и объекта обучения остаётся всё меньше живого, человеческого. Как можно повлиять на этот процесс и нужно ли вообще это делать?

– Этот разрыв начался гораздо раньше, чем стартовала цифровизация, – когда среднее и высшее образование были освобождены от своих воспитательных функций и сделались «образовательными услугами». Более того, среднее образование и, соответственно, роль учителя постепенно сводятся к одной функции – проверить знания учащегося, которые он приобретает, читая, например, учебник по соответствующей дисциплине. То есть учитель из собеседника, из мудрого наставника превращается в магазинного продавца или контролёра в общественном транспорте. Первейшая задача всякого образования – воспитывать человека, простите за банальность, взращивать в нём любовь к знанию и мудрости. Если этого не происходит, возникает именно то, что вы описываете, – исчезновение живого общения, отчуждение. Ну и, разумеется, снижение уровня образованности. Кроме того, нельзя забывать об общественном климате, в котором существуют школьники. Они не слепые, они видят, что социальный статус учителя, мягко говоря, незначителен. В дореволюционной России, а затем в СССР учитель обладал статусом. У него была приличная зарплата. Учителей уважали, их слушали, с ними советовались. Они сохраняли авторитет для своих учеников даже после того, как те закончили школу. Сейчас учителя получают низкие зарплаты. Стало быть, общество перестало их уважать. Это, разумеется, сказывается и в отношении нынешних учеников к своим учителям. А цифровизация лишь обостряет болезненные процессы. Как повлиять на это? Наверное, нашей власти нужно пересмотреть политику в области образования и вернуть учителю прежний статус. Но это уже очень сложно, многое упущено. Впрочем, ещё не поздно всё исправить.

– Так называемая персонализированная модель образования уже вовсю практикуется в нашей стране. Как вы смотрите на внедрение цифровых платформ в современной школе?

– Цифровые платформы сами по себе не являются плохими или хорошими средствами. Плохими или хорошими их делаем мы. Но их роль не должна быть определяющей. Они могут служить удобным техническим подспорьем и привлекаться по мере надобности. Но они никогда не заменят отношения учителя к ученику и не способны выполнить главнейшую функцию образования – воспитательную. Она целиком принадлежит учителю. Процесс образования и воспитания – не компьютерный квест с прохождением миссий и решением ситуативных задач. Это взращивание личности, и оно складывается из многих факторов. И первейшими из них являются ум, порядочность, образованность педагога.

– Какой вы видите личность современного учителя? Может ли он сегодня влиять на общественную, политическую, мировоззренческую позицию школьника?

– Учитель в школе – одна из самых сложных профессий. В фильме Э. Рязанова «Ирония судьбы...» Надя рассказывает Лукашину, что она учительница и что ошибки учителей как будто бы не так заметны поначалу, как ошибки врачей, но они тем не менее ощутимы. Хороший учитель вдохновляет, плохой – подавляет и травмирует. И травма потом может изживаться десятилетиями. Учитель прежде всего должен быть яркой личностью, но не в том смысле, что ему следует эффектно говорить или уметь шутить, как платный комик. Он должен понимать учеников, уважать их, уметь их увлекать, создавать ситуации, когда необходимо самостоятельно мыслить и принимать ответственное решение. Для этого тот предмет, который он преподаёт, должен быть не окончательным однозначным ответом, а проблемой, вопросом. Что касается идеологии или политики, то учитель не имеет права скрывать от учеников свои предпочтения. В то же время он обязан понимать, что он не Господь Бог и не носитель абсолютной истины. Он должен не выдавать готовые рекомендации, а обозначать проблему, рассматривать её с разных ракурсов. Учитывать, что своя правда есть у тех, с кем он категорически не согласен. Чтобы каждый ученик в ответ на его вызов мог сформулировать собственную точку зрения.

– Сегодня много говорят о том, что педагогов, которые плохо и с трудом «встраиваются» в «электронную» систему образования, под разными предлогами выдавливают из коллективов, предпочитая им, может, не слишком профессиональных, но более молодых и подкованных в «сетевом» смысле специалистов. Что вы думаете об этом процессе?

– Это отвратительно, если такое происходит. Но современные технологии должны нами, педагогами, всё-таки осваиваться. Есть работа нового типа, которую приходится выполнять. Если член коллектива её не выполняет, значит, за него эту работу делает кто-то другой. Чтобы такой ситуации не возникало, должны быть организованы программы повышения квалификации, семинары, занятия для учителей. Если возраст, какая-то инерция не позволяют легко освоить новые технологии, то, видимо, в особых случаях надо делать исключения. «Особые» случаи – это когда мы имеем дело с педагогом от Бога, который по каким-то причинам не в состоянии разобраться с цифровой премудростью.

– ...Особенно когда кроме цифровой навязывается ещё и «премудрость» ЕГЭ. Эта система вводилась, в числе прочего, для «гармонизации», а по сути, унификации системы образования и борьбы с коррупцией в российской школе. Особенного сближения не произошло, а коррупция в школах приняла более изощрённые и скрытые формы. Так нужен ли нам ЕГЭ? И нужно ли стране, которая имеет столь славные традиции образования, встраиваться в западную систему?

– На мой взгляд, ЕГЭ имеет больше минусов, нежели плюсов. Одно дело – воспитывать человека, учить его мыслить, совсем другое – натаскивать на тест. В этом смысле ЕГЭ, конечно, не эффективен. Но ситуация уже сложилась. Я не вижу, откровенно говоря, из неё выхода. Что касается взяточничества и коррупции, то, конечно, наивно было полагать, что это можно искоренить какими-то законами и хитрыми реформами. Может, чем вводить ЕГЭ, нужно было выгнать в шею тех, кто кормился вступительными экзаменами и брал взятки? Коррупция – это то, что в головах. Надо менять общественный климат, а копирование чужих идей, чужих правил и разрушение собственных устоявшихся традиций ни к чему хорошему и принципиально новому не приведёт.

– Много разговоров ведётся сейчас о российских учебниках, которые создавались в девяностые при участии Фонда Сороса. Их материалы вызывали массу вопросов у педагогов старой советской школы, которые не без причин считали, что эти «методички» формируют в учениках чувство отрицания и отторжения собственной страны, её истории. Можете прокомментировать ситуацию, когда в учебнике истории за девятый класс нет ни слова о Великой Отечественной войне с точки зрения героического участия в ней советских солдат, зато приводится обширный материал о сражении англичан в Северной Африке, где они якобы и «сломали хребет» фашизма?

– Я тут не могу дать точный или профессиональный комментарий, поскольку по долгу службы не сталкивался с такими школьными учебниками. Что касается участия Сороса в подобных проектах, то оно категорически недопустимо. Дело не в том, что мы находимся в идеологической конфронтации. Просто существуют отечественные традиции исторической науки, которые должны отражаться в школьных учебниках, есть интересы страны, и в каждой стране – своё патриотическое воспитание, которое частично происходит именно через учебники истории. Поэтому справедливо, если мы будем заниматься этим сами, не спросясь Сороса, а Сорос пусть занимается учебниками для школьников США. Просто мы сами за последние 30 лет дали им повод воспринимать себя как их колонию. Они так Россию и видят. Вмешиваются в наши дела, в нашу систему образования, в наши внутренние конфликты, дают нам рекомендации, требуют, чтобы мы принимали решения, которые их устраивали бы. Но дело не в них. Дело в нас самих. Если Сорос заявляет, что хочет «трансформировать» наше гуманитарное образование, то кто-то дал ему повод думать, что он может или имеет право это делать.

– Каким вы видите пост-пандемийное школьное образование?

– Я надеюсь, что всё вернётся в докарантинный режим. У меня нет готовых рецептов относительно реформ школьного образования. Но я бы скорее приостановил те процессы, которые происходят, и попробовал осуществить движение вспять к лучшим традициям российского и советского школьного образования.

Беседу вёл
Роман Богословский

«ЛГ»-ДОСЬЕ

Андрей Алексеевич Аствацатуров – российский писатель, кандидат филологических наук, доцент кафедры истории зарубежных литератур СПбГУ, и.о. завкафедрой междисциплинарных исследований в области языков и литературы факультета свободных искусств и наук СПбГУ. Директор Музея В.В. Набокова СПбГУ. Автор книг «Люди в голом», «Скунскамера», «Осень в карманах», «Не кормите и не трогайте пеликанов», сборника эссе «И не только Сэлинджер», научных монографий и статей. Лауреат премий «НОС», «ТОП-50. Знаменитые люди Санкт-Петербурга», финалист премии «Национальный бестселлер», премии Сергея Довлатова. Произведения переведены на французский, итальянский, финский, чешский, венгерский, китайский языки.




https://lgz.ru/article/19-6784-12-05-2021/eshchye-ne-pozdno-vsye-ispravit/

завтрак аристократа

Александр БРАТЕРСКИЙ Жизнь Олега Видова, мустангера 13.05.2021

VSADNIK-5.jpg



На Московском международном кинофестивале продемонстрировали документальный фильм об актере.

«Ну кто его посадит, он же памятник!» — это популярный «мем» из «Джентльменов удачи» и крохотный эпизод с участием Олега Видова, советской суперзвезды, исполнителя главной роли в культовом приключенческом фильме «Всадник без головы».

На черно-белых фотографиях и киноплакатах Видов, похожий на героев скандинавских саг, и сам напоминает памятник. Красавец с внешностью Джеймса Дина, «советский Роберт Редфорд», он кажется совсем нездешней историей с его съемками в западном кино и иностранными женами.

Но фильм «Олег: история Олега Видова», снятый австралийским режиссером Надей Тэсс при поддержке вдовы актера Джоан Борстин, это история, где «гламурный» Видов встречается с Видовым настоящим.

Фильм предназначен прежде всего для западного зрителя, и первые кадры вполне в духе популярных клише. «В советской стране актер — это не только актер, но и солдат на идеологическом фронте». Рождение Видова в сталинском СССР с его индустриализацией и репрессиями, картинами военной Москвы с висящими над ней стратостатами.

Детство Видова прошло в монгольских степях, где его мать работала педагогом, — сильная женщина, которая воспитывала ребенка одна. Отец, видный совработник, ушел из семьи, правда потом помогал сыну и бывшей супруге. Но главным учителем Видова в детстве была не мама, а бесхитростная и добрая тетя Нюта из Алма-Аты, у которой он жил, пока мать моталась по командировкам в страны социализма.

Тетя Нюта для будущей звезды советского кино почти как Арина Родионовна для Пушкина. Друг Видова, американский адвокат и пушкинист Джулиан Лоуэнфельд вспоминает Пушкина, когда говорит, что с Видовым можно было делиться тем, что «душу тяготит».

Первую свою главную роль в кино Видов получил в экранизации пушкинской «Метели» Владимира Басова. Он словно рожден для роли благородного русского офицера, но и сам фильм кажется предвестником его будущей судьбы. «Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались».

Сани Видова тоже «опрокинулись»: чтобы сыграть в фильме, ему пришлось уйти из ВГИКа, но позже он в нем восстановится, благодаря заступничеству именитых режиссеров. Потом будет «Медведь» по сказке Евгения Шварца, о юноше, который «превратился в медведя и убежал».

Автор фильма Надя Тэсс дает понять зрителю, что, как и герой сказки, Видов хотел «убежать». Его мечта — сниматься в западном кино, он грезил о нем в детстве, когда смотрел трофейные фильмы вроде «Одиссеи капитана Блада» и «Тарзана». По иронии судьбы, такую возможность ему предоставила советская власть. Актеру разрешают сняться в главной роли в датской исторической саге «Красная мантия» режиссера Габриэля Акселя, который, увидев Видова в советском фильме по телевизору, решил заполучить его в свою картину.

Все это кажется немыслимым: не роль плакатного политрука в какой-нибудь советско-польской постановке, а работа у настоящего западного режиссера. Партнершей Видова в этом фильме становится Гитте Хеннинг, датская поп-звезда. В фильме есть даже обнаженная сцена, но, конечно, вполне целомудренная по нынешним временам. Хеннинг и через многие годы рассказывает, что ее покорили глаза Видова.

После «Красной мантии» его ждала еще одна масштабная иностранная постановка — «Битва на Неретве» — эпическое военное полотно, политический заказ югославского лидера Иосипа Броз Тито, где Видов играет наравне с Юлом Бриннером и Франко Неро.

Но отношения СССР и Югославии были сложными, и фильм советские зрители не увидят. Для них Видов — это прежде всего мустангер Морис Джеральд, главный герой «Всадника без головы», блистательного вестерна по роману Майн Рида. После его выхода Видов становится «мегазвездой», открытки с его портретами в числе самых популярных в киосках «Союзпечати». Кинокритик Олег Сулькин метко сравнивает их с бейсбольными карточками, портретами знаменитых игроков в бейсбол. Но, несмотря на успех, личная жизнь актера не складывается. Супруга Наталья Федотова, приятельница Галины Брежневой, дает ему понять, что он недотягивает до их уровня — у Галины бриллианты, у него лишь кооперативная квартира.

В фильме, сделанном для американской аудитории, про «кооперативы» объяснять сложно, квартиру называют «частной». Есть здесь, конечно, и архивные кадры Брежнева, и упоминание о КГБ. Но Видов не борец с системой — скорее, творческий человек, которому не хватает воздуха. После развода с супругой ему перестали давать главные роли, а по телефону звонили с угрозами.

Другому бы наслаждаться «бейсбольными карточками», ездить в Гагры, но человек с голливудской внешностью хочет сам встать за камеру. По окончании режиссерского факультета ВГИКа он снимает короткометражный фильм «Переезд». Символичное название, но фильм о реальной проблеме: жители деревни хотят построить переезд через железную дорогу, чтобы решить транспортную проблему. В фильме есть чудом сохранившиеся кадры из этой работы, диалоги героев, которые звучат будто посты в социальных сетях.

Дальше фиктивная женитьба на югославской женщине Верице Иованович, ставшая настоящей влюбленностью. Жизнь и работа в полусвободной Югославии, нелегальный переезд в Австрию, потом в Рим, знакомство с нынешней супругой, американской журналисткой Джоан Борстен. В СССР вскоре начались перемены, и, кажется, можно было никуда не уезжать, но в фильме не говорится о том, пожалел ли актер о своем выборе. Он пытался продолжить карьеру в Америке — это было тяжело, так как одним не подходила его слишком «скандинавская» внешность, другие предлагали роли карикатурных советских «гэбэшников».

Несмотря на свою неприязнь к этой организации, Видов от подобных ролей отказывался. И ему в конце концов повезло — он становится партнером Микки Рурка в любовной мелодраме «Дикая орхидея» Залмана Кинга, а также в культовой, хотя и слегка ходульной «Красной жаре» с Арнольдом Шварценеггером. В разобранном на цитаты фильме о советском милиционере Видов сыграет напарника «Терминатора». Они подружатся, Видов вообще обладал способностью притягивать к себе самых разных людей.

Будут и еще несколько ролей в американском кино, одна из последних, весьма достойная, — роль советского постпреда в ООН Валериана Зорина в остросюжетной драме «13 дней» о Карибском кризисе.

Внешне Зорин и Видов — совершенно разные. Чтобы сделать актера похожим на советского постпреда, приходилось накладывать сложный грим. Он долго готовился к роли, изучая знаменитую пикировку советского дипломата и его американского визави. «Я нахожусь не в американском суде и поэтому не хочу отвечать на вопрос, который задается тоном прокурора», — так отвечал Зорин на вопрос американского дипломата.

Речь шла о советских ракетах на Кубе, где Видов когда-то снимался в фильме «Всадник без головы». Супруга актера рассказывает, что в последние свои дни, борясь с тяжелой болезнью, он любил пересматривать этот фильм. Возможно потому, что в душе так и остался свободным мустангером и понимал, что кроме надежного лассо ему ничего не надо.



https://portal-kultura.ru/articles/cinema/332854-zhizn-olega-vidova-mustangera/

завтрак аристократа

Кирилл Ладутько Писательский роман с газетой 12.05.2021

Людмила Рублевская творит по рецепту Довлатова


Писательский роман с газетой



Прозаик, поэт, драматург, киносценарист, публицист – наверное, это далеко не все творческие, литературные ипостаси Людмилы Рублевской, главная и ответственная профессия которой – журналист. Людмила Ивановна служила в газетном цеху как сотрудник ежедневной литературно-художественного издания «Лггаратура i мастацтва» («Литература и искусство»), обозреватель главной общественно-политической газеты республики – «СБ. Беларусь сегодня», а сейчас она – редактор отдела культуры ежедневной правительственной и парламентской «Звязды». Служение журналистике не помешало ей за последние три десятилетия выпустить в свет несколько десятков книг. Многие из них изданы в Москве и в разных странах постсоветского пространства...

– Людмила, вы немало лет плодотворно трудитесь в литературе. И при этом не оставляете журналистику, газетную работу. Наверное, сложно всё совмещать?

– Счастлив писатель, который может позволить себе заниматься только писанием книг. Счастлив, но редок. Я в число такого редкого вида не вхожу, впрочем, обижаться на судьбу по этому поводу не собираюсь. Я, конечно, разделяю то, чем занимаюсь в разных своих ипостасях: днём – журналист и редактор, ночью – писатель-поэт. Этакий оборотень, у которого меняется даже способ мышления и качество вербального потока. Но если расценивать всё, что с тобой происходит, как материал для литературы – журналистика оказывается почвой весьма продуктивной. В конце концов, Хемингуэй и Довлатов оттачивали писательское мастерство газетной работой. А для меня это ещё и возможность встреч с интересными людьми, возможность отслеживать литературный процесс и даже вмешиваться в него в качестве литературного обозревателя, критика, модератора дискуссий. Уникальная возможность архивных, исторических поисков, которые потом в виде эссе собираются в книги. Факты для газетных тем потом, на поле моей литературной ипостаси, рождают сюжеты и персонажей. Не говоря о всяких журналистских приключениях, которые повторяют мои герои (рецепт Довлатова). Например, роман «Подземелья Ромула», действие в котором происходит в 1930-х и в современности, возник на основе моих статей о репрессиях 1930-х годов среди белорусской творческой интеллигенции, а цикл романов «Авантюры Прантиша Вырвича» сопровождался статьями о колоритных исторических персонажах XVIII века.

– Вы начинали как поэт, писали философские или историко-философские эссе, а сейчас всё больше тяготеете к прозе. В каком жанре литературы большая часть вашего писательского призвания?

– Это ж стихия! Как поток воды сам выбирает русло, так мысли, образы, темы, что меня мучают, находят способ наиболее адекватного выражения. Стихотворение, поэма, рассказ, роман... Стихи и проза очень по-разному ко мне приходят, и по разным, так сказать, руслам они текут. Невозможно перестроиться, переключиться мгновенно с одного на другое. Поэзия требует предельной концентрации. Сосредоточения на том, что в тебе вырастает, прорывается. Такие истинные моменты ловятся всё реже, а версификаторство мне противно. «Давить» из себя строки нечестно. Когда много размазывающей внимание рутины и «депрессухи», спасает большая проза – это отдельный, созданный мною мир, куда я могу зайти и захлопнуть за собой дверь. Поскольку отказаться от поэзии я просто не могу – как от сути своей, то играю с собой в игру: мои герои пишут стихи за меня, иногда, кстати, я использую этот карнавал, чтобы постебаться над собой.

