June 1st, 2021

завтрак аристократа

Юз Алешковский Безмолвен звон колоколов небесных 12.05.2021

Безмолвен звон колоколов небесных


Юз Алешковский (США) недавно отметил 91-летие. Это невероятно много для любой человеческой жизни. Тем более для писателя, родившегося в России. Возможно, кому-то это утверждение покажется спорным, но я и не настаиваю, а только размышляю... Юз (настоящее имя Иосиф Ефимович Алешковский) родился в далёком 1929-м в сибирском Красноярске, в котором, кстати, жили такие известные писатели, как Виктор Астафьев и Евгений Попов, а также Роман Солнцев и др.

Когда кто-то вспоминает литературу от Юза, то в первую очередь почему-то песни. Ну да, тот самый текст, где говорится: «Товарищ Сталин, вы – большой учёный, в языкознанье знаете вы толк. А я простой советский заключённый.» Или другие легендарные песни. Например, про Че Гевару или «Из колымского белого ада.». А моё поколение помнит не только это, но и его знаменитые книги: «Кыш, Двапортфеля и целая неделя» и «Кыш в Крыму». Да и не только эти полудетские-полувзрослые, но и прозу иного порядка. Как правило, написанную от лица человека из низших слоёв населения. Его авантюрную повесть «Кенгуру» ценил И. Бродский, рекомендовал её англоязычной публике и, более того, сделал для иностранных читателей интервью с Ю.А. – далеко не каждый литератор может похвастаться тем, что с ним беседовал нобелевский лауреат.

Я познакомился с Юзом Алешковским в далёком 2000 году на впервые проходившем в России Международном конгрессе ПЕН- клуба. Это было как в песне «Все флаги в гости к нам.». Каких только знаменитостей писательского мира не встречала Москва! В Переделкине запросто прогуливался Андрей Битов, беседуя с лауреатом Нобелевской премии Гюнтером Грассом, и рассказывал коллеге, как удалось установить первый памятник О. Мандельштаму во Владивостоке, чуть далее с иностранными славистами пил кофе Чингиз Айтматов. В празднично украшенном фойе гостиницы «Рэдиссон Славянская» били в барабаны африканские поэты, а Андрей Синявский и Мария Розанова давали обширное интервью российским журналистам. Был гостем этого мирового кипежа и Юз Алешковский. Там и познакомились, точнее, познакомил нас А. Битов, проходя мимо на очередное выступление на очередном круглом столе. Ну а мы с Юзом двинулись в сторону Киевского вокзала, ибо лужковский банкет ожидался только вечером, а Юзу захотелось принять родного напитка прямо сейчас.

Чем закончить эту заметку? Говорить о подборке смысла нет, все и так знают, что Алешковский пишет стихи, издаёт поэтические сборники.

В недавнем письме ко мне автор подтвердил, что именно эти сочинения хотел бы увидеть на страницах еженедельника.

Евгений Чигрин







alesjkovsky150x225.jpg

Юз Алешковский

Прозаик, поэт и сценарист, автор-исполнитель песен. С 1959 года начал писать песни на свои стихи. После публикации текстов «лагерных» песен в альманахе «Метрополь» вынужден был эмигрировать. Автор шестнадцати книг и шести сценариев. Лауреат немецкой Пушкинской премии и «Русской премии». Живёт и работает в США.


Сентябрь



Флора доцвела – не налюбуешься
в сентябре волшебен листопад
поутрянке поплотней обуешься
и хиляешь в лес как на парад

там тебе опята присягают
в небе эскадрильи журавлей
об отлёте трубно извещают
всяких местных уток и гусей

а всегда зимующие птицы
об отчизне леса говорят
спят священнодействуя грибницы
белых подосиновых маслят

нет в лесу трибун и мавзолеев
пехотинцев танков и ракет
я о том нисколько не жалею
что в лесу гражданских шествий нет

сохлый кедр похожий на зенитку
взял на мушку первую звезду
ливень – чтобы вымочить до нитки –
льёт из туч когда домой бреду

я тут глух и нем и беззащитен
равенством со всем зверьём пронзён
ангелам – до бездн душевных виден
просветом вдали вознаграждён

запыхавшись пью из свежей лужи
тёплое парное молоко
кажется что нет меня снаружи –
и душе от этого легко

Записка Ире соседке по парте на уроке старости



Не кенарь не соловушка не зяблик –
откукарекал зори петушок
мн-да-с... шпоры генеральские прозябли
посеребрён – бывает! – гребешок

Но никогда ко мне не прикоснулись
снежинки колкие небытия.
Друзья уснули чё-то не проснулись
прости подруга не проснусь и я.

Зато в иных Пределах вспыхнет встреча
Души с Душой – ликуют не скорбя!
И больше мне тебя утешить нечем
как впрочем моя радость и себя

Прощальный романс



Другу Надюше Митрошиной – сердечно

Она отмучалась а я освободилася
сижу в гимназии с распущенной косой
рыдаю как дитя
                        от горьких Божьих милостей
по лужам скорбных дней брожу босой

Над клумбою горит созвездье георгинов
Плывут на юг народы птиц и журавлей
а в сердце сироты вновь бросила рябина
кровавых ягод гроздь –
                        на свете нет красней

Мне снился гимназист
                        печальный старец юный
рвалась я в монастырь
                        но он воскликнул «Нет!»
и твёрдо спел куплет
и это был дуэт
с его родной гитарой семиструнной –
про чёрный в кобуре
семизарядный пистолет

О ландыши весны о лета жизни
                                                жимолость
о ваше благородие осенние грибы
спасибо Господи
                        за каждую из милостей
за горечь сладкую…
прости что тихо плачу…
спасибо Господи – я так или иначе
спасибо говорю за сей удар судьбы

Над клумбою горит созвездье георгинов
Плывут на юг народы птиц и журавлей
а в сердце сироты вновь бросила рябина
кровавых ягод гроздь –
                        на свете нет красней

Осенние стансы



                                                 Ире
                      Я помню чудное мгновенье…
                                                            Пушкин

Вселенная и в луже и в болотце
заглядывалась на саму себя,
по-моему, выискивая сходство
планетки нашей с капелькой дождя.

Природа дивной жизни круг свершала.
Изящно кружевца латал паук,
над ним пичуга хищно трепетала –
позавтракать стремилось всё вокруг.

Пчелы рабочей мёд, глазунья солнца,
укропа дух, колбаски кабачков.
Летят с дерев бесплатные червонцы
в ладоши благодарных пацанов.

Те дни осенние спасли меня
от насморочной скукотищи хлада.
Был полон клён октябрьского огня,
а большего тепла душе не надо.

Огонь… Зело стихия лучезарна –
в нём пламенного цвета торжество,
команде шибко мнительных пожарных
его не загасить напором аш-два-о.

Калиной кисло-сладкой скулы сводит,
багряных красок веселит накал,
их – померещилось – слегка на взводе,
цедя винцо, Целков намалевал.

Не смертный страх, не горечь увяданья
на сад и лес навеял листопад –
но знак надежд на прежние свиданья,
как миллионы осеней назад.

Когда, солируя в ветвях дубовых,
полощет горлышко залётный птах –
обалдевает дуб в тоске любовной,
а слово замирает на устах.

О бабье лето!.. У меня нет слов.
Ясней – они в священном безъязычье.
В душе восторг, свобода и любовь.
Был глух и нем –
                        с чего бы петь по-птичьи?

Слепец, ты пьян
                        в пивнушке «Кайф Незнанья»,
пой и не думай (то есть не греши) –
что есть душа –
                        лишь краешек сознанья?..
или оно – окраина души?..

Люблю торчать раззявой из раззяв
у клумбы Иры, варежку разинув, –
очам достаточно поникших трав,
прощального сиянья георгинов.

Бомбят со свистом жёлуди пространства
пруда, полянки, вызревшей лозы…
Восславим же порядков постоянство –
Верхи довольны, и скромны Низы.

И перелёт легко выносит птица,
как из подвала раб – мешок муки.
Презри, душа, понятие «граница»:
жизнь – беспредельна, дальние – близки.

Видать, и мне порыв настырный нужен,
чтоб мысли вровень с чувством увязать,
а буковки, как дюжину жемчужин,
на шёлковую строчку нанизать.

Жену люблю –
                        и хлеб насущный уминаю,
пью воду кладезну,
                        лишь воздухом дышу,
как червь, существованье обожаю,
то легкомысленно о нём я забываю,
то с вечным бытием соотношу.

Безмолвен звон колоколов небесных,
невидимая застит очи тень,
ворон неперелётных ночь не бесит.
Осенний день, прощай, осенний день.

Прощай, благодарю...
                        Пусть глотку перехватит
бессилье описать красу твоих щедрот –
хватило б их на пару жизней. Кстати,
мгновенье длительней,
                        чем тёмный ум cечёт.

Златиcт осенний блеск оркестров меди,
берёзок-физкультурниц мил парад,
а облака, как белые медведи,
по синим льдам за окоём спешат.

Пускай зимой в пруду кемарят рыбки,
и в жабьих зобиках
                        пусть контрабас замрёт –
благословим мерцание улыбки,
с которой наземь клёна лист плывёт.

Ликуют краски, равен эху звук,
и то, что именуют вдохновеньем,
жар-птицей рвётся ввысь из слабых рук –
до остановки чудного мгновенья.

Экспромт



Знай пока ещё не врезал дуба
важно просто жить – не горевать
размыкая для улыбки губы
те что так любили целовать

чтить подругу пировать с друзьями
и пропив второй – для глаз – пятак
со смиреньем взвить над койкой знамя –
горестной простынки белый флаг

сдался – ни стихий вселенских пения
ни наук ни света и ни тьмы
тишина отсутствие движения
нет ни «я» ни «ты» ни «мы»...

сферы милой музыки безмолвны...
запашки Арагви... может пьян?..
если ж трезв тогда в созвездье Овна
жарится на вертеле баран



https://lgz.ru/article/19-6784-12-05-2021/bezmolven-zvon-kolokolov-nebesnykh/

завтрак аристократа

Алексей ФИЛИППОВ Новинки non-fiction: о пользе разговоров с другими и самим собой 19.05.2021

Фото: www.liveinternet.ru.





Книги о психотерапии: беллетристика от психолога, полезные советы от римского императора



Беллетристика от Лори Готтлиб

Книга психотерапевта Лори Готтлиб «Вы хотите поговорить об этом? Психотерапевт. Ее клиенты. И правда, которую мы скрываем от других и самих себя» по своей структуре не слишком сложна. Здесь три сюжетные линии: две из них связаны с клиентами героини, а третья — с ее собственными проблемами.

Один из ее подопечных закрыт, не идет на контакт и вообще крайне неприятен. Работать с ним — это настоящее испытание: он агрессивен и постоянно испытывает героиню на прочность. При этом он очень одаренный человек — удастся ли ей понять, что стоит за его неприятной маской и для чего та ему нужна?

Вторая клиентка умирает от рака. Она уже давно болеет, у нее была ремиссия, а теперь надежды нет. Женщина понемногу уходит, героиня помогает ей примириться с неизбежностью. Клиентка помогает психотерапевту понять, что по сравнению с этим любые житейские обстоятельства — ничто.

Сама героиня собирается замуж за человека, который во всех отношениях ее устраивает. Но тот разрывает отношения — его дети выросли, и он не хочет долгие годы жить вместе с ее ребенком. Ему надо жить для себя. У нее начинается тяжелая депрессия, принимая клиентов, она с трудом удерживается от того, чтобы не разрыдаться. Ей тоже нужен психотерапевт, и она находит его по рекомендации.

Книга написана психотерапевтом, и было бы странно, если бы эти коллизии закончились катастрофами. Например, отношения с трудным клиентом завершаются полным фиаско, умирающей женщине она оказывается не нужна, сама героиня, со своими проблемами, в результате оказывается у разбитого корыта… В данном случае такое невозможно, хотя в реальности все же случается. Травмы будут проработаны, хам в результате расскажет о том, что его действительно мучает, и откроется для новой жизни. А героиня найдет новый путь к себе — и по ходу дела мы ознакомимся с ее биографией.

Зачем это читать? Здесь интересно то, что не только к психотерапевту, но и в психотерапию идут люди с серьезными проблемами, — для того, чтобы от них избавиться. Это может быть и клиническая депрессия, и последствия изнасилования, и неумение отстоять личные границы. Бывает, конечно, всякое, но гармоничный, вполне уравновешенный человек едва ли может стать хорошим психотерапевтом. В профессии есть и такие, но они, как правило, не слишком преуспевают. Сильные профессионалы помогают другим после того, как помогли самим себе, или — одновременно — помогая себе, помогают другим.

Тут бывают интересные вещи: читая Instagram того или иного психолога, штудируя тексты, где профессионалы рассказывают о своих безымянных клиентах, видишь, как на их истории проецируется личная история самого психотерапевта. Разбирая историю клиента, он что-то доказывает самому себе. Но, встраивая иного в собственную систему координат, хороший профессионал, тем не менее, ему помогает. Об этом Лори Готтлиб не пишет, но ее книга интересна тем, что профессия, хотя бы отчасти, показана в ней изнутри.

Книга предельно беллетризована, и все же отнести ее к художественной литературе сложно. Что из этого может извлечь тот, кому нужна психологическая помощь? Полезных советов в книге Лори Готтлиб нет, но, возможно, она хотя бы отчасти снимет все еще существующее в нашем обществе предубеждение против психотерапии. К нам она пришла поздно, подготовленные в советских вузах психологи осваивали новые для них методики в девяностые — по только что появившимся книгам, посещая семинары приезжих специалистов. А сейчас можно получить какое угодно образование, зато его качество иногда вызывает вопросы.

Главное же в том, что наши люди не всегда понимают, что такое психотерапия и для чего она им может понадобиться. На этот вопрос книга отвечает вполне убедительно: слушая и задавая вопросы, ее герои меняют человеческие жизни к лучшему.

Важная проблема сегодняшней жизни в том, что сейчас вообще никто никого не слышит и люди интересны только самим себе. В учебниках по психологическому консультированию пишут, что терапевтический эффект достигается даже в том случае, если один человек просто выслушивает другого. Книга показывает, что получается, когда слушают и спрашивают хорошо подготовленные профессионалы. Результат впечатляет и, в общем, не слишком отличается от того, что бывает в реальности, — если психотерапевту и его клиенту повезло друг с другом.

