May 31st, 2021

завтрак аристократа

Евг.Антипов Поэт и власть 12.05.2021

Несколько малоизвестных эпизодов из жизни Осипа Мандельштама



Поэт и власть
О. Мандельштам, фото под арестом



















В наши дни биографии поэтов нередко интерпретируются в антигосударственном ключе. Например, Мандельштама принято однозначно представлять исключительно противником и жертвой правившего режима.

Поделиться взглядами относительно реальных взаимоотношений поэта и власти в суровые годы двадцатого столетия в Доме писателей собрались члены секции критики и литературоведения Санкт-Петербургского отделения Союза писателей. Свою точку зрения изложил участник заседания известный петербургский художник и писатель Евгений Антипов.


...Весь – откровенность,
                       весь – признанья медь
И зоркий слух, не терпящий сурдинки.
На всех, готовых жить и умереть,
Бегут густые хмурые морщинки.

Вот таким величественным, с морщинками, вошёл Иосиф В. Сталин в душу и в творчество Мандельштама.

Он свесился с трибуны, как с горы.
Бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко.
И я хотел бы стрелкой указать
На твёрдость рта отца речей упрямых,
Лепное, сложное крутое веко – знать,
Работает из миллиона рамок.

Однако, посветив густой бровью, Сталин сам указал Мандельштаму стрелкой – аккурат на Дальний Восток. Впрочем, Дальний Восток был не сразу, отношения двух гениев имели определённую эволюцию.

Список слушателей



Однажды, написав свой знаменитый – диссидентский! – стих про горца, Мандельштам стал с выражением читать этого «Горца» везде и всем. Почитал. Арестовали. «Кто посмел арестовать Мандельштама?» – написал на докладной Сталин. После того как онемевший в телефоне Пастернак собрата не защитил, Мандельштаму дали бумагу и попросили составить список слушателей. Попросили «стрелкой указать» тех, кто реагировал как-то особенно. Их тоже арестовали. Особо опасным слушателем оказался юный Лев Гумилёв (спасибо, Осип Эмильевич). От самых радикальных последствий того спасла резолюция вождя: «освободить и доложить». И хотя «Горца» принято считать роковым произведением О. Мандельштама, как раз тогда, в 1934 году, всё более-менее обошлось.

После ареста Мандельштама выслали в Приуралье, в Чердынь, что на Каме. Подумав, разрешили отбыть туда с женой. Ещё подумав, позволили выезжать куда угодно, и Мандельштам, лично ткнув пальчиком в Воронеж, перебирается в Воронеж. Проблем с билетами нет, зато есть какая-то бумажка от «самой влиятельной организации». Покупают билеты, на зависть остальным, в привилегированных кассах. Едут на пароходе, Осип в тишине читает Пушкина. В Воронеже Мандельштам выступает по радио, а ссыльные, общаясь с Мандельштамом, тщательно подбирают слова и вообще стараются говорить меньше. Чуток погодя, дабы оптимизировать процедуру поездок в Ленинград и Москву, Мандельштам переезжает в Калинин. Через год после рокового «Горца» у Мандельштама выступление в Ленинградской капелле. Чтобы восполнить творческую энергию, Осип Эмильевич едет по путёвке на курорт.

Персональная пенсия



Драматург Александр Гладков пишет в своём дневнике: «Мандельштам имел прямые контакты с Дзержинским, Бухариным, Гусевым (Гусев С.И. в 1919 году возглавлял разведку. – Прим. Е.А.). Ему помогали Молотов, Киров, Енукидзе. Он имел персональную пенсию чуть ли не с 30-летнего возраста. Когда он ехал на Кавказ, туда звонили из ЦК и просили о нём позаботиться. Вернувшись, он ходил снова на приём... Его посылали в привилегированные санатории и дома отдыха».

Тогда-то как-то сами собой и слагаются возвышенные строки, превращающиеся в огромные стихотворения, в оду.

И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили.
Он рос в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его не Сталин –  Джугашвили!

Иосифа Виссарионовича, похоже, такая высокая поэзия не восхищает. Его зоркий слух, не терпящий сурдинки, кажется, не на шутку оскорблён фонтанирующим пафосом. Все эти бегущие морщинки, светящиеся брови, могучие глаза со сложными веками, все эти узнавания отца и астматическая склонность «задыхаться, почуяв мира близость» умиления у Сталина не вызывают. И особенно раздражают ритмические сбои. В общем, хочет Мандельштам благодарить холмы – пусть благодарит. Во Владивостоке у нас есть холмы, Лаврентий Палыч?

Строго говоря, поехал Мандельштам к холмам не после диссидентского «Горца», а четыре года спустя, после подобострастной «Оды».

Банкет с Блюмкиным



Но ещё за двадцать лет до описываемых событий знаменитый Яков Блюмкин, имевший (хоть и левый эсер) колоссальный вес в ленинском правительстве, был арестован после кремлёвского банкета в связи с доносом (своевременной инициативой) Мандельштама. Мандельштам на том банкете пил мало, налегая на икру и пирожные, Блюмкин же выпил крепко, ну и достал кое-какие документы. Выделывался, говоря языком сегодняшним. А человек Блюмкин был непростой, и документы у него оказались соответствующие. Кстати, расстрельные списки утверждал именно Блюмкин. На следующий день Феликс Эдмундович тряс руку Осипу Эмильевичу со скупыми словами благодарности за проявленную бдительность.

Арестовать-то Якова арестовали, но, к ужасу мандельштамовскому, отпустили, ибо для революции Яков Блюмкин был фигурой знаменательной. Однако конфликт с Блюмкиным не стал для Мандельштама роковым. Впоследствии даже произошла встреча суперагента с поэтом, но без последствий. Осип только побледнел, как лебедь, а Яков зло потрогал щетину на щеках и протянул руку уважения. Ведь не всегда Блюмкин с Мандельштамом враждовали: ещё до конфликта Яков предлагал Осипу работу в одном учреждавшемся учреждении, которое, по словам Блюмкина, станет очень важным учреждением.

Ванны в «Англетере»



Говоря о беззащитности советских поэтов перед властью, уместно вспомнить один эпизодец из жизни самого беззащитного. Как-то брат Мандельштама набедокурил и был арестован. В страшное учреждение Осип пришёл без особого страха, с ходатайством, предлагал взять Женьку на поруки под свою ответственность. Ему отказали. Вопрос, впрочем, был решён через пару дней, когда к делу подключился Бухарин, но любопытна сама формулировка, с которой Мандельштам получил первоначальный отказ: «Нам неудобно будет Вас арестовать, если Ваш брат совершит новое преступление».

Хотя что тут неудобного – взять да арестовать. Всё-таки НКВД.

Из воспоминаний Эммы Герштейн можно узнать о странных предложениях Осипа, от которых Эмма – подруга семьи – отказалась. А предлагал он ей участие в неких перформансах: изображая ужас, она выбегает на улицу с криком «НКВД мучает великого поэта», в то время как Осип изображает сердечный приступ.

Ольга Ваксель: «Как человек Мандельштам был слаб и лжив».

А судьба сложная. То в разгар революции, когда население Петрограда с голодухи да от репрессий сокращается в пять раз, Мандельштам по несколько раз на дню принимает ванны в «Англетере» и в номер ему приносят молоко, то белые офицеры – как-то в Коктебеле – его ставят к стенке. То в литературном пайке от Максима Горького не обнаружит штанов, лишь одинокий пиджак, то снова снимает номер в «Англетере», но уже для встреч с любовницей (жена тогда сильно болела). То в Киеве его арестовывают за спекуляцию яичком, то вдруг, моложавый и трудоспособный, самый печатаемый (после Маяковского), но никогда не работавший и при советской власти книг не издавший, он начинает получать пенсию с уникальной формулировкой «за заслуги в русской литературе». (Пенсию назначил Молотов по ходатайству Бухарина, к которому Мандельштам по-дружески захаживал на чай.) А то, из соображений, должно быть, социального равенства, Мандельштам норовит что-нибудь украсть. Причём как у посторонних, так и у своих. На зоне же такая хроническая тяга к социальному равенству не оставляет шансов дожить до амнистии. И нет в зоне ни народного комиссара внутренних дел и петроградского главы Зиновьева с покровительством да ваннами – Григорий Евсеевич к тому времени сам оказался бешеным троцкистом и политической проституткой, ни Волошина с Кудашевой с их способностью успокаивать белых офицеров, ни прочего тенниса (в теннис – на курорте – Мандельштам играл не просто так, а с Ежовым). После того как Ежов был арестован, и Мандельштам отправился во Владивосток.

P.S. Для писательских нужд сталинизм построил пансионаты в Пицунде и Ялте, 22 дома творчества в самых экзотических местах необъятной страны; в 1934 году выделено 6 миллионов рублей для писательского посёлка в Переделкине…




https://lgz.ru/article/19-6784-12-05-2021/poet-i-vlast/
завтрак аристократа

Человек, который Ленина рассмешил: Аркадий Аверченко «на троне» и в изгнании

Владимир РАДЗИШЕВСКИЙ

15.05.2021

03-AVERCHENKO-1-1.jpeg



Современники называли Аркадия Аверченко «королем смеха». И если бы смех на самом деле продлевал жизнь, как любят повторять заправские шутники, то Аркадий Тимофеевич вряд ли отстал бы на полпути от другой «коронованной» особы («королевы смеха») Надежды Тэффи: она-то сумела перешагнуть свое 80-летие, а ему долгий век отпущен не был. Прожил он всего 45, лишь на полгода больше, чем начинавший в юмористическом ключе великий русский писатель Чехов.


На Чехова Аверченко волей-неволей оглядывался, ведь в российских столицах оба были провинциалами: первый родом из Таганрога, второй — из Севастополя. Свой рассказ «Уменье жить» крымчанин опубликовал в харьковском журнале «Одуванчик» еще в 1902-м.

Позже, сообщая автобиографические сведения для Словаря русских писателей и ученых, свой литературный дебют он перенес на весну 1904-го, когда в «Журнале для всех» появился его рассказ «Праведник». Как раз в этом году Антон Павлович умер, и не исключено, что Аверченко был не прочь представить себя не просто его литературным наследником, но и в каком-то смысле реинкарнацией. Не потому ли, перебравшись в 1907-м в Петербург, первым делом устроился в журнал «Стрекоза», где за 27 лет до него Чехов впервые напечатался и получил по 5 копеек за строку? (Тем дебютом стало «Письмо к ученому соседу», откуда выпорхнула крылатая фраза: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».)

Аверченко продолжил дело не того солидного мэтра, которого Лев Толстой впроброс назвал Пушкиным в прозе, автора таких шедевров, как «Степь», «Дуэль», «Палата №6», «Черный монах», «Дом с мезонином», а резвого пересмешника, на коего Лев Николаевич мог и внимания не обратить, — поденщика из «Стрекозы» и других столь же легковесных журнальчиков, где даже над собственной фамилией посмеяться не грех, назвавшись на потеху читающей публике Антошей Чехонте, лишь бы поддержать марку веселого, неунывающего малого. От изнурительной журнально-газетной круговерти, превращающей писателя в выжатый лимон, великого драматурга и новеллиста заботливо предостерег в свое время критик Александр Скабичевский, посуливший ему (как рассказывал Чехов Горькому) смерть «в пьяном виде под забором». По словам Антона Павловича, это предупреждение произвело впечатление — единственный раз за все двадцать пять лет, когда он читал критику на свои рассказы.

Но, в отличие от него, довольно серьезного в общем и целом прозаика, для которого работа над юморесками была мучительной обязаловкой, Аверченко сочинял их без напряжения, легко и только в тех случаях, когда ему самому было весело. И, как бы ни был этот журнальный галерник поглощен неистребимой текучкой, он умел наслаждаться всеми возможными житейскими благами. «Аверченко любил свою работу, — замечала Тэффи, — и любил петербургскую угарную жизнь, ресторан «Вена», веселые компании, интересных актрис».

«Тот, кто взамен «Вены» захочет открыть себе «Артерию», — будет глуп и безграмотен», — написал в похвалу любимому ресторану юморист. Туда, на угол Малой Морской и Гороховой, он постоянно хаживал с друзьями и подругами, там же назначал деловые встречи, а в конце января шумно праздновал собственные именины. И тогда под занавес выкатывали от заведения огромный торт с шоколадной надписью «Аркадию Сатириконскому».

«Сатирикон» (1908–1914) вместе с пришедшим ему на смену «Новым Сатириконом» (1913–1918) были самыми популярными насмешливо-язвительными журналами старой России. А главным человеком в них — душой, неистощимым выдумщиком и заводилой, ведущим автором и безусловным авторитетом — являлся Аркадий Аверченко.

Один из авторов «Нового Сатирикона» Владимир Маяковский, описывая ночной пейзаж, сумел зарифмовать фамилию своего работодателя:

А там, где кончается звездочки точка,

месяц улыбается и заверчен, как

будто на небе строчка

из Аверченко...

Да, закрутить строку так, чтобы она сверкала, Аверченко был мастак, в чем легко убедиться даже по его ответам на присланные в редакцию письма:

***

«Скоро ли вы меня тиснете?»

—Ах! Сударыня, оставьте это.

***

«Получена ли моя рукопись? Не затерялась ли?»

— Если бы затерялась!.. А то получена!!!

Когда журналист Николай Иорданский печатно упрекнул его за то, что он появился на церемонии прощания с умершим издателем Алексеем Сувориным (с ним Аверченко конфликтовал), редактор «Сатирикона» на страницах журнала ответил: «На похоронах был, не отрекаюсь. Для вашего утешения могу сказать, что на ваших похоронах буду с еще большим удовольствием».

Его коллегам в ту пору приходилось нелегко, иные ради спасения своих детищ пускались во все тяжкие. Так, шеф «Синего журнала» (в будущем известный советский журналист) Василий Регинин однажды дал в газеты объявление о том, что на представлении в цирке Чинизелли войдет в клетку с тиграми и там выпьет свой кофе, предпочтет, так сказать, быть скорее растерзанным, нежели разоренным. Хищников загодя должны были плотно накормить, служители с брандспойтами стояли у клетки наготове, но кто мог поручиться, что у тигров не взыграет охотничий инстинкт? В звенящей тишине битком набитого цирка Регинин действительно вышел на манеж, с нарочитым спокойствием подошел к клетке, осторожно открыл дверь, вошел внутрь, где в углу на столике уже стояла чашечка любимого напитка, сел на стул и не спеша выпил. Затем медленно поднялся и, не поворачиваясь к зверям спиной, тихонько вышел. Тигры лениво проводили его глазами. Но как только захлопнулась дверь, бросились на прутья клетки, яростно ее сотрясая. Следом в «Синем журнале» опубликовали фотографии, сделанные во время этого аттракциона. Тираж издания на время взлетел.

«Сатирикону» столь экстремальная реклама не требовалась. На его авторитет работали замечательные карикатуристы Алексей Радаков и Ре-Ми (Николай Ремизов), не отказывались посотрудничать и такие мастера, как Иван Билибин, Борис Григорьев, Мстислав Добужинский, Сергей Судейкин, Александр Яковлев... Из прозаиков блистали сам Аверченко и династическая ровня ему Тэффи, в спину им дышали Аркадий Бухов и Осип Дымов. Оттачивал афоризмы Дон-Аминадо, подметивший однажды, что «про каждого человека можно написать роман, но не каждый человек заслуживает некролога». С энтузиазмом поддерживал сатириконцев маститый Александр Куприн. Украшали журнал стихи Саши Черного, Петра Потемкина, Николая Агнивцева. Аверченко не побоялся позвать к себе в команду даже вышеупомянутого скандального футуриста Маяковского, правда, притворно справлялся у коллег: «А не развратит ли он нашу редакцию?» — «Если наша редакция такая бездарная, — отвечали ему в тон, — то и пусть развращает».

Когда Аркадий Аверченко появился в столице, его ужаснуло, что газетно-журнальная юмористика скатилась до набившего оскомину вышучивания безответных персонажей вроде «дачного мужа», «злой тещи» или «купца, подвыпившего на маскараде». Писатель задался целью разворошить на страницах наиболее востребованной низовой печати весь многолюдный петербургский муравейник. В бесчисленных рассказах он вовлекал в забавную, а затем все более абсурдную игру всех, кто попадался под руку: учителей, студентов, чиновников, торговцев, политиков, городовых, артистов... Себя же, меняя маски, как перчатки, представлял то чудаком, то плутом, то недотепой, то балагуром, то простаком. В рассказе «Поэт» он —жертва собственной профессии, бедолага-редактор, которого настырный графоман без конца терроризирует своим отвергнутым стихотворением, читает и перечитывает ему в редакции свое произведение, засовывает оное в его книгу, навязывает через извозчика, кухарку, швейцара, уличного мальчишку, сына, возвращающегося с нянькой из кинематографа, и остававшуюся дома жену. Вечером редактор находит эти стихи в ящике с сигарами, затем — внутри холодной курицы (ее подают на ужин), следом — под одеялом и отдельно под подушкой, а утром, после бессонной ночи, — еще и в каждом ботинке. Гоголевскому Ивану Федоровичу Шпоньке, которого надумала женить властная тетушка, во сне повсюду мерещится жена, она у него и в шляпе, и в ухе, и в кармане, но этому герою достаточно проснуться, чтобы избавиться от кошмара, а доведенный до крайности рассказчик вынужден просить издателя, чтобы тот освободил его от редакционных обязанностей, и данное прошение приходится переписывать, поскольку на обороте непонятно как оказался все тот же злосчастный стишок.

Добиваясь плотности письма, Аверченко часто сжимал миниатюру, как пружину, до беспримесных диалогов, и она, миниатюра, просится уже не только в печать, но и на подмостки. «Между корью и сценой существует огромное сходство, — говорил Аркадий Тимофеевич, — тем и другим хоть раз в жизни нужно переболеть». Но для него самого эта болезнь стала хронической, ведь он был заядлым театралом и в «Сатириконе», кроме всего прочего, выступал как постоянный театральный рецензент или, если сослаться на подпись под его рецензиями, Старая театральная крыса. В петербургских театрах миниатюр на Литейном и Троицкой шли его одноактные пьесы. Скетчи по рассказам Аверченко исполняли в Москве (в Никольском театре миниатюр и кабаре «Летучая мышь»), показывали в провинции.

Полжурнала (издание выходило еженедельно на шестнадцати страницах) он мог заполнить в одиночку. С 1910-го по 1917-й включительно вышли три с половиной десятка его книжек — от трех до восьми ежегодно (не считая переизданий). А самая первая — «Веселые устрицы» — перепечатывалась семь раз.

Если русские классики второй половины XIX века вышли из гоголевской «Шинели», то Аркадий Аверченко — из предшествовавших ей «Вечеров на хуторе близ Диканьки», где бьет ключом «настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности» (Пушкин). Именно такой, вернувший свободный смех в литературу (где прежде признавали лишь смех сквозь слезы, пронизанный «гражданской скорбью и тоской о несовершенстве человечества») собрат был по сердцу Тэффи. Но способность озирать «всю громадно-несущуюся жизнь» «сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы» — это как раз то, к чему пришел сам Гоголь после «Вечеров». В «Мертвых душах» он горько жаловался на злую писательскую судьбу, но всецело ей подчинился, хотя на грозный, сатанинский смех Щедрина способен не был ни по своему характеру, ни по своей душевной организации, ни по природе своего дара.

Аркадий Аверченко не смог избежать ожесточения. Ведь ему пришлось пережить в российской столице и мировую войну, и Октябрьский переворот, и начало красного террора. А эмиграция прогнала его «кувырком по Европе»: Константинополь, Белград, София, Прага.

В 1921 году в Париже вышел сборник рассказов «Дюжина ножей в спину революции». Там голодная петроградская компания по вечерам смакует одни лишь воспоминания о еде, восьмилетняя девочка прекрасно отличает стрекот пулемета от стрельбы пачками и трехдюймовку со шрапнелью не путает. «Откуда ты это знаешь?» — удивляется взрослый рассказчик. «Поживи с мое, — отвечает она, — не то еще узнаешь». Обыватели, забывшие, что такое книги, ходят за город полюбоваться на виселицы: одна на букву «Г» похожа, другая — на «П». Почитают, складывая эти буквы, люди и идут по домам. «Все-таки чтение — пища для ума»...

Книжка понравилась Ленину, и это, пожалуй, самое смешное.




https://portal-kultura.ru/articles/books/332883-chelovek-kotoryy-lenina-rassmeshil-arkadiy-averchenko-na-trone-i-v-izgnanii/
завтрак аристократа

Константин Щербаков Кошмарики, которые во сне видятся, а иногда случаются наяву 12.05.2021

Из новой книги «А топор плывёт»



Кошмарики, которые во сне видятся, а иногда случаются наяву
Народный артист РСФСР, лауреат шести (!) Сталинских премий Николай Боголюбов (1899–1980) в кино снимался много. Но роль Шахова в фильме «Великий гражданин» считается выдающейся















В Рязани грибы с глазами. Их едят, а они глядят.