А в чём истинное призвание было – время взвесит и отсеет. Вон Ханс Кристиан Андерсен понаписал морализаторских тяжёлых романов, коими гордился, а остался в истории сказками, на которые серьёзно не смотрел. Может, из всего, что понаписала я, запомнят одну смешную сказочку, а может, и вовсе ничего.

– Цикл ваших романов о Прантише Вырвиче и его приключениях в XVIII веке, другие произведения позволяют характеризовать вас как исторического прозаика. К этой творческой стезе вас подвигнул своей прозой Владимир Короткевич?

– Он привёл в белорусскую литературу целое поколение, не только меня. Лично встретиться не случилось – может, и к лучшему, избежала опасности разочарования «земной ипостасью». Но именно Короткевич подарил тот образ исторической Беларуси, романтический миф, который меня захватил. Творчество Короткевича для меня остаётся камертоном, с которым сверяешь себя – не в смысле подражания, а в смысле внутреннего горения.

– Чего вам как читателю не хватает в белорусской литературе и в современной литературе вообще?

– В моём романе «Авантюры Прантиша Вырвича из банды Чёрного Доктора» есть сцена: жители местечка собрались на площади в ожидании магнатского свадебного кортежа. Топчутся, толкаются, вытягивая в нетерпении шеи то в одну сторону, то в другую, словно гусиная стая в ожидании кормёжки. Без обид, но это сильно напоминает мне окололитераторскую многомудрую тусовку, которая высматривает модную книгу – автора, чтобы успеть выкрикнуть «Виват!» и получить плюс к карме. В этой системе художественная ценность – понятие вторичное, как бы прилагающееся, но не обязательное. Разумеется, это влияет на авторов. Пытаются соответствовать, быть актуальными, пишут под премии и критиков... Мало тех, кому удаётся быть собой и не участвовать в крысиных гонках, ведь раз – и осознаёшь себя в толкающейся толпе. Помню, когда писала роман «Башмак Мнемозины», постебалась – в «Фейсбуке» задала вопрос: убивать или нет главного героя? Ну и устроили дискуссию, как в Колизее! От «убить, и особенно жестоко» и «убить, но пусть мизинчик шевельнётся» до «возмутительно, как же автор пишет, не зная, что будет с его героем!» А затем эту полемику я вставила в многослойный текст романа, написанного, кстати, в форме фанфиков, где после каждой главы помещены издевательские комменты в адрес автора.

Участники процитированной дискуссии, попав в книгу, промолчали о сем факте.

– Какую книгу из современной белорусской литературы вы посоветовали бы непременно прочитать российскому читателю?

– «Колосья под серпом твоим» Владимира Короткевича. Романтическая, загадочная, захватывающая эпопея, которая откроет для вас непривычный образ белоруса. Именно эта книга, написанная ещё в шестидесятых годах минувшего века, пару лет назад стала самой продаваемой в нашей республике.

– А что вы читаете из русской прозы? Что становится толчком к тому, чтобы что-то выбрать, прочитать? В интернете узнаёте о новинках или следите за свежими номерами толстых журналов?

– Поскольку много лет работала литературным обозревателем, и сегодня продолжаю вести свою колонку с рецензиями в газете «Звязда», стараюсь следить и за российским литературным процессом. Насколько это получается, конечно. Что-то подсказывают критические статьи на литературных порталах, лонг и шорт-листы литературных премий – здесь я поворачиваю голову вслед за всеми. В топы и рейтинги продаж стараюсь даже не вникать, это запросы книжного рынка. Понимаю, что русская литература настолько велика, что могу ухватить что-то только точечно и огромное количество замечательных книг до меня просто не дойдёт за раскрученными брендами, далеко не все из которых оправдывают шумиху. Но бывают приятные открытия, например, когда я писала в своей колонке о книге Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени», «Письмовнике» Михаила Шишкина, книге Алексея Иванова «Географ глобус пропил» и особенно о его же, но менее нашумевшем «Комьюнити», предсказавшем нашу жизнь в Сети. Запомнился жёсткий стёб «Библиотекаря» Михаила Елизарова и пронзительный «Матисс» Александра Иличевского, испытание для ханжества – «Современный патерик» Майи Кучерской. Поскольку описываются события в белорусском городке, написала о «Даниэле Штайне, переводчике» Людмилы Улицкой. Читаю Дину Рубину, переиздания Сергея Довлатова.

– Как вы относитесь к тому, что пишет о вашем творчестве критика? И достаточно ли она пишет?

– О ком-то пишу я, кто-то пишет обо мне. Отношусь спокойно и с юмором. Не могу сказать, что меня нельзя задеть. Но зацепит – и отпустит. Пытаюсь быть чуть в стороне, как учили старые художники – сделать шаг от полотна, чтобы видеть картину целиком. Кстати, я иногда говорю молодым: если твоя книга никого не разозлит, ты напрасно её написал. Вообще, интересно вычитывать о себе всякие неожиданности: о, оказывается, я вот этот смысл закладывала!

– Людмила, ваши книги выходят и в России, отдельные произведения переведены не только на русский, но и на другие языки. Писателю важно, чтобы его знали в других, не родных для него языковых пространствах?

– Это по-хорошему волнует. Слишком много дорогого для себя вкладываю в то, что пишу, чтобы изображать равнодушие, когда появляются новые читатели, когда я вижу свою книгу, например, в руках российского книжного видеоблогера из города, в котором вряд ли удастся побывать. Я ведь и хочу, чтобы из моих книг узнавали о белорусской истории, белорусском менталитете, хочу, чтобы рушились стереотипы о белорусах. Чтобы узнавали о Беларуси рыцарской, шляхетской, инсургентской, о народе, который уцелел на перекрестье дорог Европы, пережил европейские Средневековье и эпоху Возрождения, рождал гениев, многие из которых сегодня не ассоциируются с Беларусью. Мне доводилось слышать от скептиков – да кому будут интересны твои книги за пределами страны, если ты так сосредоточена на белорусской истории, это ж только «для своих», да и перевести тебя сложно. Но я хочу именно белорусоцентричностью в сочетании с общечеловеческим, гуманистическим быть интересной читателю, не знакомому с нашей культурой и историей.

завтрак аристократа

Империя перед выбором: 140 лет назад Александр III издал манифест, отсрочивший революцию

Валерий ШАМБАРОВ

14.05.2021

02-KORONATSIYA-7.jpg



140 лет назад, весной 1881-го, Россия оказалась на историческом перепутье. В каком направлении двигаться дальше — хранить традиции самодержавия или перестраиваться на рельсы западного либерализма? Вопрос стоял тем более остро, что на второй путь империя уже почти свернула, а результаты оказались сомнительными.



В эпоху Николая I держава достигла колоссальных успехов. Угроза политических переворотов миновала, зато в стране развернулись промышленная, научная, техническая революции. Бурно развивались металлургия, текстильная отрасль, машиностроение. Cтроились железные и шоссейные дороги, появился телеграф. Внедрялись новейшие образцы вооружения: морские мины Якоби, ракеты Константинова (первые в мире установки залпового огня). В то же время царя окружали носители либеральных взглядов, среди коих были и тайные масоны. Однако своей железной волей государь умел держать их в узде, направлять способности «вольнодумцев» на благо государства.

В 1855-м, в разгар войны против почти всей Европы, Николай Павлович при довольно подозрительных обстоятельствах умер (великая княгиня Мария Павловна, баронесса Мария Фредерикс, графиня Софья Толь прямо указывали на то, что его отравили). Своего наследника Александра он заранее готовил к царствованию. Но у сына не было отцовского характера, а скрытые либералы уже давно исподволь обрабатывали цесаревича — «европейским мнением», штампами западной пропаганды. Он признал поражение в войне, которого на самом деле не было: враги истекли кровью, сумев взять даже не Севастополь, а лишь его южную часть; их атаки на Балтийском, Белом морях, Тихом океане, на Николаев и на Кубань были отбиты, а в Закавказье русские наступали, взяли Карс, Баязет, Ардаган.

Мнимое фиаско объяснялось «отсталостью» России, что подвигло самодержца на радикальные реформы. Некоторые из предложенных новшеств в ту пору и впрямь назрели: освобождение крестьян, перевод армии на всеобщую воинскую повинность (то и другое готовил еще Николай I)... Однако преобразования вылились в натуральную «перестройку». Триаду «православие — самодержавие — народность» сменил другой императив: «устность — гласность — гражданственность». Цензура стала формальностью, из-за рубежа хлынула запрещенная прежде литература, забурлила деятельность либеральной прессы с оплевыванием прошлого, национальным самоуничижением, грязными сплетнями, возбуждая публику эйфорией наступивших «свобод». Посредством амнистий выпустили на свободу политических преступников, которых тут же возводили в ранг героев.

Земской реформой устанавливалось местное выборное самоуправление — так были свиты либеральные гнезда, получившие под свой контроль сельские системы образования и здравоохранения. Вводились суды присяжных, как будто призванные запутать и без того несовершенное правосудие. А реальная борьба с коррупцией если и не заглохла окончательно, то во всяком случае вперед нисколько не продвинулась. При прежнем императоре только в 1853 году под судом находились 2540 чиновников, теперь же это объявили ужасами «николаевщины», системой, при которой «уважаемых людей» арестовывали, ссылали, отдавали в солдаты. Расцвело форменное хищничество. Строительство железных дорог стали передавать в концессии частным компаниям. Возводили-то на деньги казенные, а попадала магистраль в руки концессионеров, которые, во-первых, гребли невиданные прибыли, а во-вторых, сильно завышали собственные расходы, и получалось в итоге, что государство оказывалось должно им огромные суммы. Чиновники благодаря таким сделкам и сказочным взяткам обогащались и сами становились акционерами подрядчиков.

Считалось, что реформы способствовали экономическим успехам, но правительственные либералы подстраивались так, чтобы непременно «дружить» с Западом. При Николае I отечественный рынок ограждался таможенными тарифами, в 1857 году их резко снизили. Россию затопил импорт, за пять последующих лет переработка хлопка упала в 3,5 раза, выплавка чугуна — на 25 процентов. Тем не менее в 1868-м был принят таможенный устав, еще больше снизивший пошлины (по некоторым товарам в 20–40 раз!). Поток чужеземных товаров топил российских производителей, даже оружие наша страна стала закупать за рубежом. И если уж говорить о настоящем промышленном отставании от Запада, то его обеспечил как раз период либеральных реформ. За время правления Александра II объем продукции черной металлургии вырос всего на 67%, а в Германии за то же время — на 319%.

Началось и широкое внедрение иностранных капиталов. При Николае Павловиче займы у западных банкиров почти не брали. Теперь же получали регулярно и на самых невыгодных условиях. Внешний долг достиг 5,9 млрд руб. Можно вспомнить и такие «достижения» реформаторов, как продажа Русской Америки, сдача японцам Курильских островов вообще задарма — за одно лишь согласие подписать договор, совершенно не нужный России. Хотя на Курилах уже существовали русские селения, коренные жители были православными, считали себя царскими подданными.

Либералы задолго до большевиков устроили первую кампанию «расказачивания», повели скрытную атаку на Церковь, прекратили государственное дотирование строительства храмов. Запрещалось учреждение новых монастырей, была почти уничтожена система церковно-приходских школ (под предлогом того, что на селе их готовы заменить земские школы, с либеральными учителями). Через систему образования разрушалось национальное самосознание, переориентированное на рационально-материалистическую систему ценностей, западные взгляды. Внедрялась установка на то, чтобы объявлять «реакционным» все традиционное, патриотическое, а деструктивное — считать прогрессивным.

В какой-то момент Александр II все же осознал угрозу расшатывания государства, стал ограничивать либеральную пропаганду, бездумное устремление к «свободам». Но «общественность» завопила о «реакции», «возврате ужасов николаевщины», а борцами за «свободу» выступили нигилисты, анархисты, народники, «Земля и воля», «Черный передел»... Прокатилась волна терактов.

Революционеры получали и моральную, и материальную поддержку из-за рубежа. Ротшильдами в Лондоне оплачивалась деятельность «Вольной русской типографии» Герцена. Русская интеллигенция его «Колоколом» зачитывалась. Террористы «Народной воли» получали финансирование из неведомых источников. Один из их лидеров, убийца шефа жандармов Николая Мезенцева Сергей Степняк-Кравчинский получил в Британии убежище, выпускал и пересылал на родину подрывную литературу.

На Александра II было совершено пять покушений, в то же время на разгуле терроризма играли либералы в окружении царя, внушали: силовые меры, дескать, только озлобляют общественность, нужно снова смягчить политику, пойти на новый виток реформ.

Государь поддался опять. Министром внутренних дел и председателем Верховной комиссии по борьбе с терроризмом назначил ярого либерала Михаила Лорис-Меликова. «Борьбу» тот повел очень странную: упразднил III Отделение Его Величества канцелярии, систему политического сыска, амнистировал политических преступников, выпустив на свободу агитаторов, активистов, боевиков, восстановил в университетах исключенных студентов…

Этот деятель разработал и подобие «конституции», предусматривавшей ограничение самодержавия, создание прообраза парламента, дополнение уже существовавшего Государственного совета выборными представителями земств и городов, созыв «Общей комиссии» (съезда), которая получила бы полномочия для разработки законов. Лорис-Меликов и его соратники убедили государя согласиться с данным прожектом, на 4 марта 1881-го было назначено заседание правительства для его утверждения. Но тремя днями ранее прогремели взрывы бомб, оборвавшие жизнь государя.

На престол взошел его сын Александр III — умный, волевой, богатырской силы человек, опытный военачальник (на турецком фронте умело командовал двумя корпусами). Проблемы ему достались нешуточные: убийство царя, одобренный им проект «конституции»... Либералы пытались ковать железо, пока горячо, наседали, уговаривали «увенчать здание» отцовских реформ созывом общероссийского представительного органа. А террористы выставили ему ультиматум: «Народная воля» прекратит свою деятельность при условии общей политической амнистии и выборов в народное собрание «для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни»; «Итак, Ваше величество, решайте. Перед вами два пути. От вас зависит выбор».

Но раздались и голоса патриотов. Видный правовед, историк Церкви Константин Победоносцев был близок к Александру III, когда-то преподавал ему законоведение. 6 марта он обратился к государю с письмом: «Час страшный, и время не терпит. Или теперь спасать Россию и себя, или никогда. Если будут Вам петь прежние сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надобно уступать так называемому общественному мнению, — о, ради Бога, не верьте, Ваше величество, не слушайте. Это будет гибель России и Ваша… Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Я не верю ему. Он фокусник и может еще играть в двойную игру».

Заседание совета министров по обсуждению «конституции» вместо четвертого марта состоялось восьмого. Большинство собравшихся однозначно одобрили поворот к парламентаризму. Противниками выступили Победоносцев и поддержавший его старый граф, бывший воспитатель Александра Александровича Сергей Строганов, который справедливо указал на то, что «власть перейдет из рук самодержавного монарха… в руки разных шалопаев, думающих только о собственной выгоде». И царь не утвердил проект, взял тайм-аут (или сделал вид, что обдумывает, промолчал об уже принятом решении).

Первый ответ он дал революционерам: вместо амнистий всех организаторов и исполнителей цареубийства осудили и уже 3 апреля повесили. Лорис-Меликов, военный министр Дмитрий Милютин и министр финансов Александр Абаза напомнили самодержцу о «конституции», снова принялись его убеждать. На этот раз царь открыто отверг их идеи, а проект Манифеста о своем политическом курсе поручил составить Победоносцеву.

28 апреля этот документ вынесли на обсуждение правительства. Реформаторы были ошарашены, возмущены, все их надежды перечеркивались. Возражения Александр III отмел, а в Манифесте, который он подписал на следующий день, утверждалась незыблемость самодержавной власти и защита ее «для блага народного от всяких поползновений». Царь призвал «всех верных подданных служить верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей Русскую землю, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии всех учреждений».

Константин Победоносцев государю писал: «В среде здешнего чиновничества Манифест встречен унынием и каким-то раздражением: не мог и я ожидать такого безумного ослепления. Зато все здравые и простые люди несказанно радуются. В Москве ликование… Из городов приходят известия о всеобщей радости от появления Манифеста». Что ж, здравомыслящим людям и впрямь было чему радоваться. Александр III резко выправил курс накренившегося было корабля империи, «перестройщики» получили отставку. Их места заняли верные монарху патриоты, а все государственные дела император взял под личный контроль: усилил Департамент полиции, быстро разгромил «Народную волю», свернул реформы, восстановил цензуру. Учреждались городские суды с назначаемыми судьями, усиливался контроль за органами самоуправления и общественными организациями. Ориентацию на Запад царь отверг, поставив на первое место национальные ценности. Возвращалась в обиход формула «православие — самодержавие — народность», возобновлялось финансирование Церкви, воссоздавалась сеть церковно-приходских школ. Таможенные тарифы повышались несколько раз, зато облегчалось тяготившее простой народ налоговое бремя, перераспределялось на состоятельные слои населения. Во всех сферах наводился порядок.

И вот тут в России вновь начался бурный рост экономики. Промышленное производство за 10 лет удвоилось! Железные дороги из частных рук переводились под государственное управление, в то же время строились новые — Закавказская, Закаспийская, Транссибирская магистрали. Армия получала новейшее вооружение отечественного производства. Спустя десятилетия после Крымской войны возрождался могучий флот. Все это были плоды выбора, который государь определил Манифестом от 29 апреля (11 мая) 1881 года. А еще (и это, возможно, главное) было отсрочено сползание России в пропасть революции. У страны оставались четверть века мира и относительного благоденствия.




https://portal-kultura.ru/articles/history/332882-imperiya-pered-vyborom-140-let-nazad-aleksandr-iii-izdal-manifest-otsrochivshiy-revolyutsiyu/
завтрак аристократа

Ирина Сизова Как в Сочи отдыхали первые лица страны 23.05.2021

Курортную историю Сочи обычно принято начинать с 1902 года, когда появился первый пансионат с лечением - "Светлана". У моря отдыхали крупные российские чиновники и богатые предприниматели. Правда, что сам император Николай II предпочитал Крым. Но зато после революции первые лица государства бывали в Сочи регулярно. И с их приездом связаны весьма любопытные истории, которые сохранились в городской летописи.

Тот самый санаторий, "который построил Клим" (снимок сделан летом 1968 года). Фото: РИА НовостиТот самый санаторий, "который построил Клим" (снимок сделан летом 1968 года). Фото: РИА Новости
Тот самый санаторий, "который построил Клим" (снимок сделан летом 1968 года). Фото: РИА Новости




Поэт и премьер

Что касается отдыха в Сочи первых советских руководителей 20-х годов ХХ века, то никаких документов об этом не сохранилось. Что вполне объяснимо, так как речь идет о таких фигурах, как Лев Троцкий, Григорий Зиновьев и Лев Каменев. Лишь случайно сохранилось воспоминание о сочинском отпуске председателя советского правительства Алексея Рыкова. Им мы обязаны Владимиру Маяковскому. Летом 1929 года поэт приехал в Сочи проводить творческие встречи. На вокзале его встречали поклонники.