Лори Готтлиб. «Вы хотите поговорить об этом? Психотерапевт. Ее клиенты. И правда, которую мы скрываем от других и самих себя». Эксмо, 2020

Полезные советы от Марка Аврелия

Книгу Дональда Робертсона «Думай как римский император. Стоическая философия Марка Аврелия для преодоления жизненных невзгод» стоит читать для того, чтобы взять на вооружение то, о чем в ней идет речь. Автор, когнитивный психотерапевт, представитель самого рационального направления в психотерапии, рассказывает об императоре-стоике Марке Аврелии. Он ищет параллели между стоической философией римского императора и когнитивно-поведенческими методиками — но это не самое интересное в его работе.

«Наедине с собой» Марка Аврелия — превосходное пособие по разумной жизни, самодостаточности, умению ладить с собой и другими. Заслуга автора в том, что он преподносит все это в концентрированной, легкой для понимания форме. Дональд Робертсон превратил философский труд в компактный, легкий в употреблении интеллектуальный фастфуд, но после его книги хочется прочесть и оригинал. Однако польза есть и от пересказа: наш ХХI век напоминает время заката Римской империи, — вокруг масса легкодоступных удовольствий, моральные ценности относительны, ощутимо дыхание приближающегося варварства. Советы Марка Аврелия актуальны, хотя с сегодняшней точки зрения и находятся порой на грани фола. Император-стоик рекомендует каждое утро напоминать самому себе, что ты умрешь. В нашей культуре на это способен не каждый.

Но у него есть и масса других, более понятных человеку нашего времени и чрезвычайно полезных советов. Вот один из них: если ваши интересы задеты и человек относится к вам как к врагу, попробуйте его понять. Встать на его точку зрения, взглянуть на ситуацию его глазами. Это уберет гнев — ярость плохой советчик. Поняв другого и относясь к нему без предубеждения, вы сможете лучше ему противодействовать. Этот совет проверен на практике: Марк Аврелий выиграл не только войну с варварами, но и гражданскую. Победу в ней ему принесли доброжелательность и спокойствие.

Суть его житейской философии в самоконтроле и познании самого себя — это ключ к пониманию других. С этим связано укрощение страстей, будь то ярость или стремление к наслаждению. А также умение выносить житейские и моральные тяготы (если ты смертен, они значения не имеют) и умеренность во всем. Император находится в постоянном внутреннем диалоге с собой, он сам себе психотерапевт. И методики, которыми он при этом пользуется, действительно напоминают современные когнитивные методы.

Мерилом служит результат — какой смысл, к примеру, гневаться, если это принесет вред тебе самому? Марк Аврелий советует взять в качестве житейского идеала человека, который кажется совершенным, и соизмерять с ним свои поступки. Дональд Робертсон рекомендует использовать в этом качестве самого Марка Аврелия. Это удачная идея, ведь император-стоик всю жизнь следовал своим принципам, перестраивая под них самого себя.

Он был физически слаб, но исправил это тренировками. Не любил войну, но в силу необходимости стал удачливым полководцем — здесь ему помогли терпение и здравый смысл. Его предавали, но он относился к этому без удивления и гнева, не заблуждаясь насчет человеческой природы. И не озлобляясь: Марк Аврелий загодя простил сообщников предателя, и те принесли ему его голову. Это не доставило ему радости, родственники врага тоже были прощены. И дело было не в одном милосердии — так император выбирал самый верный путь к победе и миру.

Он всегда сохранял ровное и спокойное расположение духа и так же встретил смерть — к большому горю подданных и солдат, считавших его любимцем богов. На легионеров производило большое впечатление то, что Марку Аврелию везло: однажды его войско напоил дождь, в другой раз молния сожгла осадные машины врагов. Есть счастливые и несчастливые судьбы, дождь и молния не связаны с философией, но во всем остальном он был сильно ей обязан. Гнев и пристрастие, любые сильные аффекты из рук вон плохие помощники, дурные советчики — и Марк Аврелий научился без них обходиться.

Дональд Робертсон. «Думай как римский император. Стоическая философия Марка Аврелия для преодоления жизненных невзгод». Бомбора, 2020



https://portal-kultura.ru/articles/books/332945-o-polze-razgovorov-s-drugimi-i-samim-soboy/

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Изобретатель чудес 12.05.2021

Выдающийся инженер Герман Графтио как будто жил в грядущем


Изобретатель чудес
Генрих Графтио проверяет работу приборов


















Инженеры нечасто становятся всенародно известными «звёздами». Не та профессия. Она требует тишины, сосредоточенности, общения в профессиональном кругу. И – поменьше журналистов, поменьше шумихи. Таким незаметным старался быть Генрих Осипович Графтио. Но всё-таки память об этом выдающемся железнодорожнике надолго пережила его.

Его род происходил из Бельгии и Италии. Дед инженера, оказавшись в екатерининские времена в Петербурге, принял российское подданство. Отец нашего героя – Осип Иванович Графтио – строил железные дороги и создавал диковинные приборы, например кинопавзиграф – аппарат для автоматической записи скорости движения и определения местонахождения поезда. За это изобретение на Всемирной парижской выставке он был награждён бронзовой медалью.

Сын с детства радовал отца своим интересом к технике. Их семья постоянно переезжала, и Генриху приходилось менять гимназии. Симферополь, Одесса, Петербург... Они повидали Прибалтику и Кавказ, по всей России поездили. В конце концов Графтио окончил физико-математический факультет одесского Новороссийского университета, а потом и Петербургский институт инженеров путей сообщения. Там его всерьёз заинтересовала теория и практика применения электрической тяги для поездов. Окончив институт, несколько лет Генрих практиковался в Европе и Америке, изучая работу железных дорог и электростанций. В особенности его интересовали электрические стальные магистрали.

Он вернулся в Россию специалистом экстра-класса. Строил железные дороги, работал в Министерстве путей сообщения, принимал участие в международных научно-технических конгрессах, был в числе тех, кто создавал первую в России высоковольтную лабораторию, читал курс в Электротехническом институте. Он оказался выдающимся энергетиком. Как подходят к нему слова Пушкина:

И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог изобретатель.

Всё это Графтио изведал в полной мере. Он разработал проект сооружения наземного «железнодорожного метрополитена» от Балтийского вокзала до железнодорожной станции Удельная. Первым в России предложил проект железной дороги с электрической тягой, мечтал о скоростных поездах. И, конечно, не только мечтал, но и предлагал технические решения, заряжая этой задачей своих учеников. Вместе с ними на рубеже веков Графтио составил подробные и дельные проекты электрификации железных дорог Крыма и Закавказья, а также электрификации Варшавского железнодорожного узла. Он унаследовал от отца изобретательный ум. Инженер-железнодорожник Генрих Графтио не просто не боялся нового – он как будто жил в грядущем, а его новации казались современникам настоящими чудесами. Так было в 1907-м, когда изобретатель спроектировал и организовал движение электрического трамвая в Петербурге, причём по сложному ландшафту. Когда задумку удалось реализовать, первый трамвай от Адмиралтейской площади до Большого проспекта повёл сам Графтио. Есть такая традиция: настоящие инженеры должны уметь всё, чтобы своими руками проверять любое изобретение (ему, конечно, доводилось и водить поезда). Трамвай шёл плавно, за окнами плыли петербургские пейзажи, пассажиров удивляла его высокая скорость. Они спрашивали друг друга: «Кто же ведёт эту чудо-машину?» Кто-то ответил: «Да, говорят, какой-то граф Тио».

Первый петербургский электрический трамвай, следовавший от Адмиралтейства на Васильевский остров. 1907 год, фото К. Буллы
Первый петербургский электрический трамвай, следовавший от Адмиралтейства на Васильевский остров. 1907 год, фото К. Буллы

К титулованному дворянству Генрих Осипович не относился, «его сиятельством» не был. А странная для русского уха фамилия часто становилась причиной небольших казусов, зато и запоминалась крепко. Ему многое удалось реализовать, хотя ещё больше начинаний осталось в проектах. Порой они казались фантастическими, далёкими от реальности. К тому же наступило время войн – начиная с Русско-японской – и работать приходилось в пожарном режиме. А «творить» в чрезвычайных условиях трудновато.

Дворянин, видный инженер, профессор, он был далёк от политики, хотя жил во времена бурных перемен и катаклизмов. Россию после 1917 года не покинул, хотя в первые послереволюционные месяцы впервые почувствовал себя невостребованным, и это было горько. К счастью, Графтио не затерялся в послереволюционной суматохе, став одним из первых «старых специалистов», которые начали работать в органах Совета народных комиссаров. Никаких предрассудков на этот счёт у него не было: главное, чтобы давали изобретать, работать, а советская власть к одержимым технарям относилась с уважением. В 1918 году Генрих Графтио возглавил Электрожелдор – управление в составе Наркомпути, разрабатывавшее план электрификации железнодорожных магистралей страны. Даже в голодные годы Гражданской войны о таких технических задачах не забывали. Выдающегося инженера задействовали и в работе над планом ГОЭЛРО – проектом электрификации страны, который, несомненно, отразился и на будущем железных дорог. Его главной заботой в те годы стала разработка и строительство Волховской и Нижне-Свирской гидроэлектростанций.

Он снова выдвинул план электрификации железных дорог. По-настоящему претворить в жизнь идеи инженера не удалось, проводились только эксперименты. Но настанет время – и опыт Графтио пригодится при модернизации железных дорог в 1950-1980-е годы. Генрих Осипович был счастлив, что электричество в те годы стало одним из символов страны. Но ему хотелось большего, более высоких темпов электрификации – особенно на железных дорогах. Кстати, во многом именно его стараниями на всех вокзалах страны – больших и малых – загорелись лампочки. Даже на полустанках.

В 1932 году Графтио стал академиком – выбрали его по совокупности безусловных заслуг перед наукой. Когда началась Великая Отечественная – академику уже было за 70. Однако он продолжал энергично работать, занимался эвакуацией на восток бесценного энергетического оборудования. И приложил немало усилий для создания научных школ в Средней Азии и Сибири. «Главный по энергетике» покинул этот мир в апреле 1949-го, на 80-м году. А его наработки воплощались в жизнь ещё несколько десятилетий.

В 1979 году на экраны страны вышел художественный фильм «Инженер Графтио» с Анатолием Папановым в заглавной роли. Нечасто инженеры удостаивались такой чести. Фильм, кстати, получился неплохой, пересмотрите его! В Ленинграде и Перми есть улицы имени Графтио, на которых установлены мемориальные доски. Память о выдающемся инженере не умирает.



https://lgz.ru/article/19-6784-12-05-2021/izobretatel-chudes/

завтрак аристократа

От Ивана III до Медичи: 85 лет назад был создан Санкт-Петербургский институт истории РАН

Екатерина ГИНДИНА, Санкт-Петербург

19.05.2021

IMG_7223 (1).jpg




В его архиве хранятся уникальные памятники письменности и документы.

Среди них — автографы русских императоров, монастырские фонды с XV по XX век, письма и целые архивы знатных итальянских семейств д`Эсте, Гонзага, Медичи, письма кардинала Ришельё, Наполеона Бонапарта, Шарля Перро, Александра Дюма-отца и многих других. Об истории этого собрания и его памятниках рассказывает Татьяна Базарова, заведующая Научно-историческим архивом и группой источниковедения:

— История нашего архива началась в 1834 году, когда при Министерстве народного просвещения была учреждена Археографическая комиссия. Она занималась тем, что изучала, описывала и готовила к публикации материалы, собранные археографическими экспедициями Академии наук. Это были собрания архивов, монастырей и библиотек, находившихся на северо-западе России — известные книгохранилища, которые давно привлекали внимание исследователей. Многочисленные коллекции всевозможных актов, указов, жалованных грамот допетровского и более позднего времени впоследствии составили основу нашего архива.

Второй его важной частью стало собрание Николая Петровича Лихачева (1862–1936), в доме которого на Петрозаводской улице, 7, размещается Институт истории. Лихачев занимался археографией и историей письменности, выискивал на антикварных рынках Западной Европы и у частных коллекционеров самые интересные рукописные книги, автографы, образцы письма — как западноевропейского, так и русского.

Что входит в обязанности сотрудников архива?

— В нашем отделе почти у каждого сотрудника есть научная степень. Помимо изучения и публикации русских и западноевропейских памятников письменности, мы занимаемся хранением, описанием, учетом — ведем ту работу, которую ведут во всех архивах. Кроме того, готовим выставки, проводим экскурсии…

Один из ваших фондов носит имя Александра Даниловича Меншикова…

— Название этого фонда — «Походная канцелярия Александра Даниловича Меншикова» — не отражает его содержания, поскольку там есть и материалы архива Мазепы, походной канцелярии Петра Павловича Шафирова (оба комплекса документов были недавно опубликованы), канцелярии Бориса Петровича Шереметева, документы других деятелей петровской эпохи. Название возникло потому, что когда-то, после опалы светлейшего князя, его бумаги были перенесены в Петербургскую (Петропавловскую) крепость, где хранились вместе с архивами других видных деятелей Петровской эпохи. Потом все они были переданы в Академию наук, а в начале 1930-х годов попали к нам.

Какие именно документы входят в состав походной канцелярии Меншикова?

— Это входящая документация, самые разнообразные письма светлейшему князю. К нему писали с просьбой распорядиться по военным и административным делам, помочь родственникам, посодействовать в продвижении по службе, просто справлялись о здоровье, чтобы не забывал… Есть различные ведомости, рескрипты, связанные с военными делами — состав полков, их снабжение…

Документы, связанные со строительством Петербурга, тоже есть?

— Мы еще в 2003 году опубликовали каталог документов петровского времени, связанных с историей строительства Петербурга. Конечно же, в нем нашли отражение и материалы походной канцелярии Меншикова. Это сведения о направлении работных людей на строительство, отчеты Романа Вилимовича Брюса, который был обер-комендантом Петербурга, донесения об обороне города, возведении Кроншлота и гаваней на острове Котлине, частных и общественных зданий будущей столицы Российской империи, ведомости о заболевших работниках и мастеровых…

Кроме того, у нас хранятся фонды крупнейших монастырей Северо-Запада — Тихвинского Успенского, Валдайского Иверского и других. Когда на строительство Петербурга отправляли работных людей, то собирали крестьян и помещичьих, и архиерейских, и монастырских. Поэтому в монастырских архивах сохранилась документация, связанная с набором, отправкой, снабжением этих людей. Можно проследить, как все это происходило: как они добирались до дельты Невы, строили город, доставляли на подводах припасы и строительные материалы, возвращались назад.