Случалось ли вам есть то, что на вас глядит? Ну, вот глядит – и всё.

Обширный спектр жизненных ощущений предусматривает народная мудрость.

* * *

Мне четыре года, я лежу в сугробе, а на меня задом наезжает грузовая машина. Не доехала, конечно, остановилась, но было страшно.

* * *

Людмила Целиковская, актриса и вправду красивая, игравшая Джульетту, Аглаю в «Идиоте» по Достоевскому, царицу Анастасию в эйзенштейновском «Иване Грозном», должна была на вахтанговской сцене исполнять нижеследующую лирическую частушку:

По лугу зелёному,
Эх, в самом деле
Я хожу влюблённая,
Ух, три недели.

Пьеса, кажется, Софронова, частушка, наверное, тоже его. А может, и не его, какая разница. Ух, три недели – при незабытой Джульетте – это даже для советской актрисы слишком.

Было ли у Людмилы Васильевны ощущение, что на неё грузовик едет?

* * *

А обаятельнейший социальный герой Николая Боголюбова, приговорённого нашими режиссёрами к ролям начальников, которых любит народ. А ведь было в этих боголюбовских начальниках что-то живое, близкое, привлекательное. Такой вот кинематографический социализм с человеческим лицом.

Но это не могло продолжаться слишком долго. Чем дальше, тем отчётливее вырисовывался грузовик задом. Неужели и «Великий гражданин тоже, если сегодня пересмотреть? Не хочу пересматривать.

* * *

А журналист знакомый, лишившийся руководящей должности, как-то сказал мне в хорошем подпитии:

– А знаешь, за что меня сняли? За то, что на Венецианском фестивале я танцевал с Моникой Витти.

Третий собеседник, при том разговоре присутствовавший, делился потом впечатлениями:

– Надо же, до чего допился мужик...

А я думаю, может, и не допился. Может, и вправду указание было: не общаться с Моникой Витти, потому что она где-то что-то не то сказала. А уж танцевать.

Помните, как с Монтаном было: то далёкий друг, то идейный противник.

Или как начальник по зарубежным поездкам Георгия Александровича Товстоногова учил:

– Ведь с ними надо как, товарищ Толстоногий? Они вам вкручивать станут – София Лорен, София Лорен. И тут вы им: а у нас – Татьяна Васильевна Доронина! С ними так надо.

* * *

Те же примерно годы.

Кабинет на Старой площади. Три стола, каждый удостоверен своей табличкой: «Тов. Гридасов». «Тов. Забавников». «Тов. Забалдуев».

Это был мой первый выход в партийно-государственную структуру. Полвека пролетело, поменялся общественный строй, а у меня перед глазами таблички с фамилиями, будто сегодня увиденные. Мы уйдём, а они останутся. Люди-таблички. Ну и что? Мало ли к чему привыкаешь.

* * *

Тогда же – на маленьком экране чёрно-белого телевизора показывали спектакль про Сизифа. Ну, сизифов труд – помните? Когда усилий вроде много, а всё без толку. Играли как всегда блистательно Борис Тенин и Анатолий Папанов, и происходил между ними такой диалог:

– Нет, не страшно.

– А по-моему, страшно.

– Да нет же, не страшно.

– А по-моему, страшно.

Предмет спора забылся. Помню только, что у каждого из персонажей были свои резоны относительно форм и обличий страшного.

* * *

Две вспышки памяти, ничего общего между собой решительно не имеющие, а вот сцепились – и не расцепишь.

Не страшно?

А по-моему, страшно.

* * *

На протяжении жизни мне доводилось наблюдать разные толпы – в России, в Польше, – во времена спокойные и в революционные времена.

Толпы восторженные, готовые боготворить своих лидеров, машущих руками с трибун. Причём толпа, которая приветствовала на Манеже следователя Гдляна, мало чем отличалась от той, которая приветствовала Брежнева на Красной площади.

Наблюдал и толпы, внушающие ужас, осатаневшие, готовые снести на своём пути всё без разбора, но прежде всего – трибуны с лидерами, которых ещё вчера боготворили.

И ещё наблюдал толпы, объединённые общим благородным порывом, общей идеей. Сам был у Белого дома в августе 91-го и эти часы своей жизни ценю по-прежнему.

И всё-таки, если бы кто-то спросил, какое общественное устройство видится мне наилучшим, – в мои восемьдесят с лишним я бы не колеблясь ответил: такое, где само понятие толпы не существует, забыто.

* * *

У меня нет доказательств, но предполагаю, что после учинённых Хрущёвым в 1963 году погромов интеллигенции было дадено негласное указание: распоясываться можно, добивать нельзя. Когда присутствовал в качестве корреспондента газеты на писательских собраниях, горло перехватывало от того, с каким садистским сладострастием люди бездарные изгалялись над людьми талантливыми – и с такой неохотой останавливались у той черты, за которой и добивать уже было бы можно.

Или вот картинка газетная: кабинет заместителя главного редактора, поэт Владимир Котов требует самых суровых наказаний для идейно провинившихся литераторов, а интеллигентный заместитель главного редактора, едва сдерживаясь, тихо приговаривает: «Нет, это, Володя, не надо, не надо, ты внимательно читай Никиту Сергеевича. Там всё сказано.»

И отчётливо представлялось, какой жутью оборачивалась, к примеру, антиинтеллигентская антисемитская кампания 49-го года, когда не только распоясываться, но и добивать было можно.

Их едят, а они глядят.

Ведь добивали не только партийные вожди, спецслужбы, газета «Правда». Добивали, торопясь включиться, свои же братья-писатели. Своя толпа, ведомая инстинктом пожирания чужих мест и пространств: ведь, если ему перекрыть кислород, а лучше и вовсе убрать с дороги, писателем буду считаться я.

Хотя и функционеры-исполнители, конечно, всегда под рукой: мало ли какая случится надобность.

* * *

Заместителю министра культуры советской поры приснилось, будто его вызвал государь-император и велел отредактировать пьесу Гоголя «Ревизор». Сначала вроде понравилось, пошутил даже: дескать, всем досталось, а мне особенно. Но потом как-то. в общем, не мне тебя учить, сам понимаешь. действуй.

Замминистра сделал по тексту двадцать одно замечание. Гоголь всё поправил как надо. И только на премьере чиновник с ужасом понял, что забыл сделать главное. Убрать реплику «Чему смеётесь? Над собой смеётесь!» Понял, когда реплика была уже произнесена.

Бедолага так разволновался, что перестал отличать сны от реальности. Пошёл на следующий день в городской театр и потребовал злосчастную реплику убрать, иначе он спектакль запретит – при этом даже таких резонов не слушал, что сегодня играют не Гоголя, а Мдивани, у которого этой реплики, понятное дело, нету. Так что пришлось по ходу спектакля её вставлять и тут же вычёркивать обратно. А ночью у чиновника снова кошмар: государь приказом своим понизил его в должности до начальника управления, во внимание не приняв, что между изданием приказа и его выполнением затесались примерно лет сто пятьдесят. Правда, сказал император, чтобы примечание сделали: зарплата у бывшего замминистра остаётся прежней. Денежное вознаграждение чиновникам снижать нельзя, заметил монарх, ни при царизме, ни при советской власти, ни тем более при постсоветской. При этой, последней, всё можно, кроме. ну, ладно.

Как провёл последующие годы редактор Гоголя и где он их провёл – мне неизвестно.

Но это так, реплика в сторону. Разумеется, ничего подобного не было. Хотя Мдивани с Гоголем он путал и наяву.

* * *

Нынче Гоголя играют, топчась на муляже серпа и молота. Могло ли это присниться некоторое количество лет назад?

Не могло, потому что некоторое количество лет назад мы ещё в реальности до этого не дожили.

Старого монархиста Хворобьёва из романа «Золотой телёнок» мучили ночами советские кошмары: пролеткульт, взносы, стенгазеты и прочее.

«Монархист ревел во сне.

– Я вам помогу, – сказал Остап. – Мне приходилось лечить знакомых по Фрейду. Сон – это пустяки. Главное – это устранить причину сна. Основной причиной является само существование советской власти. Но в данный момент я устранить её не могу. У меня просто нет времени. Я её устраню на обратном пути. – как только советской власти не станет, вам сразу станет как-то легче».

У Бендера на обратном пути, как помните, возникли сложности, но время всё-таки пришло, и советскую власть устранили. Наверное, великий комбинатор сделал бы это аккуратнее, да теперь чего уж.

Так что же теперь – советские кошмары не снятся? И как-то легче – стало? И как насчёт кошмаров постсоветских? Не срастается что-то у Фрейда с Бендером.

Совсем ночные кошмарики от рук отбились.

* * *

Если принять с вечера больше трёхсот граммов, ветка сирени или пронизанная солнечным светом берёзка вряд ли приснится, это естественно. Закавыка в том, что, если не принять больше трёхсот, всё равно не снится берёзка. А снится.

* * *

Грузовик – задом?

завтрак аристократа

Вячеслав СУРИКОВ Как не продать вдохновенье: творчество и креативная индустрия 17.05.2021

6-Burkin_16.11 (1).jpg




Знаменитую фразу Пушкина про «рукопись» и «вдохновенье» использовали в самых разных контекстах. Произведенная на свет гением, она каждый раз звучала по-своему. Вот и сейчас, скорее всего, мы поговорим не совсем о том, о чем вы ожидали.



Деньги и творчество, их взаимоотношения — очень тонкая тема, почти такая же, как любовь и секс. Творец — человек, он хочет кушать и где-то жить. Более того, к сожалению, мы пока не придумали иного всеобщего эквивалента, с помощью которого можно поощрять тех или иных членов общества за их усилия. Доходы творца — это почти всегда отражение его общественного признания. То есть, если творческие люди получают достойно, общество ценит их труд.\

Исторически сложилось несколько моделей того, как финансировалась культура. Но все в конечном итоге зависело от целеполагания тех, кто вкладывал в нее деньги. Тут, по большому счету, существуют две модели. Или заказчик (меценат, государство) полагает целью нечто не связанное с извлечением прибыли и дает деньги тем, кто соответствует его представлениям о том, какой должна быть культура. Или же мы имеем «инвестора», на деньги которого создается некий «культурный продукт», который должен потом принести прибыль.

Тут мы подходим к тому моменту, который, собственно, и сподвигнул нас сделать темой номера непростые отношения экономики и культуры. В последнее время в общественной повестке активно присутствует тема так называемых креативных индустрий — отраслей экономики, в которых основным источником добавленной стоимости является интеллектуальная и творческая деятельность. Это кино, дизайн, медиа, компьютерные игры, музыка, телевидение и т.д. Тема эта возникла отнюдь не случайно, ее причина — процесс масштабных структурных изменений в экономике, который уже начался и продолжит развиваться стремительными темпами.

За последние 100 лет развитие технологий высвободило огромную людскую массу, прежде занимавшуюся материальным производством. В начале прошлого века доля сельского населения России составляла 85%, сейчас около 20%, при этом граждане сегодня потребляют в разы больше самой разнообразной сельхозпродукции. Из-за роботизации и внедрения искусственного интеллекта в ближайшие 10–20 лет этот процесс высвобождения рабочих рук только ускорится. Сотни миллионов людей останутся без привычной работы. Чем их занять? Сфера услуг тоже не резиновая. Да и далеко не все готовы работать официантами или продавцами сувениров.

Креативные индустрии видятся оптимальным выходом. С одной стороны, это занятость, причем не финансируемая, как правило, из госбюджета, а с другой стороны, человек имеет возможность реализовать самое ценное, что есть у него с рождения, — творческий потенциал. Появление интернета и сопутствующих технологий позволяет в теории создать уникальный рынок, в котором практически каждый способный творить сможет предложить свой творческий продукт напрямую и сразу «всей планете». И, естественно, заработать. Именно такой глобальной творческой платформой позиционирует себя, например, приложение ТикТок, где пользователи размещают короткие видеоролики.

Но это, повторимся, в теории. Большинство роликов, с которыми нам удалось ознакомиться на том же ТикТоке, являют собой весьма примитивную самодеятельность или даже откровенные кривлянья. Точно так же много вопросов относительно того, какой именно продукт будет создавать креативная индустрия, когда займет в экономике гораздо более солидное место. Компьютерные игры-стрелялки, посты бесчисленных блогеров, умножающих информационную энтропию, фильмы-комиксы? В этом смысле крайне важно, чтобы «креативные индустрии» и культура как таковая не смешивались друг с другом, притом именно индустрия ориентировалась на культуру, а не наоборот. Вдохновение продавать нельзя ни в коем случае.


Как культура стала индустрией


Креативная индустрия сегодня — это огромный сектор экономики, который создает творческий контент: музыку, кино, тексты, игры. К нему же принято относить деятельность модельеров и дизайнеров. Ее капитализация во всем мире оценивается в $2,3 трлн, а вклад креативных индустрий в ВВП в странах с развитой экономикой достигает уровня в 8–12%.

Сама культурная индустрия как явление, возникнув из «кустарного бизнеса» раннего модерна, приобрела окончательные контуры уже в XX веке. Тогда, с одной стороны, возникла классическая модель государственной культурной политики, представленная в СССР, а с другой — мощнейшая частная бизнес-индустрия, которая заработала на всю катушку в послевоенных США.

Сегодня и та, и другая модели постепенно утрачивают свою аутентичность. По сути, они медленно, но верно, ассимилируются с новыми медиа, которые позволили каждому стать производителем творческого контента.


ПЕРВЫЕ ПЯТЬСОТ ЛЕТ


Впервые культура оказалась встроена в модель экономической рентабельности вместе с появлением станка Гутенберга. Изобретение произошло в пределах первой половины пятнадцатого века, а сто пятьдесят лет спустя Сервантес уже мечтал поправить денежные дела с помощью второй части «Дон Кихота». Первая выдержала четыре издания, но разбогатеть ему не позволила. Не принесла богатства и вторая, но сама попытка была показательной.
Сервантес умрет почти одновременно с Шекспиром, которому литературные труды также не принесут существенных доходов. Его пьесы и стихи если и будут издаваться при жизни, то без каких-либо авторских выплат. Однако Шекспир сделал ставку на другой формат тиражирования собственных произведений — сценические показы, и не прогадал. Его собственноручно написанное завещание свидетельствует о том, что этот способ оказался все же успешнее того, к которому прибегал Сервантес: британский драматург умер не только домовладельцем, но и обладателем обширных земельных угодий.
Александр Пушкин тоже писал для сцены, но так и не увидел на ней ни одного из своих сочинений. В последний год жизни он затевает выпуск журнала «Современник», успевает выпустить четыре номера, но умирает, так и не вырвавшись из долгов. Другое дело — Николай Некрасов, который берется выпускать «Современник» десять лет спустя после смерти его первого издателя и главного редактора.

В отличие от предшественника он — успешный предприниматель: на выпуске журнала Некрасов сколачивает нешуточное состояние. «У подъезда его квартиры по вечерам стояли блестящие экипажи очень важных особ; его ужинами восхищались богачи-гастрономы, — вспоминает гражданская жена поэта Авдотья Панаева, — сам Некрасов бросал тысячи на свои прихоти, выписывал из Англии ружья и охотничьих собак».

Но и этот успех меркнет на фоне финансовых достижений обладавшего невероятным воображением и производительностью француза Александра Дюма. Он стал привлекать к созданию текстов подмастерьев — способ организации труда, которым до него пользовались только скульпторы и живописцы. Так литература постепенно преобразилась в индустрию — она стала приносить сверхдоходы.

Еще один яркий пример кустарной креативной индустрии мы встречаем в США. Финеас Барнум, потерпев неудачу в лотерейном деле, открыл для себя шоу-бизнес. Он понял, что люди хотят чуда, которого нет в их обыденной жизни. Их нельзя поразить показом одного какого-то пусть даже изощренного трюка. Аудитория должна жить в предвкушении чуда задолго до того, как она его увидит. Не визуальные впечатления, а чужие слова — вот что является наиболее прочной основой для этого мифа. Визуальный контакт с чудом — это лишь заключительный акт, право созерцания которого можно продать.
Барнум создал цирк, артистами которого стали люди, либо в самом деле наделенные особенностями физического развития, либо искусно эти особенности имитирующие. И постоянно «накачивал» публику — например, переизданиями автобиографии, которая подогревала интерес и к нему самому, и к шоу. Можно сказать, что Барнум, по сути, открыл маркетинговые технологии и создал феномен массовой культуры. Для креативной индустрии начинался новый этап.


ТРИ МИРА — ТРИ СИСТЕМЫ


Россия — родина концепции о режиссере как центральной фигуре творческого процесса, олицетворением которой стал Константин Станиславский. Америка посчитала более эффективным поставить в центр продюсера, основной навык которого — необычайно развитая интуиция, позволяющая угадывать желания зрителя и переменчивые общественные настроения. Эти две концепции, возникнув в самый разгар глобальной индустриализации и урбанизации, предопределили развитие двух мировых креативных систем, которые до сих пор конкурируют между собой.

Система отношения «режиссер — продюсер» и та степень ответственности за конечный продукт, которая лежит на каждом, — основной критерий степени интеграции культуры в индустрию. Когда режиссер важнее продюсера, культура сродни религии, в которой режиссеры выступают в качестве ее жрецов. Таким был советский путь.

Культура оказалась полностью подчинена целям государственной политики. И где именно государство стало выступать главным заказчиком — будь то в архитектуре, литературе, кино или театре. Причем основная задача состояла не в том, чтобы этот продукт был коммерчески успешен, а в том, чтобы он отвечал построению советского человека, — установка, если убрать из нее чисто советский контекст, во многом сохранившаяся в России и по сей день.

Как только продюсер берет верх над режиссером, культура превращается в «фабрику грез» — расхожее определение Голливуда не случайно носит ярко выраженный индустриальный оттенок. Но культура и в этом случае остается сродни религии. Усилия индустрии были направлены на то, чтобы создать из актеров и их персонажей полубогов, на которых обыватели всего мира смотрели бы с восхищением и трепетом. Таким оказался путь США.

Эти две условные модели развития культурных индустрий стали ответом на мощнейший демографический взрыв, который привел к масштабной индустриализации и урбанизации. Монополия на «высокую культуру» оказалась разрушенной под ударом миграции и массовизации потребления.

Как замечает известный культуролог Андрей Флиер, «следует отметить, что такие массовые культурные индустрии своим возникновением обязаны не столько появлению технических возможностей для массового тиражирования (в Европе они родились еще в XV веке с печатным станком, но какой процент населения тогда умел читать?), сколько сложению социального феномена массовой культуры на волне грандиозной урбанизации второй половины XIX века», которая создала целое поколение «внутренних мигрантов» — горожан первого и второго поколения.

Так «кустарная» модель рентабельности в области культуры осталась в прошлом, а на ее месте возникли два могущественных игрока — частный капитал и государство.


ЧАСТНЫЕ РИСКИ И РИСКИ КАЗЕННЫЕ


Стоит сказать, что у продюсерской модели — то есть американской — есть еще одна особенность. Ставки в ней слишком высоки: предсказать, какой именно фильм принесет зрительский успех, а вместе с ним и доходы, практически невозможно, что предопределило развитие разнообразных рыночных механизмов, страхующих продюсера от провала и создающих «сверхдоход» для развития индустрии.

Например, чтобы стабилизировать собственное положение, Disney с самого начала пошел путем превращения в многопрофильную корпорацию, чего никогда не было ни в одном крупном советском культурном кластере. Сегодня, по данным исследования агентства «Интермедиа», основным источником дохода Disney до пандемии являлись парки развлечений, гости которых останавливаются в гостиницах и покупают продукты питания и общественные товары. Но дальше — больше.

Так, кабельные сети приносят компании 23% дохода. Телесети — 12%. А вот кинотеатральные сборы — только 7%, и это по данным докризисного 2019 года, когда Disney выпустила успешных «Короля Льва» и «Истории игрушек 4» и кассовая выручка превзошла все ожидания.

Таким образом, американскую модель креативных индустрий с самого начала отличало не только стремление сделать свой продукт универсальным, а значит — востребованным на мировой арене, но и глубокая диверсификация самой отрасли, что позволяло и позволяет ей самоокупаться и жить без помощи государства.

В этом смысле в СССР, как и современной России, все было иначе. В стране действовала разветвленная система культурного обслуживания, охватывающая республики, края, области, крупные, средние, малые города, где функционировали различные учреждения — библиотеки, музеи, кинотеатры, театры, концертные залы, клубы. Но как только советский проект закончился, машина культурного производства остановилась, пока к началу нулевых бюджет не насытился настолько, что появился «излишек», позволивший постепенно вводить эту культурную инфраструктуру в эксплуатацию. Но и здесь возникло примечательное противоречие.