- Какой чистенький у вас городок, - заметил по пути в гостиницу Маяковский. - Просто залюбоваться можно...

- Да это только сейчас такая чистота, - ответили ему. - В Сочи сам Алексей Рыков отдыхает, вот городские власти и лезут вон из кожи.

- Величина! - кивнул поэт.

Господи, как повернулась-то история. Именем Владимира Маяковского сейчас названы тысячи улиц. А кто помнит об Алексее Рыкове?

Ворошилов промахнулся


В 30-е годы в нашей стране был только один политический лидер - генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Сталин, который Сочи любил, многое сделал для его развития. По его решению в 1933 году на развитие Сочи-Мацестинского курорта было отпущено 1,5 миллиарда рублей. Возводились настоящие санатории-дворцы. Символом тех лет стала такая история. Первым на Курортном проспекте появился санаторий Красной армии. Лично руководивший строительными работами Климент Ворошилов уговорил Сталина приехать на открытие. Санаторий был построен в конструктивистском стиле, современно и изящно. Но Иосифу Виссарионовичу новации не понравились.

- Нет, Клим, - грустно пошутил он. - Эти казармы тебе не удались...

Климент Ворошилов онемел. А Иосиф Сталин сел в машину и сказал помощнику:

- Справа и слева постройте два классических дворца. И подарите рабочему классу...

Дворцы появились: с одной стороны - санаторий "Металлург", с другой - "Нартяжмаш", ныне носящий имя Серго Орджоникидзе. В те же годы на горе близ Мацесты стали возводить дачу для самого "вождя народов". Долго выбирали место. Решили провести конкурс на лучший проект. Победил малоизвестный тогда архитектор Мирон Мержанов, который сразу же стал великим. По его чертежам затем были построены для Сталина дачи в Кунцеве, на озере Рица, близ Гагры. Ну и в Сочи, разумеется, тоже. Кстати, дальнейшая судьба этого человека сложилась довольно трагично: он вскоре был оклеветан, осужден и семь лет провел в лагерях.

Клим Ворошилов (второй справа) не сразу понял, каким именно видит Сталин отдых рабочих в Сочи. Фото: РИА Новости



Буквы на овоще

Как теперь известно, еще один генсек - Леонид Брежнев - свой официальный отпуск часто проводил в Крыму. А вот отпуск же для души и тела у него выдавался дважды в году: в марте-апреле, а затем в сентябре-октябре. Все это время глава страны жил в Сочи, на даче "Бочаров ручей". Очень помогали Леониду Ильичу знаменитые здешние мацестинские источники. Рассказывают, что во время первой процедуры он едва вошел в ванную комнату с помощью охранника, а вышел из нее самостоятельно, да еще и подпрыгнул в коридоре.

С Брежневым в городе у моря однажды произошла забавная история. Точнее, едва не произошла. На госдачу, понятно, доставлялись самые свежие фрукты и овощи. Как-то раз привезли партию баклажанов из адлерского совхоза "Восход". Позже выяснилось, что собирали их ребятишки из подшефной школы. Представляете, какое удивление появилось на лице начальника охраны Генерального секретаря ЦК КПСС, когда он прочитал на одном из баклажанов коротенькое нецензурное слово, выцарапанное перочинным ножичком. Скандал - грандиозный! Занимались этим вопросом все секретари Сочинского горкома партии лично. Автора надписи, разумеется, не нашли, а вот приглядывавшего за ребятишками молодого агронома из "Восхода" с работы сняли.

В Сочи же, кстати говоря, в первый раз было объявлено, что Леонид Ильич в стране уже ничего не решает. Случилось это так. Группа местных врачей попыталась передать генсеку жалобу на произвол городских властей. Нашли лазейку - через массажистку на даче. Однако жалоба была перехвачена.

- Запомните, Леонид Ильич на отдыхе ничего не решает! - заявили врачам его помощники. - Не приставайте с мелочами...

А в это время в истории нашей страны наступал уже новый этап. Строилась правительственная дача в Крыму, в Форосе. Но это, как принято говорить, уже совсем другая история..

.

Глазами гостя

"Волна, как бабочка морская"

Сочи смог вдохновить Пабло Неруду на создание маленького шедевра. Фото: РИА Новости



Знаменитый чилийский поэт лауреат Нобелевской премии Пабло Неруда в 1962 году путешествовал по СССР. И Никита Хрущев дал негласную команду: обязательно хоть чем-нибудь его удивить. Так Неруда оказался на недельном отдыхе в Сочи. И поэта стали удивлять. На экскурсии в парке "Дендрарий" показали растения, привезенные из экзотических стран. Но стоило гиду прикоснуться к стволу самой уникальной пальмы, как гость с чисто крестьянской гордостью замечал: "Такие есть и у нас в Чили. И эти - тоже. И вон те..." Не особо впечатлили его и санатории-дворцы. А про новенькие районы сочинских "хрущобок" и нечего говорить. И вот уже упакованы чемоданы, заказана машина. Последний взгляд на море из окна гостиницы. И вдруг... Боже! Какая красота! Неруда потянулся за карандашом. Через несколько минут появились строки замечательного стихотворения "Свет Сочи":

Сегодня в чаше Сочи столько света,

Он плещет через край, слепит глаза:

своих лучей сберечь не может море

под неподвижным циферблатом

неба,

и лишь волна, как бабочка морская,

без устали порхает над песком,

над целомудрием воды и камня,

где соль и солнце трогают друг друга,

как два нагих бессмертных

божества.

Такие дни в Сочи бывают очень часто. И их красота удивила даже Неруду - поэта, умевшего лучше всех в мире находить слова для создания образов разных стран и городов.



https://rg.ru/2021/05/18/reg-ufo/kurort-s-istoriej-kak-v-sochi-otdyhali-pervye-lica-strany.html

завтрак аристократа

Геннадий Евграфов Пострадавший от Сталина Каплер 19.05.2021

«Английский шпион» и возлюбленный дочери Сталина создал «Лениниану» одним из первых


алексей каплер, сталин, шпионы, ленин, александр довженко, ссср, революция, михаил ромм, светлана аллилуева, гулаг, телевидение

Сталин в фильмах по сценарию Каплера такой же вождь революции, как и Ленин. Кадр из фильма «Ленин в 1918 году». 1939




Путь в кино («Арсенал» и «Право на женщину»)

Алексей Каплер был неважнецким актером – он снимался в проходных фильмах. Когда понял, что ни Борисом Бабочкиным, ни Игорем Ильинским ему не быть, развернулся и уехал из Петрограда в Одессу по приглашению самого Александра Довженко – чтобы не играть в кино, а кино ставить. Довженко знал его по ФЭКС (фабрика эксцентрического актера), которую он основал с Леонидом Траубергом в 1921 году. Талант заметил и взял в помощники. Мастер как раз запускался с «Арсеналом» (1927), в котором хотел рассказать о январском восстании на Украине: о тех, кто был за советскую власть, – против тех, кто был против. Большевики Центральную раду Украинской Народной Республики победили – и в кино, и в жизни. Восстание началось на знаменитом заводе «Арсенал», в феврале все кончилось, и Украина стала советской.

Амбициозный Каплер провести всю оставшуюся жизнь в подмастерьях не собирался – переехал в тот самый Киев, где разворачивались основные события «Арсенала» и где ему дали возможность снять свой первый фильм «Право на женщину» (1930). В картине не было революции, был бунт – героиня восставала против мужа, запрещавшего ей учиться, она забирала ребенка, уходила от тирана, ребенок умирал, но, несмотря на все горестные перипетии, с избранного пути не сворачивает, овладевает знаниями и в конце концов становится врачом. Этакая третьеразрядная поделка в духе соцреализма.

Почему на «Украинафильме» фильм объявили «упадническим», сейчас понять трудно, никакого «упадка» в картине не происходило, тем не менее спорить с начальством, которому всегда виднее, было бесполезно, начинающий режиссер Каплер понял, что плетью обуха не перешибешь – с «Женщиной» он не угадал, развернулся… и ушел в сценаристы. Что позволяло остаться в кино.

Успех и слава (от «Ленина» до «Человека-амфибии»)

Каплер хотел славы и признания, что для любого творческого человека, чтобы он ни делал – сочинял стихи, рисовал натюрморты, ставил спектакли или писал сценарии, – естественно.

Слава обрушилась на него в 1937-м после выхода на экраны фильма режиссера Михаила Ромма «Ленин в Октябре». Тема Ленина, которому наследовал его ученик Сталин, была святая, за тем, как она раскрывается в искусстве, из-за высоких стен Кремля следило само политбюро.

Когда он брался за сценарий, прекрасно понимал, что рискует – если бы экранное воплощение вождей (вместе с Лениным главным героем картины был Сталин) хоть чем-то не понравилось «ученику», превратившемуся к тому времени в «отца и учителя», он мог отправиться за Можай, то бишь в Воркуту, в 1937 году, а не в 1943-м. Но он рискнул – картина о «Ленине вчера» Сталину, ставшему «Лениным сегодня», понравилась. Наверное, потому, что Каплер написал лучшего друга советских физкультурников, железнодорожников, механизаторов, колхозников и т.д. (а Ромм снял) так, что выходило, что именно он, а не Троцкий (который как был «иудушкой», так «иудушкой» и остался) вместе с Лениным устроил революцию – даже тираны падки на лесть, а лести в фильме было предостаточно.

И тогдашний не шибко искушенный в истории народ наконец-то из кино, которое в Советском Союзе являлось самым важным из всех искусств, мог узнать, кто был настоящим вождем в Октябре 1917 года. Потому что у Каплера и Ромма Ленин был только теоретиком восстания, а Сталин им руководил. И если бы не «чудесный грузин», то, кто знает, может быть, революция захлебнулась, и эксплуататоры трудового народа так бы и продолжали пить кровушку из этого самого народа.

Так что фильм оказался верным и правильным, и историческая неправда (которой там было хоть отбавляй) на долгие годы для миллионов советских зрителей стала единственной правдой о революции.

На волне успеха Каплер написал сценарий к фильму «Ленин в 1918 году», который снял все тот же Ромм (оба вошли во вкус), опять угадал в трактовке исторических событий и потому вошел в обойму самых знаменитых советских кинематографистов.

Успех и слава, о которых мечталось в 20-е, пришли в 30-е годы. Когда за фильмы о вождях давали ордена (в 1938-м «За Ленина в Октябре» сценариста Каплера, режиссера Ромма и актера Щукина за роль Ильича наградили орденом Ленина) и осыпали премиями (в 1941-м за оба фильма оба получат по 100 тыс. Сталинской премии – огромные по тем временам деньги).

Когда началась война, Каплер ушел на фронт, много и талантливо снимал для военной кинохроники. Когда война закончилась, вернулся в художественное кино. Второй успех и слава пришли в 60-х после «Человека-амфибии». На картину с Владимиром Кореневым в главной роли народ валил, как когда-то на «Ленина в Октябре» с Борисом Щукиным.

Может быть, потому, что Ленин в какой-то степени тоже был Ихтиандром, а вовсе не грибом, как считал Сергей Курехин.

Правда, советские люди об этом не догадывались.

«Из твоего окна видна стена Кремля…» (учитель и ученица)

«Бывают странные сближения», – писал Пушкин. В случае Каплера – более чем. В двух сценариях к фильмам о Ленине оказалось, что больше о Сталине. Который и сыграет в его жизни нехорошую роль.

Каплер встретился с дочерью вождя Светланой в конце октября 1942 года в Зубалове на даче вождя, куда привез его сын все того же вождя (извините за такую тавтологию) Василий. Несмотря на войну, всесильный в ту пору полковник ВВС чуть ли не каждый день устраивал пьяные застолья и танцы под радиолу. В Зубалове собирались известные спортсмены, актеры, друзья-летчики. Ели-пили, ухаживали, как сказали бы сегодня, за девушками с низкой социальной ответственностью, которых в те времена называли девицами легкого поведения. Но бывали на даче и идейные комсомолки. Не раз приезжала к брату и сестра.

В этот хмурый осенний вечер 38-летний военный документалист и 16-летняя школьница не произвели впечатления друг на друга. Но вскоре, оказавшись в Гнездниковском переулке, где устраивались просмотры фильмов, встретились и заговорили старые знакомые. Каплер умел не только хорошо писать для кино, но и хорошо о кино говорить – он был красноречив, девочка растаяла и смотрела ему в рот…

Она была дочерью небожителя, вождя, Верховного главнокомандующего, а он – сыном коммерсанта, киевского купца первой гильдии. Она была ученицей московской 25-й образцовой школы, а он – сценаристом Всесоюзного комитета по делам кинематографии.

Их потянуло друг к другу, она влюбилась – он потерял голову. Они начали встречаться. Он приходил к школе, где она училась, и у нее сжималось сердце. А потом они бродили по замерзшим в эту холодную зиму залам Третьяковки, ходили смотреть спектакли и фильмы этой военной поры. Он учил ее разбираться в искусстве, кино и поэзии, и ей не хотелось с ним расставаться, даже ненадолго, а хотелось вот так шататься по заснеженной Москве и слушать этого искреннего открытого человека. Он приносил ей книги Хемингуэя, книги о любви, старые затрепанные томики со стихами полузапрещенной Ахматовой и запрещенного Гумилева. А потом уехал в Сталинград под пули и взрывы гранат.

В конце ноября 1942 года в «Правде» она прочитала «Письмо лейтенанта Л. из Сталинграда. Письмо первое», подписано оно было так: «Спецкор Алексей Каплер». Прочитала и ужаснулась – из него можно было понять («Сейчас в Москве, наверное, идет снег. Из твоего окна видна зубчатая стена Кремля…»), кому оно адресовано. И, будучи дочерью своего отца, мгновенно поняла, что будет после того, как отец развернет газету, – ему уже докладывали о ее «странном поведении», и однажды он намекнул ей, что она ведет себя недопустимо. Но она к его словам не прислушалась и продолжала вести себя как вела…

Бесстрашный кинохроникер вернулся под Новый год. Они встретились, и она, влюбленная в него, предчувствуя, чем все это может кончиться, умоляла больше не видеться и не звонить друг другу. Они не виделись несколько недель, а затем она не выдержала и позвонила. И все закрутилось по новой…

Но за ними продолжали следить и докладывать куда надо. И однажды лейтенанту Каплеру позвонил полковник Румянцев (замначальника охраны вождя Власика). Полковник предложил лейтенанту уехать из Москвы куда глаза глядят. Армейский лейтенант послал полковника НКВД к черту, читай – в лице Румянцева самого вождя.

Так пишет в своих воспоминаниях «Двадцать писем к другу» Светлана Аллилуева.

Хотите верьте, хотите нет.

Если это соответствует действительности, то лейтенант был наделен какой-то необыкновенной храбростью, а может, чувство любви притупило чувство опасности.

Так или иначе влюбленные встречались еще целый февраль, пока он все-таки не решил уехать из Москвы в командировку на съемки своего нового фильма. Но…

«Английский шпион» («У него кругом бабы…»)

В начале марта между отцом и дочерью состоялся разговор. Обычно сдержанный и на слова, и на эмоции Сталин был в гневе, с трудом подбирал слова. Он сказал, что ему все известно, что все телефонные разговоры записаны, и потребовал все письма «писателя». «Писателя» произнес с каким-то непередаваемым презрением, затем, взяв себя в руки произнес: «Твой Каплер – английский шпион, он арестован!»

Это был приговор.

Она только сумела выдохнуть: «А я люблю его!»

Светлана вспоминала: «Любишь!» – выкрикнул отец с невыразимой злостью к самому этому слову, и я получила две пощечины – впервые в своей жизни… «Идет такая война, а она занята!..» И, взглянув на меня, произнес то, что сразило меня наповал: «Ты бы посмотрела на себя – кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура!» И ушел к себе в столовую, забрав все, чтобы прочитать своими глазами» (Двадцать писем к другу, 1967).

Этот психолог знал, чем добить дочь. Он сломал ее не тем, что «твой Каплер – английский шпион» (это потом она осознает, что это приговор). Он сломал ее, когда ей, совсем юной, с неокрепшей психикой, сказал – посмотри на себя, кому ты нужна. Она посмотрела и увидела себя никому не нужной, некрасивой грузинской девочкой…

(Рас)плата за любовь (пять лет Воркуты)

Сталин говорил дочери правду – 3 марта 1943 года сценарист фильмов «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», лауреат Сталинской премии Алексей Каплер был арестован.

Открыли дело № 6863 и приступили к допросам. Следователям строго-настрого было приказано ни в коем случае не упоминать имена ни Светланы, ни Василия. На допросах выяснилось, что сестра арестованного после революции эмигрировала за границу, проживала в Германии, а затем во Франции, а сам арестованный, «являясь антисоветски настроенным человеком, в своем окружении вел враждебные разговоры и клеветал на руководителей ВКП(б) и Советского правительства. В период Отечественной войны… неоднократно высказывал свои панические и пораженческие настроения и с антисоветских позиций критиковал политику партии и мероприятия органов Советской власти. В 1942–1943 годах… поддерживал подозрительную по шпионажу связь с американскими корреспондентами Шапиро и Паркер».

Правда, в справке на осужденного от 16 марта 1944 года следователь, который вел дело, указал, что «в предъявленном обвинении Каплер А.Я. виновным себя не признал».

Но какое в те годы имело значение: признал – не признал.

Бывшему орденоносцу впаяли статью 58.10 часть II (антисоветская агитация), объявили «английским шпионом», запихнули в «столыпин» и по тундре, по железной дороге отправили в исправительно-трудовой лагерь Воркутлаг валить лес для страны.

В созданном Сталиным параноидально-шизофреническом мире могло случиться что угодно, с кем угодно, когда угодно.

Сегодня ты лауреат Сталинской премии I степени за фильмы о Ленине и гордо носишь на лацкане пиджака орден с его профилем – завтра ты «английский шпион» (американский, французский, японский, да хоть агент румынской Сигуранцы), восхваляешь мощь германской армии, выражаешь сомнение в победе Красной армии.

В Воркуте заключенные валили не только лес, но и добывали уголь, и интеллигент Каплер мог бы погибнуть, как погибали тысячи других политзэков, если бы в начальниках лагеря не ходил генерал Мальцев. Выходец из Донбасса проявил участие к уроженцу Киева. Кроме всего генерал покровительствовал искусству и, видимо, посчитал своим долгом облегчить жизнь сценаристу известных фильмов. Он освободил его от работ, позволил покидать территорию лагеря и помог устроиться в городе фотографом.

«Шпион» отсидел свой срок от звонка до звонка. И после освобождения в 1948 году выехал в Киев, к родителям. В Москве не то что жить – появляться ему было запрещено.

Но Каплер запрет нарушил. И появился в Москве. В столице ему дали пробыть всего лишь день. На другой его арестовали. Сняли с поезда, открыли второе дело № 1225, обвинили в том, что, незаконно прибыв в Москву, «пытался установить свои прежние троцкистские связи» (очевидно, с Фадеевым и Симоновым, которых он сумел повидать), и приговорили к пяти годам лагерей. На этот раз отбывать срок его отправили в Инталаг.