Есть ли в вашем собрании автографы самого Меншикова?

— Что называть автографом? Это может быть и письмо, написанное целиком, и подпись, поставленная под письмом. Подписей Меншикова сохранилось довольно много, не только в нашем архиве, но и в других местах, где есть фонды деятелей Петровской эпохи.

Некоторые историки считают, что Александр Данилович не умел писать…

— Это сложный вопрос, исследователи до сих пор спорят на эту тему. В последнее время возобладала такая точка зрения: Александр Данилович умел читать, но письмо не освоил. Тут надо сказать, что в первой четверти XVIII века господствовал такой тип письма, как скоропись. Человек вполне мог научиться только читать и не освоить навыки письма. Однако свое имя и фамилию Александр Данилович писал.

Хотя существует и другая версия: Меншиков утратил навыки письма после ранения в голову.

Есть ли в собрании автографы Петра I?

— У нас есть «Коллекция документов Петра I». Там собраны письма, бумаги, автографы Петра. В том числе письма архангелогородскому вице-губернатору Петру Ефимовичу Лодыженскому, будущему начальнику тайной розыскной канцелярии Андрею Ивановичу Ушакову, князю Якову Федоровичу Долгорукову. Наверное, самый известный указ Петра в нашем собрании, который мы все время показываем на выставках, адресован дипломату Борису Ивановичу Куракину. Петр I просит Куракина найти за границей специалистов, ученых, которые понадобятся учреждаемой им в Петербурге Академии наук и художеств.

Это чисто деловая переписка?

— Частно-деловая. Жанр чисто делового письма в Петровскую эпоху встречается редко. Обычно в одном письме содержится и указ пойти куда-нибудь походом или осадить крепость, и просьба прислать яблок или передать привет родственникам, жене и так далее.

Хотя у нас есть не только письма, но и деловые бумаги. Например, патент (диплом) на чин морского поручика, выданный Борису Лебядникову. Считается, что это самый ранний из сохранившихся петровских патентов, не написанный от руки, а отпечатанный. После Гангутской баталии нужно было поощрить многих участников сражения, поэтому отпечатали специальный бланк, где оставлены пустые места, куда вписывали имя, чин и прочее. Петр I подписал каждый из них.

Все документы из коллекции бумаг Петра I опубликованы?

— Да, наше собрание хорошо известно. Письма и указы Петра из различных фондов и коллекций нашего архива можно найти в знаменитом издании «Письма и бумаги императора Петра Великого», которое ведется еще с конца XIX века. А в примечаниях нередко можно встретить документы из канцелярии Меншикова.

Это издание уже завершено?

— Оно продолжается, хотя было задумано больше ста лет назад. В 1872 году отмечалось 200-летие со дня рождения императора Петра Великого, и в воздухе витала такая идея. В декабре юбилейного года была создана Комиссия по изданию писем и бумаг императора Петра Великого. С этого времени началось последовательное многолетнее выявление различных писем и бумаг Петра Великого во всех русских собраниях, библиотеках, архивах, частных коллекциях. В периодических изданиях были опубликованы обращения к гражданам России с просьбой сообщать комиссии о хранящихся у них документах. Искали и за рубежом. В результате за полтора десятилетия было собрано около 15 000 копий. В 1887 году увидел свет первый том «Писем и бумаг императора Петра Великого», в который вошли документы за 1688–1701 годы. К сожалению, потом были большие перерывы, связанные с революцией 1917 года, Великой Отечественной войной. Затем это дело тяжело возрождалось. Сейчас новые тома к печати готовят сотрудники Российского государственного архива древних актов, а созданные в конце XIX века копии петровских бумаг хранятся у нас в архиве.

Автографы каких еще императоров и императриц есть у вас?

— У нас хранятся грамоты и указы первого «государя всея Руси» Ивана III, его внука Ивана Грозного, царя Алексея Михайловича Тишайшего, Екатерины II, Павла I, Александра I. Одна из жемчужин нашего собрания — диплом на графское достоинство Петру Михайловичу Бестужеву-Рюмину, подписанный Елизаветой Петровной. Сам Петр Михайлович в это время был уже глубоко пожилым человеком и не участвовал в политике, но его два сына — Михаил Петрович (гоф-маршал) и Алексей Петрович (вице-канцлер) — служили при дворе Елизаветы.

Эта грамота примечательна своим высокохудожественным оформлением, по-видимому, второй такой нет. На каждой странице в картуше помещено изображение, соответствующее тому, о чем идет речь, — заслугам рода Бестужевых перед Отечеством, деяниям самого Петра Михайловича. Каждое упоминание императора или императрицы выделено золотыми буквами.

В конце диплома помещено изображение графского герба с описанием. На гербе присутствует «коронованный орел с носом и языком красным», «графский серебряный шлем о девяти златых решетках, по краям золотом обложенный, графской короной украшенный». Над ним «показывается по грудь подымающийся страус с распростертыми крыльями натурального цвета, так как оный в их фамилии издревле всегда употреблен был». По обеим сторонам держат щит «два диких мужа в образе древних британов» с булавами в руках.

Вы говорили о выставках и экскурсиях в архиве. Кто может побывать на них?

— В последнее время все наши выставки, конечно, виртуальные. Они размещены на сайте института. Например, сейчас там представлена «Жалованная грамота царей Иоанна и Петра Алексеевичей почепцу Ивану Никитичу Моисееву на перевод его поместий в Сомовской волости Карачевского уезда в вотчину за службу его и его предков в Речи Посполитой», выданная 19 февраля 1693 года (недавно завершилась ее реставрация). А также «Жалованная грамота Великого Новгорода Соловецкому монастырю на Соловецкий, Анзерский и другие острова в Белом море», которая датируется 1459–1469 годами.

Что касается экскурсий, мы организуем их преимущественно для студентов и аспирантов, которые обучаются на исторических факультетах университетов. Для любителей истории на сайте выложена интересная информация об архиве, его собрании, шедеврах.



https://portal-kultura.ru/articles/history/332944-ot-ivana-iii-do-medichi-85-let-nazad-byl-sozdan-sankt-peterburgskiy-institut-istorii-ran/

завтрак аристократа

Андрей Зорин: «Самое главное — зачем люди читают и как реагируют на прочитанное» - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633079.html




— Вы немножко говорили об учителях и об образцах. Вы чувствуете себя встроенным в какую-то интеллектуальную традицию, и если да, то в какую?

Натан Яковлевич Эйдельман. Ноябрь 1989 года© Фотография пользователя andreygoncharov / photo.qip.ru

— Когда я был молодым, главным авторитетом в жизни для меня был Лотман. Я не учился в Тарту, я ездил туда несколько раз, ходил на лекции Лотмана в Москве, мне несколько раз доводилось с ним разговаривать, но мое знакомство с ним было очень поверхностным. Но и человечески, и научно он был для меня образцом. Я был ближе знаком и больше общался с Эйдельманом. Это люди из среды, занимавшейся золотым веком русской культуры.

Где-то с середины 1990-х годов меня привлекла другая школа. Это традиция интерпретативной антропологии, созданная Клиффордом Гирцем и опыт применения этих подходов к истории, связанный прежде всего с именем Роберта Дарнтона. Кстати, эта традиция очень близка лотмановской, только не генетически, а интеллектуально. Я сравнивал Гирца и Лотмана в специальной статье и как-то обсуждал ее с Гирцем. Тот сказал, что ему сравнение показалось убедительным, а Лотман — очень интересным, хотя сам он до того Лотмана никогда не читал. С Лотманом эту же тему мне, к сожалению, обсудить не удалось: он уже умер к тому времени.

— Вы свободно переключались между разными традициями — интеллектуально близкими, но географически далекими. Как вам кажется, русский путь в науке только по случайным, историческим обстоятельствам оказался отделен от мировой традиции?

— Ну конечно, а по каким же еще? В России гуманитарная наука начала развиваться немного поздно, во второй половине XIX века, но она быстро достигла феноменального уровня. Русские историки начала XX века никому в мире не уступали — и это еще очень осторожная формулировка. А потом произошло то, что произошло. Искусственная изоляция от мира, чудовищный идеологический гнет, террор. И ведь, несмотря на это, что-то все равно выжило и состоялось — а могло бы быть еще хуже.

— То есть никакого специфического русского пути в науке нет? И в идеальной ситуации, если бы не было советской власти, все национальные научные традиции шли бы одним путем?

— Это простой вопрос. Конечно, нет. Но в вашей формулировке прозвучало, что все бы шли в одном направлении — нет, не шли бы. Наука устроена так, что все идут в разных направлениях, поэтому она богата, интересна, разнообразна. Научные школы возникают в разных местах, по человеку видно, где он учился, и так рождаются традиции. Ученики Канта и, допустим, ученики Шеллинга — это совсем разные философские школы. Хотя и те и другие немцы.

Но, конечно, нет какой-то русской науки, отдельной от восточной или западной, это бред сумасшедшего. Наука есть единое поле: просто есть языки, на которых люди пишут, есть школы, есть традиции, есть учителя. Один из моих немецких коллег как-то мне объяснял, что философом является только тот, кто учился у кого-нибудь, кто учился у кого-нибудь, кто учился у кого-нибудь, кто когда-нибудь учился у Канта или Гегеля. Якобы это такая апостольская преемственность, и можно только так, все остальные — не философы. Ну я все-таки так пессимистически на это не смотрю.

— Вы говорили, что по своему темпераменту не можете долго заниматься одной темой. Покидаете ли вы аналогично и границы науки, чтобы применить свои способности в других сферах деятельности — организаторской, политической?..

— Конечно. Правда, как раз политикой я никогда не занимался, опять-таки просто в силу темперамента. Я понимаю природу аттрактивности политической деятельности, но она не для меня.

Прежде всего, я всю жизнь преподаю. И я считаю, что для ученого это очень важно. Мы говорили про настройку оптики, так вот, без общения с молодыми людьми настроить оптику на современность очень трудно. Я люблю преподавать, я начал это делать в 1980-х годах и с тех пор не останавливался. Мне довелось преподавать в четырех странах и почти в двух десятках университетов, и у меня сложились какие-то представления о том, как должен быть устроен университетский мир, и я рад, что у меня есть возможность реализовывать их в России вместе с замечательными коллегами. Кроме того, я писал сценарии для документальных фильмов, вел колонки, где высказывался по текущим вопросам, переводил и прочее.

— Вы работаете в разных сферах, объединяя их какими-то едиными, важными для вас принципами. Как вам кажется, позиция публичного интеллектуала, экспертно присутствующего в самых разных сферах жизни, — это актуальная позиция? Современный интеллектуал еще потенциально влиятельная фигура или уже маргинальная?

— Вот это трудный вопрос. Только что был простой, а этот трудный. У Кушнера по другому поводу есть строчка: «Сказал бы я честно: не знаю, — да мне доверяют, увы». Возможно, нужно быть лучше настроенным на оптику современности, чтобы сказать точно.

Я не исключаю, что позиция публичного интеллектуала маргинализируется и, возможно, даже уходит с исторической сцены. Но это не факт. Может быть, она просто трансформируется. Сейчас появилось новое амплуа — блогер. Это стало знаком профессиональной принадлежности. Не исключено, что это и есть та социальная роль, которую раньше занимали интеллектуалы. Ты делишься с человечеством своими соображениями, и, если ты известный блогер, значит, достаточная часть человечества считает нужным следить за тем, что ты говоришь по тем или иным поводам. Твоя профессиональная работа — высказываться по разным вопросам, это вполне себе дело публичного интеллектуала. Но, конечно, это социальное амплуа мутирует, изменяется — а возможно, и исчезает. Но ведь и я не навеки рассчитан, я не собираюсь жить вечно, поэтому уж очень большой паники у меня по этому поводу нет.

— Что вас интересует в современной культуре?

— Это тоже трудный вопрос. Я из той среды, для которой очень много значила поэзия; в свое время я много писал о современной поэзии, общался и дружил с определенным кругом поэтов. Я был страшно взволнован и увлечен, когда в 1980-е годы познакомился с Рубинштейном, Кибировым, Приговым. Это важнейшее событие в моей жизни, и я очень ценю эту поэтическую линию. Однако затем от критики как от сферы деятельности мне пришлось отказаться, потому что в какой-то день я вдруг заметил, что мне не нравятся поэты моложе меня. Ну не может же такого быть, что действительно нет талантливых молодых поэтов. Значит, в моей оптике что-то заклинило, я не умею видеть их и мне надо покинуть эту сферу, потому что я потерял право о ней высказываться. В этом смысле я не могу сказать, что очень хорошо знаком с современной культурой, мне трудно быть в нее погруженным, поскольку я живу на две страны.

— Как вы оцениваете свою жизнь на две страны? Как естественную и, может быть, даже необходимую ситуацию для современного человека, а уж тем более для ученого? Или вас так жизнь забросила, как волны Одиссея?

— Как естественную — да, как необходимую — нет. Когда-то я так жить хотел, мне это нравилось. Первоначально, конечно, мои многочисленные поездки в Америку были связаны с необходимостью зарабатывать деньги, но они невероятно расширили мое представление о мире, о науке, об университете. Потом мне посчастливилось получить работу в Оксфорде, одном из лучших и старейших университетов в мире, это большая честь и жизненная удача. Я мог бы жить все время там, а сюда время от времени приезжать, например, в архивы. Но мне интереснее продолжать участвовать в здешней жизни. Жить на две страны — интересный и продуктивный, но не очень простой способ существования.

— Что он дает для профессиональной оптики?

— Он дает двойной взгляд. Когда ты все время живешь в одной среде, какие-то окружающие тебя вещи ты воспринимаешь как естественные: не видишь их культурного происхождения, их условности, их связи с конкретными обстоятельствами. Просто кажется, что можно только так. Например, я общался с очень многими коллегами, и они часто говорили: ну как можно так учить студентов, чтобы они после окончания курса не сдавали экзамены?! Им кажется, что экзамен в конце курса — это как бы от Бога. Ну вот сейчас я преподаю в университете, где не сдают студенты экзамены, кроме выпускных, и ничего.

— Вы любите перемещаться?

— Десять лет назад очень любил, теперь меньше. Поскольку, как я уже говорил, я по какой-то не вполне ясной для меня причине не молодею, вся инфраструктура перемещения становится проблемой. Но вообще да, я считаю, что жизнь при таком ее устройстве богаче.