Сохранение советской модели в культуре привело к парадоксальной ситуации, потому что, с одной стороны, она уже была лишена идеологического заказа, исключая частичную патриотическую повестку, а с другой — ее попытались встроить в принцип сервиса, «оказания услуг» — то есть в логику государственной рентабельности. Для этого, в частности, был введен печально известный 44-й федеральный закон («О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд»), который обернулся головной болью для многих деятелей культуры. Но сам прецедент применения этого закона в культурной сфере поднял, пожалуй, главный и пока неразрешимый вопрос в современной культурной политике в России: как возможно совместить чистую советскую модель финансирования и бизнес-подход?

В этом смысле еще одной важной составляющей американской модели креативной индустрии — перманентный подогрев спроса на творческую продукцию, для чего существует целый ряд механизмов, которые постоянно привлекают внимание к креативной индустрии. Один из них — создание креативных кластеров, особых творческих экосистем, которые обеспечивают своеобразную креативную циркуляцию.

Подобные кластеры уже давно и успешно существует в Нью-Йорке, Сан-Франциско или Лос-Анджелесе. А вот в России такие проекты пока только развиваются, хотя стоит отменить арт-кластер дизайн-завод «Флакон» в Москве, проект Ольги Поляковой «Трава» или «Новая Голландия» в Санкт-Петербурге — в каком-то смысле они двигаются в сторону полноценного креативного кластера.

Если же говорить о рыночных механизмах, то это система интеллектуальной собственности, которая в США получила мощное развитие еще в XX веке. Например, она позволяет всем создателям фильма получать с него не только единовременный доход, когда фильм выходит в прокат, но от всех показов, которые могут происходить на протяжении многих десятилетий. В этом смысле характерно, что Джон Хокинс, автор книги «Креативная экономика», прежде всего определял креативную индустрию как транзакцию творческих продуктов, за счет которой происходит капитализация интеллектуальных ресурсов.

Помимо описанных выше «чистых» моделей — США и СССР/России — в таких европейских странах, как Франция или Германия, государство смогло найти срединный путь — обеспечить постоянную финансовую поддержку культурной индустрии, но при этом не сделать ее полностью от себя зависимой. Это удалось за счет тонкой законодательной настройки и особых льгот малому и среднему бизнесу, создающих независимый творческий контент. Опираясь на мощную культурную традицию, государство делает все, чтобы глобальный исторический культурный миф, который создавался веками, не угасал, справедливо полагая, что тотальная коммерциализация культуры может оказаться с этим мифом несовместимой. Смысл этой политики заключается в констатации того, что культура отличается от других видов благ, поэтому ее нельзя регулировать так, как мы регулируем в нашем неолиберальном мире все остальные отрасли экономики. Культура не должна быть полностью отдана на откуп рынку.

К слову, другой яркий пример срединного пути в области налаживания креативной индустрии — не европейский. В Южной Корее с 2009 года за продвижение и координацию всей креативной индустрии отвечало специальное правительственное агентство KOCCА, которое за годы работы, во-первых, сумело синхронизировать весь имеющийся в стране креативный бизнес, а во-вторых, за счет единой стратегии вывело его на международный рынок, обеспечив масштабную «корейскую волну».

То было целое субкультурное движение, пропагандирующее особую корейскую моду, сериалы, поп-музыку, компьютерные игры. В итоге за счет этой экспансии имидж Южной Кореи просто взлетел. А вместе с этим страна получила колоссальные дивиденды и рост бюджетных поступлений — только в 2016 году доходы от экспорта корейской культурной индустрии составили более 6 млрд долларов.



ПРЕВРАТИТЬ ВСЕХ В КРЕАТИВНЫЙ КЛАСС


Тем не менее, в условиях современной креативной индустрии крупный бюджет постепенно утрачивает статус решающего фактора. В ней становятся возможны и неочевидные прорывы. Один из путей ее современного развития — это преодоление локальности креативных индустрий, выход на международный рынок за счет изменения традиционных дистрибуционных цепочек, которые, например, так долго выстраивала американская киноиндустрия. Именно стриминговые сервисы становятся новым средством доставки креативного продукта.

Тот прорыв, который в последние годы удалось осуществить южнокорейской индустрии на мировой рынок, показывает, что ни языковой барьер, ни территориальная удаленность страны больше не являются препятствующими факторами. Победоносное шествие «корейской волны» было обеспечено не только «мудрой политикой правительства», но и новыми медиа.

YouTube стала глобальной площадкой, на которой национальные креативные индустрии стали конкурировать между собой. После многолетнего лидерства корейского музыканта Пак Чжэ Сана (выступающий под псевдонимом PSY) на вершину популярности взобрался пуэрто-американский музыкант Луис Фонси с песней Despacito, которая одновременно с лидерством по числу просмотров на YouTube (свыше семи миллиардов) стала самой популярной испаноязычный песней, что само по себе необычно в мире музыки — здесь до сих пор доминировали англоязычные музыканты.

YouTube масштабировал и успех отечественного анимационного сериала — «Маша и Медведь», показывая, как и российская модель культурной индустрии постепенно встраивается в мировые тренды. Сюжеты сериала рассказываются на языке пластики: персонажи обходятся минимумом слов. Если для отечественного зрителя герои мультфильма — это вольная интерпретация героев русских сказок, то для всего остального мира — это всего лишь взрослый и ребенок.

Маша в красном сарафане с косынкой — непоседлива, Медведь жаждет покоя. На этой разнице характеров и строится драматургия повествования, которая легко считывается зрителями всего мира, вне зависимости от национальной принадлежности. В итоге этот сериал транслируется во всем мире на самых популярных детских каналах, а контракт «Анимаккорда», производителя «Маши и Медведя», с Netflix — первый в истории случай, когда ведущая американская компания приобрела права на показ российского мультсериала.

Важнейшим средством продвижения становятся и социальные сети, особенно — набирающая обороты сеть TikTok. Концепция TikTok, которая предупредила ее успех, — это ставка на креативность каждой личности. Здесь, в отличие от всех остальных сетей, продвижение контролируется алгоритмом. Суть этого алгоритма в том, чтобы спровоцировать своих пользователей на творчество: это могут быть и танцы, и скетчи — при этом длительность каждого не более минуты, что уравнивает возможности пользователей с разным уровнем финансовых ресурсов.

Если рассуждать чисто теоретически, TikTok превращает всех ее пользователей в креативный класс. Он соблазняет творчеством, стимулируя количеством показов ролика другим пользователям, и как следствие притоком подписчиков. Чем ты более креативен, тем больше шансов у тебя преуспеть.

Так, новые технологии принципиально меняют аудиторию, которая может взаимодействовать с культурными продуктами: если в XIX веке они были доступны только элитам, а позднее — только тем творцам, которые были связаны с крупными корпорациями или государством, то сто пятьдесят лет спустя они стали доступны до 90% населения Земли. Кроме того, за счет них и потребление контента растет невиданными темпами — по разным оценкам, за последнее десятилетие оно выросло в сотни миллионов раз. Резко растет число и его производителей.

Но самое главное заключается в том, что теперь к числу тех, кто занимается этим профессионально и зарабатывает этим деньги, подключаются и любители. Культурные индустрии демократизируются: новые платформы открывают доступ широкой аудитории к сделанным вне больших инструкций литературным, музыкальным и даже кинематографическим произведениям. Нет больше обязательной привязки к крупным институциям — будь то корпоративным или государственным. Так что теперь все хотят быть креативным классом.




https://portal-kultura.ru/articles/kulturnaya-politika/332918-kak-ne-prodat-vdokhnovene-tvorchestvo-i-kreativnaya-industriya/
завтрак аристократа

Андрей Зорин: «Самое главное — зачем люди читают и как реагируют на прочитанное»

Профессор Оксфорда — о наслаждении от открытия, научной моде, роли личного темперамента в исследовании и русском пути в науке









— Вы читаете очень разные курсы и работаете над очень разными темами — от истории идеологии до истории эмоций. Как вы сами для себя определяете, чем вы занимаетесь?

— Мне представляется, что я занимаюсь широко понимаемой историей культуры, просто сферы в ней меня интересуют разные. Лет двадцать назад меня очень интересовала история государственной идеологии: ведь я жил в эпоху революции. Но я понимал идеологию в соответствии с культурной антропологией Клиффорда Гирца и Роберта Дарнтона: как систему метафор, нарративов, риторических фигур.

В моих работах этого цикла значительную роль играли и люди, производившие идеологические смыслы: мне было важно показать, как они конструировали эти метафоры и как жили с ними. Так у меня появились сквозные герои: императоры, государственные деятели, поэты. Это Василий Петров, Жуковский, митрополит Филарет, Сперанский, Александр I и многие другие.

А потом мне стало менее интересно заниматься государством: оказалось, что интереснее думать собственно о людях прошлого, их переживаниях, их внутреннем мире. История эмоций — бурно развивающаяся, но все-таки молодая дисциплина, ей всего-то лет двадцать. Я свой исследовательский проект в ее терминах не формулирую: мне просто интересен внутренний мир человека в историко-культурной перспективе.

— В этой большой истории культуры литература только маленькая часть?

— Да. Вообще я филолог по образованию, начинал с вполне традиционного литературоведения, моя первая статья, еще студенческая, была про сюжет и жанр «Горя от ума», моя научная степень — доктор филологических наук. Но в какой-то момент я заинтересовался историей восприятия и бытования литературы — Rezeptionsgeschichte, если по-немецки. Мне показалось интересным не только то, как литература устроена, но и то, какое впечатление она производит на людей.

Но когда я в эту дисциплину пришел, то увидел, что история восприятия пишется как история посмертной критики или как история изданий — я сам в этом ключе написал небольшую книжку об истории восприятия поэзии Державина. Но при таком подходе ты остаешься в мире профессиональных критиков и публикаторов и не касаешься того, что литература делает с людьми. А это, по-моему, самое главное — зачем люди читают и как реагируют на прочитанное.

От литературы как от основного предмета я далеко не ушел, просто поменял фокус и подход. Я и идеологию интерпретировал через литературные призмы, и мой подход к внутреннему миру человека тоже в значительной степени литературоцентричен. Меня литература интересует как зона, где кристаллизуются и возникают фундаментальные символические модели, которые реализуются в государственной политике, в человеческой жизни, в эмоциях и так далее. То есть для меня важно место литературы в культуре и ее воздействие на культуру. А литературоцентричность подхода связана с эпохой, которой я больше всего занимаюсь: Россией конца XVIII — начала XIX века.

— Значит ли это, что для других эпох наиболее представительной будет не литература, а другие средства?

— Вы правы. В той эпохе, которой я занимаюсь, роль литературы очень велика. Вероятно, то же самое можно сказать о культуре начала XX века. А в какие-то эпохи работа по формированию символических моделей поведения, чувств и ценностей происходит в других креативных зонах. Даже на рубеже XVIII–XIX веков роль литературы велика только в жизни образованных сословий, а ниже по социальной лестнице уже надо будет искать другие источники символических моделей. Поэтому я занимаюсь в основном элитами, а не рядовым горожанином или тем более крестьянином.

— Для вас принципиально изучать культуру через призму литературы, или сама цель — понять культуру — настолько важна, что вы могли бы ради нее перейти к другому медиуму?

— Мне кажется, что изучать историю культуры надо через разные медиумы. Но, понимаете, в определенном возрасте медведь уже с трудом учится новым трюкам: я чему-то научился за жизнь, наладил исследовательскую оптику. Могу ли я с другим материалом работать? Наверное, могу, я не считаю себя совершенно безнадежным. Но этому надо отдельно обучаться, нужно овладеть соответствующей историей и теорией, методиками исследования. Ничего непостижного уму, как говорил Пушкин, в этом нет — но надо осваивать новую дисциплину.

— У вас поменялось бы отношение к объекту, если бы вашим предметом был не Александр I, читающий Жуковского, а крестьянин, разглядывающий лубок, или современный горожанин, смотрящий телик?

— Конечно, к своей сфере привыкаешь. Но я никак не считаю, что современный человек, смотрящий телик, или крестьянин, смотрящий лубок или ходящий в церковь, менее достоин изучения, чем Александр I и Жуковский. Одна из моих недавних работ — о дворянской девушке, убежавшей из дому, ушедшей в монастырь и ставшей настоятельницей. Я вышел на этот удивительный кейс из своей литературной проблематики: героиня была из культурной среды, которой я занимался. Но когда мне потребовалось раскрыть мотивы ее ухода в монастырь, оказалось, что она следовала не только литературным моделям, но в большей степени житийным и литургическим. И потребовалось работать с разными источниками, не только литературными, это в порядке вещей.

— Создается ощущение, что в ваших работах всегда есть выход на современность, это всегда что-то большее, чем просто академическая наука. Вам важна связь вашей работы с сегодняшним днем?

— Конечно, важна. Я думаю, для всякого человека важна культура, в которой он живет. Ты либо слышишь то, что Мандельштам называл шумом времени, и как-то отзываешься, резонируешь с ним, либо ты его не слышишь. И от этого зависит, является ли то, что ты пишешь, живым и интересным. Просто у кого-то связь с современностью хорошо отрефлектирована, а у кого-то менее отрефлектирована.

Есть другая замечательная позиция — железное упрямство. Это позиция часового, стоящего на страже брошенной крепости. Такой ученый говорит: никто этим не занимается, никому это не интересно, никто этого и читать не будет никогда, потому что на это нет культурного спроса, — а я все равно буду это делать. Это не моя позиция, но я уважаю ее. Это жест символический и культурно продуктивный. Иногда он может сработать, потому что смыслы, как говорил Бахтин, возвращаются. Но этот жест тоже пропитан духом современности, но только в модусе отвращения.

Можно изучать индонезийский этикет XIV века и видеть в нем отражение современных ритуалов, сложный диалог с настоящим, прообразы насущных проблем. А можно сказать: вся эта гадость, в которой вы живете, меня не интересует, я сосредоточусь на чем-то исключительно прекрасном. Это вполне работающая символическая модель, но меня она не привлекает.

— У вас есть какая-то метафора, чтобы описать, как вы своей научной работой связываете прошлое с современностью?

— Я бы выбрал оптическую метафору. Я, как говорил Маяковский, отращиваю глаз. Я смотрю кругом себя, и мое зрение настраивается на сегодняшнюю жизнь. А потом этим настроенным глазом смотрю, скажем, на эпоху Екатерины Великой и вижу там то, что мне кажется интересным, волнующим, важным. Проблема в том, что это можно делать очень прямолинейно и грубо. Можно просто искать аллюзии и подобия и навязывать сегодняшний день прошлому. Мне хотелось бы верить, что я не ищу в прошлом то, что похоже на сегодняшний день, — я ищу специфическую проблематику эпохи, которой я занимаюсь, но вижу ее взглядом человека, живущего в ином времени. Насколько я правильно чувствую сегодняшний день, это другой вопрос. Я, как и все, старею, и это становится не так просто. Мне уже трудно улавливать язык и проблематику современного молодого человека.

Обложка книги Андрея Зорина «Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII — первой трети XIX века». 2004 год© nlobooks.ru

— К слову о прямолинейных исследованиях. Очевидно, что чем прямолинейнее методика прикладывает актуальную повестку к историческому материалу, тем она моднее. Как вы относитесь к gender studies, к политической, например левацкой, критике истории? Это интересно или, наоборот, профанация науки?

— Интересный вопрос. Борису Эйхенбауму принадлежит замечательная фраза по поводу представителей социологического литературоведения, которые в 1920-е годы нападали на формалистов. Он сказал: «Да разве ж я против социологии в литературоведении? Пусть только это будет хорошо».

Gender studies, на мой взгляд, исключительно важная и продуктивная область. Главная исходная посылка людей, которые этим занимаются, — то, что история культуры на протяжении сотен лет с момента своего возникновения говорила только о мужчине. Это справедливая критика, и, отталкиваясь от нее, можно сделать очень многое. У меня нет никакого отторжения по отношению к гендерным исследованиям, напротив, они мне очень интересны.

Другое дело, что множество работ, выполненных в этой методике, вульгарны, прямолинейны и направлены на решение сиюминутных политических задач. А грубая конъюнктура — вещь неинтересная при любой исследовательской методологии. И даже не из-за моральных претензий, которые к ней могут возникать, а потому что она непродуктивна. Она лишает тебя возможности понимания, потому что во всяком предмете, которым ты занимаешься, ты начинаешь видеть в прошлом только самого себя, свои задачи и цели. То есть ты не только ставишь вопросы из сегодняшнего дня, что естественно, но и подгоняешь к ним ответы.

Как-то я услышал от Карло Гинзбурга замечательный отзыв на чьи-то деконструктивистские исследования. Гинзбург сказал, что они ему не нравятся — «not because I believe they’re dead wrong, but because I find them deeply boring» .

Я не понимаю, зачем заниматься XVIII веком, XX веком, средневековой Индией или Древним Римом, чтобы все время долдонить одно и то же, причем продиктованное конъюнктурой сегодняшнего дня. К самим гендерным исследованиям моя критика не имеет никакого отношения. Женщина в Древнем Риме и специфика женской роли в средневековой Индии — очень интересный предмет и, безусловно, недоисследованный, создатели gender studies здесь полностью правы.

— Вы сейчас вышли на разговор о научной этике. У Гаспарова есть известная статья «Филология как нравственность», в которой он говорит, что наука нравственна, потому что учит исследователя не зазнаваться. Что вы сами по этому поводу думаете?

— Вы знаете, Михаил Леонович на протяжении многих десятилетий моей жизни был для меня одним из главных авторитетов, ориентиром и камертоном. Не могу сказать, что он был для меня ролевой моделью. Бывает, что видишь выдающегося человека — и хочется быть на него похожим; а потом видишь другого выдающегося человека и понимаешь, что хоть из кожи вон лезь, но похожим на него быть не сможешь. Для меня Михаил Леонович относился ко второй категории.

Его завет не зазнаваться очень важен, но я не вполне понимаю, чем нравственность филолога отличается от нравственности слесаря или агронома. Надо хорошо делать свою работу и не гнаться ни за политической конъюнктурой, ни за количеством публикаций.

— Вы писали и о русском XVIII веке, и о XX веке: от одописца Петрова до Лидии Гинзбург и Дмитрия Александровича Пригова. Вы можете сказать, чем уникальна русская культура? Или это случайность и вы могли бы заниматься любой другой?

— Конечно, мог бы, все культуры невероятно интересны. Я могу рассказать вам, как я стал русистом, это простая история. Я учился в советском университете, в МГУ, на английском отделении. Я англист по образованию, в дипломе у меня написано «филолог, учитель английского языка». И в какой-то момент на старших курсах я пришел к выводу, что занимаюсь бессмысленной деятельностью, поскольку никогда в Англию не попаду, с источниками работать не смогу, прочувствовать культуру не удастся. Значит, мне остается только популяризация того, что делают мои западные коллеги, на советской почве. Популяризация мировых достижений культуры — это очень важная работа, я считаю ее жизненно необходимой и знаю высококлассных профессионалов, которые занимаются ею. Но мне самому это тогда казалось неинтересным, не хотелось выступать в роли адаптатора и популяризатора.

«Хотелось быть, если говорить по-английски,
on the cutting edge, а по-русски —
на передовой линии»

Хотелось быть, если говорить по-английски, on the cutting edge, а по-русски — на передовой линии. И учитывая специфику советского социума, у меня не было никакого другого выхода, кроме как заниматься русской культурой. Более того, следующий мой выбор тоже был продиктован советской реальностью: я пошел в ту область, где меньше всего идеологического давления. Было ясно, что надо уходить от современности, XX век — это был вообще ужас, но и XIX тоже: Ленин много высказывался по поводу тех или иных авторов. А зайти слишком далеко вглубь истории, в древнерусскую культуру нельзя без сосредоточения на религиозной проблематике, которая тоже была подозрительна. Так что мое решение заниматься XVIII веком было продиктовано возможностью относительно свободно высказываться.

Юрий Михайлович Лотман© www.opentextnn.ru

Кроме того, для занятий русской культурой той эпохи были такие поразительные гуру и role models, как Юрий Михайлович Лотман и Натан Яковлевич Эйдельман. Напрямую я не учился ни у того, ни у другого, но они были для меня образцами. Но в основном мое решение заниматься русской культурой было продиктовано конкретными житейскими обстоятельствами. В конце концов, в Англии я оказался в значительной степени благодаря тому, что тогда давно принимал решение, исходя из мысли, что никогда туда не попаду. Вряд ли бы мне предложили место в Оксфорде в качестве англиста.


— Вы много рассказываете о науке через личные обстоятельства. Как вы сами оцениваете роль своего темперамента в том, чем вы занимаетесь?

