June 2nd, 2021

завтрак аристократа

Вероника Крашенинникова Узбекистан, сказка... 19.05.2021

Узбекистан, сказка...



Средний россиянин знает «солнечный Узбекистан» по кураге на рынке, трудовым мигрантам и по набору предубеждений: там «грязно, бедно, некультурно». Примерно так же западные обыватели думают о России: «серая, нищая, авторитарная». По приезде поражаются, что всё ровным счётом наоборот.

Но даже если ты вне предубеждений, поездка в Узбекистан приносит поток удивления и восхищения: поражаешься масштабу и грандиозности архитектуры, красоте и тонкости работ ремесленников, глубине культуры и цивилизации. Узбекистан сражает даже опытных путешественников – нигде ничего подобного не встречалось.

Удивительный сплав влияний разных эпох – персидских империй, греческого воздействия Александра Македонского, местного доарабского зороастризма, пришедшего в VIII веке ислама, снова персов, османов, монголов Чингисхана, Китая через Великий шёлковый путь, эмира Тимура (Тамерлана) и региональных ханств, каждого со своим колоритом. Из всего этого в 1860–1880-е годы Российская империя сложила Туркестан, а СССР вывел регион из феодализма в современный мир, спас Среднюю Азию от печальной участи Афганистана, дал республикам национальную идентичность.

Острая борьба за регион напрямую отразилась на культуре Узбекистана. Бухара впечатлит монохромной ажурностью мавзолея Саманидов IX–X веков – IX–X веков, друзья, вы не ослышались! – когда ислам ещё не вытеснил местный зороастризм. Минарет Калян – это уже мусульманский период, он возведён в 1127 году (!). В Самарканде захватит дух комплекс Регистан – на столь грандиозный масштаб способны только великие цивилизации.

Блеск форм и красок создаёт впечатление эпохи Возрождения. Местные правители соперничали друг с другом в строительстве самых красивых мечетей и медресе, символов могущества и науки. Да, вопреки представлениям, регион нёс в мир знания и просвещение – в те времена, когда в Европе царили тёмные века. Ибн Сина, он же Авиценна, – учёный, философ, врач, поэт и музыкант X–XI веков, был одержим исследовательским духом и жил во имя людей. Улугбек, внук Великого эмира Тимура, наряду с правлением занимался астрономией – открыл и описал 1018 звёзд в XV (!) веке; его пособием по астрономии пользовались тогда в обсерваториях Европы. Ну а цитаты Омара Хайяма ныне ставят в профиль в соцсетях все, кто хочет показать глубину и интеллектуальность своей натуры, – потому что сказать точнее и мудрее, чем он это сделал в XI веке, сегодня сложно.

История Узбекистана и Великого шёлкового пути завораживает европейцев, особенно французов и итальянцев. До пандемии они ехали в Узбекистан потоком, да и сейчас просачиваются. Гостиницы в Бухаре и Самарканде открылись впервые за год к майским праздникам в надежде на россиян – но ожидаемые гости пока не сориентировались. А зря.

Сегодняшний Ташкент – беломраморная столица с фонтанами, чистая, ухоженная, как Москва. За бизнес тут борются крупные державы от США через Германию и Турцию до Китая, Японии и Южной Кореи.

Рядом с нами удивительное богатство, и оно эффектнее, мощнее, чем многие европейские образцы. Подарите себе волшебную сказку, глубину восточной мудрости, культуры и цивилизации, помноженные на доброту и гостеприимство узбекистанцев.

И, конечно, задумываешься над тем, что надо усиливать наше взаимодействие во всех сферах. Добрый знак – старт проекта «Класс!» по дальнейшей популяризации русского языка в Узбекистане.



https://lgz.ru/article/20-6785-19-05-2021/uzbekistan-skazka-/

завтрак аристократа

Виктор МАРАХОВСКИЙ XXI век ждет своего строгого дворецкого 20.05.2021

Выбирая самых влиятельных культурных персонажей последнего, завершенного XX столетия, специалисты преимущественно предпочитают «образы великих переломов» и назначают в герои века то глубоко травмированного ветерана Первой мировой из романов «потерянного поколения», то персонажа кафкианского «Процесса», ставшего жертвой абсурдного левиафана системы, то даже рассказчика из романа и экранизации «Бойцовского клуба». В качестве альтернативы встречаются, напротив, злодеи — от Дракулы (роман известность получил благодаря экранизациям в 1920-е) до Дарта Вейдера.

Любопытно, кстати, что почти все назначаемые «персонажи века» являются в том или ином смысле анонимами, людьми толпы. То они демонстративно не носят имен. То носят, но, как персонаж «Мертвой зоны» Кинга, еще одного типичного романа XX столетия,— имеют имя толпы, вроде «Джонни Смит». То на них обезличивающий шлем, то на них чужой облик, то чужое лицо, как на Фантомасе.

Так вот: рискнем предположить, что если бы специалисты взялись изыскивать не что-нибудь оригинальное, а именно востребованное, то их выбор, возможно, пал бы на очень неожиданного персонажа.

По факту едва ли не самым влиятельным и востребованным культурным героем XX века стал дворецкий Дживс из 50-летней «несерьезной» саги Пелама Гренвилла Вудхауза — персонаж, за которого автору простили вообще все, включая даже абсолютно запретное для второй половины XX века сотрудничество с нацистами.