На свободу он вышел только после смерти Сталина.

Прямой эфир («Зовите меня просто Васей»)

В 60-е, как когда-то в 20-е, он вновь круто изменил свою жизнь – ушел на ТВ, стал вести «Кинопанораму» и в течение нескольких лет сделал ее одной из самых популярных телевизионных передач своего времени.

Когда показывали «Кинопанораму», я не согрешу против истины, если скажу, что почти весь взрослый советский народ приникал к своим допотопным (по сравнению с нынешними) телеприемникам.

Каплер любил кино – знал его назубок. Живо, доходчиво и на доступном миллионам телезрителей языке, у которых развлечений было раз-два – и обчелся, рассказывал о фильмах, которые снимались в Советском Союзе и за рубежом. А рассказчиком он был великолепным – как вспоминал Сергей Юткевич, его импровизациями в Одессе заслушивался сам Бабель.

Вы не поверите, но передача шла в прямом эфире. Ведущий вел себя абсолютно естественно, как собеседник за вашим столом на вашей кухне. Возникало ощущение, что он обращается непосредственно к каждому сидящему перед телевизором. В отличие от многих коллег он не боялся думать, размышлять и импровизировать в прямом эфире – образования и интеллекта было выше крыши. Человек с юмором, он позволял себе на сплошь официозном советском телевидении шутить с собеседниками. Делая свою «Кинопанораму» максимально приближенной к тем, кто сидел по ту сторону экрана.

Однажды одна из собеседниц, оговорившись, назвала его Александром Яковлевичем, потом смутившись, замолчала, на что ведущий мгновенно среагировал: «Ничего, ничего, зовите меня просто Васей!» Гостья улыбнулась, пришла в себя, и передача продолжилась, как и было задумано.

Своего рода это было восстание против официоза. Каплер не вписывался в обычные предписанные начальством советские рамки поведения на ТВ. Но его терпели – телезрители не только писали, но и звонили в Останкино, одобряли и поддерживали передачу.

Но вскоре прямые эфиры закончились – не по распоряжению сверху, а по инициативе самого Каплера, потому что иногда из-за гостей, больше любивших поговорить не столько об искусстве, сколько о себе в искусстве, приходилось жертвовать многими сюжетами. В то же время, когда перешли на запись, стали резать отснятый материал – выбрасывали «неблагонадежные» сюжеты, вмешивалась в состав гостей.

В 1972 году ему надоело терпеть вмешательство цензуры, он хлопнул дверью и ушел с телевидения, которое прославило его на всю страну и сделало знаменитым.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-05-19/12_1078_kapler.html

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве


Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Н.Н.Каразин   

Из походных записок линейца



Зара-Булакские высоты



В эту ночь мало кому довелось спать: всем было работы вдоволь, и над просторно-раскинутым лагерем стоял гул смешанных голосов и движения.

Только с наступлением совершенной темноты прекратилась беспокойная перестрелка с неприятельскими наездниками; а еще с раннего утра, чуть забрезжил рассвет, появились на горизонте эти джигиты и, как мухи, усеяли все окрестные холмы, сдвигаясь все теснее и теснее, охватывая почти непрерывной дугой наш лагерь.

Стрелки целый день сидели в канавах и дождевых рытвинах, в которых тут не было недостатка, не допуская назойливых всадников слишком уж близко подбираться к бивуакам, и уже не один увлекшийся тюркмен поплатился жизнью за свою горячность, подвернувшись под пулю шестилинейной винтовки.

К ночи неприятель скрылся; все всадники словно сквозь землю провалились, и усталая цепь наших стрелков свернулась, оставив на всякий случай в удобных местах небольшие секреты[4].

Ночь была теплая и туманная; густой пар стоял над извилиной Нурупая и над низменными, сырыми садами и огородами Катта-Кургана. Серая масса городской цитадели неясными очертаниями выдвигалась из-за деревьев. По трем дорогам, ведущим к городу, ползли, словно громадные змеи, бесконечные обозы: отправляли в безопасное место раненых, больных и все излишние тяжести. Двухколесные арбы, нагруженные до невозможности, скрипели на несмазанных осях; с треском дребезжали ветхие мостики под непривычной тяжестью; взад и вперед, путаясь между повозками, сновали верховые; по сторонам дороги, между темными кустарниками, белелись рубашки пешего конвоя. Крики арбакешей, брань на все лады, повелительные возгласы, полупьяный смех и заунывные туземные напевы смешивались с ревом верблюдов и с пронзительными воплями ишаков.

Красные пятна костров, расположенных по берегу реки, длинными столбами отражались в воде; черные фигуры окружали эти пятна, ворочая в грудах раскаленных угольев длинными сучковатыми жердями. Густой дым боролся с туманом, и в воздухе несло по ветру кухонным чадом. Хотели еще до рассвета приготовить для солдат чего-нибудь горячего, благо под руками было достаточно некупленного мяса. Опытные фуражиры нагнали к лагерю всякого скота, и рогатого, и безрогого, и между повозками обозов неподвижно лежали трупы быков.

У самой дороги, при въезде в разрушенный до основания Чаганак[5], рота солдат усиленно работала китменями и мотыгами, проделывая дорогу для проезда тяжелых батарейных орудий. Дружно взмахивались и опускались тяжелые инструменты; пар валил от потных рубах; с глухим грохотом, поднимая облака пыли, рушились глиняные стены… «Проворней, ребята, проворней!» – покрикивало, сидя в сторонке, усатое начальство; и судорожно, порывисто закипала притихнувшая на минуту стукотня, и солдаты, поплевывая на руки, вскидывали глазами в ту сторону, где искрились красные точки закуренных сигар и откуда несло аппетитным букетом маркитанского рома.

– Батюшки!.. Словно обжег проклятый… – вдруг раздается в толпе работающих, и солдатик выпускает из рук тяжелый китмень, хватаясь за ногу, обутую в дырявый сапог: он наступил в темноте на скорпиона, а эти ехидные насекомые во множестве гнездяется в трещинах стен жилых и нежилых строений.

– Пожалуйста, чтобы были люди у лазаретных фур, – горячо говорил кому-то какой-то приземистый доктор, неловко скорчившись на казачьем седле. – А то, как и в прошлый раз, ни души… ну как есть, ни души; согласитесь, что не могу же я один с фельдшерами…

– Варгушин!.. Где ты там, скотина, пропал с чайниками?.. – вопит кто-то из-под палаточного навеса.

– Всех адъютантов к генералу…

– Ни одной карты… это удивительно!.. Даму бьет, девятку бьет, и пошел, и пошел…

– У меня в роте половина людей перепилась, – говорил за стеной густой бас, – я уже велел, чтобы их в арыке отмачивали.

– Дементьев убит, Мамлыгин тоже, а Савельеву, братцы мои, голову, как есть, до самых мозгов рассадили…

– До мозгов, ишь ты!.. Что же, помер?..

– Ершов сказывал, что мычит еще; голосу, то есть настоящего, не подает, а мычит…

– Мы две цыганки черно-о-о-кие! – завывал чей-то тенор…

– Мы за неверрррность готовы кровь пролить! – подхватывал тот самый бас, который говорил, что у него полроты перепилось.


Шипя, прорезала темноту огненная лента ракеты, громко хлопнула она в воздухе; эхо подхватило удар и понесло его по окрестным холмам, дробя в бесконечных перекатах. Барабаны в разных местах лагеря глухо забили подъем. Зазвенели казачьи трубы и шарахнулись в коновязях стоявшие до сих пор спокойно артиллерийские лошади.

Беспорядочный говор и шум на секунду затих при первых звуках тревоги, и снова закипел и разлился по всему лагерю, но совершенно в другом тоне: прежней неопределенности и беспорядочности уже не было; слышно было, что всякий знает, куда бросаться и что делать. Опытное ухо могло бы смело разобрать, что и в каком месте лагеря творится.

Над горизонтом, между двух громадных карагачей, поднимался огненный серп последней четверти луны – ее-то мы и ждали, чтобы начать выступление. Стало холоднее, и звезды ярче заблистали на темном небе. Туман поднялся выше и расплывался в свежем воздухе. Где-то далеко закричал петух, ему неожиданно ответил, хлопая крыльями, петух на ротной повозке; шарахнулись испуганные кони… «Ишь, леший!» – произнес конюх солдат и замахнулся кнутом на усердную птицу.

Долго вытягивались войска на дорогу, снявшись со своих бивуачных позиций. Лошади, тяжело дыша, волочили пушки, колеса которых без стука ворочались в густой пыли, доходящей почти до колена. Надо было подняться на довольно крутую гору по узкой улице между разрушенных сакель Чаганака.

– Подхватывай, братцы, подхватывай!.. – кричали выбивающиеся из сил артиллеристы, и солдаты, забросив ружья за плечи, хватались за станины и за постромки. – Ну, еще! Ну, еще маленько… Разом!..

Лошади, готовые уже остановиться, снова натягивали уносы и порывистыми прыжками выносили на гору свою тяжелую ношу.

На вершине обрыва, рисуясь темными силуэтами на небе, стояла конная группа: это был командующий войсками со свитой. Пониже в беспорядке теснились конвойные казаки, белые конские морды и светлые тряпки значков мелькали там и сям в темноте.

Гуськом, друг за другом, медленно ползли в гору темные массы, раскачивая своими громадными вьюками, заражая воздух таким отвратительным запахом, свойственным исключительно только одним верблюдам, что солдаты невольно зажимали носы и отплевывались.

Беспорядочными толпами казаки выбирались на дорогу, и густые тучи пыли неслись вслед этим конным массам.

А сзади, на местах брошенных бивуаков, вдруг запылали яркие огни и поднялось пожарное зарево: это отсталые позажигали весь брошенный хлам и остатки топлива, запасенного широкой, нехозяйской рукой. Не доставайся, мол, ни нашим, ни вашим: таково уж здешнее, туркестанское правило.

Голодные собаки, не те, которые всегда во множестве прикармливаются солдатами и составляют ротную собственность, – эти никогда не бывают голодны, и в настоящую минуту они весело снуют между ногами пехотинцев, – а совсем другие собаки, Бог весть откуда набежавшие, поджав хвосты, робко озираясь, оскаливая зубы при приближении себе подобных, шныряют по лагерю, подбирая все, что только годится в снедь. Бродят в темноте и какие-то человеческие тени – полуголые, также робко, по-собачьи озираясь и судорожно бросаясь на какую-нибудь тряпку, кинутую солдатом за совершенной негодностью.

Мало-помалу выбрались-таки совсем на дорогу. Даже обозы вытянулись, и лошади бодрее поволокли повозки по относительно ровному пути.

Наконец, разместились все, где кому следовало быть по предварительному распоряжению: кому нужно было идти вперед – те прошли; другие, сойдя с дороги, дожидались в стороне своей очереди. Даже, несмотря на темноту, можно было заметить, как из хаоса, беспорядочно волнующегося еще там, где только что оканчивался подъем, образовывалось что-то похожее на движущуюся армию. К тому же перед рассветом поднялся довольно сильный ветер и относил в сторону пыль, поднятую тысячами людских и конских ног, и дышать стало свободнее, да и можно было видеть сколько-нибудь ясно, что делается по сторонам, не так, как внизу, где положительно приходилось идти ощупью.

Почти сутки, проведенные без сна, оказывали свое действие на всех; едва только окончилась лихорадочная суета сборов и подъема и началось относительно покойное походное движение, как стала одолевать всех сонливость, которую невозможно было разогнать ничем. Пробовали песни петь, затягивали песенники: «Как султан турецкий захотел с Россеей воевать», но на этом и оканчивалась их энергия, а уже на словах: «стал он войско собирать…» совсем затихла песня, и солдаты, спотыкаясь, клевали на походе носом и вздрагивали, широко раскрывая и протирая грязными пальцами свои осовелые глаза. Казаки – так те совсем спали на своих покойных седлах, со свистом прихрапывали и даже бредили во сне; один рыжебородый урядник даже про какую-то тетку Дарью вспомнил, да вдруг, как сноп, с седла повалился и заорал на всю сотню, спросонья должно быть: «Голубчики, режут!..»

Забелелась на востоке полоска утренней зари, одна за одной потухали звезды, уступая более яркому свету. Ветер усилился, и неприятная дрожь пробежала по спинам, забираясь в холщовые солдатские рубахи.

Исторические события, предшествовавшие настоящему дню, сложились следующим образом: все наши силы, которыми мы располагали в 1868 году для похода в бухарские пределы, разделились на две массы: одна расположена была под Катта-Курганом для наблюдения за тем, что делается со стороны Бухары, другая же – и самая главная – занимала Самарканд с самого дня его сдачи, т. е. с 1 мая. Отсюда предпринимались разные более или менее удачные экспедиции в горы, к Ургуту и к Кара-тюбинтскому ущелью, но экспедиции эти не принесли никаких существенных результатов. Все горные народы восстали чуть не поголовно и двинулись к Самарканду; к тому же получено было известие из Катта-Кургана, что эмир со своими главными силами остановился не более как в двенадцати верстах от города и что войска наши там недостаточно сильны, чтобы предпринять против него что-нибудь решительное. Тогда командующий войсками, оставив в Самарканде небольшой гарнизон, со всеми остальными силами направился на помощь катта-курганскому отряду и, дав войскам отдохнуть после похода один день, предполагал напасть на эмира, разбить его и, таким образом, иметь перед собой только одного противника, именно Шхарисябского бека с его горными союзниками. Так вот, значит, мы теперь шли разбивать эмира, а где он находился и в каких силах, мы положительно не знали; существовало множество самых разнообразных предположений, но только ничего положительно верного. Массы конных тюркмен, киргизов и разного сброда, являвшиеся аккуратно с рассветом в виду нашего лагеря и исчезавшие с темнотой наступающей ночи, ясно говорили о присутствии невдалеке значительных неприятельских сил, около которых группировались эти подвижные массы, но в чем заключались эти силы, мы, как я уже сказал, не знали ничего приблизительно.

Впрочем, мы почему-то не сомневались в успехе; никогда еще, во всех наших среднеазиатских походах, не собирались русские войска в таких крупных массах, как в настоящем случае: насчитывалось до трех тысяч человек – разного оружия, а эта цифра, по здешним войскам, считается весьма солидной.

Скоро рассвело окончательно, и на востоке появился сквозь пыль и туман мутный беловатый круг восходящего солнца.

Ветер дул порывисто, без всякого определенного направления. Справа и слева, спереди и сзади неслись на нас пыльные тучи, местами поднимались к небу винтообразные столбы степных смерчей; и по мере того, как солнце поднималось все выше и выше, наступала удушливая жара, сменявшая ночную прохладу.

Вот к завываниям ветра начали примешиваться какие-то живые звуки: казалось, что в пыльных тучах несутся со всех сторон одушевленные существа, такие же крылатые, так же неуловимые, как степной ветер, с воем которого слились их заунывные вопли.

Там и сям замелькали неопределенные черные точки: больше, и больше, и живая лента, прерываясь в тех местах, где гуще клубилась степная пыль, и яснее очерчиваясь там, где проносилась струя жаркого ветра, охватывала мало-помалу наши походные колонны.

Быстро приближались эти точки, росли по мере своего приближения, и можно было различать уже что-то похожее на всадников, но точки эти внезапно разрешались беловатым клубочком дыма и исчезали из глаз, прежде чем успевал долететь до слуха сухой звук ружейного выстрела.

Чу! Далеко сзади послышались глухие удары… Один, другой… Два разом… Это заговорили в арьергарде наши пушки. Пользуясь растянутостью наших обозов и малочисленностью прикрытия, которое не превышало трехсот человек, тюркмены вплотную насели на наши хвосты и произвели страшный переполох в обозных вереницах. Подгоняемые непрерывными ударами плетей, тощие лошади, запряженные в арбы, собрали последние усилия и, несмотря на тяжесть груза, пустились вскачь, чтобы из растянутых караванов сплотиться в более сплошную массу, которую удобнее было бы прикрывать небольшим числом нашей пехоты. Перепуганные выстрелами верблюды, не жалея своих окровавленных ноздрей, рвались со своих волосяных привязей. А неприятельские наездники все ближе и ближе подскакивали к обозу и своими длинными, гибкими, как хлысты, бамбуковыми пиками чуть не ссаживали с седел оторопелых арбакешей.

Вот высокая, длинноногая белая лошадь, до сих пор довольно благополучно тащившая свою арбу, крытую полосатым киргизским ковром, замялась, попятилась назад и стала. Смуглый сарт, в засаленной тюбетейке и изорванном бумажном халате, усиленно заработал голыми пятками по тощим бокам заупрямившегося коня.

– Чего стал, леший… – налетел на него уральский казак. Из-под ковра выглянула испуганная личность в белом кепи на стриженой голове; в руках у нее была форменная офицерская сабля, вся заржавленная, дребезжащая в костлявых руках своего владельца.

– Постой, каналья… ты у меня пойдешь… пойдешь… пойдешь.

И он принялся сверлить под хвостом несчастной лошади.

Ударило задом бедное животное, взвилось на дыбы, рванулось и понеслось в карьер, прыгая через водомоины.

Маленькая азиатская пулька шлепнулась о седло одного верблюда; тот пошатнулся и упал на колени; другой оторвался от него и, тяжело разворачиваясь, неуклюжей рысью побежал в степь как раз к неприятельским всадникам. Несколько казаков поскакали за ним, но тотчас же вернулись, благоразумно уклонившись от опасности поздороваться с пикой тюркмена.

– Пропали наши сухари! – говорил один пехотинец другому, видя, как всадники тотчас же окружили добычу.

– Что же, нешто он им на пользу, – отвечал товарищ, – потому как наши сухари без привычки никак жрать невозможно!

– Эвось, поволокли его сердечного!

– Берегись!.. Ах ты, проклятый, чуть-чуть не ссадил… Погоди-же ты…

Солдат приложился…

– Стреляй по красному!

– Есть. Эх, мимо, никак… Нет, гляди-ко, валится… Валится… Бац… Готов, значит.

И солдат пытливо поглядывал вдаль, вскинув свой штуцер и роясь в глубоком кармане красных кожаных шаровар, где он отыскивал ружейный капсюль, завалившийся между сухарными крошками.

Кое-как, с большими усилиями, удалось собрать бесконечный обоз во что-то похожее на громадный, движущийся квадрат, защищать который было несравненно удобнее. Неприятельская кавалерия стала держаться поодаль, коль скоро оборона приняла более правильный характер. Из-под войлочных верхов повозок повылезали на свет Божий разные личности, благоразумно укрывавшиеся до сих пор от опасности попасть под удар закатанной в свинец глиняной пульки, которыми обыкновенно стреляют из фитильных пищалей, или, в крайнем случае, под тонкое, как ножка циркуля, острие тюркменской пики.

А пыль поднималась все гуще. Сквозь эту пепельную подвижную завесу едва можно было различать влево от дороги неопределенные очертания волнообразных холмов, из которых один, средний, поднимался значительно выше прочих, изогнувшись седлом почти на самой вершине. Это были Зарабулакские высоты. Впереди чуть виднелись группы сакель деревни Зара-булак, а над ними широкие, развесистые вершины деревьев.