— Ой, как очень большую. И я считаю, что я не один такой — мы все такие. Конечно, есть особая научная логика: ты видишь проблему, углубляешься в нее, по мере углубления видишь другую... Но, например, я хорошо знаю, что мне становится скучно долго заниматься одним и тем же. Когда работаешь над темой, по ходу работы всегда возникают очень интересные периферийные сюжеты, которые в эту конкретную работу не укладываются, и ты фиксируешь их себе на будущее: вот я закончу, а потом этим займусь. У меня не было ни одного случая в жизни, чтобы я к чему-нибудь такому потом вернулся. Закончил — значит, закончил, все, надо делать что-то другое. Поскольку ничего не бывает даром, то я убежден, что широта достигается за счет глубины: люди, личный темперамент которых позволяет им непрерывно бурить одну и ту же скважину, могут уйти на невероятную глубину, на которую мне пробиться не удается.

— Что в науке вы любите больше всего — я имею в виду эмоционально? Постановку задачи, момент открытия? Брать широко или возможность заниматься самым интересным? Вы любите оставлять конкурентов позади или производить впечатление на конференциях?..

— Произвести впечатление, конечно, хочется: люди вообще любят, когда их хвалят. К тому же, хотя я 30 лет выступаю с лекциями и с докладами на конференциях, я не научился делать это, не нервничая. Добиться здесь успеха приятно, но все это сопутствующие эффекты.

«Самое главное удовольствие — это удовольствие от решения интеллектуальной проблемы,
которая тебе не давалась»

Самое главное удовольствие — это удовольствие от решения интеллектуальной проблемы, которая тебе не давалась. Механизм научного исследования, по моему опыту, таков: начинаешь с того, что тебе кажется, что ты в основном понимаешь проблему, а по мере углубления видишь, что на самом деле ничего не понимаешь. Ты сидишь над материалом и долбишь, долбишь — ничего не понятно, и непонимание нарастает. Потом возникает чувство, что где-то рядом просвет. А потом — щелк! Знаете, когда собираешь какую-то конструкцию, если деталь встает со щелчком, значит, она на своем месте.

И после этого стопор сменяется обвалом. Материал начинает сыпаться на тебя просто лавинами с гор, только успевай подставлять ведра. Буквально в каждом источнике ты видишь подтверждение того, что еще вчера тебе не было очевидно. Это какое-то неописуемое чувство удовлетворения, и это самое главное удовольствие, которое может дать наука, по крайней мере мне. А все остальное, что вы перечислили, — все это тоже хорошо.

Разговор Кирилл Головастиков



https://arzamas.academy/materials/147

завтрак аристократа

В.В.Огрызко Устремляясь в гибельные дали 26.05.2021

О правилах бегства писателя Олега Куваева



19-12-1480.jpg
Писатель не всегда успевает окончить
начатое.  Фото из книги Олега Куваева
«Территория». M, Paulsen, 2020


Еще до журнальной публикации своего главного романа «Территория» Олег Куваев собрался в кругосветное плавание. Новый главный редактор журнала «Вокруг света» Анатолий Никонов пообещал ему выдать удостоверение спецкорреспондента. Правда, все остальное – уточнить суда, готовившиеся к выходу в Атлантику, провести переговоры с капитанами и ведомствами, получить разрешения спецслужб – он должен был сам. Обязательным условием выхода в океан оказалась характеристика партийных органов, хотя писатель никогда членом партии не был. Нужный отзыв Куваев получил 28 января 1974 года. Я нашел этот документ в фондах РГАЛИ. Приведу его полностью.

«Характеристика

Куваев Олег Михайлович родился в 1934 году на ст. Поназырёво Костромской области, русский, беспартийный, образование высшее (окончил Московский геолого-разведочный институт им. С. Орджоникидзе в 1958 году). Холост. Проживает вместе с сестрой Куваевой Галиной Михайловной, 1929 года рождения. Член Союза писателей с 1970 года.

Домашний адрес: Московская область, Калининград, Дзержинского, 20, кв. 23.

Куваев поле окончания института по личной просьбе уехал на Дальний Север и пробыл там до 1965 года, работая геологом. Руководил экспедициями на Чукотке, острове Врангеля, на Колыме и в других районах северо-востока нашей страны.

Литературной деятельностью начал заниматься с 1965 года. Широкому кругу читателей известны его книги для юношества: «Зажгите костры в океане», «Чудаки живут на Востоке», «Весенняя охота на гусей», «Птица капитана Росса», «Два цвета земли меж двух океанов» и др.

О.М. Куваев ведет общественную работу: является членом Комиссии по приключенческой литературе, выступает с докладами на заседаниях комиссии.

О.М. Куваев избран членом редколлегии журнала «Молодая проза Сибири». Он награжден Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ «за идейное воспитание молодого поколения».О.М. Куваев – постоянный автор журнала «Вокруг света», является внештатным корреспондентом этого журнала.

О.М. Куваев за границу не выезжал.

Секретариат Правления и Партком Московской писательской организации СП РСФСР рекомендуют тов. КУВАЕВА Олега Михайловича для поездки в качестве специального корреспондента журнала «Вокруг света» на учебном паруснике «Крузенштерн» в загранплавание по программе Международная операция «Парус-1974» по линии Министерства рыбного хозяйства СССР. Срок поездки с мая по июль 1974 года.

Характеристика утверждена на заседании Парткома от 28 января 1974 года, протокол № 3».

Подписали эту характеристику секретарь правления Московской писательской организации Юрий Стрехнин и секретарь писательского парткома Владимир Разумневич. 4 февраля 1974 года ее утвердило бюро Краснопресненского райкома партии Москвы. Вскоре Куваев отправился в Ригу. Именно оттуда должен был выйти в море парусник «Крузенштерн». Но в последний момент писатель сорвался, с кем-то сильно загулял, ушел в штопор и к отходу судна опоздал. Ему пришлось несолоно хлебавши вернуться в Переславль-Залесский к своей музе – Светлане Гринь. «В июле 1974 года, – рассказывала позже родная сестра Светланы Гринь – Людмила Чайко, – Олег появился у нас вдруг среди ночи. Приехал на такси расстроенный, прямиком из аэропорта Москвы, не заезжая к себе в Калининград. Случилось вот что. Он готовился в загранплавание на паруснике «Крузенштерн»: прошел через все инстанции, получил разрешение в высоких инстанциях, правда, с опозданием на 10 дней. Приехал в Ригу (порт отправления парусника), и в самый последний момент все сорвалось. А ведь мы уже получили телеграмму Олега об отбытии в Копенгаген.

Светлана в это время находилась в Болшеве: ездила в Москву посмотреть Джоконду Леонардо да Винчи, выставленную в Пушкинском музее, выстояла шестичасовую очередь. Вызвали ее телеграммой. Приехала первым же автобусом, Олег с облегчением вздохнул: «Почему ты так долго не ехала? Понимаешь, я верую, когда ты рядом, со мной никогда ничего не случится». Олег тяжело переживал эту неудачу. Но после того как «пришел в себя на берегу древних вод Переславского (Плещеева. – В.О.) озера, написал первые главы «Правил бегства» – и втянулся в работу». Планов у Куваева оказалось громадье. Не попав на «Крузенштерн», он, повторю, вернулся в Переславль-Залесский. «После этого, – сообщил он своему давнему приятелю Борису Ильинскому, – уехал в Переславль, на берега древних вод Переславского озера, написал первые главы нового романа «Правила бегства», сдал первый вариант сценария «Мосфильму», поехал в Вятку соорудить матери памятник, написал радиопьесу и уехал в Полесье искать следы Олеси Куприна. Был в тех местах. Вот позавчера вернулся, закончил второй вариант сценария, выслал заявку на «Таджикфильм» и... живу».

Теперь обо всем по порядку. Начну с нового романа. Куваев собирался рассказать о жизни бичей. А кто такие были эти бичи? Как шутили острословы, бич – это бывший интеллигентный человек. Вот и Куваев хотел проследить судьбу бывшего кадрового офицера Семена Рулева, которого судьба сначала превратила в шурфовщика, а потом в организатора некоей республики бичей в виде своеобразного оленеводческого совхоза. Знакомые писателя утверждали, что идея о бичах у Куваева возникла в 1963 году, когда он зачастил в пивную на магаданском рынке. Якобы в пивной его заинтересовали люди со сломанными судьбами. Но первые наброски к этому роману Куваев сделал годом раньше. Листаем его полевую книжку 1962 года. И находим следующие записи к «Правилам бегства».

«Мишка-Японец

Васька-Паук

Мишка-Теплый

Мышь – их было двое: Большой и Маленький.

Ева – недавно помер.

Витя Шут – никогда ни к кому не идет, сам подманывает пальцем: «Иди сюда…»

Толя-Шпиц – ребенком носили на руках, и он (таскал – зачеркнуто. – Г.К.) брал из карманов. Король (Заценского. – Г.К.) рынка М (осква. – Г.К.). Взрослые воры его на руках носили…

Черви – Козырь-Карманник – знал 6 языков.

Музыкант: кларнет, флейта. У него был престижный вид, не вор, но пьяница.

В автомате шлюхи звонят при помощи пилки для ногтей.

Дима Сэм тянет на мастера.

Сделать платоническую любовь.

Целомудренный мальчик.

Поливальщик».

Но конструкция романа о бичах стала выстраиваться у Куваева много позже. Уже в 1971 году он для себя пометил:

«Сюда надо Гильмагеша. Вся история от конца до начала. Идеальным названием было бы булгаковское название «Бег».

Метод личных дел для главных героев».

«Аэропорт» и другие. Возможно, подлинные анкеты отдела кадров».

Видимо, тогда же появилось и первое название будущего романа:

«Вокруг дыры». А потом был подобран и эпиграф:

«Если я за себя, то зачем я?

Если я за всех, то кто за меня?»

Плотно же за роман о бичах Куваев сел лишь в середине лета 1974 года.

«Не попал я в Копенгаген, – признался Куваев сестре, – зато пошел роман. Сделал самое трудное – написал начало и теперь знаю, о чем речь. Действующие лица ясны. Написав первую часть черновика, немного успокоился».

Дальше встала новая задача. Следовало хорошенько прописать героев. А тут возникли проблемы. Куваев размышлял:

«Бичи по-человечески привлекательны. Почему? Резиновый полусноб и бич в телогрейке. Бич привлекателен. Улукиткан? Дать образ старика. Во взаимоотношении Рулев – Улуктикан. Улукиткан – Возьмищев. Может быть, Улукиткан – дядя Яким? (Этот дядя был героем его рассказа «Два выстрела в сентябре». – В.О.) Почему Гриша Рулев ассоциируется с мягкими русскими местами – Яузой и Рузой. Человек должен иметь фанзу о трех комнатах. Совхоз в Омолоне. Гришка Рулев его председатель. Сюда же героев повестей. Пересказ». Куваев ведь прекрасно понимал, что редакторы ждали от него не копания в душах бичей, а очередную возвышенно-романтическую книгу. Издателям нужен был второй а-ля Николай Островский. А писатель сознательно от второго Павки Корчагина отказался.

«Одна моя ночная и вечная подсознательная мечта, – признался он в ноябре 1974 года Борису Ильинскому, – успеть. Два романа: «Правила бегства» и «Последний охотник»… Чувствую силу я в себе. «Территория» – это ведь так, разминка. И Островского-70 из меня не будет. Ибо, помимо стальных нервов и челюстей, помимо простых, как инстинкт, знаний Чести, Долга, помимо этого, о чем я писал в «Территории», валяются по магаданским подвалам, в Сеймчанском аэропорту, в общественных туалетах сотни бичей. А они – люди. И на 99 процентов – талантливые и высокоорганизованные натуры, поэтому они в бичах. Доктор их не излечит. Дубинка по голове – также. Что их излечит? Моя книга их не излечит, ибо они ее не прочтут. Но смысл, конечно, шире. Смысл в том: опомнитесь, граждане, и усвойте истину, что человек в рванине и с флаконом одеколона в кармане столь же человек, как и квадратная морда в ратиновом пальто, брезгливо его обходящая… И пусть исполнятся слова: «Кто был никем, тот станет всем». Вспомните гимн, бывший гимн государства, граждане с квартирами и польтами. Вот смысл и цель моей работы сейчас. За что я любил и люблю Николая Островского и преклоняюсь перед его книгой – это за то, что он имел Веру и ради этой Веры готов был быть нищ, гол, вшив и болен. Это, Боря, достойно Уважения, что бы там ни блекотали по мансардам шизофренчики с сигаретами и новоявленные пророки, у которых есть только слово: «Нет!» Но нет слова: «Я дам вам Истину».

Работа над книгой о бичах оказалась крайне сложной. Сохранилась записная книжка писателя за 1974 год. По заметкам Куваева можно проследить, как первоначальный замысел писателя обретал кровь и плоть.

«Ps – «Вокруг дыры» (так Куваев поначалу хотел назвать свой роман. – В.О.).

(Первоначальное название романа «Правила бегства». – С.Г.)

Рассказчик из тех, кто едет «не за туманом». Снисходительное отношение к начальнику. Он крепкий парень – рассказчик.

Документы и монологи

Сивков Петр Николаевич – (50) – начальник. Анна Анновна – (37) – геологиня.

Григорий Григорьевич Дроб – (40). Эльза Янцевна – (24). Жорес Петрович Стрыгин – (36) – министерство. Миша Хорошилов – каюр. Погибший Леня.

Справка из архива МВД

Шурф – символ. Все сводится к шурфу. Григорий Григорьевич имел ли право? Анна Анновна – романтик, политик. А тут проза, проза и проза. Начальник партии – Грибирин. Все в партии идет нормально, даже очень. Поэтому шурф. Радио.

Середина. Спиридоновна говорит о ночи, которая «шуршит» мимо.

Финал, когда я со слов старой крестьянки вдруг понял ощущение бесшумно летящего времени. Слова старой крестьянки – воспитательницы в детском саду. «Твои проступки могут вырасти вместе с тобой».

Повести: «Весенняя охота на гусей», «К вам и сразу обратно», «Через триста лет после радуги».

Сценарий: Выбор вреден «до первой палатки» потому, что еще действует закон первопоселенцев, но уже пришло многолюдство.

Идея: Уничтожение чистоты многолюдством. Уход приводит к гибели друзей. Всепрощенчество недопустимо.

Название: «Правила бегства» Гильгомеш?

Сцены: Перенос шмуток из палатки с надписью «Редакция» в новый дом с той же надписью. Золото и отношение к нему. Вадик Глушин уезжает. Грачин приезжает – Мишка. Увозят золото. Работяга «ну». Охранник кулак. Мимо кандидатов наук – рука на кобуре. Мельпомен едет с ним инструктором: «Владей!» Уход. Мельпомен. Страдания. И тут же Сидякин летит за трупом Дамера. Разговор об одиночестве. Труп. Статья. Глушин отвергает.

Журналист – солдат на поле (жизни – нрз. – В.О.). Драка Мишка – Андрей. Детективная интрига. Он отпускает Пустого. «Дурак, за металл гибнешь». Пустой под видом Мишки. Сцена в магазине – он стыдится, что отпустил Пустого. Смерть Мишки. Финал. – Запирая дверь избушки. «Пойдем, Валя, обратно. Вымыл – вычистил – запер». Я действую моральным авторитетом – Мишка. Почему отпускает Пустого? – Должно быть убеждение. Откуда Мельпомен? В палатке перед «избиением Мишки» тот говорит: «В душе моей пропадает (душа – нрз. – В.О.) землепроходца». Финал. Игра Андрея с капканом. Ряд капканов. Перерубает палку. Щелк, щелк, щелк – забрасывает в озеро. Уничтожает снасти. Идет по его маршруту. Разговаривает со зверьем». Как видим, Куваев в процессе работы отказался от прежнего названия «Вокруг дыры» и выбрал другой заголовок – «Правила бегства».

Теперь о других планах писателя, о которых он летом 1974 года поведал Борису Ильинскому. Параллельно с работой над «Правилами бегства» Куваев собирался закончить сценарий фильма по своей «Территории» для киностудии «Мосфильм» и обдумывал экранизацию на киностудии «Таджикфильм» своего рассказа «Телесная периферия». Время от времени Куваев срывался из Переславля-Залесского то в Белоруссию, то на Памир, то на свою малую родину – в вятские леса. А еще ему очень хотелось на Чукотку. «...С весны (1975 г. – В.О.), – делился он своими планами с журналистом Владимиром Курбатовым, – я плотно переселяюсь на Север. Дела этого требуют. Два романа в заготовке – «Правила бегства» и «Последний охотник». Без того, чтобы побывать на Чукотке, и в Крестах, и на Омолоне, я этого не сделаю. Точнее, сделаю, но не так, как сейчас требует фамилия...» Куваев даже успел договориться насчет вельбота. Но до путешествия дело не дошло. Замучили издатели. Всем сразу понадобились его литературные опусы. На Куваева в журналах возник огромный спрос. В феврале 1975 года Куваев откликнулся на предложение главного редактора «Юности» Бориса Полевого и передал молодежному журналу три рассказа: «Эй, Бако!», «Надо курлыкать» и «Устремляясь в гибельные дали». «Удивительный писатель О. Куваев, – признался 11 марта 1975 года в короткой внутренней рецензии тогдашний заместитель главного редактора «Юности» поэт Андрей Дементьев, – рядом с искрометным рассказом «Эй, Бако!», полным юмора, мягкой иронии, существует другой рассказ «Надо курлыкать», написанный в ином настроении, покоряющий своей добротой к людям, грустью, искренностью душевных движений. Это истинная проза, талантливая, полная того глубинного смысла, который дополняет и раскрывает каждую деталь, точно подмеченную писателем.

О. Куваев – мастер характеристик через язык, через внутренний монолог героев. Мне думается, оба рассказа могут украсить страницы «Юности». Но Куваев публикацию двух отобранных Дементьевым рассказов уже не увидел. Он даже ничего не узнал об отзыве Дементьева.

Почти весь март 1975 года Куваев находился в Переславле-Залесском и доводил до ума «Правила бегства». В апреле в городе сильно потеплело. Как говорили старожилы, лет сто в этих местах не было такой жары. 8 апреля 1975 года писатель остался дома один. Светлана Гринь и ее сестра с мужем ушли на работу. Ближе к двенадцати на обед заскочила Людмила Чайко. «Дверь в комнату Олега была закрыта, – вспоминала она. – Только подумала: не буду мешать, дверь открылась, показался Олег. Увидев его лицо, покрытое крупными каплями пота, я испугалась: «Тебе плохо?» Махнул рукой и потер в районе сердца. Я сказала, что вызову скорую помощь. «Не надо», – возразил он и спросил, есть ли в доме нитроглицерин. Мы были молоды, и таких лекарств в доме не водилось. Я кинулась к соседке напротив (у нее был телефон) и немедленно вызвала скорую. Нитроглицерина у нее тоже не было. Соседка подсказала, что во втором подъезде живет медсестра. Я бросилась туда. Навстречу из подъезда – медсестра с медицинской сумкой. Поняла меня с полуслова. Когда мы вошли, Олег лежал на полу недвижно. Медсестра пощупала пульс и произнесла роковое: он мертв. Я закричала, чтобы сделала укол. Укол действия не возымел. Подоспевшая скорая помощь оказалась бессильна.

В это время пришли на перерыв Светлана и Анатолий (муж Людмилы Чайко. – В.О.). Светлана, вся дрожащая, щупала пульс Олега и кричала еще не ушедшим медикам: «Пульс есть, пульс есть, сделайте что-нибудь!» На самом деле она приняла свой собственный сильно бьющийся пульс за пульс Олега». Врачи констатировали смерть писателя в 12 часов 15–17 минут 8 апреля 1975 года. 10 апреля тело Куваева было перевезено в подмосковное Болшево, где он официально был прописан в комнате своей сестры. Панихида проходила в малом зале Центрального дома литераторов. «Вместо траурной музыки, – вспоминала Людмила Чайко, – звучала 40-я симфония Моцарта». Похоронили Куваева на Болшевском кладбище рядом с могилой его отца. «Светлана, – рассказывала Чайко, – свалилась в горячке. Долго не приходила в себя. Только после того, как выбросила все назначенные московскими врачами лекарства в мусорное ведро и села перепечатывать оставленный Олегом на столе черновик романа «Правила бегства», огонь в голове постепенно утих. Болезнь, казалось бы, ушла, но остался печальный след: с тех пор она хуже и хуже слышит».