Популярность этого, «служебного» как бы, персонажа всегда была фоновой — и поэтому мало кто заметил, что он к концу ХХ и началу ХХI века превратился в настоящего культурного героя (в классическом смысле — в полубога, побеждающего хаос и устанавливающего космос, преобразовывающего бытие и устанавливающего/восстанавливающего законы среди беззакония).

Дживс Вудхауза — это аффектированная норма и аффектированное же знание. В сущности, он выступал в саге Вудхауза демиургом, резонером, отцовской фигурой и агентом здравого смысла, но в первую очередь культурным героем, наводящим порядок. Функцией Дживса изначально было принятие на себя очередной запутанной, основанной на глупостях и предрассудках проблемы инфантила, доставшегося ему на попечение, после чего гениальный («цитирующий Гомера, читающий Шекспира, Достоевского и великих русских») дворецкий перехватывал раз за разом джойстик и проходил со своим подопечным все самые сложные уровни.

Уровень признательности Дживсу от благодарного человечества выразился не только в количестве экранизаций, переводов и переизданий комической эпопеи, но и в увековечении его памяти уже в цифровом веке. Не случайно один из первых крупных поисковиков Ask.com изначально назывался Askjeeves.com — «Спросите у Дживса». А размеру и подробности статьи в «Википедии» о Дживсе, личности, никогда не существовавшей, может позавидовать большинство тех, кто действительно жил.

Смеем предположить, что востребованность такого рода культурного героя в XXI веке не уменьшилась, а возросла — благодаря тому, что сегодня запрос на инстанцию (человека, робота, организацию, идеологию), которая однозначно распределит для современника вопросы «что должно и чего не должно, как поступать и от чего воздержаться», куда выше, чем в минувшем столетии.

Минувшее столетие создавало, если смотреть из нашего века, зашкаливающе самостоятельные личности, смело бравшиеся преобразовывать мир, и для того, чтобы оттенить скромную гениальность такой самостоятельной личности-преобразователя Дживса, тому же Вудхаузу понадобился аффектированный взрослый ребенок, «кидалт», сорванец с лицензией на пьянство Вустер.

Но вот в чем вся штука: этот самый Дживс, в общем, действовал в мире, так сказать, «вечной культуры». Вечных ценностей, вечных человеческих слабостей, целей и устремлений. В мире, где все люди в конечном итоге женятся, выходят замуж, рожают детей, соблюдают приличия, заводят хобби, стремятся к богатству и власти, отбывают свое на церковных службах, оставляют и получают наследства и живут, в общих чертах повторяя биографии своих отцов и матерей, как те повторяли биографии своих.

Двадцатое столетие, вопреки видимости, не успело разнести вдребезги эту человеческую вечность — оно всего лишь играло с возможностями ее демократизации. Оно гадало, зачастую экспериментально: можно ли дать власть всем? Можно ли выделить из рода людского настоящих людей, которые наследуют мир, а остальных пустить в расход? Можно ли создать сверхчеловека? Можно ли властвовать над всеми людьми на основании одного общего алгоритма?

Все это казалось крайне революционным, но было в действительности всего лишь мелкой рябью на омуте настоящих перемен. Настоящие же перемены происходили в глубине социумов, управляемых экспериментирующими (или, напротив, консервативными и ретроидеалистичными) режимами. Постепенно, почти незаметно для большинства внешних наблюдателей:

• исчезала коллективная самоидентификация — сменяясь «коллективной идентичностью, приватизируемой индивидом», то есть деградируя от «мы, жители Кубинского Квартала, требуем осадить инспектора, который мешает нам проводить фестиваль румбы» до «я, идентифицирующий себя помимо прочего как кубинец, ощущаю угнетение со стороны белых коллег по дизайн-бюро в форме культурной апроприации ими румбы»;

• растворялись становые формы самоорганизации людей — от семей до профсоюзов;

• истаивали сами массовые социальные ситуации — на смену «миллиону работников Форда», сосредоточенным в городах одной страны, пришли условные «80 000 работников Форда», распыленные при том по разным географическим припискам.

Наконец, терминальная, ультимативная, конечная перемена случилась с такой сферой человеческой культурной жизни, как информация.

В некоторый момент такие ее разные воплощения, как книжка в твердой обложке, пресс-служба правительства, рекламная пауза, балагур-диджей из магнитолы, научный рецензируемый журнал и истошный антинаучный бред душевнобольных, а заодно обсуждение всего этого случайными толпами случайных людей, слились в одно гигантское головоногое и повисли над миром непрерывно шевелящейся исполинской массой, меняющей форму, цвет, лица и конечности.

Все это уничтожение прежней вечности и прежнего космоса (то есть иерархий общепринятых предпочтений, ценностей и явлений) готовилось, конечно, в двадцатом веке, но по-настоящему сдетонировало лишь в двадцать первом.

Все, что было очевидным 100 лет назад, перестало быть очевидным сегодня.

Тогда все собирались повторить путь своих родителей, жениться и нарожать детей — сегодня в передовых странах от 45 до 55 процентов людей в возрасте до 32 лет продолжают жить с родителями, а воспроизводство населения в большинстве государств упало ниже уровня простого замещения, кое-где (в благополучных странах!) приведя уже к арифметическому вымиранию.

Тогда все понимали необходимость отстаивать какие-нибудь службы в церкви (или отсиживать партсобрания) — сегодня церкви, партии и профсоюзы могут поспорить друг с другом, кто теряет своих адептов быстрее.