Авангард наш прошел уже мимо высот и скрылся за саклями. До сих пор, кроме неотвязных групп неприятельской кавалерии – групп, к которым как бы они ни были многочисленны, туркестанские пехотинцы привыкли питать глубочайшее равнодушие, – мы ничего не встречали. Правда, мы пристально всматривались в ту туманную черту, в которой рисовалась в пыльном воздухе вершина главной зарабулакской возвышенности: нам казалось, что эта едва заметная кривая линия, словно колыхалась, словно вся она была покрыта чем-то живым, и это живое группировалось по временам в длинные красноватые массы. Нам особенно подозрительным казался этот оттенок, весьма близкий к цвету курток регулярных войск эмира Мозофара-Эддина. Мы даже замечали что-то похожее на большие треугольные знамена, которые на своих длинных древках, как тени, веяли над этими линиями.

Скоро мы были выведены из недоразумения.

Прежде чем долетел до нас глухой гром пушечной канонады, мы увидели, как вся поверхность холмов покрылась клубами белого дыма. Какие-то тяжелые снаряды со стуком падали между наших колонн и зарывались в мягком грунте. Бичуя воздух, звеня и дребезжа, пронеслась картечь высоко над белыми кепи пехотинцев… Понятно стало всем, в чем было дело: мы прошли мимо позиции бухарских войск, которая очутилась у нас с левой стороны и поспешила приветствовать нас весьма оживленным и энергическим, но, по неопытности артиллеристов и недоброкачественности орудий, не слишком губительным огнем.

Все приостановились, как будто озадачились немного. С минуту не сообразили, как и что – послышалось множество команд самых разнообразных и даже противоречащих друг другу.

– Каша! Каша! – кричал, задыхаясь, худощавый штабс-офицер, суетясь на лошади, в беспорядочной толпе белых рубах; ему очень хотелось преобразовать эту толпу в нечто похожее на стройный батальон, и он пытался подействовать на самолюбие солдат, подобрав такое обидное сравнение.

Расталкивая солдат, в щеголеватом, коротеньком кителе прискакал на сером коне один из адъютантов.

– Это четвертый батальон? Генерал приказал… чтобы сейчас…

Шагах в десяти шлепнулось ядро, за ним другое, несколько ближе. Адъютант исчез.

Само собой, словно инстинктивно, дело делалось, как следует: машинально каждый повернулся лицом к неприятелю, и всякий, как кто стоял, так и пошел прямо на выстрелы.

Значительно левее, совершенно отдельно от всех, шел какой-то батальон в стройном порядке, странно режущем глаза в общей неурядице. Впереди колонн, волнуясь, то выбегая вперед, то припадая к земле, бежали стрелки. Между белыми взводами линейцев ярким пятном рисовалась группа пехотинцев в красных куртках, в белых чалмах, с локонами черных, блестящих волос, раскинутых по зеленым воротникам курток. Это была рота афганцев-ренегатов, передавшихся нам с Искандер-ханом еще за месяц до открытия военных действий. Теперь они шли вместе с нашими солдатами на неприятеля, от которого отличались только узкими белыми перевязями на левых руках.

Впереди, почти тотчас же за цепью стрелков, ехал высокий красивый всадник с роскошными льняными бакенбардами – и как ехал! Покойно, молча, не обнажая оружия, с сигарой в зубах, пристально всматриваясь в красные ряды неприятеля, сползающие с высот навстречу этой горсти гяуров.

Нога в ногу, словно отчеканивая, подавались роты, усиливая шаг по мере приближения. Чем менее становилось расстояние, отделявшее белых от красных, тем яснее и яснее замечалась громадная разница в численности той и другой стороны. Длинные фланги бухарской пехоты, словно гигантские руки, загибались, охватывая русский батальон; зашитые в золото всадники горячились на своих аргамаках, ударами сабель возбуждая в задних рядах порывы заметно угасающей храбрости.

На минуту приостановились бухарцы, и по всем их линиям затрещала ружейная пальба; синий дым затянул эти линии…

Дикий вопль на разные лады пронесся в воздухе: красавец-всадник поднял руку, и, как охотничьи псы срываются с освобожденных свор, рванулись вперед белые рубахи, высоко взмахнув ружейными прикладами.

Стройные крики «ура!», которые мы слышим на парадах и на маневрах, не дают понятия о том адском хаосе звуков, который слышится в минуту отчаянной свалки. Те, кто в данную минуту перестали быть людьми, не могут издавать человеческих звуков: рев, свист, пронзительный визг, то что-то похожее на дикий хохот, то жалобное, почти собачье завывание, смешались с характерным стуком окованных медью ружейных прикладов о голый человеческий череп.

Рукопашь завязалась.

А между тем сзади разыгралась оригинальная, трагикомическая сцена. Скрипя и раскачиваясь, катилась целиком по степи неуклюжая лазаретная фура. Она скакала по направлению к атаковавшему батальону. Тяжелым галопом, спотыкаясь и чуть не падая, прыгала тройка приземистых лошадок; усердно накаливал кнутом по всем трем спинам длинный, худой солдат, привстав на козлах; винтовка с примкнутым штыком билась у него за спиной. Из-под холстинных занавесок фуры выглядывали испуганные лица фельдшеров еврейского происхождения.

Пригнув гибкие пики, привстав на стременах, неслись со всех сторон тюркмены, догоняя фуру. Особенно два всадника близко вертелись около самой почти тройки, не решаясь наскочить для удара; их пугал толстенький всадник на чалой лошадке, который то справа, то слева вертелся около фуры, грозя наездникам своим револьвером. Этот всадник был герой-доктор, всегда поспевавший со своей фурой и пособиями в самые горячие места боя. И теперь он спешил догонять свой батальон, зная, что ему работы будет достаточно.

Еще бы минута, и не спасла бы беглецов даже докторская отвага и его незаряженный револьвер, но тройка доскакала и врезалась между атакующими.

Далеко сзади, распластанные крестообразно на серой земле, лежали несколько белых фигур; одна из них пыталась приподняться, отделяя от земли голову и выгибаясь конвульсивно всем туловищем.

Всадники, которым не удалось догнать лазаретную фуру, заметили их и поскакали по тому направлению. Доскакали, сошли с лошадей, что-то повозились с телами и торопливо поскакали дальше…

Какую скверную, отталкивающую форму имеет человеческое тело, от которого отделяют голову: сразу даже не разберешь, что это такое. Зияет багровый разрез, хлещет алая кровь и, шипя, смешивается с пылью, запекаясь в черные клубы, темной дырой виднеется перехваченное горло…

Зрелище, к которому привыкают… но с большим трудом. Я знал многих господ, которые весьма спокойно сравнивали это со свежеразрезанным, переспелым арбузом[6].

Бессознательно выпучив помертвелые глаза, с искаженными чертами лица, с открытыми ртами, бухарцы как-то странно, почти машинально махали своими дрянными ружьями; они, по-видимому, не сознавали, где они и что делают. Тупой ужас овладел ими; этот ужас не был похож на обыкновенный панический страх, под влиянием которого бегут, не решаясь даже оглядываться. Несчастные видели перед собой не белые рубашки русских, нет; перед ними рисовались адские чудовища с тысячами рук, с красными раскаленными пастями, дико вопящие и ревущие. Они даже боли не чувствовали и без стона падали на землю, когда ружейный приклад раскалывал им черепа или тупой штык рылся в распоротых внутренностях…

Они находились под влиянием паров опиума, усиленных палящими лучами, почти вертикально над головой стоящего солнца, до размеров кровавого кошмара. Это их с утра угостили так по приказанию эмира для возбуждения храбрости. Теперь понятен был тот озадачивший нас всех сначала прилив необычайной отваги, с которой бухарцы встретили нашу атаку, а не бежали, как всегда, при первом ее начале.

Вся эта громадная толпа, в несколько тысяч человек, мало-помалу подавалась по тому направлению, по которому шел русский батальон; только с левой стороны упорней держались красные куртки: там была афганская наемная бригада, и афганцы, видимо, добирались до своих бывших товарищей, благоразумно державшихся в середине, укрываясь между нашими ротами. На этих и опиум не действовал, или они накурились его не в такой сильной мере, как бухарцы. На высоком вороном коне, весь сверкающий золотом и камнями, в кольчуге и с круглым щитом на левой руке, бесновался начальник этой бригады, напирая грудью коня прямо на штыки русских: он заметил Мирамура, командовавшего нашими афганцами, и с пеной у рта, ругаясь на все лады, ринулся прямо на него; тот увильнул. Попятились наши, опрокинутые напором горячего коня, но это была только секунда торжества. Несколько штыков впилось под ребра, в то место, где кольчуга перехватывается широким кушаком, и всадник повис, судорожно хватаясь руками за концы ружейных стволов. Со стоном рухнул на землю конь-красавец, и зазвенела дорогая сбруя в конвульсиях издыхающего животного.

Подались, наконец, и афганцы и повернулись к нам спинами.

Это не было бегство, это не было отступление; это было что-то непонятное, озадачившее даже наших туркестанцев, никогда не озадачивающихся.

Они шли тихо, понурив головы, столпившись в плотные массы; никто не оглядывался. Тот, кого догоняла пуля, молча падал ничком на землю, тяжело подымался, если у него хватало еще на это сил, и снова падал без поддержки, без всякого внимания со стороны своих товарищей; казалось, каждому только до одного себя было дело, да и о себе-то, кажется, никто не думал: в отуманенном мозгу не было места для какой-нибудь определенной мысли, только пересохший от жажды язык машинально бормотал всякую нелепицу из корана, и над толпами носился смутный говор, весьма напоминающий бессвязный бред сонных.

завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 33

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве





Литейная часть





Меняевская вотчина
(Дома № 90–92 по Невскому проспекту)







    Изображенный на фотографии начала XX века отрезок Невского проспекта, близ бывшей Надеждинской (ныне улица Маяковского), изменился мало: только дом № 92 стал на один этаж выше и, утратив классический фасад, уподобился своему соседу под № 90. Это флигели стоящего позади них большого четырехэтажного здания, сооруженного на месте старинного деревянного особнячка, с которого и началась история данного участка.




Дом № 90 по Невскому проспекту. Современное фото


Давным-давно, еще в елизаветинские времена, здесь поселилась незадолго перед тем овдовевшая княгиня Анна Львовна Трубецкая. Была она из рода Нарышкиных, приходясь двоюродной сестрой самому Петру I, а потому считалась принадлежащей к царской фамилии; во время похорон императора княгиня с сестрой шли за гробом, имея, согласно этикету, собственных сопровождающих. В 1756 году А. Л. Трубецкая была пожалована в статс-дамы, а в 1764-м уволена по старости от придворной службы. Она переехала на жительство в Москву, продав дом с обширным садом квартирмейстеру И. Г. Амосову.




Дом № 92 по Невскому проспекту. Современное фото


В 1783 году новый хозяин расширил свои владения покупкой двух смежных участков по обеим сторонам деревянных хором и приступил к постройке каменного трехэтажного флигеля (нынешний дом № 92) по красной линии Невской перспективы. В начале 1790-х годов следующий владелец, сенатор П. И. Пастухов, возвел трехэтажный флигель с левой стороны, по размерам и стилю весьма близкий к первому. Эти парные здания составляли единый архитектурный ансамбль и служили как бы кулисами расположенному в глубине двора деревянному дому, где жил сенатор со своим семейством.

Интересно, что на Невском проспекте сохранились, хотя и в искаженном виде, еще три подобных ансамбля при лютеранском, католическом и армянском храмах, но лишь один – при жилом здании, и в этом его примечательность. Правда, деревянный особнячок исчез больше ста лет назад, однако заменивший его каменный дом не изменил композиционного своеобразия целого.

Боковые флигели хозяева сдавали в аренду богатым постояльцам, о чем свидетельствует опубликованное в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявление: «На Невском проспекте за Аничковым мостом отдаются в наем два каменные дома о 3-х этажах с мебелями, к каждому из них особливый двор, въезд и особливые службы, и никаких других мелких жильцов ни в котором из них не находится. Желающие нанять… спросить могут в деревянном, посреди оных состоящем доме под № 1452».

Тайный советник П. И. Пастухов (1732–1799), имевший вдобавок звание камергера, был человеком довольно известным в придворных кругах. В молодости он активно сотрудничал в издававшемся при Сухопутном шляхетском корпусе журнале «Праздное время, в пользу употребленное», где выступал со статьями педагогического и нравоучительного характера.

Время, проведенное в стенах корпуса сначала в качестве воспитанника, а затем и наставника, Петр Иванович, несомненно, употребил в пользу для себя: его заметили. В июне 1762 года, незадолго до дворцового переворота, возведшего на престол Екатерину II, он был пожалован в майоры и назначен «субъинформатором», то есть помощником учителя, к цесаревичу Павлу Петровичу. Очевидно стремясь совместить приятное с полезным, он играл со своим подопечным в карты, а попутно вел развивающие беседы, в том числе и о литературе.

После завершения наследником обучения Пастухова, в благодарность за понесенные труды, произвели в действительные статские советники и назначили на должность советника при Кабинете для принятия прошений, где он прослужил свыше двадцати лет. Не оставлял он и педагогическую деятельность: в июле 1779 года его включили в состав свиты, встречавшей принцессу Софию-Доротею Вюртемберг-скую (впоследствии императрицу Марию Федоровну, супругу Павла I), дав поручение учить ее в дороге русскому языку. В дальнейшем Петр Иванович продолжил свои уроки, теперь уже великой княгине. Кроме того, он был членом комиссии по устройству в России народных училищ.

Вступив на престол, Павел осыпал своего бывшего наставника щедрыми дарами, пожаловав ему в общей сложности около двух тысяч душ, так что к концу жизни Пастухов обладал более чем солидным состоянием. Впрочем, в полной мере воспользоваться неожиданно свалившимся богатством выпало на долю уже его наследникам, потому что сам Петр Иванович в скором времени переселился в мир иной. Перед смертью он, однако, успел позаботиться об избавлении своих домочадцев от тягостной повинности тех лет – воинского постоя, построив на берегу Лиговского канала двенадцать деревянных казарм. Его же усилиями «плодовитый и аглинский» сады при доме были приведены в образцовый порядок, придавая сенаторскому жилищу дополнительную прелесть.

Надо полагать, все эти преимущества сыграли свою роль при покупке участка в 1800 году действительным статским советником А. Е. Фаминцыным, только что вышедшим в отставку прокурором Коммерц-коллегии. Род Фаминцыных – шотландского происхождения и ведет свое начало от некоего подполковника Томсона, осевшего в Польше. Сын его стал называться Хоминским, то есть сыном Хомы, или Фомы, что соответствовало английскому значению фамилии Томсон.

В XVII веке потомки Хоминского переселились в Россию, где приняли православие и получили фамилию Фаминцыны, – иными словами, остались теми же сынами Фомы, но на новый лад. Внуки Андрея Егоровича сделались довольно известными людьми: один, Андрей Сергеевич, – в области ботаники; другой, Александр Сергеевич, – музыковедения.

В 1830 году участок Фаминцыных перешел к купцу П. Ф. Меняеву, уже владевшему к тому времени двумя домами, в том числе и на Невском проспекте, но в отличие от них дом № 90–92 стал своего рода «меняевской вотчиной», остававшейся в их роду до самой Октябрьской революции. Многих жильцов повидали его стены, но все же самым примечательным, пожалуй, стал печально знаменитый журналист и литератор Ф. В. Булгарин, обитавший здесь в 1840–1850-х годах.

В своих воспоминаниях, посвященных Петербургу конца николаевского царствования, известный судебный деятель А. Ф. Кони упоминает «двухэтажный дом Меняева, разделенный на два флигеля, среди которых открывается обширный двор, с деревянным красивым домиком посредине».




Ф. В. Булгарин


Далее автор изображает такую картину: «На балконе одного из каменных флигелей, выходящем на Невский, сидит в халате, с длинной трубкой в руках и пьет чай толстый человек с грубыми чертами обрюзглого лица. Это популярный Фаддей Венедиктович Булгарин, издатель и редактор «Северной пчелы», печатный поноситель и тайный доноситель на живые литературные силы, пользующийся презрительным покровительством жандармов и начальника Третьего отделения».

Оставив в стороне такие мелочи, как количество этажей (мы знаем, что флигели были трехэтажные), остановимся на фигуре Булгарина. Давно уже вошло в обыкновение бранить его почем зря, упрекая в связях с пресловутым Третьим отделением. А между тем он – личность по-своему трагическая. Не так давно опубликован толстый том с письмами и агентурными записками Булгарина в упомянутое учреждение; желающие могут убедиться в том, что в 1820–1830-е годы среди этих посланий преобладали не злонамеренные доносы, а городские толки и слухи, жалобы на цензурные притеснения, характеристики чиновников, назначаемых на более или менее ответственные посты, и рассуждения о польских делах.

Единственный «донос» на Пушкина, относящийся к ноябрю 1827 года, больше смахивает на панегирик, но панегирик в булгаринском духе: «Поэт Пушкин ведет себя отлично хорошо в политическом отношении. Он непритворно любит Государя и даже говорит, что ему обязан жизнию, ибо жизнь так ему наскучила в изгнании и вечных привязках, что он хотел умереть. Недавно был литературный обед, где шампанское и венгерское вино пробудило во всех искренность. Шутили много и смеялись и, к удивлению, в это время, когда прежде подшучивали над правительством, ныне хвалили Государя откровенно и чистосердечно. Пушкин сказал: «Меня должно прозвать или Николаевым, или Николаевичем, ибо без него я не жил. Он дал мне жизнь и, что гораздо более, свободу: виват!»




Фасад дома № 90 по Невскому проспекту. Фото начала 1900-х гг.


За этими якобы пушкинскими словами угадывается авторство самого Фаддея Венедиктовича, у которого в ту пору еще не было причин враждовать с поэтом, а потому он выставляет Пушкина послушным верноподданным. Врагами Булгарин почитал газетных и журнальных конкурентов в торговле литературным товаром.

В 1840–1850-е годы он болезненно завидовал и как мог вредил (в том числе и доносами) другому торговцу литературным товаром, А. А. Краевскому, чей либеральный товар распродавался гораздо лучше. Поделать с этим Булгарин ничего не мог: издавна устоявшаяся репутация отъявленного консерватора и ретрограда вынуждала его по-прежнему торговать лежалым, заплесневелым идейным хламом, не находившим больше сбыта в широких слоях публики. В этом и заключалась его трагедия.

В 1867 году после перестройки архитектором А. К. Бруни левый флигель дома претерпел значительные изменения, получив более богатый фасад и став этажом выше. В ту пору домом уже владел сын П. Ф. Меняева – «одинокий молодой человек с университетским образованием, сдержанный и скромный», как отзывается о нем один из современников. Единственной его страстью были роскошные оранжереи и зимний сад, где он выращивал необыкновенные плоды и экзотические цветы, которые любил дарить своим знакомым.