После смерти Куваева главный редактор журнала «Наш современник» Сергей Викулов попросил сестру писателя передать ему рукопись последнего романа брата «Правила бегства». Но когда он увидел, что в этой книге всякая героика отсутствовала, желание печатать эту вещь у него сразу пропало. В конце 70-х годов инициативу проявили уже магаданские издатели. Правда, их многое в концепции Куваева не устроило. Они попросили кое-что в рукописи подредактировать одного из приятелей писателя – Альберта Мифтахутдинова. Но тот пошел по дикарскому пути. Треть романа он сократил, а часть эпизодов переписал на свой лад. В этом сильно искаженном виде «Правила бегства» вышли в 1980 году. Но даже в таком изуродованном варианте последний роман Куваева произвел на читающую публику очень сильное впечатление. В Москве же издатели вспомнили про «Правила бегства» лишь в горбачевскую перестройку. Правда, сразу встал вопрос: что брать за основу – магаданскую публикацию или авторскую редакцию? 6 февраля 1987 года редактор издательства «Молодая гвардия» Галина Кострова обратилась в Псков к критику Валентину Курбатову. «Посылаю, – писала она, – роман О. Куваева «Правила бегства», изданный магаданским издательством.

Роман этот О. Куваев закончил за неделю до смерти – «поставил точку», как сказал он своей сестре. Но дело в том, что обычно, после того как ставил точку, он продолжал работать над вещью, шлифовать. Здесь же Олег Михайлович этого сделать не успел. Вы увидите, что здесь не все хорошо. Кое-что мы, конечно, сделаем, поправим, но очень осторожно. Главный вопрос заключается в финале – в «Справке». В рукописи ее нет, есть только слово «справка». Галина Михайловна, сестра Куваева, нашла в его бумагах этот, написанный карандашом текст. Магаданцы дали так. Но, Вы увидите, здесь, видимо, автор только искал ход.

Будем Вам благодарны, Валентин Яковлевич, если Вы выскажете нам свое мнение обо всем этом».

Мнение Валентина Курбатова было однозначно: «Правила бегства» даже в том виде, в каком оставил их Куваев, следовало немедленно засылать в набор – без какой-либо редакторской переделки.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-05-26/12_1079_kuvaev.html

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Н.Н.Каразин 

Из походных записок линейца



Зара-Булакские высоты  (продолжение)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2630900.html


Когда мы осмотрелись несколько вокруг после отвратительной бойни, то заметили, что стоим на самом гребне зарабулакской возвышенности. Правее выдвигались в беспорядке из-под лощины наши, лениво стреляя по отступавшим. Далеко, то спускаясь, то поднимаясь с холма на холм, двигалась густая масса кавалерии с распущенными в воздух разноцветными значками: это были казаки из авангарда. Из оврага, который наискось пересекал всю позицию, теряясь в волнистой линии горизонта, словно из земли вырастали одна за одной наши пушки; снимались поодиночке с передков, едва только выбирались на высоту, и белое облако дыма, внезапно вспыхнув на том месте, где видно было только что орудие, закрывало собой на минуту и саму пушку, и кучку людей, суетливо около нее бегающих, и группу лошадей, отъезжающих с передками.

Все более и более растягивалась та полоса, которая отделяла нас от отступавших; вот уже не видно отдельных фигур, вот уже эти красные толпы стало затягивать, словно туманом. Широкий, страшный след оставляли они за собой. Это все были человеческие трупы; но как мало похожи были они на тела: казалось, что степь была усеяна грязными красными и беловатыми тряпками, – если бы эти тряпки местами не шевелились в предсмертных агониях, если бы они не издавали звуков, потрясающих до глубины души.


Глухой громовой удар потряс воздух – это далеко в горах разразилась гроза, и ее торжественный отголосок пронесся над нашими головами. Обнажились сотни стриженых голов, и грязные, окровавленные пальцы сложились для крестного знамения…

Обозы, освободившиеся от натисков неприятельской кавалерии, скоро растянулись по дороге, и голова их подходила уже к селению Зура-булак. С высоты верблюжьих вьюков, с нагруженных арб сотни глаз жадно следили за ходом дела. Генеральские лакеи, забравшись на козлы тарантасов, вооружились биноклями.

– Имеем честь с победой поздравить! – произнес с некоторой степенностью повар в парусинном статском костюме, с французской бородкой под нижней губой.

– Неужели видно, Василий Петрович? – говорил голос из глубины экипажа.

– Весьма явственно… я даже своего генерала узнал…

– В лицо-с?!

– Больше по их сановней осанке… опять же, значок с эмблемой…

– Голубчики мои! Наши-то как поперли!.. – заорал с телеги солдат с подвязанной рукой.

– Малайка, кричи сперва ура! Валяй за мной! – и писарь завопил, сложив руки трубой у рта. Татарин сплюнул и презрительно хмыкнул.

– А! Так ты так…

– Ну… ну… невежа…

Писарь юркнул за арбу.

Как раз посередине деревни, заросшей камышом и тиной, находился небольшой пруд. Из него вытекал узенький ручей, пересекал поперек улицу и между кустами тальника пробирался вниз, в заравшанскую долину. Через этот ручей вел небольшой, полуразвалившийся мостик, и арбам пришлось проходить поодиночке. Это обстоятельство остановило обоз надолго, и все разбрелись шарить и рыскать по дворам и саклям, оставленным по большей части жителями. С громким кудахтаньем перелетали с одной крыши на другую пестрые стаи кур, спасаясь от града камней и палок; подшибленным вертели головы и прятали их под кошмы повозок. Два осла бежали с пронзительным ревом, путаясь в растрепанном вьюке; цветные одеяла волочилась по грязи, из мешка сыпалась медная посуда, звеня под копытами испуганных животных. С разбитым лицом, волоча перебитую ногу, выполз из-за угла седой сарт, приподнялся, цепляясь рукавами за выступы штукатурки, и рухнул в густую крапиву, оставив на стене красные полосы. Там и сям раздавались выстрелы.

Над одной арбой поднялся густой черный дым – это загорелся тюк с различной одеждой, вымененный у солдат на водку. Маркитант из казанских татар кинулся спасать свое добро.

– Ребята, пожар!.. – крикнул кто-то.

Около злополучной арбы собралась целая толпа.

– Господа… братцы!.. – стонал маркитант.

У запертых ворот караван-сарая собралась значительная группа солдат и казаков. На своих массивных, железных запорах, ворота выдерживали натиск и не поддавались. Несколько ружейных прикладов разлетелось вдребезги в чересчур усердных руках. Раздавались крики: «Тащи вон там бревно!.. Подкладывай!.. Поддавай дружней!.. Орудию бы сюды… Ну, еще разом… ну…»

Ворота затрещали.

– А народу-то там что – страсть! Гляди-ка сюда в щель!

Не выдержали, наконец, запоры и подались: разом распахнулись ворота, и передние попадали прямо под удары китменей и батиков[7].

– Наших бьют!

– Вали все сюда… Помоги!!

Началась резня.

Прижавшись к стене, стиснув бледные губы, махая своим тяжелым орудием, предназначенным для другой, более мирной цели, отбивались найманы, задыхаясь от едкого дыма направленных в упор выстрелов.

– Ячменю набирай в торбы. Не зевать! – распоряжался казачий урядник, верхом проехавший в тесные ворота. – Говорил подлецам, чтобы захватили копы (мешки) с собой, теперь хоть в штаны накладывай, а чтоб было… беспременно…

– Вон все отсюда! К арбам! – кричал из-за стены начальнический голос. – Ишь, напакостили сколько… к арбам, черти!

Обоз все подавался и подавался вперед, прошли разгромленной улицей и остальные повозки, прошел и арьергард. Прибыли офицеры, которые позаботились разогнать мародеров, и по дворам и саклям разоренного селения бродили только, подбирая брошенное, все те же оборванные тени, которые, как шакалы за львами, бродят за нашими. Бог весть, откуда являются эти существа; если вы начнете всматриваться в черты этих тощих лиц с заискивающим, собачьим выражением, с гноящимися глазами, покрытыми всевозможной лишайной сыпью, то вы найдете и намеки на характерный монгольский тип, и прямые крупные черты тюркских племен, и сквозь слой грязи различите красный значок индийца – парии, не забывавшего мазать себе на лбу изображение вечного пламени. Никто не помнит, где именно пристали они к отряду, никто не замечает убыли и прибыли в этих стаях; все столько же сегодня, сколько и вчера было, сколько было и прежде; а действительно убывает их немало – сколько их гибнет во время грабежа, так называемой баранты, где они подвертываются под руку расходившихся солдат. Без жалости бьют их и туземцы, зная, с какой гнусной целью бродят они за русскими. Чтобы избегать опасности, они держатся в стороне, где-нибудь в скрытых местах, или же примешиваются к погонщикам арб и верблюдов.

Некоторым из этих несчастных судьба улыбается, и в два-три похода они успевают приобрести себе что-нибудь похожее на одежду, а иногда даже и ослика, на котором и разъезжают впоследствии. Иные из них ухитряются приобрести себе знакомство между солдатами, с помощью различных услуг, а от знакомства недалеко и до покровительства. Эти счастливцы решались даже напяливать поверх своих лохмотьев старый солдатский мундир или казачью одежду. Тогда они называли себя джигитами, жили в лагерях вместе с русскими, преимущественно поблизости кухонь, служили чем-то вроде шутов и составляли первое ядро нашей туземной милиции. Но таких счастливцев было очень немного; в ряды попадали только молодые, успевавшие чрезвычайно быстро отъедаться и округляться на объедках из ротных котлов.

Часам к четырем пополудни стянулись все войска к месту отдыха. Бивуаки расположены были по краю заравшанской долины между селениями Шарык-хатынь и Магаль и тянулись версты на полторы по линии крайних садов, так что всем ротам досталось стоять в тени и поблизости воды, что составляет одно из самых важных условий бивуачного расположения.

Бухарская дорога шла вдоль бивуачной линии, и все обозы заранее были расположены по этой дороге.

Между бивуаками авангарда и главных сил протекал широкий и глубокий ручей Шарык-хатынь, и по его берегу, в тени громадных тополей, урюковых и абрикосовых деревьев, расположилась главная квартира.

Всюду поднялись высокие столбы дыма: целые бревна из разобранных крыш подкладывались под котлы, и красное пламя взвивалось языками кверху, облизывая черные, закоптелые бока чугунных посудин. Тут же неподалеку ярко краснели свежевыпотрошенные внутренности зарезанных быков, и парные туши были подвешены повыше на ветви деревьев, для безопасности от проголодавшихся псов. Смелые вороны, каркая, садились на эти ветви, бочком подбираясь к мясу. С шумом, похожим на крупный дождь, сыпался на землю недозрелый урюк, трещали ветви, не выдержавшие тяжести забравшихся на них солдат. Ротные лошади весело ржали, завидев издали конюхов, которые тащили на спинах зеленые, душистые вязанки свеженакошенного клевера… Бивуаки быстро принимали свой обычный шумный, оригинально-пестрый вид, и маркитанты в обозах, раскинув яркие, азиатские палатки, открыли свой выгодный торг спиртом и привозными винами.

В широком месте Шарык-хатына, близ моста, на бухарской дороге плескались и копошились в грязной воде сотни голых тел – тут же, кстати, мылись и рубашки, и просушивались на солнце, разложенные на траве или развешанные на ружейных козлах. Длинными вереницами артиллеристы и казаки вели на водопой лошадей. В офицерских палатках слышалось то хоровое пение, то возгласы: «На пе! Угол от валета, девятка по полтине очке… Запишите за мной… Нет, батенька, лучше пришлите, я иначе не бью».

В походных канцеляриях дружно работали адъютанты и писари, сочиняя материалы официальных реляций.

В прохладной лощине, между двух стен, на разостланных войлоках лежали наши раненые. Им было очень удобно: легкий ветерок, прорываясь по лощине, освещал знойный возлух и уносил различные миазмы; ветви фруктовых деревьев, низко свесившиеся из-за стен, словно гигантские зонтики, защищали лежавших от лучей солнца. Тут же, у самых ног, тянулся арык со свежей, проточной водой; говор и шум бивуаков не так резко доносился в это укромное местечко, выбранное с любовью и со знанием дела все тем же толстеньким доктором.

У входа стояла лазаретная фура, между поднятыми оглоблями которой, под натянутой парусиной, устроено было уютное помещение, лично принадлежащее доктору. Молодой солдат еврейского происхождения мыл в арыке бинты и сворачивал в трубочки, другой приготовлял тазы и ампутационные инструменты. Сам доктор, засучив до плечей рукава рубашки, подвязав себе салфетку вместо фартука, обходил раненых.

Несколько солдат пришли из лагеря проведать своих товарищей. Все говорили шепотом, с некоторой торжественностью, только веселый, немного писклявый голос владыки и повелителя этого места скорбящих громко раздавался то около одного, то около другого раненого, ободрительно действуя на упавший дух несчастных, разгоняя тоскливое, тяжелое чувство.

Афганцы лежали немного в стороне; за ними ухаживали их же товарищи, присланные сюда Искандер-ханом. Между ними нашелся даже один эскулап, который с сановитой важностью размазывал по тряпкам какое-то зелье. Ему никто не препятствовал применять на практике свои медицинские познания, тем более что почти все туземные лекари отлично умеют лечить всевозможные, особенно поверхностные, раны.

Одному афганцу, у которого совершенно раздроблена была рука, пришлось делать ампутацию; он долго не соглашался, кричал, ругался, призывал на помощь Аллаха и своих товарищей, но потом успокоился, увидев, как сделали у него на глазах подобные же операции нескольким нашим солдатам, и покорно протянул свою искалеченную руку нашему доктору.

Вообще, заметно было, что туземцы, поняв значение хлороформирования, охотно прибегали к этому способу, между тем как наши солдаты предпочитали выносить операции, сохраняя при этом ясное сознание всего, что их окружало: они недоверчиво относились к этому неприятному чувству обмирания и боялись не проснуться вовсе.

Совсем поодаль, так что раненые не могли видеть, лежало несколько тел, покрытых с головами солдатскими шинелями. Все, что шумело кругом, приближаясь к этому месту, притихало, словно из боязни потревожить умерших. Вот какая-то пегая собака с громадной костью в зубах на всем собачьем карьере задела за ружейный козел, оружие повалилось с дребезгом и звоном; сидевший поблизости солдат громко ругнул неосторожного пса, но на половине характерной фразы вдруг оборвал и покосился в ту сторону, где серое солдатское сукно угловатыми линиями облегало сложенные на груди неподвижные руки и торчавшие врозь носки грубых сапог.

Конюх с кнутом поминутно бегал отгонять собак от этого священного места, одной только мохнатой черной шавке сделано было исключение. Свернувшись клубочком, лежала она у ног убитого и так жалобно взвизгивала при приближении конюха, что у того не хватало духу прогнать грустившее животное.

– Ну, ну, лежи! Тебя не трону… – ворчал солдат. – Ведь вот, тоже – скотина, а душа, почитай, человечья! – заметил он своему товарищу.

– Потому – чувствует! – отвечал тот, выбирая из-под ног лошадей затоптанный клевер.

Пришли еще из батальонного бивуака человек шесть, эти пришли с новостями.

– То есть, что в кишлаках (в деревнях) делается – страсть!

– Афганцы наши все туда шарахнули!

– Шандрин-горнист сказывал: баб ихних, что поотыскали!

– Ишь ты… важно! Махнем, братцы…

– Поди-ка, махни; наш бородастый увидит, он те махнет!

– Братцы, палят никак… слышь… раз…

– Ну – расходились…

Из долины донеслись отдельные выстрелы; это были наши ружья, их легко можно было узнать по отчетливому громкому звуку.

Крики, доносившиеся из долины, все чаще и чаще повторяющиеся выстрелы, наконец, вспыхнувший пожар, обратили на себя внимание тех, кому надлежало о том ведать. Позаботились унять неистовство и выгнать оттуда мародеров. В лагере велено было произвести самую тщательную перекличку, чтобы узнать, кого нет на своих местах, а в долину было послано несколько офицеров; в числе последних отправился и я.

Едва я выехал за черту наших бивуаков, как дорожка сузилась и пошла вилять между глиняными стенками огородов, на каждом шагу пересекая бесчисленные водопроводные арыки; через некоторые из них вели скороспелые мостики, через большинство – ничего не было, и мой Орлик козлом прыгал через подобные препятствия, привыкший не задумываться и не перед такими пустяками.

Почти в начале моей поездки я лицом к лицу встретился со следующей группой: два солдата в изодранных замаранных рубахах, без кепи, распоясанные, тащили на поводу маленького ослика, нагруженного всевозможным хламом: тут были и пестрые халаты, и яркие, полосатые одеяла, какие-то туго набитые мешки и разные металлические мелочи. Все это было навьючено кое-как, наспех, билось по бокам животного, свешивалось и волочилось по земле, путаясь между ногами. Усталый ослик упирался и неохотно тянулся на веревочном поводу; третий солдат подгонял его сзади ударами здоровенной дубины.

Случилось так, что как раз при повороте с боковой дорожки вся группа лицом к лицу встретилась со мной.

– Какого батальона? – спросил я.

Солдаты переглянулись. Я повторил вопрос. В одну минуту все трое кинулись в разные стороны и принялись скакать со стенки на стенку, а передо мной вертелся только озадаченный ослик, окончательно запутавшийся в своем несоразмерном вьюке.

Пробравшись между ослом и стенкой, я поехал дальше. Пришлось спуститься под горку. С шумом, разбрасывая тысячи брызг, работала небольшая мельница; узенький живой мостик вел почти над самыми колесами; только по этому мостику можно было перебраться на ту сторону, где находился мельничный сарайчик с плоской крышей, густо заросшей травой, и длинная живая сакля. Но мостик этот был как раз наполовину перегорожен человеческим трупом: руки и бритая голова свешивалась с одной стороны, и водяные брызги от колес обмывали пробитое до мозгов темя, из которого сочилась густая черная жидкость. Тело лежало ничком и было положительно обнажено; поясница была перебита чем-то острым, словно топором, и страшно зияла. Мой Орлик упирался, фыркал на это страшное препятствие и не решался скакнуть через него, несмотря на мои одобрительные толчки в его бока. Пришлось слезть и сбросить несчастного с мостика…

Весь дворик мельницы был в ужаснейшем беспорядке: дверки в сакле были выбиты, разная домашняя утварь разбросана по всему двору, на самой середине лежал на боку разбитый кувшин с кунжутным маслом, ведра в четыре вместительности; темно-зеленая лужа масла распространяла свой характерный запах; кое-где бродили уцелевшие куры. Русские и туземные голоса слышались невдалеке, в густом фруктовом саду, прилегавшем к мельнице. Туда никак нельзя было пробраться верхом, я слез с лошади, привязал ее к колесу арбы, стоявшему у стены, и, нагнувшись, вошел, или, правильнее сказать, влез в стенной пролом. Человек шесть казаков и два афганца преспокойно лежали под тенью абрикосового куста и курили трубочки, около них находились порядочные узелки, связанные аккуратно, с походной опытностью. Казаки повскакали и, видимо, смешались; поднялись и афганцы, и оскалили свои белые, цыганские зубы…

– Вы что тут делаете?..

– Фуражиры, ваше б-ие…

– Как фуражиры?

– За ячменем присланы: урядник приказал непременно, чтобы на три дня запаслись!

– Это у вас ячмень? – указал я на узелки.

– Никак нет! – казаки замялись. – Ячменя не нашли!

– Теперь, ваше б-ие, какой ячмень, – принялся объяснять черноватый казак из башкир. – Татарва весь повысняла уже. В ямах, как есть, пусто…

– Какой сотни?

Казаки сказали. Я записал номер и велел им идти в лагерь и явиться к командиру; кстати, я велел им захватить с собой и афганцев…

Проследив немного за ними и убедясь, что они намерены исполнить мое приказание, я вышел из сада и поехал дальше на поиски.

Скоро я наткнулся на серую лошадь, оседланную офицерским седлом; лошадь эту я узнал – она принадлежала одному из адъютантов, тому самому, что так толково и ясно передавал приказания в начале боя. Два конных казака стояли тут же.

– АЫ. где?

– Там, в сакле, ваше б-ие!

Из темной сакли доносились женские голоса.

– Что вы там делаете? – крикнул я, нагнувшись с лошади к двери.

Из сакли вышел адъютант.

– Ах, это вы… Я послан тоже… эти подлецы, представьте, тут женщины. Это ужасно…

– Да, действительно ужасно, – согласился я. – Ну, садитесь и поедем вместе. Это казаки ваши?

Дальше мы поехали уже целой кавалькадой. По сторонам дороги в зелени мелькали то белые рубашки, то красные халаты и куртки афганцев; первые прятались, завидя нас; вторые же продолжали свое дело совершенно спокойно: они были положительно убеждены в законности грабежа после битвы и весьма удивлялись нашим требованиям возвратиться в лагерь.

– Посмотрите! – указал я адъютанту на что-то яркое, лежавшее в густом винограднике. Мой спутник задрожал и побледнел, как полотно. Да и было отчего.