Разговор Кирилл Головастиков



https://arzamas.academy/materials/147

завтрак аристократа

Ольга Рычкова Трактирщик Печкин и венчание в Кремле 26.05.2021

Лев Толстой и его персонажи на карте Первопрестольной



19-9-1480.jpg
Лев Николаевич мог ходить по Москве
с закрытыми глазами. На прогулке в Москве.
Карикатура Карла Штейна из коллекции
Федора Фидлера. 1903. Иллюстрация из книги
«Граф Лев Толстой. Великий писатель земли
Русской в портретах, гравюрах, живописи,
кульптуре, карикатурах и т.д.» (СПб., 1903)




В народе любят читать не только самого Льва Толстого, но и о Толстом. Это и анекдоты о Льве Николаевиче, приписываемые Даниилу Хармсу («Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает кого-нибудь и гладит по головке, пока не позовут завтракать»). Про их настоящих авторов Наталью Доброхотову-Майкову и Владимира Пятницкого и их книгу «Лев Толстой очень любил детей...». Об анекдотах о писателях, приписываемых Хармсу, рассказывалось в «НГ-EL» от 13.08.20. И песни – например, текст Алексея Охрименко, Сергея Кристи и Владимира Шрейберга «О графе Толстом – мужике непростом» («Жил-был великий писатель/ Лев Николаич Толстой,/ Мяса и рыбы не кушал,/ Ходил по именью босой…») стал фольклорным в разных вариантах: «Жил-был великий писатель», «В деревне той, Ясной Поляне…», «Я родственник Лёвы Толстого…», «В старинном и знатном семействе…» и т.д. В этих версиях фигурируют и внебрачный сын классика («В деревне той, Ясной Поляне,/ Ужасно любили гостей./ К нему приезжали славяне/ И негры различных мастей.// Однажды покойная мама/ К нему в сеновал забрела./ Случилась ужасная драма,/ И мама меня родила…»), и героиня романа «Воскресение» («Бедняжку Катюшку Маслову/ Один гражданин соблазнял./ Он ей обещался жениться,/ С другою поехал на бал…»), и даже Плеханов с Лениным:

Георг Валентиныч Плеханов

Считал, что писатель

Толстой

Писатель был зело способный,

Философ же очень плохой.

А Ленин наглядно считает,

Что Лев Николаич велик

Не токмо как русский

писатель,

Но также как русский мужик.

Из этой сложнейшей дилеммы

19-9-16250.jpg
Александр Васькин. Лев
в Москве. Толстовские места
столицы.– М.: Спутник+,
2021.– 428 с.: ил.


Понять мы, конечно, должны:

Суждения Ленина верны,

Плеханова же неверны…

Кстати, помимо канонической в советское время статьи Ильича «Лев Толстой как зеркало русской революции» есть и другие переклички между Лениным и Львом Николаевичем. Подлинные исследователи Толстого копают глубоко, и тогда возникают, например, темы докладов «В шляпке почти нет разницы, но в корне» (О «грибном» образе Вареньки в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина»)». В связи с такими «грибными» персонажами невольно вспоминается мистификация из телепередачи перестроечных времен музыканта Сергея Курёхина и журналиста Сергея Шолохова, в которой утверждалось, что вождь мирового пролетариата на самом деле был грибом…

Можно ли найти золотую толстоведческую середину между масскультом и академизмом? Тому подтверждение – новая книга нашего постоянного автора, москвоведа, члена Союза писателей Москвы, лауреата Горьковской премии Александра Васькина. В «НГ-EL» не раз публиковались его краеведческие исследования на тему «Лев Толстой в Москве». Так, в выпуске газеты от 19.11.20 Васькин рассказал о новом толстовском адресе «на месте нынешних домов № 2–4 по Малой Бронной улице, которая в те времена звалась просто Бронной». Там находился крупнейший в городе манеж Густава Фрейтага, завсегдатаем которого одно время был будущий классик. Книгу «Лев в Москве. Толстовские места столицы» можно использовать как путеводитель – в первую очередь для тех, кто не просто любит творчество Льва Николаевича, но живет или часто бывает в Первопрестольной. Хотя, конечно, это не только путеводитель: Александр Васькин погружается в атмосферу толстовской Москвы, отношение к которой менялось у Льва Николаевича в разные периоды жизни – «от восторженного в детстве до критического в старости. Но всегда писатель выражался на редкость изящно и остроумно. Например, в названии этой главы («Лев Толстой: «Живу в Москве, как в вагоне». – О.Р.) вынесена характеристика, которую Лев Николаевич дал Москве в письме к Страхову от 25 марта 1879 года: «Жить в Петербурге или Москве – это для меня все равно, что жить в вагоне». А вот из его письма Софье Андреевне от 13 декабря 1884 года: «Вагон этот есть образчик Москвы. Тут она была вся в сжатом виде». Тем не менее Лев Николаевич хорошо знал город и мог пройти по нему «с закрытыми глазами. Ходил по городу пешком, например, от Охотного ряда до Петровского парка».

19-9-2480.jpg
Все говорят: Кремль, Кремль. А он тоже один
из толстовских адресов, между прочим.
Фото Александра Анашкина


И, разумеется, «Москва связана с большей частью толстовского творчества. В его романах и повестях Москва – непременное место действия («Война и мир», «Анна Каренина», «Казаки»). Над другими произведениями Толстой здесь работал («Воскресение», «Живой труп», «Хаджи-Мурат»). А трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность» отразила многие эпизоды московской жизни Льва Николаевича. В романе-эпопее «Война и мир» Толстой буквально увековечил Москву, многие здания которой фигурируют в повествовании. Так, не раз идет речь в романе о «большом, всей Москве известном доме графини Ростовой на Поварской» (современный дом № 52). А что касается дома Безухова, то на эту роль претендуют сразу несколько московских усадеб. Это и усадьба Разумовского на Гороховом поле (ул. Казакова, дом № 18), и усадьба Тутолмина на Гончарной (дом № 12), и даже Слободской дворец на 2-й Бауманской улице (дом № 5 – он, кстати, есть в романе как место встречи дворянства с государем в 1812 году). Такой разброс связан с тем, что прототип старого Безухова – канцлер Безбородко – на момент смерти в 1799 году недвижимостью в Москве не располагал, а наследником его состояния стал брат. Так что дом Безухова скорее образ собирательный…»

19-9-3480.jpg
Погодинская изба. Толстой очень ценил ее
хозяина – историка и коллекционера Михаила
Погодина.  Фото Евгения Никитина


Главный столичный адрес – усадьба писателя в Хамовниках, ныне филиал Государственного музея Л.Н. Толстого. Не все толстовские здания дожили до наших дней. Не сохранились некоторые гостиницы, в которых писатель останавливался, приезжая в Москву по делам, – гостиница Челышева (сейчас на ее месте «Метрополь»), Дюссо в Театральном проезде, «Париж» на Кузнецком мосту... «Жил он и у своих друзей Перфильевых в Малом Николопесковском переулке (1848–1849), в Денежном переулке, с семьей, в 1881–1882 годах; эти дома также не дошли до нашего времени». Но есть и другие, уцелевшие, – на Плющихе, в Сивцевом Вражке, Нижнем Кисловском переулке, на Воздвиженке, Моховой… Где-то граф «Обедал у Печкина» (здесь и далее названия глав книги). Речь о весьма престижном трактире в Охотном ряду, владельцем которого, как установил Васькин, был Иван Печкин («А всякого рода литераторам в трактире Печкина было будто медом намазано. Таланту они могли быть разного, но обеденный стол уравнивал всех»), где-то «Встретился с Репиным», куда-то ездил «К Одоевскому за советом» и «К Каткову по издательским делам», «Ходил в Румянцевский музей» и «Ходил в Бутырскую тюрьму», «Был на Николаевском вокзале…». Даже Кремль имеет к Толстому самое непосредственное отношение: здесь жила семья его жены – Софьи Андреевны Берс (ее отец служил гоф-медиком – врачом в придворном ведомстве). И венчались Лев и Софья в 1862 году в кремлевской церкви Рождества Богородицы (ныне не действующей).

«Изучение московской биографии Льва Николаевича Толстого не исчерпывается приведенными в этой книге сведениями, ибо из адресов, хотя бы единожды связанных с посещением писателя, можно было бы составить приличную адресную книгу, в которой почти для каждой буквы алфавита найдется место. Вместе с тем тема «Москва в произведениях Льва Толстого» и обоюдное с ней направление «Лев Толстой в Москве» представляют собою две важнейшие области для работы биографов и исследователей творчества писателя, но лучше, чем сам Лев Николаевич, о его отношении к Первопрестольной не скажешь. А потому надо читать и перечитывать Толстого...»

В продолжение неисчерпаемой толстовско-столичной темы – эссе Александра Васькина в этом выпуске «НГ-EL» о московском адресе, объединившем Льва Николаевича и Стендаля.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-05-26/9_1079_tolstoy.html

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 9

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев

Н.Н.Каразин

Из походных записок линейца



Зара-Булакские высоты  (окончание)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2630900.html и https://zotych7.livejournal.com/2633540.html


Солнце садилось, когда я окончил свой объезд. Несмотря на мои отлично выдрессированные нервы, несмотря на привычку к виду крови и человеческих страданий, я был положительно измучен нравственно, и какие горькие, самые безотрадные думы лезли в голову и разгоняли сон, рисуя перед глазами дикие, отвратительные сцены!

Быстро, почти без сумерек, наступила ночь, и весь бесконечно растянутый лагерь победителей запылал бесчисленными огнями; над долиной только стоял густой мрак, кое-где прерывающийся зловещими пятнами пожарного зарева. Угомонились, наконец, и там, и мертвая тишина царствовала за пределами наших бивуаков, обнесенных живой цепью часовых.

Когда минутами вдруг стихал разнообразный гул бивуачного движения и наступала неожиданная затишь, из степи, той страшной безводной степи, куда ушли на свою погибель разбитые бухарские войска, доносился хриплый вой волков, бродивших по месту побоища; щедрой рукой рассыпана была им пожива в степных лощинах, по скатам холмов, на гребнях высот, опаленных солнцем.

Чу! Вот и в нашем лагере завыл кто-то по-волчьи: это маркитант, у которого тайком просверлили днище у спиртного бочонка. Вот еще… нет, это хоровое пение в одной из офицерских палаток. Жиденький тенорок затягивает с вариациями:

Горные вершины спят во тьме ночной…

Подхватывает вразброд голосов десяток; один бас с густым хрипением выделяется из хора. Сам певец в длинной белой черкеске. Особенно подчеркивает слова:

Кавказские долины – кладбище удальцов.

Хлоп! – вылетевшая пробка стукнулась о палаточный верх.

– Сбегай в роту, – говорит кто-то вполголоса около палатки, – чтобы людей прислали… с лопатами…

– А что – помер?

– Все четверо кончились. Завтра, кто его знает, может, выступать утром будем – некогда будет…

– И за такую-то мадеру четыре рубля! – волнуется чей-то солидный баритон.

– Да ведь пойми ты: в долг. По-моему, так это – почти что даром…

Молча, с лопатами в руках, прошли друг за другом несколько солдат. Сзади несли за ними что-то длинное, завернутое в шинель; через минуту еще протащили два или три таких же свертка: это понесли хоронить умерших на перевязочном пункте.

Случалось не раз, что после того, как уходили наши войска, туземцы отыскивали могилы русских солдат и издевались над телами неверных; главным же образом трупы отрывались для того, чтобы отрезать у них головы и присоединить их к своим трофеям – кто там узнает, каким путем добыты эти кровавые доказательства воинской доблести, а между тем в Бухаре джигит, привезший русскую голову, щедро одаривается самим эмиром и приобретает себе знаменитое звание батыря, т. е. богатыря. Официальной платой за голову обыкновенно бывает полосатый яркий халат из полушелковой ткани (адраса) и золотая монета – тилля, но главное – заманчивый блеск военной славы…

Зная этот обычай – пакостить покойников (как выражаются наши солдаты), изобретен совершенно особенный способ погребения, которым удается обмануть чуткого азиата.

Прежде всего тщательно срезают пластинками дерн где-нибудь в менее бросающемся в глаза месте, затем вырывают узкую, довольно глубокую яму, стараясь поаккуратнее складывать вырытую землю, чтобы не очень насорить по окружности. Опустив тело, засыпают его и укладывают дерн опять на свое прежнее место. Это все солдаты так ловко и скоро делают, что, зная даже о существовании могилы, трудно определить без ошибки точный пункт погребения.

Старик унтер-офицер с кусочком георгиевской ленточки на рубахе распоряжался несложным похоронным обрядом. Выйдя немного за цепь часовых, вся группа спустилась немного в долину и остановилась у высокой стены, вдоль которой тянулась неглубокая рытвина, густо заросшая крапивой, мальвами и диким терновником. Застучали лопатки по сухой земле, и заколыхались стронутые с места высокие стебли.

– Поглядывай, братцы, чтобы какая погань не подглядела! – говорил один из роющих.

– Кому глядеть!.. Их теперь, чай, и в живых никого не осталось поблизости!

– И на завод не оставили…

– Ну, не скаль зубы при таком случае! – оборвал унтер с ленточкой.

– А Никонов, братцы мои, еще вчера-с в бессрочный собирался идти: «Что-то, – говорит, – словно по дому взгрустнулось – такая это, говорит, тоска, что и-и, Боже мой».

– Потому – конец свой чуял!

– А всех пуще Колосова, беднягу, жаль: то есть, вот душа-солдат был! Сказывал он как-то, что хотел ротного просить, чтобы ему жену выписали; детей, говорил, двое махоньких… вот-те и жена!..

– Шабаш, довольно! – остановил рабочих унтер, смерив глазом глубину ямы. – Кто молитвы читать будет?

– Красков знает!

– Я заупокойной не знаю! – отговаривался рыжий Красков.

– Ну, ничего, читай «Отче», потом «Богородицу» – и баста!

– Трижды «Со святыми упокой» опосля всего! – посоветовал кто-то.

– Ладно! Заваливай!

Однозвучно вылетали слова молитвы; им вторил лязг лопат, когда они, засыпая яму землей, сталкивались в дружной работе.

Молодой солдатик не выдержал и заплакал.

– Уж очень, братцы, Колосова жалко! – всхлипывал он, принимаясь за дерновую пластину.

Да и все остальные угрюмо, сосредоточенно работали, и тяжелый вздох не раз прерывал обыкновенную рабочую одышку.