В XX столетии, времени тоталитарных и централизованных «культуропроводов», антипрививочников, плоскоземельцев и просто язычников было куда меньше, чем в гипервентилируемом обрывками и ошметками культуры XXI столетии.

Из этого мы можем сделать рискованный, но логичный вывод: всякая настоящая культура немного тоталитарна — в том смысле, что она иерархична. Всякая культура больше напоминает кристалл, чем газ.

И человек культурный — в первую очередь человек ограничений, направленных вовнутрь и вовне, чем человек бескрайней, не сдерживаемой свободы.

И есть основания полагать, что в ближайшее время самым востребованным культурным героем в жизни несколько одичавших индивидуумов станет некий новый строгий дворецкий. Тот, что объяснит, что прилично и неприлично носить, как отличить знания от бредового конфетти, какие слова непристойно употреблять даже на расстоянии в две тысячи километров и анонимно, какими знаниями позорно пренебрегать и каких суеверий следует стыдиться.

И тем самым восстановит космос культуры из хаоса свободы.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/332977-xxi-vek-zhdet-svoego-strogogo-dvoretskogo/

завтрак аристократа

Дм. Евстафьев Человек с ружьём и гаджетом 19.05.2021

Кто они, новые люди нового мира?


Человек с ружьём и гаджетом
Это они? Носители новых ценностей?


















Мы много говорим о новом мире, который вот-вот придёт на смену нынешнему, миру выморочной глобализации. Эту полудохлую лягушку ещё пытаются надуть через соломинку, но процесс «гальванизации глобализации» вряд ли имеет перспективы.

Новый мир неизбежен, но, чтобы он возник, должны прежде появиться «люди нового мира». Именно они становятся носителями новых идей и ценностей, их поначалу немного, они резко контрастируют с окружающими. Глядя на них с тихой ненавистью, обыватель постепенно дозревает, свыкается с мыслью, что навсегда уходит в прошлое привычный уютный мирок (а обыватель – существо сверхадаптивное, привыкает к чему угодно, и всякий мир, где он прижился, довольно скоро начинает казаться «уютным»).

Новые люди – непременный маркер нового мира. Да, далеко не все доживают до его триумфа, сгорая в ходе борьбы со старым. Некоторые встречают старость в разного рода «кооперативах политкаторжан» или провинциальных городках на улицах своего имени. Но именно они сделали когда-то приход нового мира идеологически (и, если хотите, психологически) неотвратимым. Они убеждают всех, что можно и нужно жить по-другому.

Кто эти люди в нашем новом мире, прорастающем через асфальт общества потребления? Ведь они наверняка уже здесь, ибо старый мир трещит по швам...

Понятно, кто был носителем идеологии прежнего мира поздней глобализации, в котором развитие виделось в неограниченном потреблении. Это был «его величество средний класс». Благоденствие среднего класса ставилось в центр глобального развития. Его формирование и последующее процветание считалось залогом вхождения России в мировую цивилизацию.

О кризисе постмодерна легче всего судить по изменению положения среднего класса. На Западе он прошёл путь от «протобуржуазии» к статусу «рантье потребления» и, что важнее, оказался допущен к социальным лифтам. Затем случился «великий раскол» середины 1990-х: на почти классических обывателей, живущих доступными кредитами, и «креативный класс», ставший авангардом постмодерна. В России отзвуком этого раскола (как обычно, уродливым, на то мы и кривое зеркало Запада) стали бесконечные разборки, кто может считаться людьми с прекрасными лицами, а кого либеральное политбюро исключит из этого списка. Но именно средний класс потреблял всё то, что можно было бы назвать социально необязательными технологиями. Они не нужны в текущей жизни, не соотносятся с профессиональным развитием и даже не слишком добавляют комфорта, но говорят о «продвинутости» пользователя, его месте в авангарде постмодерна. В своё время автора поразил стартап по распознаванию в компьютерных сетях мордочек кошечек. Есть примеры и ещё проще – многокамерные телефоны, круче фотоаппаратов. Или экраны, передающие больше оттенков цвета, чем способен воспринять глаз. Или помидор с запахом дыни, а шоколад – моркови. Ничего ужасного, но зачем?

Однако именно средний класс быстрее других социальных групп утрачивал связь с собственностью – главным признаком социального статуса в буржуазном обществе. Такая вот вышла загогулина.

Кстати, превращение «предпринимателя», несущего на себе риски от занятия коммерцией, в «бизнесмена», который «оптимизирует» налоги, релаксирует на далёких экзотических островах, но чуть что – стремится переложить риски на государство, тоже из этой же линейки трансформаций.

Ещё одна глубоко трагичная черта современности – бессмысленный смех постмодерна. Превращающего всё, в том числе и смерть, даже не в карнавал, а в перформанс по набору лайков. Лицами эпохи стали вечные хохотуны, среди которых стендап-комики – самая безобидная категория. За бессмысленным смехом постмодерна уже прячется даже не душевная пустота, там скрывается душевный ад. Смех постмодерна всегда был чёрным, недобрым, но сейчас он становится зловещим.