Это что-то – была женщина, даже не женщина, а ребенок лет четырнадцати, судя по форматам почти детского тела. Она лежала навзничь, с широко раскинутыми руками и ногами; лиловый халатик и красная, длинная рубаха были изодраны в клочья; черные волосы, заплетенные во множество косичек, раскидались вокруг головы, глаза были страшно открыты, судорожно стиснутые зубы прикусили конец языка, под туловищем стояла целая лужа крови.

Даже казаки переглянулись между собой и осторожно объехали, отвернувшись от этого раздирающего душу зрелища.

А вот и наш поплатился: из какой-то очень небольшой дверки, ведущей в землянку, до половины вырытую в земле, торчали две ноги, обутые в русские, подкованные сапоги; эти ноги были неподвижны. Казаки ухватились за них и принялись тащить наружу. Вытащили, смотрим, ничего не разберем: только и осталось человечьего, что одни ноги, все остальное буквально измолочено тяжелыми китменями.





http://flibusta.is/b/613122/read#t11

завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 34

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве





Литейная часть





Последний приют «тишайшего канцлера»
(Дом № 14/1 по Литейному проспекту)



Особняк на углу Литейного и Фурштатской (дом № 14/1) знаком многим петербуржцам. Построил его в 1843–1844 годах для княгини В. В. Долгорукой малоизвестный зодчий Андрей Низовцев – в обычном в ту пору условно ренессансном стиле. Нынешние владельцы не пожалели денег на то, чтобы он засиял новым блеском. Что ж, усилия реставраторов достойны всяческой похвалы, хотя прежние хозяева дома, восстань они из гроба, скорее всего, не узнали бы его и вряд ли захотели бы здесь поселиться. Беда в том, что дом совершенно утратил черты, присущие человеческому жилью, превратившись в роскошные, но холодные апартаменты, отделанные по современным европейским стандартам.




Дом № 14/1 по Литейному проспекту. Современное фото


Человек XIX века почувствовал бы себя в них неуютно, во всяком случае такой, как граф К. В. Нессельроде (1780–1862), проживший в этом доме свои последние годы. Превыше всего на свете он ценил именно уют, а еще – хорошую музыку и цветы. Услышав как-то блистательное исполнение одной из знаменитых симфоний Бетховена, Карл Васильевич, позабыв обычную сдержанность, вскочил со стула и воскликнул: «Этот финал – настоящее «Боже, царя храни!» Он вообще любил все изящное, этот карлик, вознесенный судьбой к самым вершинам бюрократического Олимпа.




К. В. Нессельроде


Сорок лет управлял Нессельроде Министерством иностранных дел, умудрившись почти не оставить следов своего пребывания в этой должности. Слово «отечество» было для него понятием совершенно отвлеченным. «Мы знаем одного царя, нам нет дела до России», – сказал он однажды, и это полностью соответствовало действительности: за свою долгую жизнь граф даже не научился правильно говорить и писать по-русски!

Дипломатическая служба Нессельроде началась при Александре I, который по этой части сам мог заткнуть за пояс любого, и продолжилась при Николае I, весьма ценившем самоотверженную готовность своего министра уступать и тушеваться при малейших признаках неудовольствия государя. Если способность к осторожным компромиссам и «обтекаемость» политических принципов считать главными достоинствами дипломатов, то Карла Васильевича можно смело назвать способнейшим из них. Боязливое следование в фарватере европейской политики, без малейших потуг на самостоятельность, раболепное почитание авторитетов вроде австрийского канцлера Меттерниха и неумение отстаивать национальные интересы России – вот что неизменно присутствовало в его деятельности на посту министра иностранных дел и определяло ее.

«Венцом» дипломатической карьеры Нессельроде явился ультиматум Турции, составленный им в 1853 году и ставший прологом к злополучной Крымской войне. Она стоила России потоков крови и завершилась три года спустя бесславным Парижским миром, после чего канцлер немедленно подал в отставку.

Желчную характеристику К. В. Нессельроде дает в своих «Записках» умный, хотя и не всегда беспристрастный Ф. Ф. Вигель: «Из разных сведений, необходимых для хорошего дипломата, усовершенствовал он себя только по одной части: познаниями в поваренном искусстве доходил он до изящества. Вот, чем умел он тронуть сердце первого гастронома в Петербурге, министра финансов Гурьева. Зрелая же, немного перезрелая дочь его, Мария Дмитриевна, как сочный плод висела гордо и печально на родимом дереве и беспрепятственно дала Нессельроде сорвать себя с него. Золото с нею на него посыпалось; золото, которое для таких людей, как он, то же, что магнит для железа».

Упоминаемая Вигелем в игривом тоне М. Д. Нессельроде сыграла немалую роль в успешном восхождении мужа на высшую ступень дипломатической лестницы. В столичном обществе с ней очень считались; властная, волевая, непримиримая к тем, кого она относила к своим врагам (среди них имел неосторожность оказаться и А. С. Пушкин), графиня преследовала их упорно и методично, не прощая и не забывая обид. Рядом со своей высокой и полной супругой маленький и тщедушный Карл Васильевич, внешностью напоминавший «зародыша, выскочившего из банки со спиртом», смотрелся довольно комично. Это не помешало им прожить в полном согласии до самой ее смерти и вырастить троих детей.




М. Д. Нессельроде


Справедливости ради отметим, что у канцлера были не одни хулители, но и пламенные хвалители – к примеру, лифляндец В. Ленц. Вот какие строки посвящает он ему в своих мемуарах: «Нессельроде отличался малым ростом, но великим умом. Черты лица его были тонки, нос с заметным горбом, сквозь очки сверкали удивительные глаза. Не будучи ни горд, ни слишком прост в обращении, он вообще избегал всяких крайностей… Движения его были быстры и привлекательны. Если он переходил в другую комнату, то походка его была едва слышна; неожиданно он оказывался уже там и, казалось, скорее скользил по полу, чем ходил… Где бы он ни появлялся, всюду его встречали с сочувствием и уважением… Он был, конечно, одним из самых замечательных и дальновидных государственных людей Европы». Неумолимое время, как обычно, все расставило по своим местам, не подтвердив этой наивно-восторженной оценки дарований «тишайшего канцлера».

Купив в 1856 году у светлейшего князя Б. Д. Голицына дом на Литейном, овдовевший к тому времени Карл Васильевич обитал там в полном одиночестве. Впрочем, до последних дней жизни он принимал у себя влиятельных сановников и активно участвовал в проведении крестьянской реформы в интересах помещичьего сословия. Из уважения к его старческим немощам заседания Комитета по выкупному вопросу порой устраивались прямо у него на дому. Последнее из них состоялось за неделю до смерти графа.

Скончался он 11 марта 1862 года. Траурная церемония проходила 15 марта в английской церкви на одноименной набережной. Тогдашний министр внутренних дел П. А. Валуев в тот же день записал в своем дневнике: «Он родился от германских родителей, в Лиссабонском порту, на английском корабле, крещен по англиканскому обряду и был того же вероисповедания». Остается добавить, что последнее пристанище «тишайший канцлер» обрел на Смоленском лютеранском кладбище в Петербурге…






С гербом Мусиных-Пушкиных
(Дом № 19 по Литейному проспекту)







     Среди многоэтажной застройки Литейного проспекта резким пятном выделяется этот приземистый голубой особнячок. Фасад его по второму этажу украшен коринфскими пилястрами, а полукруглые боковые окна – двумя парами наивных ангелочков. Примостившись под разорванными лучковыми фронтонами, они, свесив ножки, безучастно поглядывают вниз на прохожих, придерживая ныне голые картуши.

Сравнительно недавно развернутые свитки демонстрировали советскую символику – серпы и молоты со звездой чуть повыше, что придавало скульптурным группам курьезный оттенок с легким налетом кощунства. А несколькими десятками лет ранее картуши, как и подобает им, несли на себе родовой герб графов Мусиных-Пушкиных, около шестидесяти лет владевших домом. Он почти полностью сохранил наружный облик, приобретенный после перестройки в 1810-х годах, и отчасти – богатые интерьеры, дающие представление о художественных вкусах середины XIX столетия, когда в моду вошли неоренессанс и необарокко.




Дом № 19 по Литейному проспекту. Современное фото


Теперь обратимся к истории. В конце XVIII века обширный участок на Литейной улице принадлежал управляющему Колыванскими рудниками, генерал-лейтенанту Б. И. Меллеру, славившемуся своей щепетильностью и неподкупностью, что отнюдь не являлось общим правилом для людей, занимавших подобные должности.

Владения генерала простирались до самой Моховой улицы, куда выходил небольшой деревянный домик со службами; часть же, обращенная к Литейной, оставалась незастроенной. Осенью 1799 года «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали объявление о продаже: «Желающим купить на большой Литейной улице порозжее место, в коем длиннику по улице 25, а в глубине 35 сажен, осведомиться о дальнейшем могут в Моховой, в доме Генерал-Лейтенанта Меллера, под № 43, у дворника».

Как-то всегда получалось так, что у немца покупал непременно немец. Так же вышло и на этот раз. Покупателем оказался инженер-полковник Христиан Иванович Трузсон (1746–1813), чей портрет можно видеть в Военной галерее Зимнего дворца. Родом из Пруссии, он в 1782 году, при постройке каменной набережной Фонтанки, поступил на русскую службу и в качестве инженера заменил умершего генерал-поручика Баура. Трузсон был автором различных инженерных «прожектов», вроде соединения Черного и Белого морей, но по-настоящему проявил себя на военном поприще: за постройку брешь-батареи при штурме Очакова он получил орден Святого Георгия 4-й степени.

Предание гласит, что Екатерина II, подписывая грамоту на этот орден, заметила, что такого храброго офицера нельзя называть Трусон (так писалась прежде его фамилия. – А. И.), а потому и вставила букву «з». За участие во взятии Дербента в 1796 году Трузсон удостоился новой награды – Георгия 3-й степени, затем воевал в Отечественную войну 1812 года в должности начальника инженеров в армии Барклая-де-Толли, а после Бородинского сражения по болезни был уволен в отпуск и годом позже скончался.

Купив участок, Трузсон к 1804 году выстроил на нем каменный дом, оцененный согласно «Табели полупроцентного сбора в доход городу» в 13 тысяч рублей. Такова была в то время обычная стоимость небольшого двухэтажного дома. Из документа, о котором речь пойдет ниже, известно, что первоначально лицевой фасад был более узким, и позднее к нему с обеих сторон сделаны пристройки. В общем, он не выделялся на фоне окружающей застройки, не отличавшейся в начале XIX столетия особой представительностью.

Так, почти напротив, на одном углу Кирочной улицы стоял невзрачный домишко, где помещался кабак, прозванный, вероятно по причине своего цвета, а не пригожести, «Красным», а на другом, где теперь Дом офицеров, – деревянное желтое строение в один этаж, служившее резиденцией графу Аракчееву. Впрочем, по обеим сторонам участка Трузсона уже стояли к тому времени трехэтажные дома князя Волконского и генеральши Борисовой.

После смерти Х. И. Трузсона домом лет десять владели его наследники, затем он перешел к вдове военного министра П. И. Меллера-Закомельского, а к началу 1840-х годов его приобрел князь А. К. Любомирский, потомок древнего польского рода, женатый на Юлии Николаевне Радзивилл. В архиве хранится прошение «жены камер-юнкера, княгини Юлии Любомирской», датированное июлем 1846 года, «о дозволении пристроить к существующему лицевому дому каменный двухэтажный флигель со стороны двора и застроить по обеим сторонам его два имеющихся пустопорожних места двухэтажными каменными постройками». «А вместе с тем, – говорится далее в документе, – произвести и общую переделку всего фасада, как и означено на прилагаемых при сем чертежах». К сожалению, дела, в котором должны храниться подписные проектные чертежи, в архиве не оказалось, поэтому для определения авторства пришлось обратиться к другим источникам.

По неизвестной причине супруги Любомирские отказались от задуманного ими предприятия и продали дом князю Петру Александровичу Урусову. Именно он и осуществил его перестройку по проекту, как выяснилось, академика архитектуры Льва Францевича Вендрамини. К 1848 году работы были закончены, и новые хозяева поселились в своем особняке.

Имя архитектора Вендрамини, в свое время довольно популярного среди петербургской знати, ныне почти забыто. Из его работ можно назвать еще перестройку домов князя Лобанова-Ростовского на Большой Морской, 31, и на Миллионной, 30. Оба они капитально перестроены в советское время и полностью утратили первоначальную отделку; тем ценнее сохранившееся произведение зодчего на Литейном.

Особняк Урусовых был отделан по последней моде, в стиле рококо, и производил заметное впечатление на гостей, среди которых преобладали представители высшего света. По этому поводу имеется любопытная запись в дневнике генерала П. Х. Граббе от 20 февраля 1848 года: «В час ездил с сыном… к князю Урусову, женатому на дочери покойного Сипягина. Застал герцога Лейхтенбергского (супруг великой княгини Марии Николаевны. – А. И.) почти одного. Вышедши из кареты, герцог спросил швейцара: приехал ли кто-нибудь? Швейцар, не узнав его, отвечал, что нет никого, но чтоб вошел: надо же кому-нибудь быть первым. И хозяин, узнав, что приехал какой-то генерал молодой из новых, не спешил встречей. Съехалось много из высшего общества… Кокетливо убранный дом в стиле Людовика XV. Гамбс отличился. Прекрасен маленький теплый двор со светом наверху».

Хозяин дома, князь Петр Александрович Урусов (1810–1890), был сыном московского вельможи А. М. Урусова, чьим гостеприимством не раз пользовался, бывая в Москве, Пушкин, и братом известных красавиц – Марии, Натальи и Софьи. (С последней читатель уже знаком по очерку «Особняк-невидимка».) В ранней молодости князь был большим повесой; существует подозрение, что он входил в число «шалунов из молодежи», рассылавших в 1836 году анонимные письма мужьям-рогоносцам, одно из которых получил и Пушкин.

Со временем, однако, Петр Александрович женился, остепенился и даже успел попасть к жене под каблук. Супруга его, Екатерина Николаевна, одна из львиц большого света, в начале 1849 года на несколько дней сделалась притчей во языцех, взбаламутив высшее общество. Шум, впрочем, поднялся из-за пустяков: просто несколько дам, а именно княгиня З. И. Юсупова, графиня Е. А. Орлова-Денисова и наша героиня, развеселившись на маскараде, решили продолжить вечер, поужинав в модном ресторане Дюссо. При этом они подняли излишний шум, непривычный в то тихое время, привлекли внимание полиции и попали в «историю».

Не избалованная сенсациями молва раздула это невинное, в общем-то, происшествие: по городу поползли слухи о каких-то чудовищных оргиях, достойных чуть ли не Римской империи эпохи упадка. В результате одна из дам, графиня Орлова-Денисова, вынуждена была просить императора Николая I о защите, а княгиня Урусова, как говорят, «выместила все на муже». Последнему пришлось лично посещать все знакомые дома и уверять, что на жену его возведена гнусная клевета.

К 1858 году особняк Урусовых перешел к племяннику князя, графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину (1825–1879), приходившемуся родным внуком знаменитому собирателю российских древностей, в чью честь его и назвали. Он и его брат Александр были друзьями детства Льва Николаевича Толстого, который вывел их под именем братьев Ивиных в своей повести «Детство». В дальнейшем их пути разошлись: «Алеша» избрал для себя поприще светского льва, о чем не без иронии упоминает Толстой в одном из писем к брату Сергею.

Выгодно женившись на блиставшей если не красотой, то богатством графине Любови Александровне Кушелевой-Безбородко, граф в 1856 году добился назначения коронационным церемониймейстером, получил заветное звание камер-юнкера и таким образом начал свою придворную карьеру. Годом позже его избрали уездным предводителем дворянства и почетным попечителем петербургских гимназий.

В дальнейшем, когда его жена сделалась единственной наследницей всех имений своей семьи, она исхлопотала для мужа звание почетного попечителя Нежинского лицея князя Безбородко, принадлежавшее ранее ее брату Григорию Александровичу. Алексей Иванович увеличил на 2 тысячи ежегодное содержание лицея (что, кажется, не так много, если учесть его огромное состояние) да уступил часть своих пустующих великолепных апартаментов в здании лицея под библиотеку, внеся тем самым скромный вклад в дело народного просвещения.

Был А. И. Мусин-Пушкин человеком вполне дюжинным, суетным, обожавшим устраивать разные благотворительные мероприятия, концерты, лотереи и т. д. Кое-кто даже называет его «пустейшим из пустейших» и «великим человеком на малые дела», а впрочем, добрым и безобидным. Сделавшись в 1861 году гофмаршалом и вице-президентом Дворцовой конторы, Алексей Иванович обрел свое подлинное призвание: ввел во дворце неслыханный режим экономии и разорил придворных лакеев, до этого нещадно воровавших. Не стеснялся он и лично отгонять от столов тех господ, которые норовили отведать царского кушанья, не имея на то законного права. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о нем.

После смерти графа вдова его, прожившая долгую жизнь, продолжала владеть домом до самой Октябрьской революции. В Архиве кино- и фотодокументов имеется интересная фотография, сделанная в 1913 году, на которой изображено все семейство графов Мусиных-Пушкиных. Снята она, несомненно, в их особняке на Литейном и помещена в альбоме «Санкт-Петербург – столица Российской империи», изданном в 1993 году.

В центре группы сидит престарелая графиня Любовь Александровна, которой в тот год исполнилось восемьдесят лет; среди стоящих третьим слева изображен ее сын Владимир Алексеевич – член Государственного совета, церемониймейстер, – а вокруг них все остальные родственники.

Помимо всего прочего, фотография интересна тем, что на ней запечатлены те самые интерьеры «в стиле Людовика XV», о которых упоминает генерал Граббе. На стене слева – драгоценная шпалера с каким-то мифологическим или аллегорическим сюжетом, с потолка свисает роскошная бронзовая люстра, видны изумительные наборные полы… Все дышит богатством и довольством. Лица людей спокойны. Могли ли они предвидеть свою дальнейшую судьбу?

В качестве эпилога остается добавить, что после революции все имущество Мусиных-Пушкиных национализировали, в том числе и богатейшее имение Стольное в Черниговской губернии, некогда принадлежавшее князю А. А. Безбородко, с обширным собранием картин и фамильных портретов кисти таких художников, как Левицкий, Боровиковский, Кипренский. Имеются данные, что в 1917–1918 годах эти вещи вывезли в Петроград, в бывший особняк графини Мусиной-Пушкиной на Литейном, после чего следы их теряются. Кое-что попало в Эрмитаж, а что-то было продано или просто расхищено в революционной сумятице…




http://flibusta.is/b/615796/read#t44
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая

 

   6 :марта сего года я начал "публикацию" в своём жж книги С.Г.Боровикова "В русском жанре. Из жизни читателя" (https://zotych7.livejournal.com/2464013.html). Главы книги помещались в блоге в ежедневном режиме до 12 мая (https://zotych7.livejournal.com/2581147.html), когда книга была представлена полностью.

  Поскольку автор продолжал писать свои "записки", публикуя их в литературной периодике, я поместил в жж и эти тексты, начиная с 13 мая (https://zotych7.livejournal.com/2583467.html) ежедневно и до вчерашнего дня (https://zotych7.livejournal.com/2631345.html).

  К моему удовольствию Сергей Григорьевич Боровиков (дай Бог ему здоровья) пока не поставил последнюю точку в своей эссеистике "В русском жанре", а продолжил свои писания, сменив однако заголовок. В мои намерения входит представить эссе С.Г.Боровикова во всей достижимой для меня полноте -





В 60-м выпуске моего «Русского жанра» я объявил, что с ним завязываю. Как с водкой. Написал и вспомнил, что астраханский писатель Юрий Селенский говаривал: «Оформлю пенсию – писать брошу», недоверчивые реплики комментировал: «Даже х… на заборе не напишу!», а сам писал тогда лучшую свою повесть «Не расти у дороги».

Но проклятая привычка тянет к столу. Пусть выйдет тот же русский жанр, ну и что? Кобзон лет пятнадцать давал свой прощальный концерт, а нам, малым сим, тем более простительно.

А как назвать?

После «Осколков» за полтора века ничего лучше не придумали, в моё же время были «Затеси», «Мгновения» и просто немыслимое по безвкусице – «Крохотки». Я долго искал, сверяясь в Сети, не было ли где такой книги. Вот как-то придумалось: «Дребезги», но так назвал воспоминания Валерий Золотухин. Хотел «Черепки», да уж слишком близко к черепу, а поскольку меня не так много отделяет от этого состояния головы, испугался и придумал: «Запятая». Во-первых, всё-таки ещё не точка, во-вторых, я всю жизнь предпочитал не договаривать.

Май 2019



     «Пишет либеральные повести, но при случае любит дать понять, что он коллежский регистратор и занимает должность» Чехов. Остров Сахалин.



, , ,

Некрасов в «Петербургских углах» делает сноску к слову «ерунда»: «лакейское слово, равнозначительное слову – дрянь».