Тридцатью годами позже по проекту В. А. Шретера на месте снесенного деревянного особняка в глубине двора выросла нынешняя каменная громада. По сравнению с ней и соседом слева правый флигель смотрелся чересчур бедно и просто. В 1903 году пришел и его черед: облепленный штукатурными украшениями, он органично вписался в шеренгу обновленных фасадов Невского проспекта. Меняевская вотчина обрела законченный вид.






Потерявшие лицо
(Дом № 10 по Литейному проспекту – Дом № 12 по улице Чайковского)







     С домами бывает то же, что с людьми – порой они теряют свое лицо и, обезличенные, продолжают существовать, вызывая горькое сожаление тех, кто знал их иными. Подобное чувство испытываешь, когда смотришь на безобразно оголенный фасад дома № 10 по Литейному проспекту и сравниваешь его с изображением на старой открытке, где он предстает перед нами в прежнем обличье. Некогда один из самых красивых и запоминающихся, по чьей-то злой воле или глупости стал едва ли не самым жалким и неприглядным.

До 1858 года здесь стоял двухэтажный особняк, построенный в 1810-х полковником А. О. Кожиным. Его наследники продали участок Д. М. Опочининой, любимой дочери покойного фельдмаршала М. И. Кутузова. Дарья Михайловна владела им до самой смерти в 1854-м, после чего он перешел к графу И. А. Апраксину. Четыре года спустя граф перестроил дом по проекту Н. Л. Бенуа, исправившего первоначальный, неутвержденный проект В. П. Львова.

Для такого тонкого знатока художественных стилей, как Николай Леонтьевич, не составило особого труда разработать фасад здания в формах барокко, придав ему изысканную нарядность, подчеркнутую цветовым выделением скульптурных деталей. Поверх второго этажа был надстроен пятиоконный мезонин, а симметрично расположенные боковые итальянские окна приобрели богатую отделку. Получился настоящий дворец в миниатюре, и Апраксин, известный хлебосол и любитель вкусно поесть, стал устраивать в нем званые обеды.

Один из его знакомых, граф С. Д. Шереметев, позднее вспоминал: «У самого почти угла Литейной и Сергиевской был дом графа Ивана Александровича Апраксина, женатого на москвичке Небольсиной. У него были две дочери. На свадьбе старшей из них, вышедшей замуж за графа Ипполита Чернышова-Кругликова, я был шафером. Чернышов был флигель-адъютантом и не пользовался уже тогда репутацией трезвенника. Добряк, но во хмелю он отличался буйством. Про него сказал Соллогуб:

Наш Чернышов подобен лорду,
Пока не пьян, а загулял,
Так разом даст французу в морду…

Сам граф И. А. Апраксин долго слыл за опытного хозяина и финансиста, но в конце концов разорился». Такова была судьба большинства помещиков в пореформенное время: не многие из них смогли приспособиться к новым условиям хозяйствования, столь отличным от прежней крепостной благодати…

В 1868-м особняк достался упомянутой Шереметевым М. И. Чернышовой-Кругликовой, пожелавшей сделать с правой стороны однооконную пристройку с воротами. Хотя выполнена она была в том же стиле, что и основной корпус, симметрия здания оказалась нарушенной, однако это не особенно вредило общему впечатлению.

В 1908-м дом приобрел брат лидера октябристов в Государственной думе П. В. Родзянко, сдававший вплоть до 1917 года часть помещений в аренду новообразованному Финансовому и коммерческому собранию. Членами его были солидные дельцы, не помышлявшие о лихих загулах и разливанном море прежних купеческих клубов. Все происходило чинно и благопристойно, посетители не злоупотребляли услугами буфета и охотно пользовались имевшейся богатой библиотекой; здесь же разместились Всероссийское шахматное общество и Петроградское шахматное собрание.

В 1930 году, очевидно, в рамках борьбы с буржуазной роскошью, здание было полностью обезличено, приобретя черты «пещерного стиля». Лишь случайно уцелевшая чугунная решетка ворот хитросплетением своих узоров напоминает о прошлом великолепии.




Дом № 12 по улице Чайковского. Фото с открытки. 1890-е гг.


Другой бывший особняк постигла сходная участь. Он расположен неподалеку, на бывшей Сергиевской, ныне ул. Чайковского, 12. Построенный в 1791–1793 годах статским советником А. Я. Зиминым в характерном для того времени стиле строгого классицизма, в начале 1820-х он перешел к вдове сенатора И. И. Кушелева, Елизавете Дмитриевне, урожденной Ланской.

Продаже предшествовало объявление в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1819 год, дающее представление о тогдашнем богатстве особняка: «По Сергиевской улице, подле арсенала, продается каменный 2-этажный дом под № 29, с мебелями, зеркалами, люстрами, мраморными каминами, летними зеркальными рамами, штучными полами, все в лучшем виде и новом вкусе, с принадлежащими к оному службами, как то: Русскою банею, конюшнею на 10 стойлов, … фруктовым садом, 2 оранжереями, теплицами… и особым дровяным двором на Воскресенскую улицу…»

Это была настоящая барская усадьба, протянувшаяся в глубину до Шпалерной улицы, называвшейся тогда Воскресенской. На плане Петербурга 1828 года, составленном под руководством Ф. Ф. Шуберта, хорошо виден усадебный дом с упомянутым в объявлении довольно обширным садом.

Е. Д. Кушелева приходилась родной сестрой покойному екатерининскому фавориту А. Д. Ланскому, унаследовав долю его огромного состояния, в том числе большой дом на Дворцовой площади, незадолго до того купленный вместе с прочими в казну и перестроенный К. И. Росси под Главный штаб.

О муже Елизаветы Дмитриевны рассказывают, что по жене ему была оказана честь – позволено ежедневно обедать у императрицы, и он неукоснительно пользовался этим правом, хотя равнодушная к нему Екатерина почти никогда не удостаивала его ни словом. Е. Д. Кушелева недолго прожила на новом месте: беспрестанные огорчения, доставляемые ей непутевым сыном, скоро свели ее в могилу, и в 1822-м она умерла.

По всей вероятности, в конце 1830-х бывший особняк был приобретен Императорским училищем правоведения; в перестроенном для новых целей здании разместился приготовительный класс. Как оно выглядело в конце XIX века, можно видеть на публикуемой открытке. В советское время его надстроили двумя этажами; сохранились лишь следы прежнего обрамления центрального окна на втором этаже – слабое утешение для ценителей архитектурной старины.





http://flibusta.is/b/615796/read#t42


завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре – 60 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2583467.html и далее в архиве




Бригантина



Моя юность пришлась на начало 60-х годов, и, казалось бы, приметы того времени должны быть мне близки, но почему-то наоборот. Я неприязненно вспоминаю животрепетную мебель на подгибающихся ножках, пластмассовые светильники на разновеликих шнурах, коврики из морской травы, широкий экран в кино, твист и летку-енку, узкие брюки вместо широких, молодёжные кафе, нейлоновые носки и рубашки, остроносые туфли, черные тени вокруг глаз, начёсы, стеклянно-дюралевые стены вместо кирпичных и обязательно, непременно, иронический тон по любому поводу и предмету.

Тогда же агрессивно проникло в широкий обиход ненавистное мне слово «романтика»: «А я еду, а я еду за туманом…»

И ещё «Бригантина». Благополучные и благоразумные граждане, трогательно поглядывая друг на друга, с чувством выводили за хорошо накрытым столом: «Пьём за яростных, за непохожих, за презревших грошевый уют…»

И обязательно! надо было знать и хором петь Окуджаву.


Мне приходилось печатно сталкиваться с покойным Станиславом Рассадиным по поводу моего ироничного отзыва о шестидесятниках. Отдавая должное их искренности и порыву к свободе, я отмечал хронический инфантилизм, нетерпение в делах, пренебрежение к будничным обязанностям и обязательствам.

Разумеется, моё неприятие вызывал не Окуджава, а культ Окуджавы, созданный тем же Рассадиным и «шестидесятниками» (термин-то Рассадина). Я их неплохо знал, во всяком случае провинциальных – покойный брат мой был старше меня на 12 лет и являл собою пример лучшего и худшего в этом несчастном поколении, чье детство пришлось на войну, а потом им долго не давали хода их старшие братья – фронтовики, занявшие все ключевые посты и в профессиях, и на службе. Как просил сорокалетний Евтушенко, чтобы дали ему журнал, для которого он даже придумал название: «Мастерская». Не допустили, и не столько потому, что он был неопасно опасен для власти, но и по возрасту паспортному и социальному. Потому и кинулся он в 91-м году на руководство в СП уже в 60 лет – вовремя не добрал должностей. Были, конечно, и исключения, но тех, кто причислял себя к шестидесятникам, до старости отличали чувство обиды, недоданности – в детстве отцов, хлеба и тепла, в юности высокого роста и спортивной фигуры, затем условий для карьеры. Недаром первыми президентами страны, так скверно с нею обошедшимися, были Горбачев и Ельцин из этого поколения.


Невыездной


– Как?! – вскричала моя бывшая одноклассница, ныне риелтор. – Ты не бывал в Париже?!! Разве можно прожить жизнь, не побывав в Париже, не ступив ногою на древние камни его мостовых… (ну, и далее по тексту).

Утверждаю: можно.


Я никогда не бывал и теперь уже не побываю в Париже, так же, впрочем, как и в Лондоне, Риме, Мадриде, Токио, Вене, Пекине, Сеуле, Каире, Женеве, Будапеште, Лиссабоне, Гамбурге, Рейкьявике, Монреале, Тель-Авиве, Брюсселе, Вашингтоне, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айресе, Милане, Праге, Софии, Бухаресте, Мехико, Бейруте, Стамбуле, Хельсинки, Улан-Баторе, Неаполе, Афинах, Торонто, Шанхае, Нью-Йорке, Дели, Джакарте, Бангкоке и даже в Мельбурне, где родилась моя мать.

Постоянно путешествующих московских приятелей озадачивает мое простое объяснение на этот счет, что я – невыездной.

Они пугаются советского слова: неужели у вас там, в глубинке, до сих пор царит КГБ, то есть ФСБ, который…

Нет, терпеливо объясняю, не КГБ и не ФСБ, у меня просто нет денег на самостоятельные поездки. А не принадлежа ни к какой организации, где раздаются гранты, не будучи ни депутатом, ни чиновником в «команде», посылающей друг друга подальше на бюджетные средства, не имею шансов на включение в «делегацию».

Конечно, напрягшись, я бы мог слетать на несколько дней в Хургаду или Стамбул, но меня охватывает ужас от формулы «все включено» и от большой вероятности оказаться в обществе авиадебошира моего земляка Кабалова.

Но, положа руку на сердце, скажу, что невозможность ездить по миру для меня ничто в сравнении с лишением прав передвижения по родной стране и даже по области.


В старое время я предпочитал водные пути. Командировка в Волгоград? К моим услугам был двухпалубник типа «Узбекистан», ежедневно отправляющийся к нашим соседям. Срочно надо в Самару? Красавец «Метеор» полетит туда со скоростью автомобиля.

А если в отпуске хочется отдохнуть без шумных коллективных пений под аккордеон и визгливого голоса массовика-затейницы? Тогда покупай билет на рейс тепло-электрохода или даже – для ретро-кайфа – на старинный пароход, хоть до Москвы и обратно, хоть до Перми, хоть до Астрахани.

Да что там! И в Синенькие, и в Чардым предпочитаешь не трястись на автобусе, а сядешь на «омик»…

Недавно широко прошла информация по опросу Левада-центра: среди руководителей прошлого века предпочтение опрошенных было отдано Брежневу. Меня удивил не результат, а удивление тех, кто не ожидал его: страшно далеки они от народа. Кого же «тихим добрым словом» не помянуть, если не того, со временем которого связаны и бесплатные «шесть соток», и бесплатные пионерлагеря с пищей не обильной, но которой дети не травились, как сейчас, и передвижения по реке в разные стороны, и… чего уж там! – и возможность вынести с завода кое-что необходимое для дома, но не наносящее заметного урона экономике и обороноспособности страны (во всяком случае, несоизмеримого с аппетитами гарема Сердюкова), кого вспомнить, если не его?


Царицын-Сталинград-Волгоград


Все чаще раздаются голоса тех, кто требует вернуть городу Волгограду историческое имя Сталинград. И в этом, надо сказать, есть отчасти некая историческая справедливость: мир узнал о городе на Волге не потому, что он носил имя Сталина, а потому, что разгром немцев 1942-43 года имел решающее значение в ходе великой войны. В таком качестве имя города стало нарицательным – как Ватерлоо, Аустерлиц, Бородино. Переименование было произведено Хрущевым в рамках «борьбы с культом личности и его последствиями» крайне грубо и неумело. Начать с того, что переименованию предшествовало введение запрета на упоминание не только имени Сталина, но и города Сталинграда. Чтобы как-то назвать битву, ввели эвфемизм «Битва на Волге». И была выбрана совершенно нелепая замена на Волгоград. Помню, как все недоумевали: так можно назвать любой крупный город на Волге! И в переименовании города, и в запрете на исторические имена и названия проявилась внедренная именно Сталиным традиция – вымарывать из истории все, что неугодно сегодняшним властителям. В этом (и не только в этом) Хрущев показал себя прямым наследником Сталина. А следующий за ним Брежнев внес запрет уже на имя кукурузника, при котором вместо Сталина говорили «культ личности», а при дорогом Леониде Ильиче вместо Хрущева говорили «волюнтаризм».

Все так. Бороться с историей, ее именами, названиями, да и памятниками глупо и смешно.


Естественно, я против того, чтобы в Саратове, как предлагали местные коммунисты, возвели памятник Сталину. Но если бы таковой уже был, я был бы против его сноса. Как и существующего памятника Ленину. И считаю, хорошо, что в Саратове уцелел памятник Дзержинскому. Не потому, что отношусь к его деятельности с пиететом, а потому, что и деятельность была, и памятник давно есть. И Лубянская площадь без памятника железному Феликсу потеряла, прежде всего, в эстетике своей. Я не знаю, были ли в Германии памятники Гитлеру. Кажется, нет, но если бы и были, их следовало оставить. Разве он был единственным, а не всего лишь одним, просто более близким по времени, из злодеев в истории человечества, имена которых нельзя вычеркнуть, потому что они были.

Возведение же памятников диктаторам прошлых эпох носит сугубо политическое значение и будет знаменовать победу одной политической силы над другой и способствовать еще большему расколу в обществе. То же самое и с «возвращением исторического имени». Случись таковое, оно сразу примет политический характер и будет воспринято и сталинистами, и антисталинистами как реабилитация деяний Сталина.

К тому же те, кто за это ратует, сами не историчны. Город 336 лет носил имя Царицын, и лишь 36 лет – Сталинград. Так какое же имя историчнее?

Когда я слышу, что вновь возник вопрос: Волгоград-Сталинград, вспоминаю, как тамошний поэт, тогда ещё Лёва, Кривошеенко, мечтательно прикрывая глаза, рассуждал о том, что в их городе всё равно должен быть свой журнал, и называться он будет – непременно! – и тут он даже зажмуривался: «Ста!лин!град!!!»


Лёгкие деньги


Когда я работал в журнале «Волга», он был по определению журналом межрегиональным, причем за ним были «закреплены», кроме чисто волжских городов, ещё и Пенза, Киров, Владимир, Йошкар-Ола, Саранск.

Сотрудники журнала с большей или меньшей регулярностью и охотой посещали подведомственные города, встречались с местными писателями. И в рамках этой двусторонней связи было затеяно ежемесячно публиковать в областных газетах информацию о содержании очередного номера журнала. Комментариев и оценок информации не содержали, надо было лишь отослать текст после разрешительного штампа цензуры на верстке номера.

Долгое время их сотворением занимался ответственный секретарь редакции А.П. Давыдов, пока однажды он перепоручил это дело мне и Коле Машовцу, обойдя двух более взрослых редакторш, что любви их к нам не прибавило. Но Коля вскоре уехал в Москву, и оставшись единолично на деле, я ни с кем уже с ним не делился по причине его доходности.

Информация при небольших отклонениях должна была вместиться в две машинописные странички, или 2500 знаков. Сочинение требовало… да ничего не требовало – взять вёрстку и переписать содержание номера с небольшими пояснениями типа «Известный марийский поэт выступает в январском номере…» Или – «Номер содержит неизвестные факты из жизни Федора Гладкова», или «В номере читателя привлекут страстные строки…»

Об этих неафишируемых деньгах однажды с большим удивлением узнала моя первая жена, когда в моё командировочное отсутствие стала по утрам обнаруживать в почтовом ящике ворох извещений о денежных переводах.

Платили немного – рублей по 7-10, но областей было 15!


Самое страшное


Одно время почему-то часто бывал на похоронах, и самое всегда впечатляющее, что всегда живо вспоминается, это, когда входишь к покойнику. страх перед запахом. Почему изо всех малоприятных связанных с трупом обстоятельств, именно запах действует всего сильнее?

«Буфетный мужик Герасим, пройдя перед Петром Ивановичем легкими шагами, что-то посыпал по полу. Увидав это, Петр Иванович тотчас же почувствовал легкий запах разлагающегося трупа».

То есть пришедший к покойному сослуживцу Пётр Иванович с не называемой фамилией заранее ждёт запаха.

Я уж не говорю, про огромную, если не сказать, великую роль тлетворного духа в «Братьях Карамазовых», где запах от тела почившего старца Зосимы… впрочем, что это пересказываю Достоевского? «Но еще не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто, о чем упомянул я еще в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас не ожиданное и до того вразрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с чрезвычайною живостию вспоминается в нашем городе и по всей нашей окрестности. Тут прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и естественном, и я, конечно, выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши, составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели».

Именно трупный дух был следствием «перелома» и «переворота» всей жизни героя, куда уж больше!

И всё-таки в романе тлетворный дух становится событием из-за ожидаемой (или отвергаемой) нетленности старца в силу его святости, но почему – возвращаюсь к началу моего вопроса: в нашей жизни самый труп вплоть до прикосновений к нему не внушает столь необъяснимого ужаса, как запах?


Экономы


Леонид Леонов: «Ненавижу утечку полезного материала. Домработница Настя сыплет в траву овес для кур. Я убил бы её за это. И все она делает так. Угощать я люблю, пусть едят, сколько хотят. Но взять яблоко, не доесть и бросить – это мне ненавистно». Дневник Чуковского, 5 сентября 1946.

«…там на полке есть сухарь из кулича, который привезла Александра Степановна, чтобы подали его к чаю!.. Постой, куда же ты? Дурачина! эхва, дурачина! Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился, так пусть соскоблит его ножом да крох не бросает, а снесет в курятник». «Мёртвые души».

Ещё про Леонова: «Когда однажды я спросила у писателя, как можно было бы написать его биографию, то он ответил на мой вопрос вопросом: «А как можно написать биографию Достоевского?» (Инна Ростовцева, Наш современник, 2018, №12)


Марс


В 10-м классе преподавала у нас астрономию… странно, да? ещё бы танцы или латынь (а сейчас, кажется, из гимназического возвращается в школу разве что Закон Божий…), так вот, преподавала у нас астрономию белёсо-рыжая немолодая учительница, мать известной актрисы Лилии Толмачёвой, очень-очень с ней обликом схожая.