Зарыли последнего, осмотрели еще раз, все ли в порядке, и пошли в лагерь. Там замирал уже неугомонный шум: все засыпало мало-помалу после тревог и волнений буйного, боевого дня. Даже у маркитанских палаток все успокоилось: последних потребителей разогнали дежурные, и торгаши укладывались и приводили в порядок свои походные магазины и рестораны.


Предположение выступать на следующий день оказалось одним только предположением. Войска простояли на тех же позициях весь день, простояли и еще один, собирались простоять и третий.

Из Самарканда доходили только туманные слухи, да иначе и быть не могло, потому что сообщение отряда с этим городом было отрезано, и джигиты, посланные с той и другой стороны, не достигли до цели, попадаясь в руки бродячих неприятельских партий.

Вдруг, Бог весть из какого источника, по всему лагерю разнесся ужасный слух: говорили, что весь самаркандский гарнизон перерезан до одного человека, что город этот снова в руках неприятеля, и что весь народ поднимается священной войной на пришельцев. Слух этот начинал подтверждаться; он, видимо, шел через наших арбакешей, имевших кое-какие сношения с туземцами, а, между прочим, мы знали, что около Самарканда творится что-то необыкновенное, и слух этот с каждой минутой принимал все более и более вероятия. Наши почтовые джигиты, которым удалось если не доехать до Самарканда, то, по крайней мере, вернуться обратно в лагерь, говорили все единогласно, что Самарканд весь окружен горными народами, пришедшими с Джура-Бием шегрисябзским, и что жители присоединились к восстанию. Многие приуныли у нас, да и было отчего: несмотря на превосходство нашего оружия, несмотря на кое-какие признаки, напоминающие европейские войска, мы не могли бы устоять при этой катастрофе и нам дорого пришлось бы поплатиться.

Так же внезапно, как распространился слух о нашем поражении, по лагерю разнесся другой, более утешительный говор: мы победили, неприятель бежит от самаркандских стен, сам Джура-Бий убит; а кто говорил – что взят в плен.

Все – вздор! Прихлынула третья волна тревожных слухов: и поражение – вздор, и победа – вздор; но дела наши в Самарканде все-таки весьма плохи, и если мы не поспешим на выручку самаркандского гарнизона, то, пожалуй, кое-что окажется и правдой.

Ввиду всего этого решено было не предпринимать дальнейших победоносных движений к Бухаре, а отступать к Самарканду.

На четвертый день нашей стоянки, рано утром, отряд снялся с бивуаков и потянулся обратно.

Проходя Зара-булаком, невольно зажимали носы, а конные подгоняли лошадей, спеша проехать зараженную полосу воздуха. Страшный вид представляла эта деревня: вся улица засорена всевозможным хламом, всюду гниют неубранные, разбухшие от июльской жары трупы. А во внутренность дворов лучше и не заглядывать, особенно теперь, когда страсти поулеглись, и многим пришлось взглянуть на дело рук своих более трезвым, неподкупным взглядом.

У мостика вода шла через, наводняя узкую улицу: громадный труп верблюда запрудил арык, заражая своим гниением зеленоватую воду, даже из пруда чем-то пахло весьма подозрительно, и лошади, подведенные для водопоя, отворачивали морды, отказывались от предложенного им пойла.

Прошли Зара-булаком, повернули ближе к степи. Высоты – место недавнего боя – находились теперь по правую руку и, словно усеянные маком, краснелись на солнце. От авангарда отделилась группа всадников и поехала к высотам: это были офицеры из штаба, которым хотелось по числу трупов на данном пространстве определить, хоть приблизительно, размеры неприятельской потери. Но они недолго считали: в этой адской атмосфере было трудно пробыть хоть несколько минут, и компания вернулась к отряду, имея случай убедиться в необыкновенной живучести человека; особенно один труп поразил всех своим видом: он не разбух, как все остальные, а сохранил свои первоначальные формы; когда к нему подъехали, то заметили, что труп этот глядел живыми глазами. Несчастного подняли, привезли к лазаретным фурам и подали медицинские пособия; у него оказались: проколотое штыком плечо, переломлена нога выше колена и удар прикладом по черепу. Через час больной мог говорить, хоть и слабо, почти невнятно, но совершенно определенно выражая свои желания. «Воды… воды!..» – вот первые слова, которые он произнес на гортанном афганском языке. Почти четверо суток пролежал на страшном припеке без всякой помощи, да вдобавок с такими ужасными ранами! К ночи, однако же, он отошел в вечность; может быть, потому, что его уж очень старались поставить на ноги.

Солнце было еще высоко, когда мы вернулись в Катта-Курган и расположились на пепелищах прежних бивуаков.

К югу от бухарской дороги, именно в ту сторону, куда отброшены были пешие бухарские войска, тянется на несколько дней конного пути мертвая, безводная степь. Изредка степь эту прорезывают неглубокие, каменистые балки, кое-где виднеются невысокие, пологие холмы, и все это покрыто слоем серой пыли, похожей на пепел, в котором кое-где торчат рыжеватые, словно верблюжья шерсть, сожженные летним солнцем остатки жалкой степной растительности. Свободно носится ветер по необъятному простору, поднимает целые облака этой пыли и заносит ею белеющие кости палого верблюда или дробные следки быстрых, как сам ветер, сайгаков. Окидывая взглядом волнующуюся в степном мираже линию горизонта, редко можно заметить какое-нибудь живое существо, разве проголодавшаяся, чахлая пара мелкорослых волков, подняв кверху носы, перебегут от одной балки к другой, потягивая горячий воздух – не пахнет ли откуда еще необглоданной окончательно падалью.

Бросая свое жалкое оружие, беспорядочными толпами шли бухарцы с холма на холм, из лощины в лощину, забираясь все дальше и дальше в мертвую пустыню. Давно прекратилось преследование, давно замолк гул последнего выстрела, а в ушах несчастных беглецов все еще раздавались страшные, победные крики гяуров, резкий свист пуль врага беспощадного.

Вперив в пространство тусклые взоры, бормоча коснеющим языком бессвязные молитвы, они шли и падали, ослабев от потери крови, от мучительной жажды. В воспаленных мозгах бродил тяжелый чад и угар – следы одуряющего опиума.

Кто падал – тот уже и не пытался вставать более: ему суждено было умереть в степи.

Верстах в тридцати находится, почти на самой дороге в Карши, группа небольших колодцев, у которых кочевые наймы поят своих неприхотливых овец. В эту именно сторону, словно инстинктивно, тянулись вереницы красных курток, и, по мере приближения к колодцам, в помертвелых глазах загорались искры слабой надежды на спасение.

Вот синим гребнем протянулась скалистая гряда, за этой грядой, в лощине, колодцы, в колодцах – вода, а с ней – спасение. Усталые ноги движутся бодрее, даже раненые приподнимаются и ползком тянутся к этой синеющей гряде, задерживая мучительные стоны.

Густая пыль стоит над лощиной; там слышны ржание лошадей, крики и ругань: конные тюркмены раньше поспели к колодцам; им надо и себе утолить жажду, и напоить своих лошадей, а в колодцах воды немного: они вырыты как раз по размеру суточных потребностей кочевников, только через сутки опять они наполнятся водой; как же ждать сутки, когда час ожидания может окончиться смертью? Но, может быть, счастливцы не всю воду выпьют, может быть, достанется и на долю отставших пеших…

Крики вокруг колодцев усиливаются, слышны выстрелы, из пыли вырываются кони без всадников с разметанными седлами и несутся в степь. Начинается ожесточенная схватка… Нет надежды! Это дерутся за последние капли.

Реже и реже становится толпа вокруг колодцев, конники уходят дальше; толпа за толпой тянутся они по каршинской дороге; длинные пики с пучками конских волос, словно гибкий камыш, волнуются между холмами, скрываясь из глаз мало-помалу; развеваются по ветру концы белых тюрбанов, ярко сверкает на солнце золотое шитье на спинах сановных наездников.

В свою очередь, все ближе и ближе подходят разрозненные массы пеших: вот они поднимаются на гребень, им осталось только спуститься в лощину, на дне которой, словно в беспорядке наброшенные груды камней, виднеются жерла колодцев.

Опять появляется слабая надежда; передние ускоряют шаг… вот побежали…

На дне колодцев ничего, кроме клейкой, зеленовато-черной, густой грязи. Поблизости валяются раздавленные в свалке кожаные ведра – постоянная принадлежность степных колодцев; волосяные арканы, на которых опускают эти ведра, увезены; да если бы они и оставались, так разве для того только, чтобы на них удавиться.

А жаждущие все прибывают и прибывают, гуще и гуще становится толпа – задние еще не подозревают о катастрофе.

Капля по капле медленно просачивается влажность сквозь песчаные стены колодцев и стекает на дно; жиже становится грязь… еще бы час-два терпения, и воды, хотя бы для немногих, накопилось бы достаточно. Но возможны ли эти час-два терпения, когда человеком начинает овладевать бешенство, когда человек забывает все, кроме жгучей потребности пить?

Чем попало вычерпывают эту грязь, глотают ее, давятся и падают, задыхаясь в конвульсиях.

Высокий, мускулистый, словно бронзовая статуя, татарин виднеется выше всех над толпой: он стоит на колодезной обкладке, его сжатые кулаки подняты к небу; из охрипшего горла вырываются самые ужасные ругательства, направленные на небо, на Аллаха, на пророка, но пуще всего достается эмиру Мозофару. Вдруг он как-то странно закинулся назад, руки взболтнули в воздухе – и эта атлетическая, полуобнаженная фигура полетела головой вниз, прямо в темное отверстие колодца. Старик мулла, с длинной пожелтевшей бородой, стоит в двух шагах от этого места, опустив дымящийся ствол фитильного мултука. До этой минуты он молча молился в стороне, пока его не вывели из религиозной задумчивости богохульные ругательства татарина.

Припадки бешенства сменились мало-помалу тупым безмолвием; полная апатия овладевала большинством… Вон, в стороне, прислонившись к большому камню, сидит один: на лице его полнейшее спокойствие, глаза закрыты, голова опущена на грудь… он спит, но уже дыхание прекратилось – это пораженный солнечным ударом – смерть спокойная, она незаметно приходит в глубоком сне, и счастливец вовсе не знает ее приближения…

Широко махая гигантскими крыльями, носятся над этим царством смерти степные орлы-стервятники: они заранее предвкушают обильную жатву, и их не пугают даже те конкуренты, которые, вон, там, за этой усеянной мелкими камнями красноватой отлогостью, притаились, поджав свои хвосты, щелкая, словно в лихорадке, голодными зубами.

С наступающими сумерками все более и более сбегается волков из степи, занимая соседние рытвины, выжидая, когда уйдут живые и оставят им на съедение своих мертвых собратий.

Спустя месяца два после этих событий мне пришлось быть с казачьим разъездом у этих самых колодцев. Всюду, куда только хватал глаз, белелись человеческие кости и пестрели клочья цветной одежды. Туземцы-пастухи, которые поили своих овец у колодцев (так как время клонилось уже к ночи), говорили мне, что на пути от зара-булакских высот и около колодцев человеческих тел было гораздо больше, чем на месте самого побоища. Недаром говорили, что из семи тысяч регулярных пехотинцев эмира Мозофара едва одна тысяча собралась в Бухаре, и то почти через месяц после сражения.

Страшное положение, когда на несчастных побежденных восстает даже сама, не знающая пощады, природа.

Колодцы эти носят теперь название «Кара-Кудук», что значит – черные колодцы.




http://flibusta.is/b/613122/read#t11
завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 35

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть






Няня императора
(Дом № 21/14 по Литейному проспекту)







    По обилию прихотливо измельченных лепных деталей бывший дом А. М. Тупикова на Литейном проспекте № 21/14 не уступает расположенному наискосок от него дому Мурузи. Построен он по проекту архитектора Ю. О. Дютеля, чуть позже последнего – в 1876–1877 годах, когда страсть к декоративным излишествам достигла своего апогея. К тому времени эклектическое направление в петербургском зодчестве почти полностью себя исчерпало и, будучи не в состоянии предложить новые конструктивные решения, изощрялось в бесконечном варьировании внешних форм. Впрочем, это ничуть не мешает нам ценить эклектику как сказочный разгул фантазии, чего так не хватает убогой прозаичности недавнего «типового» домостроения. В истории участка есть неизвестные и малоизвестные страницы, о них я и собираюсь поведать читателю.




Дом № 21/14 по Литейному проспекту. Современное фото


В старину в Петербурге любили жить просторно, не стесняя себя. Земля, в особенности удаленная от густо населенного центра столицы, стоила дешево, и купить дом, к примеру, в Литейной части было куда легче, чем его продать. Тщетно пытался сделать это и бригадир князь Михаил Петрович Волконский, раз за разом помещавший в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1786 год, казалось бы, весьма заманчивое предложение: «В Хамовой улице под № 45 продается наугольной деревянной дом, под которым земли по Хамовой 37, по Литейной 40, длиннику по Пантелеймонской улице 80 сажен; доходу в год приносит до 500 рублей, кроме что в большом доме живет сам хозяин; служеб довольное число, когда ж и оной дом отдаван был в наем, получали с него 600 рублей верного доходу в год, а со всем конечно принесет 1000 рублей и можно еще строиться по Литейной. Мостовая вокруг вновь ныне вымощена, а последняя цена 10 тысяч рублей». (Поясню, что речь идет об участке между Моховой и Литейным, где ныне высятся два больших четырехэтажных дома по улице Пестеля.)

Теперь давайте познакомимся с князем Михаилом. Он принадлежал хотя и к старшей, но захудалой ветви знаменитого рода, не давшей в течение всего XVIII века ни одного сколько-нибудь заметного военачальника или государственного деятеля. Не относился к таковым и Михаил Петрович, с трудом дослужившийся до бригадирского чина, да так в нем и застрявший. Не мог он похвалиться и большим состоянием; если бы не женитьба на Елизавете Петровне Макуловой, взятой из незнатного, но весьма зажиточного семейства, вдобавок обладавшего кое-какими связями и богатым родством, дела князя обстояли бы и вовсе плохо.

Обширный участок с просторным деревянным домом и небольшим угловым флигелем на Моховой жена его получила в наследство после тетки, графини Дарьи Семеновны Ефимовской, которой он принадлежал еще в 1760-х годах. Поняв бесплодность попыток выручить за свои владения просимую сумму, Волконские решают увеличить доходность усадьбы постройкой еще одного, теперь уже каменного дома на пустовавшем доселе углу Литейной.