Но в современном бытовании ерунда и дрянь далеко не всегда синонимы. Если синонимический ряд к ерунде состоит из аналогичных наречий – чепуха, пустяк и т.п., то к дряни куда больше негативно-человеческих существительных: негодяй, тварь, подонок, гнусь.

Что же такое лакейский язык?

Первым, естественно, идёт на память Смердяков.

«А они про меня отнеслись, что я вонючий лакей. Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются-с. Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы здесь давно не было. Дмитрий Федорович хуже всякого лакея и поведением, и умом, и нищетой своею-с, и ничего-то он не умеет делать, а, напротив, от всех почтен. Я, положим, только бульонщик, но я при счастье могу в Москве кафе-ресторан открыть на Петровке. Потому что я готовлю специально, а ни один из них в Москве, кроме иностранцев, не может подать специально. Дмитрий Федорович голоштанник-с, а вызови он на дуэль самого первейшего графского сына, и тот с ним пойдет-с, а чем он лучше меня-с? Потому что он не в пример меня глупее. Сколько денег просвистал без всякого употребления-с».

И дело конечно не только в пресловутом словоерсе почти к каждому слову и не только в словаре, а в самой лакейской тональности.



Лакей и слуга. Точно ли синонимы? вот классический из старых русских слуг – обломовский Захар.

Захар хорошо слышит и понимает слово, его не проведёшь иноземным, каким так любит щеголять Смердяков, но доконаешь «жалкими словами»:

«Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин: что ж вы ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить и за уши драл, а этакого слова не слыхивали, выдумок не было!»

У того же Гончарова есть очерк «Слуги старого века», где в предисловии он отвергает «демократические» упрёки в свой адрес за якобы нелюбовь к «крестьянам»: «Я не владел крестьянами. Не было у меня никакой деревни, земли; я не сеял, не собирал, даже не жил никогда по деревням».

И первый из описанных – Валентин многим напоминает Смердякова. Он столь же аккуратен и щеголеват. Он тоже любит рифмы и даже выписывает в тетрадку «Сенонимы». Так с чьего-то научения он называет «однозвучные слова. Например, рядом стояли “эмансипация и констипация”, далее “конституция и проституция”, потом “тлетворный и нерукотворный”, “нумизмат и кастрат”, и так без конца». Со Смердяковым Валентина роднит сластолюбие и высокомерное презрение к «мужичью», соседские девицы, за которыми ухлёстывает, «за честь должны считать, что я с ними обращаюсь!».

И все описанные в очерке слуги речью не схожи. Богатырь и обжора Антон изъясняется иначе, чем старенький пьяница Степан, или честный до абсурда католик Матвей – у всех своя лексика и интонация. Так что же такое лакейская речь?

Если обозреть русскую литературу на этот счет (думаю, такие работы есть), то, конечно, некие типические особенности языка прислуги мы обнаружим, и всё-таки у русских писателей слуга это всегда индивидуальность (Селифан и Петрушка!), и ступени его жизни от мужика к лакею в барском доме или к трактирному половому отражены в речи. А еще слуга, в силу постоянного сожития с барином, делается его карикатурой, жуир и бездельник Осип пародирует Хлестакова, так и старый слуга беспечного Стивы Облонского Матвей убежден, что все само собою «образуется».



Я как-то уже признавался в привязанности к Илье Эренбургу, мало объяснимой, потому что редко встречал его даже не поклонников, но просто читателей. Имя всем известно, как и то, что он долго жил в Париже, что был в войну главным публицистом – вот и всё. В лучшем случае в литературной компании назовут «Хулио Хуренито» со знаком плюс и «Бурю» со знаком минусом, хотя скорее всего ни тот ни другой роман не читали.

Меня же давно всё, связанное с личностью и книгами Эренбурга, притягивает ничуть не меньше, чем творчество и личности Алексея Н. Толстого, Булгакова или Зощенко. Случилось так, что по времени совпали публикация в журнале «Знамя» моей рецензии на книгу Бенедикта Сарнова «Случай Эренбурга» и знакомство с главным эренбурговедом страны Борисом Фрезинским, которому я высказал ему своё пристрастие к Эренбургу, и у нас быстро возникли короткие отношения. Но прочитав мою рецензию, он жестоко раздолбал её, как уличив в ошибках, так и навязывая собственный взгляд на писателя, который я не во всём мог принять. Борис, подобно другим исследователям, у кого одна, но пламенная страсть, даже если очень и пожелает, никогда и ни за что не признает малейшего отклонения от собственной позиции. И это в конце концов правильно. Любовь не бывает объективной.

Книга Ильи Эренбурга «Лик войны. Воспоминания с фронта, 1919, 1922–1924. Газетные корреспонденции и статьи, 1915–1917» (составление, подготовка текстов, вступительная статья, комментарии, подбор иллюстраций Б.Я. Фрезинского, СПб. 2014), вобравшая статьи писателя в бытность его корреспондентом французских газет, стала для меня открытием, много разъяснила в творчестве и личности Эренбурга и объяснила моё к нему пристрастие[1].

Ещё было важно, что моя рецензия под удачным названием «Боши, а не фрицы», пришлось по сердцу Фрезинскому.

Перебирая сейчас нашу с ним переписку, наткнулся на своё письмо 2015 года, которое показалось мне литературно (во всяком случае для меня), существенным.



Дорогой Борис!

Я по получении книг «Лик войны» и «Троцкий. Каменев. Бухарин» сообщил тебе об этом, но ответа не получил. Надеюсь, здоровье твое терпимо для нашего возраста и сердец[2].

Книгою «Лик войны» ты произвел в моем расшатанном организме волнение. Я как мог откликнулся на книгу рецензией, которую приняли в «Знамени». Но главное вновь погрузился в Эренбурга. Даже и в своих легкомысленных, справедливо тобой разничтоженных заметках о книге Бена Сарнова я признавался в страсти к ИГ, видимо, потому ты мне и доверился. После «Лика войны» я вновь погрузился в твою главную «Об Илье Эренбурге»[3]. А оттуда то и дело к трехтомнику писем[4], и наконец к сочинениям самого ИГ, о чем ниже.

Любимое мое чтение это перелезать из книги в книгу по поводу, или по имени, особенно если раньше на нем не сосредотачивался. Сейчас, например, отношения ИГ с Пильняком. Кстати, я рад был прочитать, что ты подвергаешь сомнению утверждение Ахматовой о «чудовищном антисемитизме» А.Толстого[5]. Еще в связи с Толстым два вопроса: ты пишешь «возможно по доносу Толстого его и выслали» – но никаких подтверждений, хотя бы и косвенных, не приводишь, почему? А еще о многолетней ссоре с Толстым ИГ писал, что причин не помнил. Так ли это, или не желал сказать?

Вообще книга твоя «Об Илье Эренбурге» не просто уникальная, притом очень лично окрашенная, энциклопедия, но пример истинно профессиональной работы, какие в нашей болтливой или формальной филологии редки. Вероятно, тебе помогает математическая подготовка, настолько ты скрупулёзен и обширен во всем, что необходимо читателю.

Теперь о произведениях ИГ, к которым я то и дело бросался по мере чтения твоей книги и трехтомника. Я неожиданно, и с совсем иным отношением, то есть интересом, перечитал «День второй». Меня нисколько не оттолкнула «советскость» романа, это какая-то очень честная советскость, как будто немного иностранца, который хочет разобраться, что же в СССР происходит. Но от главы к главе у меня нарастало раздражение из-за искусственного ведения сюжета. Пусть ИГ и говорил сам, что «День второй» это цепь очерков, но ведь и в других романах он бывает столь же слаб в сюжете, фабуле, раскрытии конфликтов.

Исключение – «Рвач», думаю, все же лучший роман его. И очень русский. Классически русский.

И я тебе страшно благодарен, что ты как бы заново «отравил» меня Эренбургом. Однако, удивительное дело, читать об Эренбурге, про Эренбурга и проч. мне по-прежнему часто интереснее, чем его. Пытался понять, почему почти часто читаю его с затруднением на примере «Дня второго». Дело в какой-то, присущей почти всем его романам, выражусь неуклюже, лирической особенности сюжета – герои откровенно управляются рукою автора. Автор не растворяется в своих героях.

Исключение, повторюсь, «Рвач», самый занимательный его роман, вероятно потому что пружина действия – Михаил, выписанный досконально, не просто характер, но тип. (Чего не прочитал в Сафонове.)

А в других романах часто мешает до назойливости настойчивый голос автора, особенно проявляющийся в характерной интонации стиля. Зато эта особенность совершенно естественна не только в ЛГЖ, но и в «Лете 1925 года», который я с удовольствием перечитал сейчас. А вот взялся было за «Заговор равных» и отставил – скучно! Вдруг заметил, что самые мои любимые вещи все из 2-го тома 9-томника: «Рвач», «Лето 1925 года» и «В Проточном переулке».

Я, правда, очень многого не читал – «Жанну Ней», «Николая Курбова», «Девятый вал», а «Падение Парижа» показалось когда-то чересчур иностранным, словно перевод. «Бурю» не одолел, есть у нехорошая для профессионала черта – не могу читать через силу. Покойный брат, бывало, читает книгу и чертыхается, я ему говорю – брось, а он отвечал, что не может.

Вот такой мой тебе отчет по Эренбургу.



Лев Кассиль. Это имя в детстве было связано с тремя моментами.

1. В доме была книга в ярко-жёлтом переплёте «Кондуит», которую я ещё не читал.

2. В 1955 году впервые был на взрослом собрании в саратовском Доме ученых на 50-летии отца, где со сцены зачитывали поздравительные телеграммы, и запомнилось: «Радуюсь издалека / успехам земляка, / желаю бодрости и сил / ваш неизменно Лев Кассиль».

3. Спустя два года, когда женился старший брат, среди приданого Нины были две книги Кассиля. «Швамбрания», как оказалось, вариант-продолжение нашего жёлтого «Кондуита» и крайне мне понравившееся «Великое противостояние» о девочке Симе, снимавшейся в кино у режиссера с диковинной фамилией Расщепей.

Потом по школьной программе была очень толстая и очень скучная «Улица младшего сына» о пионере-герое Володе Дубинине (тогда обязательно читали несколько таких книг – «Четвертая высота» и др.). Потом попадались «Вратарь республики», что-то ещё, имя писателя для меня потускнело, пока, уже студентом филфака, не решил заглянуть наконец в старый жёлтый «Кондуит», который оказался вполне вровень с высокочтимой мной прозой 20-х годов.

Кондуит. М.: ОГИЗДетгиз, 1934. Издание пятое, дополненное, иллюстрации КУКРЫНИКСОВ.

Эта книга свидетельство того, что к страшному 34-му году не вовсе были утрачены уровни прозы и книгоиздания 20-х годов.



«Обилие деталей, может быть, верных и трогательных самих по себе, но увиденных не Саней Григорьевым, а Кавериным, вернее даже не увиденных, а собранных заботливо из того, что увидено другими, похожих и на засушенные цветы, сушит книгу, мельчит и центральный образ и его автора. <…> Нам жаль, что Каверин написал вторую книгу “Двух капитанов”», – писала Вера Смирнова в журнале «Знамя» (1946, №5).

Мы так привыкли к присутствию в нашей жизни этого романа, что воспринимаем его как целое, тогда как первая (1938–40) и вторая (1944) книги разительно отличаются, и не в пользу второй. Самый приём продолжения повествования не автором, а через рассказ двух главных героев сильно подвёл писателя: речь Сани и Кати ничем не отлична, и зачастую равно бесцветна. Ещё можно немало выставить упрёков в неизбежном для завершения сведении концов с концами во имя торжества справедливости: ареста Ромашова, разоблачения Николая Антоновича и др., но, в конце концов, это вполне в романтической традиции.

Статья Веры Смирновой порой преподносится чуть ли не как донос с целью не допустить присуждение роману Сталинской премии. Сын писателя в наше время отозвался так: «…была резкая критическая статья Веры Смирновой. Я не помню, за что именно она критиковала роман. Возможно, за то, что там не отражена роль Партии и Комсомола, практически нигде не упоминается Сталин».

То, что в 1938 году Смирнова по заданию Детгиза составила книгу «Рассказы о детстве Иосифа Сталина», забракованную вождём, ещё не делает её Ермиловым в юбке. Она писала о Гайдаре и Житкове, дружила с Чуковским, в эвакуации была близка с Цветаевой. Вот запись в дневнике Федина: «Выяснилось вчера, что лучшие докладчики на конференции Университета, посвященной мне, грешнику, Ю. Оксман и В. Смирнова не приедут по болезни. Их выступления только и занимали меня, – теперь интерес наполовину пропал и всё будто посерело» (28.IХ.59, Саратов).



В советское время многими гражданами почитался оскорбительным вопрос к очереди: «Кто последний?» Надо было спросить: «Кто крайний?»

Как сейчас не знаю, но очереди где-то ведь бывают?

Что негативное восприятие определения «последний» сложилась издавна, встретим в рассказе Чехова «Корреспондент» (1880), где престарелый газетчик, написав о благотворительных взносах купцов, читает сочиненное одному из них: «“Считаю нужным назвать здесь имена главных жертвователей. Вот их имена: Гурий Петрович Грыжев (2000), Петр Семенович Алебастров (1500), Авив Ипокентиевич Потрошилов (1000) и Иван Степанович Трамбонов (2000). Последний обещал…” Кто это последний?

– Последний-с? Это вы-с!

– Так я, по-твоему, значит, последний?

– Последний-с… То есть… эк… эк… гем… в смысле…

– Так я последний?

Иван Степаныч поднялся и побагровел.

– Кто последний? Я?

– Вы-с, только в каком смысле?!

– В таком смысле, что ты дурак! Понимаешь? Дурак! На тебе твою корреспонденцию! (…) Иван Степанов Трамбонов последним никогда не был и не будет! Ты последний! Вон отсюда, чтобы и ноги твоей здесь не было!»



Остап «Золотого телёнка» уже не способен украсть вдовье ситечко, да и охмурять её. В «Золотом телёнке» он во всём масштабнее, легко осваивается в роли руководителя, а попав в политизированную среду совжуров, мгновенно находит с ними общий язык. Он всё менее чужой в советском обществе. Разве могла прежним Бендером, пусть и ненадолго, овладеть готовность избавиться от криминального чемодана?

С крахом бегства в Рио для него открывался новый путь, заявленный в финале, и можно вообразить, что в третьем романе Остап разбогатеет именно на благодатной ниве ЖКХ, уведёт Зосю у скучного грека и захочет для своих детей светлого будущего…



Когда я был маленьким и юным, председателей колхозов в кино всегда играл Сергей Блинников. Справился: в семи фильмах, не считая директоров и генералов. Думаю, городской зритель представлял предколхоза именно как Блинникова – высокого, лысого, громогласного.

Лишь недавно узнал, что двадцатипятилетний актёр был занят в первом составе «Дней Турбиных» в МХАТе в 1926 году!

То есть я знал, что он был актёр Художественного, но мало ли кто там и в какие времена не служил… Нет, в первой постановке в роли гимназического сторожа Максима, в очередь с Михаилом Кедровым, он выходил на сцену с Хмелёвым, чтобы через 20 лет пошли сплошные Иван Бровкины. Дивны дела твои, советское искусство!



По мне самое удачное происхождение – родиться в семье сельских интеллигентов.

Прямо-таки близко к помещичьему небогатому детству, слитно влить в себя природу и книгу, сельский труд и культуру.

Недостаточен сугубый горожанин, не умеющий отличить коршуна от ястреба, овса от пшеницы, не слышащий мелодий сохранившейся в глуши народной речи, уязвим и крестьянин, даже сделавшийся черт знает каким важным академиком, он до конца дней несёт груз родовой ограниченности.



Мой старший брат не любил кошек. При любом случае гонял, швырял камнями в проходившую по высокому карнизу соседнего дома.

А в год смерти с ним рядом возник большой серый кот, который везде шёл следом. Обычный маршрут брата в то время – утром к открытию киоска «Союзпечати». Шёл 1988 год… Жадное внимание к публикациям «Московских новостей» и «Огонька». Жванецкий тогда заметил, что читать стало интереснее, чем жить.

К киоску приходили заранее, в ожидании привоза возникало подобие политклуба. Очередь собиралась огромная: любимых изданий не хватало, и после открытия доходило до драк.

Кот, имя которого я забыл, терпеливо, подобно верному псу, ожидал хозяина рядом, а когда тот умер, прыгнул в гроб, и согнать с груди покойника удавалось ненадолго. Увезли гроб, и кот ушёл навсегда.



Когда впервые, лет, наверное, в сорок, остро замечаешь бег времени, становится страшно: только что было воскресенье и уже пятница, только что исполнился сорок один год и вот уже сорок пять, только что, только что…

А сейчас, в семьдесят два, почему-то не страшно, лишь будничное время стал считать не часами и сутками, а неделями.

Из той же оперы и равнодушие к уходам сверстников, что так пугали когда-то, жаль только молодых: видя юного покойника, чувствуешь вину перед ним за то, что жив.




[1] В книге «Заклад», пытаясь сформулировать собственные литературные устои, я писал: «Мне очень близок пример Эренбурга, которого Шкловский назвал Павлом Савловичем».

[2] Так как Фрезинский ещё более заслуженный сердечник, чем я, любое молчание меня тревожит.

[3] Борис Фрезинский. «Об Илье Эренбурге». М.: НЛО, 2013

[4] Илья Эренбург. Письма. В 2 т., М.: Аграф, 2004 и «Почта Ильи Эренбурга». М.: Аграф, 2006.

[5] Я написал об этом статью «Еврейские персонажи Алексея Н. Толстого», не раз её переделывал, даже сподобился получить в целом поощрительный отзыв самой Елены Толстой, но не пытаюсь публиковать, прочитав в её книге «“Дёготь или мёд?” Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (19171923)» (М.: Изд. РГГУ, 2006), блистательную главу «Фило- и антисемитизм Алексея Толстого».





Журнал "Волга" 2019 г. № 5

https://magazines.gorky.media/volga/2019/5/zapyataya-3.html

завтрак аристократа

С.Лямин, Э.Саркисян "Этот поход меня... радовал... было желательно посмотреть свет..." 1 мая 2021

Фрагменты дневника Егора Ковригина, участника Тамбовской дружины народного ополчения в Крымской войне 1853-1856 годов


Шла Крымская война 1853-1856 гг. 29 января 1855 г. вышел Манифест о создании Государственного Подвижного ополчения для пополнения рядов действующей армии. Было сформировано более трехсот двадцати дружин. Однако значительная часть из них так и не успела поучаствовать в боевых действиях.


Дневник Е.А. Ковригина.
Дневник Е.А. Ковригина.



Егор Андреевич Ковригин, родившийся 23 апреля 1834 года, происходил из однодворческой семьи крупного по российским меркам уездного города - Козлова Тамбовской губернии (современного Мичуринска). Его дружина так и не добралась до войны, но успела хлебнуть лиха во время похода.

"Дневные записки Егора Андреевича Ковригина" (именно так назвал свои записи автор), хранящаяся в Тамбовском областном краеведческом музее, рассказывают нам о быте ополченцев того времени.

Ополченцы 4-й роты, дружина № 2. Альбом портретов участников подвижного ополчения 1855-1856 гг.



"Потом стали учить маршировке..."*

"Итак, на другой день утром я явился на перекличку. Потом стали учить: направо, налево, маршировке. Разделили нас на две дружины. Козловских мещан - в 1-ю дружину; а крестьян Козловских Стрелецкой слободы и волости - во 2-ю дружину. И дружинам нашим велено именоваться №№ 191-й и 192-й. И меня определили во 2-ю Козловскую № 192-ю дружину... Выдали провиант: 1 п[уд] 32 ? ун[ции] муки ржаной и полтора горца круп на месяц.

11-го апреля [1855 г.] 2-ю Козловскую № 192-ю дружину смотрел тамбовский гражданский губернатор К.К. Данзас... И глаза держали, куда шел губернатор. И он осмотрел нас и сказал: "Молодцы, ребята!". А мы сказали: "Рады стараться, ваше Превосходительство!"... Мне [было] не очень ловко стоять, потому что я стоял в первом ряду.

Потом в наши дружины были назначены дружинные начальники и офицеры ротные командиры. В 1-ю дружину - подполковник Маслов. А в нашу дружину - штаб-капитан Шиловский.

26-го апреля смотрел нашу дружину... подполковник Маслов. И все это время я учился в 1-й роте маршировке и разным оборотам. И я учил других ратников тому же, что сам понимал.

Покуда я учился военной службе, из Тамбова был прислан приказ, чтобы выслать в Тамбов всех сапожников и портных для шитья платья, сапогов, ранцев и патронташей. В то число мастеровых поступили отец мой и брат Павел. Их отправили в Тамбов 1-го мая.