Вектор грядущих социальных трансформаций понятен: от безответственного, бессмысленного, опустошающего хохота к отрезвлению, осознанию сложности мира, его неопределённости, если хотите, рискованности. От человека смеющегося – к человеку познающему и преодолевающему. Но что у этого человека будет в душе – вопрос! Кто этот человек, осваивающий «великую пустошь», оставленную постмодерном? Пустошь иногда в прямом смысле слова. Достаточно проехаться мимо брошенных русских деревень, заросших борщевиком, мимо промышленных предприятий Средней Азии, погрузившихся в солончаки. Или взглянуть на пустые глазницы домиков, остовы заводов в сотнях городов деиндустриализированной Америки.

Этот человек будет жёстким, даже жестоким. Но какие будут у него цели? С какими мыслями он будет преобразовывать старый мир?

С теми, что он принесёт с собой из детства и юношества. Из нашего сегодняшнего мира. Ибо не бывает кроны без корней, как заметил Вадим Кожевников в своём недооценённом романе-шедевре позднесоветского времени, так и названном – «Корни и крона». Кстати, а почему сейчас не получаются крупные формы? Не получаются романы, но получаются посты в соцсетях... Нет ли сходства с позднесоветским периодом, когда «не заходили» в общественное сознание серьёзные, написанные «со знанием века» вещи. Не потому ли, что крона уже оторвалась от корней, от мира социокультурной «советскости», которая была частью умиравшей индустриальной глобальности? Умер СССР, довольно быстро закончились и «индустриальные» США вместе со своей культурой и искусством.

Задумаемся, а что в душе у тех, кого можно считать людьми нового мира? Ответ не так однозначен. Вы уверены, что из кривляющегося мира тиктокеров выйдут люди, способные построить «светлое будущее»? С чего бы? Ведь, возможно, это будет тик-токер, взявший в руки вместо смартфона огнестрел. А скорее то и другое. Ведь для них и то и другое, по сути, всего лишь гаджет. И кровь – почти бутафорская. Почти. И никакой романтики, только ужас перед просторами мира, вдруг оказавшимися больше, страшнее, сложнее и требовательнее, чем экран смартфона, подключённого к вайфаю в фалафельной. На фоне этой вооружённой безответственности с адом в душе, «комиссар в пыльном шлеме» выглядит не просто пристойно, но послом некоего «прекрасного далёка».

Мир бессмысленного хохота может породить только мир бессмысленного насилия, ибо и насилие, и хохот – различные проявления человеческой социальной беспомощности, бессилия перед окружающим миром. Именно сгусток такой социальной бессмыслицы и бессилия пришёл однажды утром в школу Казани. Пришёл убивать. Просто так.

djoker450x300.jpg
Торжество бессмысленного вечного смеха (кадр из фильма «Джокер»)

Любое развитие требует усилия, а иногда и насилия, но усилия своего, а насилия – прежде всего над собой. Но ведь постмодерн (системы, где не надо никуда стремиться, где, если не хочешь работать, выдадут гарантированный доход на прожитие) исключал необходимость усилия над собой. Более того, предпринимавшие такие усилия быстро попадали в категорию «опасных оригиналов».

Но современный мир, опустошённый хохотом постмодерна, это ещё и мы. Те, кто считает, что деградирующие на наших глазах тиктокеры – это нормально. Кто не остановил человека с винтовкой, идущего по утренним улицам города. Кто не замечает ночной порностудии в элитном бизнес-центре. Кто отворачивается, видя, как соседский парнишка с задатками инженера подсел на разрушающую его психику компьютерную игру, а талантливый художник – на наркоту.

Мы, люди, которые ещё помнят, как оно было «на полном серьёзе». Мы, живущие надеждой, что всё рассосётся, мы дохохатывающие свой век.



https://lgz.ru/article/20-6785-19-05-2021/chelovek-s-ruzhyem-i-gadzhetom/

завтрак аристократа

Они были первыми: о чем Булгаков с Маяковским говорили за бильярдом

Владимир РАДЗИШЕВСКИЙ

20.05.2021

MAYAKOVSKY-BULGAKOV-1.jpeg



Нет ни одной фотографии, на которой рядом с Михаилом Булгаковым оказался бы Владимир Маяковский. Не было меж ними ни литературной близости, ни единомыслия, ни товарищества. И компании у них были разные. Но обоюдный интерес имелся, и считаться друг с другом им приходилось. Даже доводилось соперничать. А еще случались пересечения, о которых они сами едва ли догадывались.

В трудную минуту доброжелатели советовали Булгакову отказаться в покаянном письме от кровной связи с интеллигенцией, пообещать, что отныне он будет работать как преданный идее коммунизма писатель-попутчик. Но выставлять себя оборотнем, готовым переметнуться на позиции органически чуждой ему пролетарской идеологии, Михаил Афанасьевич не мог. А Маяковский яростно возмущался, когда его, ведущего поэта революции, третировали, записывая в спутники плетущихся в обозе стихотворцев-пролетариев:

Но кому я, к черту, попутчик!

Ни души

не шагает

рядом.

Полноценным пролетарским поэтом он считал себя самого, а вот самозваных — себе попутчиками.

Закончив поэму о Ленине, Владимир Владимирович читал ее в Кремле, на квартире у Льва Каменева, в то время одного из главных большевистских вождей, члена Политбюро ЦК и председателя Моссовета. И был горячо поддержан. А Булгаков, даже написав пьесу о Сталине, вызова в Кремль удостаивался лишь в своих шуточных застольных импровизациях:

«Мотоциклетка мчится — дззз!!! прямо на улицу Фурманова, — записывала за мужем Елена Сергеевна. — Дззз!! Звонок, и в нашей квартире появляется человек.