К началу 1790-х годов там появляются двухэтажные палаты с окрашенными в желтый цвет классическими фасадами. Очевидно, стесненные обстоятельства вынуждают князя в 1792 году вновь публиковать объявление о продаже участка, но, увы, покупателя и на сей раз найти не удалось.




П. М. Волконский


Между тем дети – четыре дочери и единственный сын Петр, главная надежда семьи, – подрастали, требуя дополнительных расходов на образование. Здесь следует пояснить, почему все надежды старый князь возлагал на своего шестнадцатилетнего отпрыска. Дело в том, что жена его брата Дмитрия Петровича приходилась племянницей воспитателю великих князей графу Н. И. Салтыкову, стремившемуся окружать своих подопечных сверстниками из родственных ему семейств. Благодаря этому счастливому обстоятельству Петруша Волконский рос вместе с великим князем Александром, а в 1797 году был назначен его адъютантом.

Последующая карьера князя сложилась более чем успешно. Вскоре после своего восшествия на трон Александр I сделал его товарищем, то есть заместителем начальника походной канцелярии, управлявшей всеми военными силами государства. Петра Михайловича можно считать основателем русского Генерального штаба: именно он учредил Училище колонновожатых, которое и поставляло генштабистов. В кампанию 1813–1814 годов князь Волконский командовал Главным штабом, проявив недюжинные организаторские способности. При Николае I он до конца жизни занимал пост министра императорского двора и удостоился титула светлейшего князя и звания генерал-фельдмаршала. Но все это было потом, а нам пора вернуться к нашему повествованию.

Незадолго до назначения сына княгиня Елизавета Петровна скончалась, а ее состояние, в том числе и городская усадьба, перешло к мужу и детям. В феврале 1798 года половина участка с каменным домом, обращенным главным фасадом на Литейную улицу, а также «деревянным строением и огородным местом» перешла за двадцать три с половиной тысячи к новому владельцу – великому князю Александру Павловичу.




Александр I


Зачем же понадобился наследнику престола дом, никак не похожий на дворец? По-видимому, в ту пору он часто там бывал, о чем свидетельствует объявление, появившееся в «Санкт-Петербургских ведомостях» осенью того же года: «Прошедшего октября 24 дня пропал из дому его высочества Александра Павловича черной мопс кобель… Нашедшего просят доставить оного в означенной дом, состоящий на Литейной улице под № 44». Дальнейшая участь пропавшего кобеля нам неведома, зато известно, что очень скоро хозяйкой дома стала камер-фрау Прасковья Ивановна Геслер, для которой, собственно говоря, он и был куплен. Великий князь подарил его в знак благодарности своей бывшей няне, ставшей к тому времени камер-фрау, иными словами – горничной его супруги Елизаветы Алексеевны.

П. И. Геслер, по происхождению англичанка, сыграла в воспитании Александра большую роль, привив будущему императору некоторые весьма пригодившиеся ему качества. Ее весьма ценила прозорливая и знавшая толк в людях Екатерина II. В 1793 году, разговаривая со своим секретарем А. В. Храповицким о физическом и нравственном воспитании внука, она произнесла примечательные слова: «Если у него родится сын и тою же англичанкою также семь лет воспитан будет, то наследие престола Российского утверждено на сто лет».

Судьба, как всегда, распорядилась по-своему: Александр I не оставил мужского потомства, и трон перешел к его младшему брату Николаю, чье детство и отрочество прошли под опекой грубого немца М. И. Ламздорфа, не останавливавшегося перед жестокими телесными наказаниями. По общему мнению, от этого не выиграли ни Россия, ни будущий государь. Хотя с момента произнесения Екатериной тех памятных слов российский престол продержался более ста лет, это ни в коей мере не опровергает ее замечания о важности начального воспитания. И если мы прославляем няню Пушкина, то стоит помянуть добром и няню русского императора, чье правление, ознаменованное, по словам Карамзина, «делами беспримерной славы для отечества, во веки веков будет сиять в наших и всемирных летописях».




http://flibusta.is/b/615796/read#t46


завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая — 2 (В русском жанре — 62)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html



«Дурная голова ногам покоя не даёт», — любила говорить моя мама. И не только ногам.

Много лет, а точнее двадцать пять, писал-тянул я цикл заметок, которому дал удачное название — «В русском жанре». У меня появились читатели и даже некоторая известность, во всяком случае, когда, бывало, в столице я представлялся коллегам, в ответ слышал: «а, в русском жанре…»

С ростом числа публикаций, уж и не знаю зачем, стал их подсчитывать. Впрочем, знаю: из патологической любви к счёту, которому я подвергаю этажи домов, ступени лестниц, цветы в вазе и т.д. И стал вести счет наконец и на как бы юбилейные десятки. А когда, как и положено психу, дошёл до полсотни, хотел было остановиться, да не решился, тем более что полтинничная глава печаталась в юбилейном номере журнала «Знамя». И дал себе слово, а, как известно, слова, данные самому себе, куда крепче иных, что на шестидесятом остановлюсь.

Сказано — сделано, и к тому же (см. мамину пословицу) торжественно в 60-м «жанре» объявил читателям о его кончине.

А тем временем ещё жил, ещё читал, ещё думал, и производство моих заметок (в голове) продолжалось, и они требовали печатного выхода.

И, когда сложилась новая подборка, я предложил её журналу «Волга», где в 1993 году и начинался «русский жанр». Но, исполненный ложной гордыни держать слово, я придумал новое название: «Запятая». А следом за публикацией «Запятой» я объявил уже городу и миру в лице Фейсбука об этом великом событии. Друзья на отказ от раскрученного заголовка откликнулись в духе: чудак ты на букву «м».

А тем временем я продолжаю жить, читать, думать и перед новым блоком заметок решаюсь, из чувства благодарности к заслугам «русского жанра», о нём напомнить.

Июнь 2019


***


Впервые услышав, видимо, в 90-е, как бойкий журналист по ТВ применил понятие «элита» к власти, я более развеселился, чем огорчился: ну, думаю, приехали, но словечко прижилось, и теперь его в толкованиях относят именно к социальной-политической сфере.

Откуда оно взялось? Его нет не только у Даля, но даже у Ушакова и Ожегова. А я впервые услышал его в стенах ныне уничтоженного НИИ сельского хозяйства юго-востока, так определяли лучшие сорта пшеницы. Еще встречалось в лошадином контексте: элитный жеребец, что звучит красиво.

И вот чиновно-депутатская шайка его прикарманила, как привыкла прикарманивать наши деньги, опозорила и опоганила. Так давайте хоть сами наложим на него табу!


***


«Штабс-капитан Полянский стал уверять Варю, что Пушкин в самом деле психолог, и в доказательство привел два стиха из Лермонтова; поручик Гернет сказал, что если бы Пушкин не был психологом, то ему не поставили бы в Москве памятника». (А.П. Чехов. «Учитель словесности»)


***


Мы смотрим лучшие советские кинокомедии, но сколько забыто ещё смешного! Разве не комично, что в фильме «Год как жизнь» (1966) Карла Маркса играл Игорь Кваша, а Фридриха Энгельса Андрей Миронов?


***


Как возникло это дикое и устоявшееся при сов. власти сочетание: «Решать вопрос»? Ведь на вопрос отвечают, а не решают.


***


«— Ну-у! — протяжно и нерешительно протестовала она загадочным тоном, глядя не на меня, а куда-то в пространство, с загадочной улыбкой и с загадочным же взглядом.

Я замечал, что такой взгляд бывает у всех женщин, умных и неумных, потертых жизнью и непорочных, начиная от многоопытных матрон до «пола нежного стыдливых херувимов» включительно. Он является в разные моменты их жизни: когда, например, они хотят замаскировать мысль, чувство, секретное желание или намерение, или когда им говорят о каком-нибудь чужом грешке, который и за ними водится, или когда надо выразить кому-нибудь участие, а участия нет, и т.д.

Тогда взгляд становится стекловидным, точно прозрачным; глазная влага, выразительница психических процессов, куда-то исчезает — и взгляд ничего не говорит, — становится, как я выше назвал, загадочным, или, если угодно, дипломатическим. Назвать его фальшивым не хочу: это грубо против милых дам». (И.А. Гончаров. «Слуги старого века№)


***


«С вас хотят взять взятку — дайте; последствия вашего отказа могут быть жестоки. Вы хорошо не знаете ни этой взятки, ни как ее берут; так позвольте, я это вам поясню. Взятка взятке рознь: есть сельская, так сказать, пастушеская, аркадская взятка; берется она преимущественно произведениями природы и по стольку-то с рыла; — это еще не взятка. Бывает промышленная взятка; берется она с барыша, подряда, наследства, словом, приобретения, основана она на аксиоме — возлюби ближнего твоего, как и самого себя; приобрел — так поделись. — Ну и это еще не взятка. Но бывает уголовная или капканная взятка, — она берется до истощения, догола! Производится она по началам и теории Стеньки Разина и Соловья Разбойника; совершается она под сению и тению дремучего леса законов, помощию и средством капканов, волчьих ям и удилищ правосудия, расставляемых по полю деятельности человеческой, и в эти-то ямы попадают без различия пола, возраста и звания, ума и неразумия, старый и малый, богатый и сирый… Такую капканную взятку хотят теперь взять с вас; в такую волчью яму судопроизводства загоняют теперь вашу дочь. Откупитесь! Ради Бога, откупитесь!.. С вас хотят взять деньги — дайте! С вас их будут драть — давайте!..» (А.В. Сухово-Кобылин. «Дело», 1861)


***


Сергей Михалков в «Крокодиле» (1947):


Американский Доллар важный,

Который нынче лезет всем взаём,

Однажды

С советским встретился Рублём

И ну куражиться, и ну вовсю хвалиться:

«Передо мной трепещет род людской!

Открыты для меня все двери, все границы!

Министры, и купцы, и прочих званий лица

Спешат ко мне с протянутой рукой.

Я всё могу купить, чего не пожелаю.

Одних я жалую, других казнить велю,

Я видел Грецию, я побывал в Китае…

Сравниться ли со мной какому-то Рублю?!»

«А я с тобой не думаю равняться!

— Советский новый Рубль сказал ему в ответ. —

Я знаю, кто ты есть, и, если уж признаться,

Что из того, что ты объездил свет?

Тебе в любой стране довольно объявиться,

Как по твоим следам нужда и смерть идут;

За чёрные дела тебя берут убийцы,

Торговцы родиной тебя в карман кладут.

А я народный Рубль, и я в руках народа,

Который строит мир и к миру мир зовёт,

И Доллару назло я крепну год от года,

А ну, посторонись: Советский Рубль идёт!


Почему современные пропагондоны не берут на вооружение тексты советских изданий 1947–1952 гг.?


***


Есть известные фото (1946): на первом Эренбург, Федин и Леонов сидят рядышком на диване с трубками и лауреатскими значками (можно только вообразить, насколько соседство им было приятно), на втором уже не сидят, а стоят, без трубок и с Тихоновым, у гроба Жданова. Прелесть!


***


Перечитывая сейчас вещи Эренбурга 20-х («Рвач», «В проточном переулке», «Лазик»), понял, что если и был в нашей прозе тех лет достойный ученик Достоевского, то это отнюдь не Леонов, а Илья Григорьевич. «Вор» же (1927) просто сдёрнут с «Рвача» (1924).


***


Молодых прозаиков 20-х годов одолевала общая болезнь, кажется, названная позднее ритмизацией. Ещё такую прозу назвали орнаментальной. Считалось, что в её начале были Андрей Белый, Ремизов и Замятин. Наверное.

Ей-богу, заразная болезнь, по себе знаю. Я уж вспоминал как-то, как с другом Илюшей, предаваясь в юные годы графоманству, мы заболели ей, уж очень легко было впасть в тот удалой ритм, которым писали тридцатилетние Федин, Леонов, Вс. Иванов и порой даже Эренбург, которых, а конечно, не Белого и Ремизова, мы начитались уже в свое, то есть начала 60-х, время.

Заглянув по этому поводу в Сеть, я наткнулся на, вот, например:

«Классические (экзаменационные!) примеры оранаментальной прозы — «Белая гвардия» Булгакова, вся проза Андрея Белого (художественная автобиография «Котик Летаев», роман «Москва», «Кубок метелей. Четвёртая симфония» и др.), публицистика Александра Блока, «Голый год» Б. Пильняка, «Зависть» Ю. Олеши».

Нет, пусть я останусь очень неученым человеком, но буду убеждён: у «Белой гвардии» нет ничего общего с «Завистью», как и у Блока с Пильняком.

А беда «ритма» в том, что лишает слово индивидуальности.

«Крепкий дух идет от лабазов канатных. В знойный день отворены широкие двери лабазные, как каретник перед закладкой. Сидят в лабазах бабы пахучие, щиплют быстрыми пальцами чалки прелые, громоздят круг себя вороха пакли. А у самых ворот лабазных, на табуретках крашеных распустили животы почтеннейшие, именитые степенства гильдейские. Из-под масляных жилеток полы сатиновых рубах выпущены: известно, что срамно носить прореху неприкрытою. Сидят степенства, слушают, как стрижи оголтело свистят над соборным куполом, слушают стрижей, млеют вместе с разморенной площадью, а больше ничем не занимаются». (Конст. Федин. Анна Тимофевна, 1923).

«Прикатил на Казанскую парень молодой из Москвы к себе на село, именем — Егор Брыкин, званьем — торгаш. На Толкучем в Москве ларь у него, а в ларе всякие капризы, всякому степенству в украшенье либо в обиход: и кольца, и брошки, и чайные ложки, и ленты, и тесемки, и носовые платки… Купечествовал парень потихоньку, горланил из ларя в три медных горла, строил планы, деньгу копил, себя не щадя, и полным шагом к своей зенитной точке шел. Про него и знали на Толкучем: у Брыкина глаз косой, но меткий, много видит; у Брыкина прием цепкий, а тонкие губы хватки, великими делами отметит себя Егорка на земле». (Леонид Леонов. Барсуки, 1924)

Секрет же прост: ставь сказуемое в конец фразы, и вроде как не просто пишешь, а сказываешь.


***


«Простая случайность или неразгаданная закономерность: 1899-й — год рождения трёх крупнейших писателей ХХ века: В. Набокова, А. Платонова, Л. Леонова» — так торжественно начинаются то ли воспоминания, то ли юбилейная ода критика Инны Ростовцевой в «Литературной России», 2019, № 20). Правда, иной читатель вспомнит, что эта же дата ещё и Юрия Олеши.