18-го мая приезжал в Козлов начальник всего тамбовского государственного подвижного ополчения генерал-майор Жихарев... И он сего же числа смотрел обе наши дружины.

25 мая меня из рядовых перевели в дружинные писари... Должность писаря мне понравилась - лучше, чем быть рядовым.

Я велел маменьке продать книги разные: духовные и романы. И на эти деньги я сшил себе по форме ратника из серой нанки кафтан, панталоны, картуз из серого сукна с крестом, красный кушак, красный нагрудник. Но когда я пришел в канцелярию, то дружинный начальник заметил мне, что кушак красный следует [носить] только одним офицерам, а мне велел окрасить в черную краску, и я сделал так. Когда со мной встречались ратники, то меня принимали за офицера - делали во фрунт и потом узнавали меня, и говорили, что они меня сочли за офицера.

4-го июня выдали мне казенное платье: серый кафтан из толстого сукна и штаны такие же, фуражку с крестом, рукавицы, пояс ременной, сапоги и нагрудник красный. Но я в Козлове эти вещи не носил, а ходил в своем кафтане и своей фуражке.

3-го июля приехал из С[анкт]-Петербурга смотреть наши дружины флигель-адъютант государя императора генерал-майор князь Меншиков. Наше начальство его ждало с великим страхом. На другой день, т.е. 4-го июля князь Меншиков смотрел наши обе дружины возле села Заворонежское, на лугу. Наши ратники были обмундированы и с ружьями. Смотром и учением остался очень доволен.

После смотру дан ратным трехдневный отдых, винная порция. Порции винные давали ратникам три раза в неделю. Я два раза ходил пить водку, но она мне не в пользу. Потом я ее замещал деньгами.

Потом приехали мои родители с братом из Тамбова. И мы жили уже вместе в последнее время. Слухи носились, что скоро нам идти в поход - куда неизвестно.

Открытка. Конец XIX в.




"Протоиерей кропил святой водой обе дружины..."

Наконец, ратники все обучились порядкам: делать ружьем и другим учениям. Даже в каждой роте произведены 4 урядника. Молодые ратники даже знали учение лучше старых кадровых солдат. И после всех переписок был получен 15 июля 1855 года приказ с маршрутом о походе в ст[аницу] Каменскую. Срок выхода из Козлова назначен 23 июля 1855 года.

О походе было объявлено по дружинам... У меня дома по прибытии отца с братьями из Тамбова стали готовить кое-какие вещи для похода... Этот поход меня не пугал, но радовал. Мне было желательно посмотреть свет и видеть города и села, и местности; а то я до 20 л[етнего] возраста из Козлова никуда и никогда не ездил и не ходил...

...16-го июля с эстафетой привезли два знамени из С[анкт]-Петербурга в наши дружины... Они привезены в полотне без древков. И 19 июля знамена прибивали к древку при собрании всех в дружинах штаб - и обер-офицеров и всего градского начальства во всей форме и по установленному в законе порядку об знаменах по прибитии к древкам одним краем с медными гвоздями и с двумя серебренными кистями. Древки круглые и черненные. Наверху древка орел вызлощенный. Полотно зеленого цвета. В середине полотна крест четырехконечный. И среди креста вензель НI. А вверху креста слова "За веру и царя". Ниже креста слова: "За Отечество". Все это вышито золотом, насквозь с обоих сторон. Потом надели на них чехлы, черные... с медными наконечниками; и их поставили в квартирах дружинных начальников.

В день св[ятого] пророка Ильи 20 июля дружинные адъютанты с двумя урядниками, с музыкой вынесли знамена из квартир дружинных начальников в Покровский собор. И дружины были собраны около собора. По окончании литургии знамена были вынесены из собора с крестным ходом при колокольном звоне на соборную площадь.

Дружины встали в каре, а в середину внесены были знамена и вошел крестный ход с духов[енством] и все дружинные и городские начальства. Духовенство было облачено в бархатные, шитые золотом ризы. При команде "штыки долой" начался молебен с водосвятием. После молебна освящены были знамена. И после освящения обе дружины со всем начальством присягали знаменам по военному уставу к верной и нелицемерной службе знамени Его императорского Величества. По окончании присяги целовали слова спасителя [Евангелие] и крест. По окончании присяги протоиерей кропил святой водой обе дружины.

По уходе духовенства был военный развод. Играли обе музыки. Ратники шли по колоннам. Дружинные начальники стояли, смотрели. По окончании развода знамена были отнесены с музыкой в квартиры дружинных начальников, а ратникам отдан приказ готовиться к походу.

Ополченцы 4-й роты, дружина № 2. Альбом портретов участников подвижного ополчения 1855-1856 гг.




"Город огласился воплем и плачем..."

Наконец настал день похода 23 июля 1855 года; и только взошла утренняя заря, как весь город огласился воплем и плачем. В редком доме не было плача. В каждом доме стояло по ратнику, и к нему приехали провожать родные: отец, мать и жена, дети. И как все это соединяется с криком и плачем! И был глухой шум, и вопль в городе.

От общества городского на площади были приготовлены восемь столов с кормлением для ратников. И на столах было по три лотка говядины свежей, по 80 ситных, по три ведра огурцов, по два ведра белого вина и две бочки простого вина. В 11 часов все обедали и перепились допьяну, и плачу сделалось еще больше. Но сколько ни плачь, а в поход надо идти.

На соборной колокольне зазвучал созывной колокол в 4 часа вечера: печальный редкий благовест возвестил всему городу, что настала часть разлучения. И благовест продолжался до 5 часов... И в 6 часов вынесли из собора образа и хоругви и внесли в середину собравшихся двух дружин. И в каждой дружине было развернутое знамя. Ратники были в походной форме. По отслужению молебна с водосвятием козловское общество поднесло в каждую дружину по хлебу с солью и по иконе в серебряно-вызлощенных ризах, в нашу дружину - икону св[ятого] Великомученика и Победоносца Георгия на коне, убивающего змия. И дружины окрапили святой водой. И после сказания протоиреем речи дружины кричали "Ура!" много раз...

Потом пошли в поход. И в тамбовской заставе и нас провожали с образами и колокольным звоном во всех церквях города. Ратники шли, играли в музыку в каждой дружине. И как дошли до заставы, то образа вернулись обратно в Козлов, а ратники пошли своим походом. А в Козлове стало тихо и печально. Две тысячи человек с лишним выбыло из Козловского уезда.

...Родители мои долго стояли и смотрели вслед мне. И я оглянулся на приют свой родной и сказал: "Прощай приют, Козлов родимый, быть может, не увидимся". Потом сели мы в фургон и поехали...

Покуда было светло, я все оглядывался на Козлов - далеко его было видно. Наконец скрылся и Козлов, и стало темно...

"Тамбовский губернатор Данзас произнес речь..."

27-го день дневали, а на ночь дружина наша в 9 часов вечера вышла в поход к Тамбову. И шли всю ночь. На заре не доходя 6 в в[ерст], я увидел Тамбов с его церквами. И мы пришли к заставе в семь часов утром 28-го июля. Здесь остановились, развернули знамена, чехлы ратники положили на плечи, и заиграла музыка... И шли Тамбовом мимо Слетова дома по чугунному мосту над рекой Студенец. Прямо прошли по набережной Студенца за город, где бывают ярмарки Десятая и Казанская. И остановились напротив ярмарочных рядов, деревянных корпусов лавок. Сюда же пришла и 1-я Козловская дружина N 191 и встала с нашей рядом.

Напротив галантерейного ряда... был устроен деревянный, на четырех столбах, балдахин, и промежду столбов были поставлены копья деревянные с обозначением номеров дружин Тамбовских NN 177 и 178 и Козловских NN 191 и 192. А промежду кольев поставлены березки. И пол балдахина был усыпан травой, и окрест его - и песком. А под выходом в галантерейные лавки были прибиты семь ранцев солдатских, один барабан, над барабаном - одна каска, шесть саблей. Все это было сделано пирамидой в виде трофеев. Внутри лавок были поделаны столы для обеда ратников, а по стене по середине был щит с вензелевым изображением имен их императорских величеств в вензелевом лавровым и дубовом венке. Внизу трофеев - литера "А.М.". По бокам щита были привешены ружья. В верху щита - ранцы и каски, и сабли, и полусабли. И все это было убрано пирамидой очень хорошо.

В 11 часов дня собрались начальства: губернатор Данзас, начальник ополчения генерал-майор Жихарев, полицмейстер Колобов и разное начальство города. По собрании всех и принесении икон и хоругвей начат был молебен с водоосвящением. После молебна тамбовский губернатор Данзас произнес речь.

По окончании речи обе дружины прошли церемониальным маршем перед нач[альником] губ[ернии] и нач[альником] ополчения. Музыка играла обеих дружин вместе. Потом ратникам была дана винная порция. А потом обедали в рядах. Во время обеда играла батальонная духовая музыка. После обеда ратников развели по квартирам.

Форма солдат Государственного подвижного ополчения. Раскрашенная литография И. Шевалье. XIX в.



***

Жизнь в период похода слабо подготовленных, плохо снаряженных, голодных тамбовских дружин была крайне тяжелой. Они страдали от болезней (в дружинах ощущалась нехватка врачей и фельдшеров), тяжело переносили все трудности армейской жизни.

По тексту дневника нельзя сказать с уверенностью, какой именно точки маршрута достигли дружины, прежде чем было объявлено о завершении войны, но вероятно, что они дошли до Донских земель. Об этом свидетельствует, упоминаемое в дневнике, письмо атамана Донского войска генерал-адьютанта М.Г. Хомутова, полученное начальником Тамбовской губернии. В нем он выражает полную уверенность в силе и отваге тамбовских ратников и благодарит всех участников ополчения за полную готовность выступить лицом к лицу с неприятелем.

Поход продолжался немногим более года.

Маршрут движения дружин к театру военных действий, скопированный дружинным писарем Е.А. Ковригиным в свой дневник.



"Распущены ратники в первобытное состояние..."

Нам по маршруту назначено прийти в Козлов 18-го [июля 1856 г.], а мы пришли днем раньше - 17-го июля - и ожидали с нетерпением встречи из города. Родные как узнали, что дружины пришли, то вышли из города встречать нас. И меня встречали батенька и брат Павел...

Мы были за заставой города до 10 часов утра, пока отошла поздняя обедня в соборе. Потом пришли священники и облачились - и пошли вперед с крестами. А дружины шли следом с развернутыми знаменами. А в городе во всех церквях звонили во все колокола. Пришли к собору на площадь. А там нас дожидались с образами. И сей же час начался благодарный молебен господу богу о благополучном прибытии в Козлов. По окончании молебствия было сказано многолетие государю императору и всему царствующему дому, и христолюбивому Козловскому подвижному ополчению многое лето. Потом ратникам были даны винные порции, по маленькому ситному и по 1 красной рыбе на человека, и потом развели ратников по квартирам.

19-го июля наша дружина - 2-я Козловская N 192 - сдала в цейхгауз все казенные вещи, как-то: ранцы, патронташи, топоры и лопаты с чехлами. Весь день была сдача.

20-го были сданы трех рот ружья с принадлежностями, и были две роты распущены ратники в первобытное состояние.

21-го числа знамена обеих дружин с дружинной музыкой и при двух ротах ратников с ружьями были вынесены из квартир дружинных начальников к собору, где священники с образами дожидались. По принесении знамен был совершен молебен, и после было сказано многолетие царской фамилии и христолюбивому Козловскому подвижному ополчению. Потом с образами и со звоном во всех церквях провожали до тамбовской заставы и там надели на знамена чехлы. И один офицер и урядник на тройке лошадей отправились с ними в Тамбов. И поставлены в кафедральном соборе со всего ополчения 17 знамен для памяти потомкам.

И сего же числа утром нашей дружины иконы были вынесены из квартир дружинных начальников и внесены в Покровский собор, при коих шествовали священники в облачении. В соборе была встреча с колокольным звоном. По принесении в собор был благодарный молебен. И оставили в соборе для сохранения в память бывших дружин Козловского передвижного ополчения...

22-го июля 1856 года я получил от дружинного начальника капитана Сумарокова увольнительное свидетельство... и поступил в первобытное состояние. И еще я получил за усердную службу и хорошее поведение аттестат.

* Подзаголовки даны редакцией. Сохранена авторская стилистика и орфография.




https://rg.ru/2021/05/07/dnevnik-uchastnika-tambovskoj-druzhiny-narodnogo-opolcheniia-v-krymskoj-vojne.html

завтрак аристократа

Олег Звонков Мопассан и водитель Волга Рассказы - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2631690.html



Рассказ Виталия Николаенко, бухгалтера, о глаголе «косить» и о прямом и переносном смыслах


Как-то косил я армию, лежал в больнице. Раз утром слышим за окном палаты: вжик-вжик. Кто-то косу точит. Лето, трава понарастала, косить надо.

И кто-то говорит:

— Кто там это?

А я возьми и ляпни:

— Смерть.

Мне:

— Ну-ну.

И что бы вы думали?

На следующее утро в соседней палате — два трупа.

9:00


Вчера мы здорово накидались, и с утра, откровенно говоря, хреновато. Особенно неприятно, что среди недели, что на работу.

Около девяти я уже не мог сидеть в офисе и вышел на воздух прогуляться.

На улице из-за выхлопов автомобилей тоже было невыносимо, и я прошёл в скверик — тут, недалеко, хоть воздух посвежее.

Люди проходили мимо.

В центре сквера небольшой памятник каким-то героям, вечный огонь. Подошёл ближе. Смотрю, на граните памятника — бродяжки: девочка и мальчик. Девочка сидела, что-то чертила мелком, что ли. Мальчик лежал прямо возле самого огня, и было непонятно — может, он мёртвый.

Я прошёл немного дальше, постоял, подышал утренним воздухом.

Люди проходили мимо.

С похмелья суета их как-то необычна, как-то ни к чему.

На колокольне начали бить колокола. 9:00.

И заиграла какая-то музыка, классическая: скрипка, скрипка и что-то там ещё.

Я думал, что это с этой самой колокольни (внутри неё филармония), а оказалось, что это от памятника. Какие-то вделанные динамики в нем. Мультимедийный такой памятник. Я лет десять назад был в Новороссийске, на Малой земле, видел такой.

Я постоял несколько минут. Пора было возвращаться на работу.

Мальчик вроде проснулся, шевелился.

Люди проходили мимо. Удивительно все-таки, что их ничто не интересует.

О доблести, о подвигах, о славе


После практически безалкогольной недели пришла обычная, как повелось в нашей компании, пивная пятница, а с ней полный аллес нормалес.

Пивом (в смысле, только пивом) не обошлось. Пили много и до утра почти. Ну, не до самого утра-рассвета, где-то часа в четыре расходились. У меня, как ни странно, остался на проезд червонец, и мы пошли с Левашкевичем ловить тачку.

Поехали ко мне — потому что мои на крымах и я временно холостой; потому что у него дома жена и к нему завалить вроде неловко; потому что денег всего чирик, то есть только в какую-нибудь одну сторону.

Лёва говорит:

— Давай купим пепси и мороженого и поедем к тебе смотреть фильм. Какой-нибудь.

Но до мороженого, конечно, не дошло. Угашенные мы были и безо всякого мороженого.

Тогда он говорит:

— Ну, тогда давай чаю попьём, посидим на кухне, потрындим. Чай у тебя есть?

Это у них с Бухом обычное времяпровождение — после пьянки поехать к кому-нибудь в гости и сидеть на кухне до утра. По чашечке чая. Или по бутылке пива. Или чего ещё, но в основном болтовня — повспоминать было чего, подвиги разные, то-сё.

Но чай лично меня не радовал.

Купили мы по джин-тонику (по одной маленькой-маленькой бутылочке) и благополучно просидели за ними час-полтора — до утра, короче. На кухне.

В общем, это всё ерунда. Я хотел рассказать, как мы доехали.

Ну, едем мы, значит, на тачке. Какой-то парень молодой попался. А какая машина, я не помню. Вроде белая. А дорога, когда уже ближе ко мне подъезжаешь, просто ужасная: полная разруха. И с таксистами обычно разговоры только об этом: дорога ваще трындец, не ремонтируют, какой-то подорожный налог берут и ни хрена и т. д. Короче, он заглох.

Пошёл, капот поднял, чего-то там ковыряется.

Мы с Лёвой сидим внутри.

Сидим, значит, а я думаю: ну, блин, заглохли. Но, в принципе, недалеко — можно ему полцены заплатить, выйти и чего-нить поймать, доехать. Или пешком дойти, тут 15-20 минут.

А парень этот чего-то там качает, качает, залезет за руль, ключом подёргает — и ни хрена.

Лёва ему уже подсказывает — мол, а свечи чистые? А бензонасос не засорился? А ещё чего-то там? Ну ни хрена же не понимает, а сидит — умничает.

Короче, долго уже это тянется.

Я говорю:

Во, блин.

Лёва:

— Да, засада.

Я:

— Ну, тут недалеко, в принципе.

Лёва:

— Да, рядом совсем.

Я:

— Можно ему полцены заплатить и пойти другую тачку поймать.

Лёва:

— Можно, конечно.

Я:

— Или пешком дойти, тут же рядом совсем.

И тут Лёва такое выдает — я просто заткнулся минут на пять и не нашёлся, чего ему сказать. Лёва говорит:

— Конечно, можно. Но как мы бросим этого парня одного с машиной ночью?

Почему некоторые вот так думают, а другие — по-другому?

Машину-то мы подтолкнули, завели там кое-как. Не в этом дело.

Почему одни думают так, а другие — по-другому?

Когда я в машине сидел, вспомнил случай один.

Есть у меня корефан старинный. Он биолог и работает сейчас в питомнике, живёт где-то за городом и всё такое. В общем, года два-три мы не виделись.

Так вот.

Было время, — не помню какой год — курево исчезло из продажи. ВООБЩЕ!!! Тогда сигареты в магазине продавали. Не было ни ларьков, ни киосков, ни лотков. И вот как-то курево из этих магазинов пропало. Нету курева нигде, ни за какие деньги (впрочем, у нас и денег-то особых не было тогда, но не важно).

И Серёга (Серёга его зовут) где-то надыбал пачку Опала — а он тогда за хорошие сигареты считался. Такой в мягкой светло-коричневой пачке. Где он их взял, уж не знаю — может, мать принесла с работы, у них там какие-то пайки давали. Да это и неважно.

И вот стоим мы с ним на трамвайной остановке возле вокзала. А мимо нас идёт взвод солдат. От вокзала — и куда-то хрен знает куда мимо нас. А мы курим. И один солдатик говорит:

— Закурить, мол, не найдется?

А Серёга служил где-то на Дальнем Востоке, два года из бункера не вылазил, какие-то сигналы самолетам подавал. В общем, с пониманием всегда относится к служивым.

Он открывает пачку, требухнул её, чтоб сигареты повылазили — чтоб легче, типа, брать было:

— Да, пожалуйста.

А за тем солдатом второй:

— Можно?

Серёга:

— Да, пожалуйста.

И третий.

И четвёртый.

И т. д.

Вот как шёл их взвод, так они мимо серёгиной пачки и прошли.

Одному не досталось.

Потому что кончились.

Такой вот случай был.

А Серёга потом же дня три не курил.

Но он вот так стоял с вытянутой рукой. Держит пачку.

— Да, пожалуйста.

А там всё меньше, меньше, меньше сигарет.

И всё.

И Серёга ничего не сказал.

Скомкал пустую пачку и выбросил.

Ведь это и есть доблесть.

Это ведь подвиг.

Раздать пачку сигарет (а ты её каким-то чудом добыл — и когда ты ещё закуришь, неизвестно).

Или хотя бы вот так подумать: как же мы бросим этого паренька, одного ночью с заглохшей машиной?

Некоторые, почему-то, так думают и так делают.

Мог бы я так?

Наверное, да.

Но, почему-то, никогда не делал — и, почему-то, обычно думаю иначе.

Конфетки


Обычно я покупаю дочке какую-нибудь конфетку или другой какой пустячок.

Каждый день.

Прихожу с работы, только дверь открываю — она уже бежит:

— Здравствуй, папа!

Раньше она кричала ещё из комнаты: «Папа! Что ты мне купил?» Но что-то это мне не понравилось. И мы договорились на «здравствуй, папа».

Сегодня я купил ей две тонкие длинные конфетки. Такие в моём детстве цыганки продавали. Карамелька из сахара в целлофановом фантике. Эти — немного другие, но похожи.

— Папа, а как называются эти конфеты?

— Не знаю, — я и не знал.

Она покрутила-покрутила ими в воздухе, одну вперёд выставила, другую за спину спрятала, поскакала на кухню.

— Мама, смотри — волшебная палочка!




Журнал "Союз Писателей" 2000 г. № 2


https://magazines.gorky.media/sp/2000/2/mopassan-i-voditel-volga.html