Человек: Булгаков? Велено вас доставить немедленно в Кремль!..

Мотоциклетка — дззз!!! и уже в Кремле! Миша входит в зал, а там сидят Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Ягода».

И за границу его не выпустили ни разу, тогда как Маяковский и в Америке побывал, и по Западной Европе колесил в свое удовольствие, мог запросто добыть визу и своим близким. К примеру, в начале 1930 года, когда Лиля Брик собралась вместе с мужем Осипом к матери в Лондон, выехать им не дали. Пролетарский поэт номер один пошел в Кремль к секретарю ЦК, кандидату в члены Политбюро Лазарю Кагановичу, а тот нажал на ОГПУ — и все тут же устроилось.

Кстати, слухи о том, будто Маяковскому несколькими месяцами ранее запретили съездить в Париж, где его дожидалась «невеста» Татьяна Яковлева, Лиля Юрьевна отметала начисто:

— Если бы ему самому отказали, как бы он стал просить за нас?

Да и представить невозможно, говорила она, какой вселенский скандал закатил бы Владимир Владимирович, если бы ему вдруг посмели воспрепятствовать. Ведь это была бы демонстрация недоверия со стороны власти.

Он же, в отличие от Михаила Афанасьевича, от этой власти себя не отделял: «Моя революция»; «Радуюсь я — / это / мой труд / вливается / в труд / моей республики»; «Моя / милиция / меня / бережет».

Маяковский был опорой власти и к себе требовал соответствующего отношения.

И если Главный репертуарный комитет всего лишь предлагал вычеркнуть отдельные реплики в его «Бане», то от Булгакова требовали капитальной переделки пьес, а затем все равно снимали их со сцены («Зойкина квартира», «Багровый остров», «Мольер») или вообще запрещали постановку («Бег», «Адам и Ева», «Блаженство», «Иван Васильевич», «Александр Пушкин», «Батум»). Тем не менее Маяковский возмущался:

Подмяв моих комедий глыбы,

сидит Главрепертком Гандурин.

— А вы ноктюрн

сыграть могли бы

на этой горьковской бандуре?

При этом, как видим, еще и стрелки переводил с ответственного советского чиновника Константина Гандурина на осевшего в Италии Максима Горького, с которым у поэта был давний конфликт. (Посмертная субординация не позволяла даже канонизированному Сталиным Маяковскому бросать тень на основоположника соцреализма. При публикации этой эпиграммы в Полном собрании сочинений бандура вместо «горьковской» стала «треснутой».)

На булгаковские «Дни Турбиных» поэта затащил однажды Павел Марков, заведовавший литературной частью Художественного. Но после третьего акта Маяковский сбежал. Он и так пересилил себя, переступив порог МХАТа, который тогда был ему особенно чужд и даже враждебен. Дал слабину лишь затем, чтобы с правом очевидца ругать заведомо неприемлемый «белогвардейский» спектакль. Собственные пьесы — и «Клопа», и «Баню» — он писал для соперничавшего с МХАТом Театра Мейерхольда.

Однако в Клубе театральных работников в Старопименовском переулке оба драматурга, Булгаков и Маяковский, как ни странно, в охотку сходились за бильярдом. Тогдашняя жена Михаила Афанасьевича Любовь Белозерская, наблюдая за ними, удивлялась, какие же они «разные». Булгаков, по ее словам, играл с «каменным замкнутым лицом». Но, бывало, после игры звонил домой и спрашивал, можно ли ему приехать вместе с Маяковским. А она непреклонно отвечала, что дома все есть, домработница приготовит ужин, сама же она уйдет ночевать к подруге.

Следующая жена Булгакова, Елена, тоже терпеть не могла Пролетарского Поэта и, подолгу зависая в бильярдной, так явно хотела, чтобы он проиграл, что от наваждения кий у того в руках приплясывал. Недаром ее называли ведьмой.

А друг Михаила Булгакова Сергей Ермолинский запомнил, как игроки пикировались за бильярдным столом. Поймав противника на промахе, Маяковский принимался насмешничать:

— Турбинчики — это вещь! Разбогатеете окончательно на своих тетях Манях и дядях Ванях (выпад в сторону МХАТа с его чеховскими спектаклями), выстроите загородный дом и огромный собственный бильярд. Непременно навещу и потренирую.

— Какой уж там дом, — отмахивался визави и отвечал в тон. — О, Владимир Владимирович, и вам клопомор не поможет, смею уверить. Загородный дом с собственным бильярдом выстроит на наших с вами костях ваш Присыпкин.

— Абсолютно согласен, — примирительно басил Маяковский.

Олицетворявший в «Клопе» обывательщину Присыпкин, конечно же, ни первому, ни второму лично не угрожал. Реальная же опасность, особенно над Булгаковым, нависала тем временем неотвратимо.

Ему после десяти лет, отданных литературному труду, стал очевиден крах его писательства: роман «Белая гвардия» так полностью и не напечатан; прежние вещи («Дьяволиада», «Роковые яйца», «Собачье сердце» и др.) не переиздаются или не издаются вовсе; у новых — тем более шансов на публикацию нет; пьесы запрещены к постановке, среди них — драма «Бег», событийно продолжавшая «Дни Турбиных».