Далее узнаём, что «жизнь приносила свидетельства всевозрастающего интереса к личности и слову Леонова», что «мир хочет знать Леонова», но, вспомнив про возраст критика, уже не удивляешься неумеренности её восторгов, реанимации сказок о бескорыстности музы очень оборотистого в жизни писателя, о его гонимости и «смертельных опасностях, которые ему постоянно грозили».

За попытками (апологетическая книга З. Прилепина в ЖЗЛ и др.) реанимировать из советских классиков именно Леонова стоит политика.


***


Не раз задерживался на одной претензии Твардовского Эренбургу по тексту рукописи «Люди, годы, жизнь».

Сначала Эренбург: «Двадцать четвертого апреля я сидел и писал четырнадцатую главу третьей части, когда мне позвонили из секретариата Сталина, сказали, чтобы я набрал такой-то номер: «С вами будет разговаривать товарищ Сталин».

Ирина поспешно увела своих пуделей, которые не ко времени начали играть и лаять».

Твардовский: «Фраза насчет собак в момент телефонного звонка от Сталина, согласитесь, весьма нехороша. Заодно замечу, что для огромного количества читателей ваши собаки (комнатные) в представлении народном — признак барства, и это предубеждение так глубоко, что, по-моему, не следовало бы его «эпатировать».

Вряд ли Александр Трифонович заподозрил Илью Григорьевича в выдумке. Да нет, не возможны ни подозрения, ни выдумка. Но легко вообразить усмешку писателя, когда он вспомнил обстоятельства звонка. И написал, как было.

От непосредственности?

Уж в чём, в чём, но в ней Эренбурга не заподозрить. Написал, как было, и, конечно, мог предположить недоумённую реакцию любого советского редактора: зачем сообщать о собачьем лае при звонке вождя? Но вот то, что Твардовского рассердит само наличие в доме собак, думаю, вообразить был не состоянии.

И ведь «социологически» редактор прав: раздражены будут читатели, да и не только шестидесятых. Но, ссылаясь на «представление народное», Твардовский выражает и собственное представление о домашних собаках как барстве.



Журнал "Урал" 2020 г. № 1

https://magazines.gorky.media/ural/2020/1/zapyataya-2-2.html

завтрак аристократа

И.Носкова Турция против Крыма 1 апреля 2021 г.

Хроника противостояния 1876 года, грозившего турецким десантом


Современные российско-турецкие отношения сродни качелям: от доброжелательных до ультимативных. Но ясно одно: с этим соседом России надо держать ухо востро. История дает тому немало примеров - только официальных русско-турецких войн было больше десятка... Война 1877-1878 гг. имела свою кровавую предисторию.
Д. Гюдженов. Собрание Оборище. 1876 г. Болгары готовят восстание против турок.
Д. Гюдженов. Собрание Оборище. 1876 г. Болгары готовят восстание против турок.



23 мая 1876 г. в Болгарии было подавлено крупное восстание, вошедшее в историю страны как Апрельское и считавшееся кульминацией болгарского национально-освободительного движения против османского ига. Турки жестоко расправились с повстанцами. По разным источникам, за месяц в ходе восстания на территории современной Болгарии погибло от 25 до 50 тысяч славян.

Несмотря на поражение, Апрельское восстание всерьез поколебало турецкое феодальное господство в Болгарии и заставило мировое сообщество задуматься о трагическом положении ее православных жителей. И если рядовой европейский обыватель слабо представлял проблемы болгар, то в России национально-освободительная борьба балканских народов нашла отклик в сердцах сотен тысяч русских людей.

Схема крепости Керчь в районе мыса Ак-Бурун по состоянию на конец XIX в.



Крым поддержал балканских славян

Особенно напряженной в 1876 г. была обстановка в Крыму. Кровавое восстание здесь обсуждали повсеместно: на рынках, в торговых лавках, кофейнях и отелях. Подобно столичной прессе, на первых полосах крымские газеты помещали новости с Балкан. Почти во всех крупных городах Таврической губернии проходили благотворительные мероприятия по сбору средств для братьев-христиан. К примеру, в мае 1876 г. в Симферополе во время детского домашнего спектакля было собрано и отправлено детям славянских семей Балканского полуострова 29 рублей. А заключенные Симферопольского исправительного отделения "уделили из своего трудового заработка 18 рублей 50 копеек"1.

В конце апреля по Крыму пронесся слух о планировавшемся турецком десанте на приморское побережье, высадку которого разрабатывал адмирал Гобарт-паша. За основу стамбульские военные стратеги брали опыт взятия Ялты и Алушты в ходе турецкого десанта летом 1774 г., когда немногочисленные русские отряды из-за отсутствия промежуточных постов на Южном берегу Крыма были отрезаны неприятелем. Ситуацию усложняли и отдельные вооруженные выступления местного крымско-татарского населения.

В фонде Таврического гражданского губернатора в Государственном архиве Республики Крым сохранилась секретная переписка губернских властей с военными о строительстве фортификаций на прибрежных территориях и планы эвакуации казенного имущества. Сохранилась и информация полицейского департамента о турецких шпионах, которые всё чаще перебирались на территорию полуострова под видом рыбаков и массовой скупки оружия в местных магазинах. Благодаря нескольким архивным делам сегодня можно подробно воссоздать картину обстановки и изучить меры безопасности, предпринимавшиеся губернскими властями.

Малый Ливадийский дворец - резиденция императора Александра II в конце XIX в.



Усиление бдительности

Весть о готовящемся турецком десанте в первую очередь подорвала будущий курортный сезон, первый после введения в эксплуатацию в 1875 г. Лозово-Севастопольской железной дороги. Строительство новой магистрали способствовало большим инвестициям в инфраструктуру Южнобережья. В Ялте был построен новый водопровод, новые пансионы, доходные дома и гостиницы. Благодаря их появлению за 6 лет (1869-1875 гг.) удалось увеличить количество мест для отдыхающих в 10 раз (с 200 до 2000). Однако в результате паники владельцы новых курортных объектов уже в начале сезона сильно пострадали. "В памяти ещё была свежа Крымская война. Приезжая публика, нанимая за большие деньги экипажи, спешно уезжала в Симферополь и Севастополь"2.

Тревожное состояние в крымском обществе было вызвано не только угрозой десантной операции османов на побережье, но и возможных бомбардировок приморских городов со стороны броненосцев противника. Поэтому летом русское командование начало подготовку противодесантной обороны Черноморского побережья и введения режима безопасности. 26 июля 1876 г. по распоряжению военного министра Дмитрия Милютина были приняты решительные меры о запрете турецким рыбакам ловить рыбу вблизи крымского побережья, а рыболовецким судам запрещалось подходить к берегу. Высадка разрешалась только в городах Керчи, Ялте, Феодосии и Евпатории, где были таможенные и полицейские учреждения.

Пограничная и таможенная стражи вели круглосуточное наблюдение по всему побережью от Феодосии до Херсонеса, а в подкрепление ей по распоряжению Временного военного генерал-губернатора были задействованы рота севастопольского гарнизона и солдаты 52-го пехотного Виленского полка Русской императорской армии, дислоцировавшегося в Феодосии.

Береговая 9-дюймовая пушка образца 1867 г.



Оборонительные планы

К лету 1876 г. были полностью закончены работы на оборонительных сооружениях в Керченской крепости (бывший форт "Тотлебен"). Ее береговое вооружение включало: 11-дюймовых пушек - 15; 9-дюймовых пушек - 12; 8-дюймовых пушек - 33; 24-фунтовых пушек - 19; 6-дюймовых нарезных мортир, заряжаемых с дула, - 20. Все береговые орудия были новыми, изготовления 1867-1876 гг., лучшей в мире прусской системы (образца 1867 г.), за исключением 6-дюймовых мортир, заряжаемых с дула. Кроме них в каждой крепости было еще несколько десятков 12-фунтовых (122-мм) крепостных пушек, 9- и 4-фунтовых полевых пушек, гладкоствольных мортир и т.п.3 В случае войны в Керченском проливе планировалось выставить минное заграждение для турецких броненосцев и максимально укрепить южную часть косы Тузла, которая находилась вне досягаемости крепостных орудий.

В начале октября 1876 г. строительство оборонительных сооружений началось во всех приморских городах Крыма, и в первую очередь в Севастополе. В конце месяца здесь на Северной стороне стояли четыре 9-дюймовые пушки, четыре 24-фунтовые пушки и шесть 6-дюймовых мортир. На Южной стороне: восемь 9-дюймовых пушек, шесть 24-фунтовых пушек и четырнадцать 6-дюймовых мортир4.

Среди мер по подготовке к войне также значилось строительство временных военных построек в приморских городах полуострова, быстрый созыв всех отпускников воинских чинов, строительство маяков и наблюдательных пунк-тов. При этом командующий войсками Одесского военного округа просил у Таврического губернатора о безвозмездном отпуске самых дешевых стройматериалов. Но получил отказ. Власти губернии с опасением смотрели на будущие военные действия на полуострове, поскольку в 1875-1876 гг. в степных районах из-за неурожая наблюдался голод. В "значительной мере прекратились торгово-промышленные и земледельческие операции, что повлекло за собой лишение рабочего, ремесленного и земледельческого классов всяческих заработков, а сами города Евпатории и Феодосии представляли собой печальную картину опустения"5.

Император Александр II.



Турецкий разведотряд

В конце лета 1876 г. на случай военных действий был разработан план эвакуации казенного имущества Феодосийского и Евпаторийского уездов в район Перекопа. При его разработке учитывался печальный опыт Крымской войны и мгновенное занятие войсками противника гг. Евпатории, Керчи, Саки и т. д.

Среди экстренных мер - контроль всех горно-лесных дорог на Южном берегу Крыма. Поводом для этого послужил инцидент в деревне Кучук-Узень 19 июня 1876 г.. Тогда местные жители заметили вооруженных ружьями и пистолетами 12 турок, которые собирали отряд из числа местных крымских татар. В деревню выехал Ялтинский уездный исправник с полицейскими. Однако турки уже успели отплыть на лодке от берега. По словам местных жителей, они вербовали в специальный отряд для отправки на Балканы. Группу турок в Кучук-Узени вовремя заметил местный житель, который и сообщил в полицию. После этого случая вышло новое распоряжение, по которому для "всех мусульман, приезжающих в Крым и вызывающих подозрение, был установлен особый контроль. В случае наличия подозрительных лиц - необходимо их задержать на сутки на таможне и сразу же подать информацию в МВД для дальнейших указаний, однако действовать при этом с полной осторожностью"6.

Один из первых броненосцев береговой обороны Черноморского флота - артиллерийская плавучая батарея (поповка) Новгород, спущенная на воду 21 мая 1873 г.



Миссия тайного советника Решетилова

Еще одна тенденция, характерная для тревожного лета 1876 г., - участившиеся покупки оружия в торговых лавках Симферополя крымско-татарским населением. Так, 24 сентября Симферопольский полицмейстер секретно докладывал таврическому губернатору: "в июле-августе крымские татары начали активно скупать револьверы с пулями и патронами с неизвестной целью". Такие случаи наблюдались в трех крупных торговых лавках города, где продавалось оружие. По словам продавцов, повышенного спроса ранее никогда не было, а массовая покупка оружия (в среднем по 30-50 револьверов в месяц и до 1,5 тысячи патронов к ним) наблюдалась с мая 1876 г..

Из Петербурга для расследования дела был вызван агент III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, тайный советник А. Решетилов. При беседе с покупателями оружия оказалось, что действительно все они были из числа крымских татар. На вопрос, для какой цели приобреталось оружие, одни молчали, другие говорили, что покупали "в целях безопасности в связи с беспокойной обстановкой на Балканах", а третьи утверждали, что "оружие приобреталось для стрельбы по воробьям в огороде, которые постоянно клюют виноград"7.

Еще одной задачей миссии агента А. Решетилова было "определение обстановки, царящей в губернии". Тайный советник владел крымско-татарским языком и для определения обстановки он обошел несколько кофейных заведений, где собирались преимущественно крымские татары, и тщательно прислушивался к их разговорам. Однако, как писал гость из столицы в своем подробном отчете, ничего подозрительного он не услышал. "Все разговоры касались торговли, с/х производства. Состояние крымских татар было на редкость спокойное".8

Генерал-адъютант Н.П. Игнатьев - российский посол в Турции.



Император с народом!

В начале августа в Крыму было расквартировано около 300 казаков, прибывших из Одессы, а также солдаты 13-й пехотной дивизии. За все мероприятия по подготовке к войне отвечал Одесский временный военный генерал-губернатор, который вел постоянную секретную переписку со столичным военным ведомством и таврическим губернатором. Именно по его приказу были расквартированы в прибрежных городах и поселках солдаты дислоцированного в Крыму Виленского полка, а также севастопольская рота солдат.

Присутствие солдат постоянно вызывало тревогу у местного населения. Однако после приезда на отдых в Ливадию императорской семьи градус волнения в крымском обществе стал снижаться. Именно в южнобережную Ливадию летом 1876 г. переместился центр политической жизни страны. В имении императора формировалась балканская политика России, отсюда Александр II руководил переговорами в Константинополе российского посла в Турции генерал-адъютанта Н.П. Игнатьева и проводил важнейшие совещания с канцлером князем А.М. Горчаковым. Сюда на встречу с императором приезжали английский и румынский послы, представители славянских комитетов.

Осенью 1876 г. уже стало очевидно: война с турками неизбежна. 12 октября в Ливадии император принимает решение о подготовке к мобилизации дивизий нескольких военных округов, а спустя неделю из Крыма уже прозвучало грозное предупреждение Порте: "если последняя не прекратит военные действия против Сербии, то дипломатические отношения России с Турцией будут прерваны"9.

Царское имение тщательно готовилось к военному положению, объявленному по Южнобережью. Все здания охранялись усиленными нарядами солдат 51-го пехотного Литовского полка, служащих, владевших огнестрельным оружием, снабдили винтовками; было организовано круглосуточное наблюдение за движением судов по Черному морю10.

***

Однако ситуация 1774 г. не повторилась, десант противника на этот раз обошел крымское побережье. Созданная русскими моряками противодесантная оборона полуострова, а также система защиты баз и портов на побережье между устьем Дуная и Керчью была настолько эффективной, что турецкий флот даже не попытался их атаковать. Уже после начала войны, 29 апреля 1877 г., десант был высажен на восточном побережье Черного моря - возле селения Гудаута. Тем не менее фортификационные укрепления на крымском побережье были настолько грамотно спроектированы, что пригодились и во время морских боев с немцами в годы Первой мировой войны, и в период Великой Отечественной войны.