Возможно, как далеко не первый ученик, я преувеличу, но по астрономии у нас никто отлично не учился, за исключением Вовки Бабаяна, сызмальства нацеленного на золотую медаль.

Учительница добротой не отличалась. В ней как бы сквозил комплекс неполноценности её предмета, как у преподавателей пения, физкультуры или труда.

Меня она откровенно ненавидела после моего ответа, который даже получил популярность в школьных коридорах: «– Что ты можешь рассказать о Марсе? – И на Марсе будут яблони цвести!»


Наше место в буфете


Сколько помню, саратовская интеллигенция страдала по отсутствию в городе клуба творческих работников. Сочинялись прожекты, писались письма – с примерами: дескать, в Воронеже есть, в Волгограде есть. В основе лежало простое и понятное желание иметь место, где бы, как в московском ЦДЛ, ЦДРИ, ДОМЖУРЕ или Ленинградском доме писателя на ул. Воинова, творческие люди собирались бы, чтобы обсудить новую пьесу, или провести очередное собрание (в московском ЦДЛ партком располагался при входе в ресторан), ну… ну и выпить рюмочку-другую.

То ли у начальства были сильные опасения насчет этой самой «другой», то ли помещения не находилось (но ведь были на зависть писателям, актерам и художником Дом ученых и Дом учителя!), только мечта о клубе оставалось мечтою

Утверждать, однако, что власть вовсе не заботилась о досуге творцов прекрасного, было бы несправедливо. Существовал семинар творческой интеллигенции при горкоме партии. Раз в месяц к зданию горкома подтягивались народные и заслуженные, известные и молодые деятели пера, резца и Мельпомены. Возбужденные, весёлые, поднимались они на второй этажа горкома (где нынче окопался г-н Аксененко), занимали места, и, ведущий, чаще других им был покойный Н.Б. Еремин, объявлял тему встречи. Например, производство стекла. Или мелиорация. Или авиастроение. Соответственный руководитель отрасли рассказывал о делах.

Наконец, ведущий объявлял: по автобусам. И – еще более веселые и возбужденные, чем вначале, творцы спускались вниз.

И мы отправлялись то на завод техстекла, то в яблочную Багаевку, то на СЭПО. Здесь теория предстала в практическом виде. В Багаевке, например, на всем пути следования экскурсии были расставлены графины с яблочным соком, который предлагалось отведать, при дегустации оказывалось, что сок крепко разбавлен водкой, для, как с серьезными лицами объяснили хозяева, консервации. А ведь еще предстоял многочасовой обед, как сказали бы теперь, «в формате без галстуков».

Смех смехом, но и в самом поглядеть в свете алого адского огня как работает стеклодув или побывать у полусобранной туши «АНа» – было здорово. Горком мудро достигал сразу двух целей: общение творческих работников с трудящимися города и села и досуг этих самых беспокойных работников, про которых злоязыкий поэт-сталинист Игорь Кобзев некогда написал: «Вышли мы все из народа, как нам вернуться в него!»


Припоминается, что лекциями дело не ограничивалось. Нам демонстрировали планы, показывали макеты, по которым должен развиваться Саратов. Темпераментный поэт Тобольский как-то прямо-таки раскричался при демонстрации плана гостинца «Словакия», утверждая, и думаю, справедливо, что этот поставленный на попа коробок запрет нашу, и без того коротенькую, набережную.

Ну, обед это само собою. Водку по столам расставляла инструктор горкома по культуре милый человек Людмила Павловна Гуляева.

Иногда после, но чаще перед обедом силами приехавших давался концерт в заводском Доме культуры или сельском клубе. Ну, а после концерта бывала заключительная часть, уже совсем без галстуков.

…Сейчас вроде объявлен в доме графа Нессельроде клуб творческих работников Саратова. Само здание – одно из немногих уцелевших саратовских сокровищ архитектуры. О работе клуба судить не берусь, но по афише похоже на лекторий.

Да, а буфет имеется? Клуб без буфета не клуб. А буфет «без подачи» не буфет. Слова Шмаги «Мы артисты, наше место в буфете!» – бессмертны.



Журнал "Волга" 2019 г. № 3

https://magazines.gorky.media/volga/2019/3/v-russkom-zhanre-60.html

завтрак аристократа

В.Недошивин Поэт Денис Давыдов: Еще Россия не подымалась во весь исполинский рост свой...

Послание героя Отечественной войны 1812 года - героям Великой Отечественной



Среди военачальников Великой Отечественной - Жукова, Рокоссовского, Конева и других - не было генерал-лейтенанта Д.В. Давыдова. Что называется, "в списках не значится". И тем не менее он - был! Ибо за ним был не только клич: "Отступать больше некуда. Позади Москва!" - за ним была сама История!


Генерал-лейтенант Денис Давыдов. Фото: РИА Новости
Генерал-лейтенант Денис Давыдов. Фото: РИА Новости



Он участвовал в Отечественной, но за 100 с лишним лет до нашего флага над рейхстагом. В той первой Отечественной 1812 года! И без его побед - корнета, поручика, штабс-ротмистра, полковника, генерал-майора, а затем и генерал-лейтенанта Дениса Давыдова, прославленного партизана и великого поэта, думается, не было бы и побед Красной армии.

Попробуйте-ка оспорить это?

Е. Демаков. Давыдов в кругу однополчан.



Девиз от Вольтера

"Alea jacta est" - жребий был брошен. Любимые лошади Дениса, в седлах которых он сидел с пяти лет, с которыми провел больше дней, чем с дорогими ему женщинами, с женой, детьми и друзьями, - любимые лошади на этот раз его не спасли. Он, якобинец и фрондер, франт и повеса, забияка и бретер, умрет отрезанным, запертым от мира, окруженным в глухом селе не французами, шведами или турками - паводком, непролазной грязью, непроезжими дорогами, непересекаемыми реками, всеми теми "не", которые легко преодолевал и в России, и на Кавказе, и в покоренной Наполеоном Европе.





55 лет. Инсульт. Видимо, можно было спасти. Но жена Давыдова, мать его сыновей, поскупилась гнать лошадей 25 верст в распутицу за врачом.

Впрочем, он, чьим девизом была фраза Вольтера "Моя жизнь - сражение", и после смерти ухитрится выиграть свой последний бой. Постоять за Багратиона. За своего командира, генерала, героя 1812 года.

Эта мистическая развязка ждет нас впереди.

А пока он еще только рвется на войну.

Генерал-фельдмаршал граф Михаил Каменский.



Комплимент от фельдмаршала Каменского

Осенним утром 1806 года столица заполнилась слухами: то ли какой-то поручик-гусар застрелил фельдмаршала графа Каменского, то ли Каменский, только что назначенный командовать армией, напротив, пристрелил какого-то молодого человека в темном коридоре. Из уха в ухо передавали: поручику 22 года, он был исключен из кавалергардов за стихи (одна из басен была написана на несправедливую опалу Суворова), был сослан в провинцию, потом, по милости государя, вернулся в Петербург, вновь был взят в гвардию и... надо же, опять попал в историю...

Слухи были и правдой, и - неправдой. Поручику и впрямь было 22, и он - точно! - был известен как поэт, написавший несколько безумных стихов, в том числе - и в адрес царя. Но все остальное...

Из воспоминаний Д. Давыдова



"Отчаяние решило меня: 16-го ноября, в четвертом часу пополуночи, я надел мундир, сел в дрожки и приехал прямо к фельдмаршалу... Все спало на дворе и в гостинице. Нумер 9-й, к коему вела крутая, тесная и едва освещенная лестница, находился в третьем этаже. У входа... маленький коридор, в коем теплился фонарь... Я завернулся в шинель и прислонился к стене в ожидании... Слышу, отворяется дверь, и маленький старичок, свежий и бодрый, является... в халате, с повязанною белой тряпицею головою и с незажженным в руке огарком. Это был фельдмаршал...

"Кто вы таковы?" - спросил он... "Что вам надо?" Я объявил желание мое служить на войне. Он вспыхнул, начал ходить скорыми шагами... и почти в исступлении говорить: "Да что это за мученье! Всякий молокосос лезет проситься в армию!"

Каменский вообще-то был крут. Он, например, только что приказал высечь арапником, да публично - это знали все! - собственного сына, дослужившегося, представьте, до полковника. Да и Наполеона грозил привезти в клетке - "ровно Емельку Пугачева". Но к Давыдову, исстрадавшемуся, что в дальнем гарнизоне он уже пропустил половину войны, отнесся почему-то более чем хорошо. "Право, - сказал мальчишке-поручику, - я думал, ты хочешь застрелить меня". Денис начал было извиняться, но граф перебил: "Напротив, это приятно, это я люблю, это значит ревность... горячая; тут душа, тут сердце... я это... чувствую!"

И хоть фельдмаршал, всем растрезвонив потом о визите храброго юноши, помочь ему не смог ("По словам и по лицу государя, - признался потом Давыдову, - я увидел невозможность выпросить тебя туда, где тебе быть хотелось"), упрямый Денис все равно окажется на фронте. Причем почти сразу станет адъютантом самого Багратиона. Как? - спросите. Да времена были такими. И то, что порой не под силу было фельдмаршалам, легко достигалось хорошенькими женщинами. Давыдову поможет попасть на фронт "княгиня-полячка", черноокая Аспазия, как звали ее в свете, всесильная фаворитка Александра I, а в миру - премиленькая 28-летняя Маша Нарышкина, сестра друга Дениса, тоже гусара и к тому же князя - Бориса Четвертинского...

Вот это был подарок к Новому году!

Правда, узнав, что служить будет адъютантом Багратиона - предел мечтаний! - Денис, напротив, закручинился. Он ведь недавно в сатире "Сон" высмеял длинный багратионовский нос. Более того, знал - стихи эти известны генералу. Позже, на фронте, тот при Давыдове расскажет о них Ермолову, и наш пиит, оправдываясь, улыбнется: "При всех свидетельствую, что затронул столь известную часть вашего лица единственно из зависти, поскольку сам оной части почти не имею". И укажет на свой нос - пуговкой. Все посмеются. А через несколько дней, когда Денис прискачет однажды к Багратиону со спешным донесением и, запыхавшись, крикнет: "Главнокомандующий приказал доложить, что неприятель у нас на носу, и просит вас немедленно отступить!", Багратион невозмутимо заметит: "На чьем носу неприятель? Ежели на вашем, так близко; а коли на моем, так мы успеем отобедать еще..."

Эта шутка станет известна всей армии, а потом и вовсе превратится в легенду, которую Пушкин запишет в своих "Застольных беседах".

М. Костин. Денис Давыдов и Багратион.



Черная бурка от Багратиона

Впрочем, знакомство с Пушкиным у Дениса Давыдова тоже еще впереди. А пока - его первый бой с французами, когда, возвращаясь в одиночку к Багратиону, он лоб в лоб столкнется в лощине с шестью всадниками противника. И спасет нашего задиру, представьте, пуговица! Плохо пришитая пуговица на шинели.

Из воспоминаний Д. Давыдова



"Они настигали меня... Гибель казалась неизбежною. На мне накинута была шинель, застегнутая у горла одною пуговицею, и сабля голая в руках... Один... догнал меня, но на такое расстояние, чтоб ухватиться за край... шинели, раздувавшейся от скока. Он... чуть не стащил меня с лошади. К счастию, шинель расстегнулась и осталась в его руках..."

На деле все было и так, и немножко не так. Он ведь, Денис Давыдов, выдумщик! Он и биографию свою, дошедшую до нас, написал в третьем лице и сначала уверял, что автор ее некий Ольшевский, а потом говорил, что чуть ли не знаменитый генерал Ермолов, который, кстати, был его двоюродным братом. Да, сам творил легенду о себе и в жизни, и в поэзии и, поразительно, сам потом верил в нее. Так вот, когда он улепетывал от погони, из леса вдруг вылетели 20 казаков, которые бросились на французов. Не было бы их, Денис бы не спасся. И весь в крови и грязи не предстал бы перед Багратионом, не услышал бы его вечного "маладец!" и не получил бы с плеча князя взамен действительно пропавшей шинели роскошной черной бурки.

Именно в ней он будет участвовать в самом большом сражении со времен, как напишет, "изобретения пороха" - в битве за Прейсиш-Эйлау, города, у которого русские и французы только за один день потеряют свыше 37 тысяч.

Вот это был бой! "Не приказываю, братцы, прошу, - крикнет солдатам Багратион. - Окромя нас некому. Надо соблюсти честь России!" От этих слов у Дениса и подкатится к горлу комок.

Там, под Прейсиш-Эйлау, когда Багратион, спешившись, поведет свои войска "в штыки", у Давыдова и появится его знаменитая седая челка.

А. Коцебу. Представление юного Дениса полководцу Суворову.



Благословение от Суворова

Он родился в Москве. Пишут, что барский особняк Давыдовых был всегда освещен праздничными огнями; балы, пикники, выезды на псовую охоту - все было на широкую ногу. Отец, человек небедный, гордился имениями в Московской, Орловской, Оренбургской губерниях. Но должность занимал простую - командир конного полка. Денис был его первенцем.

В роду Дениса были стольники да воеводы, двоюродными братьями станут знаменитые в будущем генералы Алексей Ермолов и Николай Раевский, но прапрадедом патриота нашего был, увы, завоеватель - золотоордынский князь Минчак Касаевич. Зато судьбу Дениса, когда ему было 9, решил лично Суворов - "неразгаданный метеор", по его словам, "залетевший" на очередных маневрах пообедать в дом Давыдовых.

Сочинения Д. Давыдова. 1893 год.



Из воспоминаний Д. Давыдова

"Я жил под солдатскою палаткою, при отце... Около десяти утра всё... вокруг... закричало: "Скачет, скачет!"... Сердце мое упало... Я весь был... восторг, и как теперь вижу... Суворова - на калмыцком коне... в белой рубашке... в сапогах вроде тоненьких ботфорт и в легкой... солдатской каске... Ни ленты, ни крестов... Когда он несся мимо... адъютант его закричал: "Граф! Что вы так скачете; посмотрите вот дети Василья Денисовича". - "Где они? Где?" - спросил он и... подскакал к нам... Протянул свою руку, которую мы поцеловали, и спросил меня: "Любишь ли ты солдат, друг мой?" Смелый и пылкий ребенок, я... мгновенно отвечал: "Я люблю графа Суворова; в нем все - и солдаты, и победа, и слава". - "О Бог, помилуй, какой удалой! - сказал он. - Это будет военный человек; я не умру, а он уже три сражения выиграет!..".

Какое там - "не умру"? Денис в тот же вечер, вообразите, дал три "сражения": размахивая саблей, чуть не выколол глаз дядьке, проткнул шлык няне и отрубил хвост борзой собаке, за что и розог получил втройне. Но с того дня он, коротконогий, с голосом "фистулой", стал спать только на досках, обливаться ледяной водой и до зари летать в седле, что очень "фрисировало" (раздражало) его мать.

И может, с той минуты - рискну предположить! - в нем стал крепнуть культ, как сказали бы ныне, "стопроцентного мужчины" (преодолеть, обогнать, выиграть!).

Репродукция картины неизвестного художника. Герой Отечественной войны 1812 года, подполковник Ахтырского гусарского полка Денис Васильевич Давыдов. Фото: РИА Новости



Приговор от Наполеона

Французская кампания, потом Шведская, потом Дунайская - война с турками. Нет, сражений он (кавалергард, гусар, потом - улан) и в будущем не выиграл ни одного (их выигрывали полководцы). Но сколько раз, уже в Отечественную войну 1812 года, отступая до Москвы, а потом - наступая, он обнаруживал вдруг, что сидит на чужом коне (однажды под ним убьют пять лошадей), что кивер его наискось разрублен, а пыльный ментик прострелен в четырех местах.

А 21 августа 1812 года, в виду деревни Бородино, где он вырос, где уже торопливо разбирали родительский дом на укрепления, за 5 дней до великого сражения, в крестьянском овине при том же Колоцком монастыре Денис и предложит Багратиону идею партизанского отряда (или, как говорили тогда, "поисковой партии").

Из письма Давыдова Багратиону



"Ваше сиятельство! Вам известно, что я, оставя место адъютанта вашего, столь лестное для моего самолюбия, и вступя в гусарский полк, имел предметом партизанскую службу и по силам лет моих, и по опытности, и, если смею сказать, по отваге моей... Вы мой единственный благодетель; позвольте мне предстать к вам для объяснений моих намерений..."

В партизанской партии Дениса спали в очередь, учили бесследно закапывать трупы врага, а при больших силах его - рассыпаться в разные стороны, чтобы через день в условленном месте встретиться вновь. Теперь Дениса было не узнать: вместо ментика и кивера он днем и ночью был в казацком чекмене и лохматой шапке. А дрались партизаны так, что соотношение погибших было 4 казака против 150 французов.

Это уже не выдумки Дениса - все давно подсчитано.

Из служебного формуляра Давыдова



"В действительных сражениях находился под Ляховым 28 октября, под Смоленском 29, под Красным 2 и 4 ноября, под Копысом 9 ноября, где разбил наголову депо французской армии, под Белыничами 14-го... За отличие награжден орденом св. Георгия 4-го класса; занял отрядом г. Гродно 8 декабря, и награжден орденом св. Владимира 3-й степени"...

Однажды партизаны наголову разбили корпус, состоявший из 1100 человек пехоты и 500 всадников. То были войска генерала Ожеро, который и сам был взят в плен партизанами Давыдова, Денисова и Сеславина. И лишь чудом под Малоярославцем ими не был захвачен и сам Наполеон...

Недаром в занятой еще Москве тот не только запомнит имя Давыдова, но на описании примет его размашисто, напишет: "При задержании - расстрелять на месте"...

Честь для русского офицера!

Ф. Константинов. Пушкин и Давыдов. 1973 год.



Строки от Пушкина

Лицеист Пушкин, пишут, по примеру Давыдова решил идти в гусары. А тот при встрече якобы сказал, что по стихам давно уже любит Пушкина. "А я вас и того ранее", - с жаром выпалил тот.

Пушкин, как младший по возрасту, будет еще лет десять на "вы" с Денисом и даже признается, что как поэт весь "вышел" из него. Повинится как-то, что "украл" из стихов гусара два слова - "бешенство желанья": "Я нравлюсь юной красоте // Бесстыдным бешенством желаний". И, краснея, добавит, что "коли сочтете возражать - вымараю!.."

Они будут дружить всю жизнь.

"Пушкина, - писал Денис Вяземскому, - возьми за бакенбард и поцелуй за меня в ланиту". А Пушкин напишет ему, уже на "ты": "Я слушаю тебя и сердцем молодею".

Кто он, Денис Давыдов? Поэт, из шинели которого вышли и Пушкин, и Грибоедов. Первый солдат, высланный за стихи. Первый, употребивший в поэзии точки вместо нецензурных ругательств. Первый командир, который отважился при народе высечь помещика за саботаж.

И первый хвастун тоже!