«Ужасен был удар, когда ее запретили, — вспоминала Белозерская. — Как будто в доме объявился покойник».

Уже и упоминания имени писателя не обходились в прессе без брани. В «Известиях» прозвучал призыв «ударить по булгаковщине». Спасти писателя, он был уверен, могло лишь чудо.

От крайнего отчаяния в конце марта 1930 года Булгаков написал письмо правительству. «Ныне я уничтожен», — констатировал автор. В СССР как писатель-сатирик по призванию он был немыслим. Но и на работу его не брали — даже подсобником в типографию. Впереди маячили «нищета, улица и гибель». И он просил либо отпустить его за границу, либо дать ему любую работу — от режиссера-лаборанта в Художественном театре до рабочего сцены.

Надежды на благоприятный ответ почти не оставалось. По сути, это письмо означало лишь отсроченное самоубийство. И револьвер у него был припасен.

Маяковский на этом фоне смотрелся в высшей степени победительно. Но пройдет две недели после булгаковского послания, и он покончит с собой. В день похорон, 17 апреля, во дворе Клуба писателей на улице Воровского (бывшей и нынешней Поварской), где трехдневное прощание близилось к завершению, Илья Ильф сфотографировал Булгакова между Валентином Катаевым и Юрием Олешей. Всех их несколько лет кормила сатирическая четвертая полоса в газете «Гудок». Олеша гордился этой работой, Булгаков вспоминал о ней с омерзением. На фото его шляпа надвинута на лоб так, что тень от полей заслоняет глаза. Что в них таится? Не исключено, мысль о револьвере...

На снимках похоронной процессии вся улица Воровского, сколько хватает глаз, плотно забита народом. Борис Ефимов говорил, что люди шли еще и по боковым переулкам. На следующий день, 18 апреля, начальник Секретного отдела ОГПУ Агранов читал донесение осведомителя «Арбузова»: «Шутники острят: «Клопы» заели, и «Баня» не спасла... Сейчас определенно говорят, что на очереди самоубийство Булгакова, который последние дни очень мрачно похаживал по Поварской». («Не хватало только эпидемии самоубийств!» — подумал наверняка Агранов.)

И в тот же день после обеда, едва Михаил Афанасьевич лег вздремнуть, из объятий сна его вырвал телефонный звонок. На проводе был Сталин. Поздоровавшись, он пообещал застигнутому врасплох собеседнику благоприятный ответ на его письмо. На этом разговор мог закончиться взаимными реверансами. Вдогонку тот или иной порученец предложил бы Булгакову ту или иную работу, и все на время бы утряслось. Но, по-видимому, вождь почувствовал, что может, аккуратно наседая, добиться, чтобы проситель сам отказался от эмиграции:

— А может быть, правда — отпустить вас за границу? Что — мы вам очень надоели?

И Булгаков ответил не то, что должен был, если бы хладнокровно взвесил варианты, а то, чего от него ожидали:

— Я очень много думал в последнее время — может ли русский писатель жить вне Родины. И мне кажется, что не может...

Мышеловка захлопнулась. Сталин был вправе мысленно себе поаплодировать. Теперь он предложил литератору место в Художественном театре. А чтобы закрепить договор, показать, что с его стороны все без обмана, пообещал со временем встретиться и поговорить. Только о чем они стали бы разговаривать — о свободе творчества, об отмене цензуры, отказе от репрессий? (Через четыре года Борис Пастернак в телефонном разговоре со Сталиным скажет, что хотел бы поговорить о жизни и смерти, а тот повесит трубку.)

И сколько бы Булгаков потом ни обращался наверх с жалобами и просьбами, сеанс черной магии не повторился.

Как бы там ни было, он бросил револьвер в пруд, кажется, возле Новодевичьего монастыря. Принятый в МХАТ на место режиссера писатель спасся от нищеты. Но в его положении в смысле творчества ничего не изменилось. И мысли о Маяковском возвращались вновь и вновь. В том же году прозаик набросал стихотворение «Похороны» (здесь пульсирует строчка о любовной лодке, разбившейся о быт, из предсмертного письма поэта-самоубийцы):

Почему твоя лодка брошена

Раньше времени на причал?

И уже в который раз Булгаков примерил на себя участь Маяковского:

В тот же миг подпольные крысы

Прекратят свой

флейтный свист,

Я уткнусь головой белобрысою

В недописанный лист.

От суицида его гарантированно спасла ранняя, на 49-м году, смерть. Сколько бы он прожил за границей — неизвестно. Сумел бы там вытянуть «Мастера и Маргариту»? Как знать. В СССР ему это удалось. И хотя автор до публикации не дожил, через четверть века роман был триумфально встречен читателями.

У Маяковского среди набросков к поэме «Во весь голос» есть строки об этом:

Бывает — выбросят,

не напечатав, не издав.

Но слово мчится, подтянув подпруги,

звенит века,

и подползают поезда

лизать поэзии мозолистые руки.