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА



Д. Милютин: "Вооруженные турки начинают уже открыто нападать на жителей"

Из дневника генерала-фельдмаршала, жившего в тот период в Крыму:

22 июля 1876 года. Четверг. ...Однако ж поневоле, увлекшись приятельским разговором, не мог сам не сетовать на полное расстройство нашей административной машины, на непростительную апатию и бездействие правительства, в общей его совокупности. Приведу маленький образчик: на южном берегу Крыма давно уже жалуются на то, что под предлогом ловли рыбы и специально дельфинов турецкие промышленники нахально пристают к берегу, выходят на взморье и распоряжаются как у себя дома. В прошлом году и в нынешнем бывали даже примеры насилий и грабежей. Ровно год тому назад, возвратившись из Крыма, я докладывал самому Государю о тамошнем бессилии русских властей... Теперь же вдруг встрепенулись... вооруженные турки начинают уже открыто нападать на жителей. ...Все разом обращаются к военному министру и заявляют о необходимости военных мер к охранению берега.

7 октября 1876 года. Четверг. Вчера провел весь день в Симеисе, сделал большую прогулку в Алупку; вечером посетил нас сосед, князь С.М. Воронцов (светлейший князь, генерал-лейтенант, генерал-адъютант; командир 10-го армейского корпуса; сын генерал-фельдмаршала князя М.С. Воронцова. - Ред.). Много толковали о том, что делать обитателям южного берега в случае войны: кто советовал теперь же убираться поживу-поздорову, кто - замуровать окна и двери дома и т.д. Жена моя решительно объявила, что останется на месте, и для ограждения дома от хищничества просила только оружия для своей прислуги и рабочих.

24 октября 1876 года. Воскресенье. Семья моя, не разделяя общей паники, решилась остаться в Крыму на все время мобилизации войск, несмотря на то что в продолжение этого времени пассажирское движение по железной дороге будет прервано. Не полагаясь на полицейскую охрану, послал я в Симеис на всякий случай несколько ружей и револьверов...

1. Улунян А.А. Апрельское восстание 1876 года в Болгарии и Россия. М., 1978. С. 168.

2. Никаноркин А. Жить не старея. Симферополь, 1959. С. 34.

3. Широкорад А.Б. Русско-турецкие войны 1676-1918 гг. Минск, 2000. С. 568.

4. Там же.

5. Государственный архив Республики Крым. Ф. 26. Оп. 2. Д. 957. Л. 1-2.

6. Там же. Д. 899. Л. 18-19.

7. Там же. Л. 23.

8. Там же.

9. Калинин Н., Земляниченко М. Романовы и Крым. Симферополь, 2011. С. 80.

10. Там же. С. 81.


https://rg.ru/2021/03/30/turciia-protiv-kryma-hronika-protivostoianiia-1876-goda.html

завтрак аристократа

Олег Звонков Мопассан и водитель Волга Рассказы - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2631690.html и далее в архиве



Дыра

В нашем подъезде в последнее время какие-то проблемы с холодной водой. Сгнил стояк — проржавевшая насквозь труба местами полопалась и течёт.

Началось с нижних этажей. Поразбивали у них стену — а труба эта как раз за унитазом; там шахта — неширокая, в полметра шахта; а в ней — труба. Так вот: пробили стену, ставят хомуты. Сначала внизу, а потом и до моего восьмого добрались. Пришли из ЖЭКа три жлоба, выбили в стене за моим унитазом пару кирпичей, поставили на эту ржавую трубу хомут и свалили.

Теперь, если заходишь, к примеру, помочиться — стоишь, поливаешь и, хочешь-нехочешь, а смотришь всё равно как раз в эту дыру (я первое время вообще боялся, что оттуда крысы полезут).

Или сидишь с книжечкой или журнальчиком каким в домашней библиотеке (как сказал кто-то из великих: «каждый знает, где в современной квартире домашняя библиотека»), а в затылок тебе дышит каким-то подвальным холодком дыра.

В общем, хорошего мало.

Да, и акустика, конечно — как кто перданёт, так дыра гудит на все девять этажей.

И вот как-то раз вечерком сижу я, книжечку листаю, а тут то такое? Что за звуки? Короче, кто-то из соседей трахается. В ванной. Ха! А полдома слушает.

Он дышит, сопит, она стонет — всё как надо.

И так ну не то чтоб ежедневно это стало повторяться, но довольно регулярно.

Поначалу это забавляло, а потом надоело. Не от хорошей же жизни люди в ванной комнате этим делом занимаются. Квартиры

однокомнатные — может, ребенок спит… да мало ли…

А в ванной… Да, экзотично, но очень неудобно. В таком случае — если негде — лучше уж на кухне.

На столе.

Хотя мужику-то пофиг, какая разница где — встал сзади, руки на бёдра и натягивай. А вот женщине — точно неудобно. Сначала она упирается руками в край ванны, потом, в процессе, ладони немного потеют, скользят, она нагибается ниже и опирается на локти; но в таком положении, видимо, руки устают, она ложится на плечо, потом опять пытается крепко упереться руками… При этом ванна издаёт характерные и не очень-то приятные звуки — что-то среднее между скрипом, визгом, стоном и гулким гудением; под ногами что-то хрустит — где-то плитка отскочила; ванна постукивает о стену; он ритмично, шумно сопит; она сначала сдерживается, иногда что-нибудь говорит (подожди, давай, быстрее), а потом взрывается — из дыры раздаются громкие стоны и подвывания.

В такие моменты меня переполняет щенячий какой-то восторг и непреодолимое желание громко погавкать прямо туда — в дыру.

Послание

Что-то последнее время много работы, и домой я возвращаюсь довольно поздно. Электрички в метро ездят реже — приходится стоять, ждать. Вот стою. Жду.

И подходит один мой корефан с совершенно сюрной фамилией — Денежка. Он такой — немножко меня ниже ростом, на плече рюкзак… Ну, что ещё… Книгу держит. И держит так — палец засунул между страниц, вроде как закладка.

Я его окликнул.

Он, типа — во! Классно что тебя встретил. Вот книгу, говорит, купил, Воннегута.

Я посмотрел — да, я такой и не видел.

Ну, говорит, я и сам такой не видел раньше. Последнее, мол, издание.

Мне Воннегут нравится, хотя я и не много его читал. Я посмотрел книгу. Да, прикольно.

А Денежка грит — подожди, вот здесь классно.

Раскрыл книгу, полистал, прочитал пару строк, потом сказал, что что-то забыл, что есть дела, что надо вернуться, и ушёл.

Меня это впечатлило.

Нет, меня это потрясло просто.

Чувак зашёл в метро, заплатил денег (копейки, но всё же — сам акт), как бы совершенно случайно попался мне навстречу, раскрыл книгу, зачитал мне пару строк, захлопнул книгу и вышел с другой стороны платформы.

И я подумал — да это же просто Послание мне. Мессадж!

Еду я домой, значит, ну… Офигевший, короче.

А потом думаю — а что он мне там читал-то?

Не помню.

Забыл!

Забыл, блин!!!

2 мальчика

Они зашли в вагон метро не помню уже на какой станции, но перегон был довольно длинный.

Прошли через весь вагон.

— Христа ради.

Подайте сколько можете.

— Спасибо.

Спасибочки.

Дошли до последней двери, встали.

Как раз напротив меня.

Один мальчик что-то стих сразу, вроде как прикемарил. А другой был несколько поживее. Постоял-постоял (а ехать ещё довольно долго), стал гримасничать в стекло двери. Вот, думаю, дети, мол, и есть дети, ему бы поиграть. А он сложил ручонки лодочкой, глаза потупил, губами шевелит, бесшумно шепчет что-то. Потом — нет, не так, по-другому! — жалостливо взглянул в своё отражение, руки ломает. Нет, не так. Взгляд кроткий, шепчет губами, руку тянет в стекло. Репетирует.

Разные вкусы

— А что, бубликов нет у вас? — спросил я.

— Разобрали уже, — ответила добротного вида тётечка.

Я перед перерывом обычно выхожу и здесь покупаю какие-нибудь бублики или булочки к чаю.

— А вот слоечки с творогом хорошие, а вот…

Этот лоток стоит в переходе метро на Советской, у самой лестницы в сторону Детского Мира.

Есть такой тип женщин, который мне категорически не нравится. Не знаю — не нравится, и всё. У них чёрные волосы, нос такой горбатый, глубоко посаженные чёрные глаза, и они почему-то очень сильно их наводят чем-то размазанным и чёрным. Такой тип довольно распространён на Украине — и в Харькове, конечно, встречается.

Вот такая женщина прошла у меня из-за спины, когда я стоял в переходе метро на Советской и покупал булочки, и вверх пошла по лестнице.

Чем они мажут глаза, непонятно. За километр видно. Вот так мне очень не нравится.

А ещё у этой дамы была, без шуток, просто очень огромная задница, которую к тому же она как-то отклячивала.

За ней шёл мужик… Ну, видок! Он, не отрывая взгляда, не моргая, в упор смотрел на эту её огромную заднищу. Казалось, вот-вот с оттопыренной нижней губы закаплет слюна. И вообще лицо его было каким-то несколько верблюжьим.

Очевидно, ему нравятся такие женщины.

ДиКаприо

У Светы есть подружка Оля, которая, посмотрев фильм Титаник, припала что-то на ДиКаприо и решила пересмотреть все фильмы, где тот играет — и Свету подбила на это.

Первый фильм (после Титаника, конечно), который они нашли в прокате — Что Гложет Гилберта Грейпа. Свете фильм понравился (хороший фильм, в самом деле), и Гилберта этого играет Джонни Депп, а ей Джонни Депп нравится больше ДиКаприо, так что эта затея с просмотрами фильмов стала ей как-то даже по душе. А Оля, как увидела, что ДиКаприо играет какого-то дурачка Арни, обиделась.

Второй фильм, который они достали — Полное Затмение. ДиКаприо играл гомосексуалиста Рембо, к тому же явно ненормального, и Оле это тоже не понравилось.

Третий — Жизнь Этого Парня. Отличный фильм, советую. Оля решила, что так себе, но уже лучше.

Четвёртый — Комната Марвина. Ну, теперь уже вся семейка ненормальная какая-то. Оля в лёгком трансе.

Пятый — Железная Маска. Вот от этого фильма ВСЕ были в трансе: придумать что-то более ерундовое, наверное, невозможно.

Шестой — Ромео + Джульетта. От этого фильма Света была в восторге. Оля тоже, но не очень.

Седьмой — Дневник Баскетболиста. Неожиданно фильм Оле понравился, и она смотрела его раз пять.

Восьмой — Быстрый И Мёртвый. Тут Оля чего-то расстроилась, потому что они вроде пересмотрели все фильмы с ДиКаприо.

Оказалось, нет. Нашли ещё один — Ядовитый Плющ. Сидели, два часа смотрели, ждали этого ДиКаприо. Хрен его знает — в титрах есть, в фильме нет.

Опять пошли по прокатам.

— Какие фильмы, — говорят, — есть с ДиКаприо?

Такие-такие, — в ответ.

— Видели.

— А вот ещё.

— Видели. А вот, может, какой-нибудь ещё есть?

— Есть один ещё.

— Какой?

Зубастики-3.

— ??? И кого же там может играть ДиКаприо? — спрашивает Оля.

— Кого-кого! Мальчика, которого напугал зубастик.

Я на днях посмотрел Быстрый И Мёртвый. Фильмец, конечно, так себе. Никогда не думал, что Шарон Стоун так похожа на ДиКаприо. Я думал — может, он ей сын. Или по фильму какие-нибудь брат с сестрой. Оказалось, нет. Но наши победили, само собой. Всё не так уж плохо. Никогда не видел такой дырки в голове от пули — и, по-моему, сквозь дырку в туловище солнце светить не может.

А Зубастики понравились дочке. Она их смотрит иногда.

Оля со Светой узнали, что есть ещё несколько фильмов, достать которые практически невозможно: Вечеринка Простреленной Ноги, французский Тысяча И Одна Ночь и Лакомство Дона. Последний, похоже, вообще никто не видел.

Конфетки II

Обычно я покупаю дочке какую-нибудь конфетку или другой какой пустячок.

Каждый день.

Прихожу с работы, только дверь открываю — она уже бежит:

— Здравствуй, папа!

Раньше она кричала ещё из комнаты: «Папа! Что ты мне купил?». Но что-то это мне не понравилось. И мы договорились на «здравствуй, папа».

Сегодня я долго выбирал, что бы ей купить. Купил пачечку конфеток: изюм в шоколаде. Думаю, вот доча обрадуется.

Прихожу, открываю дверь — а никто не бежит. Спят, что ли? Странно.

Свет горит.

Зашёл, смотрю — и вправду никого нет.

А точно! Сегодня же у Машки танцы.

Хотя она довольно длинная (не знаю, нужно ли это для танцев, но, в принципе, как будто не помешает), но ноги у неё тоже как сосиски. И как она там ими переставляет? Нужны ей эти танцы?

— И что это такое написано? — спросила Маша, когда пришла с танцев.

— Читай сама, — ответил я.

— Ага, я же не могу такими буквами читать, — она имеет в виду рукописные, не печатные.

Я ей прочитал:

— «Прихожу, открываю дверь — а никто не бежит. Спят, что ли? Странно».

— Клёво! «Прихожу, открываю дверь — а никто не бежит. Спят, что ли? Странно». (Как она так с ходу запомнила?) Клёво! А про кого это?

— Про тебя.

— Про меня!? — Она задумалась на пару секунд. — Не, я про меня не хочу. Нет, не хочу, вырви эту страницу.

— Почему это?

— Да мне не нравится. Давай лучше про Карлсона напиши.

— Зачем?

— Ну, хочется.

— Нет, не могу. Про Карлсона уже есть книга.

— Да. Жалко, правда? А ты тогда Карлсон II напиши. Будет здорово. «Малыш и Карлсон приходят, открывают дверь — а никто не бежит. Спят, что ли? Странно».

                                                                                                                                              1998—1999



Журнал "Союз Писателей" 2000 г. № 2


https://magazines.gorky.media/sp/2000/2/mopassan-i-voditel-volga.html