Хвастал, что был в занятой Наполеоном Москве как разведчик и в одежде француза. Имея репутацию забияки, бретера и даже певца поединков, ни разу не дрался на дуэлях. Да и пьянство его, воспетое в стихах им же ("всегда веселы и всегда навеселе!"), тоже, кажется, было фанфаронадой.

Но разве не убеждались мы, что легенды рождаются там, где есть легендарная личность?!

Легенды рождались и в новом московском доме, который он снял в 1828 году. Дом-сказка: деревянный, трехэтажный, прямо из той эпохи. Бол. Знаменский, 17, он цел и поныне. Именно сюда зимой 1828 года без приглашения закатился вдруг приехавший в Москву "велосифером" ("поспешным дилижансом", который, представьте, тащился 5 суток) сам Пушкин. Еле, кстати, нашел друга. Денис еще пошутил, что дома меняет из-за растущей семьи, а заодно, как партизан, "следы заметает": "Истинные же друзья, - сказал, - меня завсегда найдут по одному биению сердечному..."

Здесь Пушкин прочел Давыдову сначала свою "Чернь", потом поэму "Мазепа" (так называлась "Полтава"), а под конец встречи вдруг сказал другу, что на балу у Иогеля только что видел юную Гончарову...

Смерть Пушкина меня решительно поразила; я по сю пору не могу образумиться. Здесь бог знает какие толки... А Булгарины и Сенковские живы и будут жить, потому что пощечины и палочные удары не убивают до смерти... Давыдов — Вяземскому

Давыдов к тому времени уже девять лет как был женат на голубоглазой Софье Чирковой, дочери генерала, владелице имения под Сызранью и винокуренного завода. От нее исходил дух домовитости и покоя, которого он не знал уже много лет. Ну, любит магазины, модные лавки, ну, не поехала бы за ним в Сибирь, если бы его, как брата-декабриста, сослали бы туда (был в семье про то разговор!). Но зато не мешает ему хоть и на тысячу покупать книги: Мабли, Монтескье, Руссо, Вольтер, Бентам.

Теперь он по вечерам готовит первый сборник (39 стихотворений за 29 лет работы), собирается, в который раз уже, "взять абшид" (уйти в отставку), дружит с первыми писателями (Грибоедов скажет, что все мужчины против Дениса - "сонливые меланхолики и не стоят выкурки из его трубки") и пишет статьи о военном искусстве ("Не дозволяют драться, я принялся описывать, как дрались").

Они сражались за Пушкина. Пушкинские Горы. 1944 год.



Вот тогда и написал в одной из статей:

"Мне, уже состарившемуся, не удастся видеть возрождения России. Горе ей, если к тому времени, когда деятельность умных людей будет ей наиболее необходима, наше правительство будет окружено толпою неспособных и упорных в своем невежестве людей. Усилия этих лиц могут ввергнуть государство в ряд страшных зол..."

Пророчески написал.

В.П. Лангер "Денис Давыдов".



Поклон от Родины

Давыдову не прощали ничего. Его обходили чинами и наградами. И золотую саблю "За храбрость", и орден Святой Анны 2-го класса, и золотой крест на георгиевской ленте за Прейсиш-Эйлау - все эти награды он получит с большим опозданием. Он даже острил: любой орден ему надо было "завоевывать дважды" - в бою и в унизительных напоминаниях императору. Напоминал, конечно, не сам, старались отцы-командиры. Той же Маше Нарышкиной уже Багратион в один из приездов пожаловался: Давыдова обходят орденами. "А ведь всем в армии, - добавил, - ведомо: Багратион попусту воинскими регалиями не кидается". Черноокая Аспазия, пишут, свела брови: "Вот ужо и скажу Саше..." Саше - то есть Александру I.

А тот мелко мстил Денису за давние стихи, за то, что в басне, из-за которой поэта и выгнали когда-то из гвардии, он, назвав Екатерину II "орлицей", императора обозвал не просто тетеревом - "глухой тварью".

Ну, как вам это? Царь-отцеубийца и впрямь был слегка глуховат...

Но это Давыдов в год 25-летия победы над Наполеоном вспомнит о герое этой победы князе Багратионе "у стремени" которого, как писал, провел целых пять лет. Вспомнит и составит записку председателю Госсовета, где будет настаивать на перезахоронении Багратиона на Бородинском поле - тот был погребен в старенькой часовне в Симах, Владимирской губернии.

На согласование, на бюрократизм уйдет едва ли не год - как раз последний год его жизни.

Но жребий был брошен, и Давыдов - да и кто бы сомневался! - опять победит. Государь не только согласится с идеей его, но издаст специальный указ: прах Багратиона перенести и поручить сделать это, даже возглавить почетный конвой, генералу-лейтенанту и кавалеру Денису Давыдову. И он возглавил бы, довел бы дело до конца, въехал бы во главе любимых всадников в Москву, а потом и довез бы гроб командира до Бородинского поля, если бы...

Если бы 22 апреля 1839 года в семь утра не скончался бы. Посреди распутицы и российских грязей...


https://rg.ru/2021/05/27/poet-denis-davydov-eshche-rossiia-ne-podymalas-vo-ves-ispolinskij-rost-svoj.html

завтрак аристократа

Олег Звонков Мопассан и водитель Волга Рассказы

Боль, рефлексия и постмодернизм

Что самое противное в постмодернизме?

В принципе, всё надоело.

Вся замшелость, искусственность, надуманность, весь этот книжный шкаф. Долго ещё можно перечислять все эти скучные вещи.

Но больше всего достала, конечно, рефлексия. Гипертрофированная, трёхэтажная рефлексия — (самоаблюдение за (само)наблюдающим (само)наблюдателем.

А когда-то было дело — даже самая первая ступень этой этажерки была нова, свежа и сложна. Специально, понимаешь, в университетах Вундт обучал этому самонаблюдению. И не так уж давно это было — прошлый рубеж веков, всего-то. Ну, это так, для справки.

Как нам известно из голливудских фильмов, самое главное в жизни — деньги, любовь, боль. Остальное не имеет никакого значения.

Но, вообще-то, и эти три категории в нашем постмодерновом мире не так уж уже и важны.

Деньги.

Конечно, не скажу, что деньги ничего не значат, пока ещё наша жизнь не настолько виртуальна. Но современные деньги — это уже не тот средневековый мешок золота или какой-нибудь менее героический бабушкин чулок. У современных денег другие, изменённые качества. И т.д. И рассуждать об этом нечего. И так всё ясно.

Любовь.

Ну, дык с этим ещё проще.

Совершенно не удивлюсь, если через лет этак двадцать спустя анекдот «что я, извращенец — трахать живого человека?» перестанет быть смешным.

(В самом деле — как это можно касаться другого человека? Как можно позволять касаться себя?)

Остаётся — боль.

Неизменная во все времена.

Здесь, пожалуй, общими рассуждениями не отделаешься. Дзэновскими притчами тоже отговариваться не буду. А вот случай из жизни — расскажу. Не особенно приятный случай, конечно (как и тема наша), но рассказ-то пережить можно.

(Ещё одно замечание: пример в нормальной науке — лишь иллюстрация, и доказательством, основой для доказательства служить не может. А в постмодернистской практике — пожалуйста.)

Значит, так.

Без особых подробностей, впрочем.

Месяца три назад заболела у меня дочка. Заболела — мягко сказано. Неделю в реанимации лежала. Что пережила она и семейка вся наша — понятно. Ад. Боль. Не знаю, какие тут слова надо написать. Прошло время, выписали её из больницы. Выздоровела (тьфу-тьфу-тьфу). И что я вижу? Мой ребёнок изменился. Стала она тупее, хуже? Нет. Она повзрослела (года на два, пожалуй), стала психически более развитой. Из-ме-ни-ла-сь. Что-то реализовала в себе.

Хотя это, опять же, общеизвестно — человек растёт через страдания, через испытания, через преодоление всего этого. (В христианстве, кстати, эта мысль очень развита — это я так, к слову.)

А теперь о рефлексии.


  1. Я вижу боль (свою/чужую), я вижу преодоление этой боли, и я вижу некоторые достижения преодоления.

  2. Я наблюдаю действие этой схемы, и я понимаю (не до конца; может, как-то поверхностно; может, интуитивно) механизм этого действия.

  3. Как только я понимаю механизм, я перестаю чувствовать боль (или недочувствую), и механизм рушится. Он уже не работает — нет преодоления, нет достижения.

Вот тебе, бля, и гримаса постмодернизма.

Я не могу сказать, что я не испытываю боль за своего ребенка, что я не сочувствую ему, но всё-таки это уже не то.

(Да, раз уж о христианстве вспомнил: а вдруг и здесь тот же случай? Если бы человек знал, зачем Господь посылает ему страдания и испытания, то эта схема бы не работала. А тогда, — если Господь знает — значит, он постмодернист, что ли? Зашибись. Или там, наверху, более сложные схемы?)

Такие вот пироги.

Знания рождают скорбь. А многия знания эту скорбь обессмысливают.

Таков постмодерн нашей жизни.

Противно всё это.

А ещё противно, что из любой реанимации мы сделаем стихотворение. Или рассказ. Или статейку какую.

Смотрясь в бесконечные отражения зеркал самонаблюдения, что чувствует наблюдатель?

Мопассан и водитель Волга


У меня развязался шнурок. Я отошёл в сторонку с тротуара к книжному лотку, к невысокому чугунному заборчику — можно поставить на него ногу и разобраться со шнурками.

(В каком-то письме какому-то своему корефану Мопассан писал: «Наконец-то у меня настоящий сифилис».

Я вспоминаю эти слова, когда кто-нибудь говорит: «Эй, парень, у тебя шнурок развязался». Обычно я говорю: «Не сифилис, так хоть шнурки развязаны».)

Была очень тёплая, летняя погода. Немного пыльно.

Я не спеша вязал узел.

Недалеко бомжиха возле урны нашла окурок и, держа его перед глазами, сдувала пыль.

Где-то орал милицейский мегафон:

— ВОДИТЕЛЬ ВОЛГА ПАРКОВКА ЗАПРЕЩЕНА!!!

"Водитель волга? Да-а… Какие-то малограмотные менты, чуть ли не по-узбекски изъясняются".

Бомжиха, пошарив под грязной вязаной жилеткой, извлекла грязный коробок спичек.

Мегафон повторил:

— ВОДИТЕЛЬ ВОЛГА ПАРКОВКА ЗАПРЕЩЕНА!!!

Она стояла напротив книжного лотка. На лотке лежали какие-то книги в целлофане, ряды книжных серий, на стеллаже несколько глянцевых альбомов, на одном из них крупными буквами: АКУЛЫ.

Она подкурила1. Затянулась. Пожевав губами, легонько сплюнула табачную крошку и задумчиво произнесла:

— Водитель волга… Бо-о-оже мой!

Макдональдс


По субботам я гуляю с дочкой.

Вернее, это она меня выгуливает. Обычно на утро после пятницы (по пятницам у нас встреча друзей в конце рабочей недели) несколько тяжеловато, и вставать, куда-то идти не очень-то хочется.

Но Маша настроена решительно: никаких мам, она хочет гулять только с папой — конечно, из мамы не много-то и вытянешь.

Я поднимаюсь, умываюсь, мы садимся в маршрутку и едем в Детский Мир.

Мы обходим все этажи Детского Мира (сколько их там? — я ещё на автопилоте). Рассмотрели все игрушки, всех кукол Барби, всю посудку, всю мебель, какие-то домики (здесь я говорю Машке твёрдое «нет») — и останавливаемся на довольно симпатичном сервантике. В набор также входят тарелки, бокалы и какие-то бутылочки (якобы мартини, виски, джин — фу-у!!!). Маша о чём-то разговаривает с продавщицами. О чём-то своем они… Ей выставляют на прилавок несколько наборов в ряд: прачечная, мягкий уголок, сервант, кухня («нет, — говорит Маша, — кухня у нас уже есть и вот такая же столовая тоже» — убирают).

В общем, мы бродим в этом магазине часа два.

Субботнее утро.

Лето.

Не так чтоб очень жарко, но мне нехорошо.

Сервантик. Ещё один наборчик посудки.

«Нет, Маша, никаких платьев для Барби мы сегодня покупать уже не будем, — говорю я дочке, — и так уже сколько денег из меня вытрясла. И вообще, мне надо подышать».

Она согласна.

Она знает, когда «нет» означает «нет», а когда можно уболтать.

Никаких истерик.

В следующую субботу она поднимет чуть тёпленького папика и опять притащит его в Детский Мир.

— А как ты думаешь, какой лучше диван купить? Тот розовый? Или сиреневый с телевизором? — уже уходя, она делает задел на будущее.

— Мне больше нравится сиреневый.

— Да, но у Барби знаешь какой фирменный цвет? Розовый.

— Сама потом выберешь.

— А на день рождения вы мне Барби-баскетболистку купите.

Наконец-то мы вышли на улицу. Здесь посвежее. Я купил бутылочку джин-тоника. Холодный.

Вторым номером нашей программы — МакДональдс.

А я уже домой собрался.

— Ну, давай? Пошли? — Маша смотрит, глаз прищурила, потом берёт за руку. — Пошли-пошли.

Идти недалеко. Как раз на джин-тоник.

Я взял Маше Хэппи Мил и ванильный коктейль. Она заняла столик у окна.

Это маленький столик на двоих. Большое окно — толстое стекло от пола до потолка.

Я пью кока-колу — в бумажном стакане куски льда — и вот теперь я постепенно трезвею, прихожу в себя. Джин-тоник уже греет изнутри. Я смотрю в окно.

Мне нравится это место (если оно свободно, мы обычно садимся здесь).

За окном лето — ленивый, пыльный, тёплый ветер. Или весна — чистые солнечные капли на яркой листве. Или осень — и дождь, свинцовый дождь не прекращается уже неделю. Или зима. Сугробы. Или лёд. Или прожигающий одежду стылый ветер. А ты сидишь. Медленно пьёшь кока-колу. И трезве-ешь. Откуда-то звучит негромко джаз.

Правда, сегодня музыка какая-то довольно визгливая. Похоже на Джанет Джексон.

Сейчас бы ещё джин-тоника. Бутылочку. Жаль, здесь не продают.

Говорят, в Киеве в МакДональдсе раз уволили весь персонал.

То ли они пиво из-под прилавка продавали, то ли кока-колу коньяком бодяжили. Ну, так — для своих. От коньяка я бы тоже не отказался.

Странно, сегодня что-то работнички здесь не очень приветливы.

Парень трёт шваброй пол и что-то уж слишком гремит стульями.

Как специально.

Может, и этих увольняют?

Полным составом.

В Харькове нет горячей воды. И свет отключают часов на четыре-пять. Трамваи стоят. И если уж в МакДональдсе грубят, то точно что-то с экономикой не в порядке. Что-то с городом не ладно. Не стоит город без МакДональдса.

В Хэппи Миле какая-то механическая пластмассовая груша на маленьких лыжах. Я её завожу как будильник. Ставлю на стол. Она жужжит и идёт вперевалочку к Машке. Машка смеется.

Свет


Опять вдруг стали отключать свет. Настала осень. Наступили холода. Тоже вдруг. То ли память короткая, то ли лето длинное — никогда не ожидаешь, что зима наступит.

И вот осень, холода, темно, восемь вечера и отключили свет.

Мы на кухне.

Я, жена, дочка.

Если вы не запаслись свечками, можете сидеть, конечно, и в темноте, но есть один выход. Может пригодится, на всякий случай.

Берешь картофелину, чистишь, разрезаешь пополам и в половинке выколупываешь немного изнутри. Делаешь дырку насквозь; скручиваешь (из бинта, например, или из марли) жгут, и через дырку его немного вывести надо. Это фитиль. Вот и всё. Осталось перевернуть это дело в блюдечко и подлить масла, хотя бы и подсолнечного.

Получилась масляная лампа.

И мы сидим вокруг.

Светка читает журнал — Видео, что ли?

Я сижу, вторую лампу ковыряю из второй картофельной половинки. Всё равно делать нечего.

Машку что-то пробило на песни чукчинские — что вижу, то пою. Забралась с ногами на стул, сидит, смотрит в окно — а там чернота, темнота и огромная круглая Луна — и поёт всякую ерунду:

— Со-олнышко, когда ты вы-ыглянешь? Не будет со-олнца до утра-а. И только светит Луна-а-а. Одна, одна-а-а в небе. Она одна-а-а светит в не-е-е-бе.

Ну, и дальше всё в том же духе. Одно и то же воет сидит.

— Да заглохнешь ты?! — первой не выдержала Светка.

Машка отвернулась к окну:

— Что ты глупости говоришь?

Опять начинается.

Чтоб сменить тему — или от нечего делать — решил я Машу попугать в темноте.

Говорю:

— Вчера вечером возле подъезда видел вот такую крысу здоровую.

А сам смотрю, как там Маша. А она расквасилась, сидит — чуть не ревёт уже. Наверное, переборщил, думаю.

А она:

— Вот так всегда. И мама тоже крысу видела. И тётя Оля. А я? Мне бы хоть одним глазком. И Дима говорил, что змею видел.

Дима вечно наврёт с три короба.

— Маша, — говорю. — Да Дима, небось, понапридумывал.

— Ага. А ты же видел крысу.

— Видел.

— Вот видишь.

— Ладно, давай одевайся, пошли, — я попытался ее пугнуть.

— Правда? Пошли, мама, пошли, — обрадовалась Маша.

— Да сиди уже, — Светка явно никуда не собиралась, ни за какой крысой.

— Всегда ты так, — и отвернулась к окну.

Делать было абсолютно нечего, и Маша придумала жарить на горелке сосиску. Я достал ей из холодильника сосиску, Маша наколола её на вилку и давай жарить.

Хорошо такую горелку сделать. Просто. Одно плохо — коптит она. Масло коптит.

Короче, жарила-жарила Маша сосиску на пламени — только закоптила всю.

— Ой, холодная внутри, — говорит, надкусив.

— Маша, куда ты сосиской своей лезешь?! Может, хватит?! — Светке ничего не видно, Машка сосиской весь свет загородила.

— А что, сосиску уже нельзя пожарить?..

Сосиска вся в саже. У Машки — даже в темноте видно — губы чёрные. Всю рожу до ушей в саже измазала.

Чучело.

Негры


Негры бывают разные. Есть среди них просто ужасные люди, есть разные.

Оказывается, в Харькове до хрена негров.

Одного я встречаю каждое утро, когда иду на работу. Я поднимаюсь по Университетской, а он катит вниз какую-то тележку — типа, хот дог или мороженое. С навесиком.

Короче, он работает в каком-то магазине.

Честно сказать, это единственный негр, о котором я знаю, что он работает на такой работе.

Я знаю некоторых негров, торгующих джинсами на Барабашова. И я видел там много негров, продающих фломастеры. Я не видел, чтоб кто-нибудь купил, но я действительно видел там очень много негров, продающих фломастеры. И я думаю, что на фломастеры не проживёшь.


1
А. К. При-?
Ю. Ц. Под-!




Журнал "Союз Писателей" 2000 г. № 2

 https://magazines.gorky.media/sp/2000/2/mopassan-i-voditel-volga.html