Сам Маяковский ни с чем подобным в советское время не сталкивался (цензура на его заветные вещи не посягала), но судьбу Булгакова предсказал верно.



https://portal-kultura.ru/articles/books/332976-oni-byli-pervymi-o-chem-bulgakov-s-mayakovskim-govorili-za-bilyardom/
завтрак аристократа

Г.Олтаржевский Большое путешествие: как канцлер Румянцев отдал свое собрание стране 29 мая 2021

ГДЕ ТЕПЕРЬ ХРАНЯТСЯ СОКРОВИЩА ЕГО КОЛЛЕКЦИИ


«Будьте осторожны со своими желаниями, они имеют свойство сбываться», говорил Воланд Маргарите. Канцлер Российской империи граф Николай Петрович Румянцев не мог прочитать эти слова в бессмертном романе Михаила Булгакова, но они в полной мере относятся к пожеланиям, высказанным им относительно судьбы его научной и художественной коллекции. 28 мая 1831 года в России открылся первый государственный публичный музей, в основу которого легла частная коллекция — и это было именно собрание Румянцева. «Известия» — о том, как сокровища канцлера стали основой не одного, а сразу нескольких знаменитых музеев и самой большой библиотеки страны.

«На общую пользу...»


Председатель Государственного совета и кабинета министров, канцлер Российской империи граф Николай Петрович Румянцев скончался 3 января 1826 года в своем дворце на Английской набережной столицы. К этому времени он уже 13 лет пребывал в отставке, отдавая все силы развитию русской гуманитарной науки, и на этой ниве пользы России он принес не меньше, чем на государевой службе. Впрочем, служение просвещению он воспринимал именно как долг перед страной и народом, посему не жалел для этого не только своего времени и здоровья, но и материальных средств.

Румянцеву удалось собрать вокруг себя лучших представителей науки, он финансировал сотни разных проектов и экспедиций, множество найденных документов и артефактов оказались в его личной коллекции. Еще при жизни он выделил под них этаж своего огромного особняка, который был превращен в своеобразный научный штаб, где ученые могли работать с важными материалами. Канцлер задумывался над приданием своим разнообразным коллекциям (нумизматической, этнографической, библиографической и т.д.) музейного облика. На смертном одре бездетный Николай Петрович просил своего единственного наследника, родного брата Сергея передать особняк и коллекции казне «на общую пользу».

123

Фото: ТАСС/Олег Власов
Экслибрис графа Н.П. Румянцева на книгах, положивших начало уникальному книжному собранию страны


Идея создания публичного общедоступного казенного музея на основе частных собраний участников «румянцевского кружка» витала в воздухе и ранее: сохранилось опубликованное в «Сыне Отечества» от 1817 года обращение историка Ф.П. Аделунга и предложение историка, коллекционера Б.Г. Вихмана. Возможно, таким образом Румянцев прощупывал почву, но император Александр Павлович проекты отверг. В правительстве прекрасно понимали, что создание музея сулит казне (пустой после разорительных войн) исключительно расходы — передаваемые в дар коллекции необходимо было содержать. Теперь весьма пожилому графу Сергею Петровичу (отставному сенатору и министру, автору александровского закона «О вольных хлебопашцах») во исполнение воли покойного брата предстояло вновь пытаться пробить лбом стену чиновничьего непонимания. Два года потребовалась Сергею Петровичу, чтобы найти нужные слова и всё же убедить нового государя Николая создать Румянцевский музей. Или Музеум, как сказано в императорском указе от 3 апреля 1828 года:

Полное собрание законов Российской империи. Т. III, стр. 324.

«Повелеваем: в исполнение воли владельца, хоть лишь словесно им изъявленной, но утверждаемой свидетельством его брата и единственного наследника Тайного Статского советника графа Румянцева, признать отныне собственностью Министерства Народного Просвещения, с тем чтобы сии домы и принадлежащие к ним места, а равно и все доходы с оных, были всегда употребляемы ни на что иное, как на содержание или умножение коллекции Румянцевского Музеума»

Далее в рескрипте говорилось, что раз в неделю музей будет «открыт для всех желающих осматривать оный. В прочие дни, кроме воскресных и праздничных, допускаются те посетители, кои намерены заниматься чтением и выписками...».

Для перепрофилирования жилого здания в музейное нужны были определенные усилия, как и для подготовки коллекций к экспонированию — «приведению в музейное состояние». Для этого, а также для сверки и описи поступающих в казну экспонатов была создана авторитетная комиссия, в которую вошли как чиновники Департамента народного просвещения, так и сподвижники Румянцева, академики Ф.И. Круг, Г.К. Кёлер, Х.Д. Френ и другие. Движущей силой процесса стал граф Сергей Петрович Румянцев, кстати, подаривший музею и свой особняк на Галерной и великолепную библиотеку из 10 тыс. томов. Через два года 28 мая 1831 года отремонтированный Румянцевский Музеум встречал первых посетителей.

Читальный зал библиотеки Румянцевского музея, 1897 год

Фото: РИА Новости



Чемодан без ручки

Что же представлял из себя Музеум? Согласно уже упомянутой сделанной академиками описи, его коллекция включала:

А. Библиотеку печатных и рукописных книг и ландкарт, состоящую из 16 384 творений и помещенную в 81 шкафе и четырех больших столах. Книги сии описаны в прилагаемых при сем пяти каталогах, кои суть:

I. Каталог иностранным книгам в 4-х томах, в коем записано 13 945 званий.

II. Каталог ландкартам — 636 званий.

III. Каталог иностранным рукописям — 259 званий.

IV. Каталог русским книгам гражданской печати.

V. Каталог книгам церковной печати — 1132 звания. (Русским и славенским рукописям, коих находится 412 номеров, каталог еще составляется ...).

B. Кабинет медалей и монет, в коем находится: Греческих и Римских медалей, описанных г. академиком Келером, 783 (Каталог VI). Восточных монет, описанных г. академиком Френом, 945 (Каталог VII). Русских старинных серебряных монет 45 и два слитка серебряные, присланные от г. Министра Народного Просвещения для хранения в Музеуме.

С. Минеральный кабинет, расположенный в 29 шкафах, на 7 столах и на 8 тумбах, коему каталог составлен Берг-Гауптманом 6-го класса, Дм. Ив. Соколовым.

D. Собрание редкостей по части естественной истории, также одежд и оружий островитян Тихого моря, привезенных с путешествия вокруг света капитаном Коцебу, — всего 39 званий.

Е. Восемь ящиков с древностями, состоящими из металлических, глиняных, костяных и деревянных утварей, отрытых в земле и в разных местах найденных, — 132 звания. (Сборник материалов для истории Румянцевского музея. М., 1882. Вып. 1. С. 163.)

123

Фото: commons.wikimedia.org
Историограф Александр Востоков

Управление музеем по личной просьбе покойного канцлера, переданной Сергеем Петровичем, было доверено поэту, лингвисту и историографу Александру Христофоровичу Востокову, который занимался коллекцией еще при жизни графа. Он же составлял окончательную опись и вел документацию.

Поначалу всё шло хорошо, однако счастливой жизни музею было отпущено менее 15 лет. Он оказался нелюбимым пасынком Министерства Просвещения, которому, в общем-то, был не нужен. Выделяемых денег, а также того, что удавалось получить от сдачи в аренду особняка на Галерной, не хватало даже на самые насущные заботы, коллекция не пополнялась, здания и экспонаты ветшали. Устаревшее и, главное, неизменное собрание привлекало всё меньше посетителей. Последний удар был нанесен в 1844 году, когда при ревизии была обнаружена нехватка нескольких ценных книг. Обвинений никому не выдвигали, но удрученный Востоков подал в отставку. В сентябре 1845 года музей был передан Министерству Императорского Двора и присоединен к Императорской Публичной библиотеке. И без того скудное финансирование музея было сокращено вдвое. Деградация продолжилась, недалеко было и до окончательной гибели.

Волею судьбы, будущим музея вынужден был озаботиться помощник (сегодня сказали бы заместитель) директора Публичной библиотеки князь Владимир Федорович Одоевский, в ведении которого оказалось собрание Румянцева. Потомок знаменитого, но обедневшего рода был человеком весьма разносторонним — публицист, мистик, естествоиспытатель, музыкальный критик и даже известный кулинар. Известно, что Одоевский обсуждал передачу собрания Эрмитажу, Императорскому Географическому или Археологическому обществу, но все варианты по разным причинам отпали. А потом возникла идея с переездом коллекции в Москву. Возможно, дело в том, что Одоевский вырос в первопрестольной и имел в городе связи. А может быть, это решилось при встрече князя с весьма деятельным попечителем московского учебного округа генералом Н.В. Исаковым. Ветеран Крымской войны горячо поддержал идею, и, пустив в ход свои связи (при дворе все были уверены, что он внебрачный сын Александра I), добился положительного решения.

дом Пашкова

Московское здание музея — Дом Пашкова

Фото: commons.wikimedia.org



Дом Пашкова

Причин было несколько. Во-первых, если в столице империи к этому времени уже открылось изрядное количество публичных музеев, которым Румянцевская коллекция объективно проигрывала, то в Москве их не было вовсе. Особенно привлекательным было книжное собрание Румянцевского Музеума, которое должно было лечь в основу Публичной московской библиотеки. Во-вторых, переезд решал проблему финансирования: московское дворянство и купечество после переговоров с Исаковым и генерал-губернатором П.А. Тучковым готово было вкладывать средства в пополнение коллекции, дабы со временем она могла конкурировать со столичными собраниями. И наконец, в-третьих, для Музеума уже подобрали место, да еще какое замечательное — легендарный Дом Пашкова.

Возможно, самое красивое и уж точно одно из самых знаменитых строений Москвы появилось в середине 80-х годов XVIII столетия. Придумано оно было великим зодчим Василием Баженовым (возможно, в работе участвовал и другой знаменитый московский архитектор, Матвей Казаков) по заказу сына денщика Петра Великого, отставного гвардии поручика П.Е. Пашкова, сколотившего огромное состояние на водочных откупах. Здание, построенное как загородный дворец-усадьба, было возведено на бровке высокого Ваганьковского холма напротив Боровицкого холма, причем к Кремлю он обращен задним фасадом. Это был едва ли не самый богатый частный дом города, знаменитый еще и фантастическим садом с фонтанами и зоопарком.

В 1812 году здание частично сгорело, но было восстановлено. Род Пашковых к этому времени пресекся, так что дворец отошел городу. Его занимали разные учреждения, последней была гимназия, но это явно не соответствовало величию творения Баженова. Решение с музеем показалось всем отличным выходом из положения. Идея была одобрена императором Александром II, который 1 июля (19 июня) 1862 года утвердил «Положение о Московском Публичном музеуме и Румянцевском музеуме». Новое название должно было подчеркнуть городской статус собрания, в то же время показать преемственность и отдать дань уважения основоположнику канцлеру Румянцеву. Директором музея был назначен генерал Исаков, хотя основная работа легла на плечи князя Одоевского.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Картина Александра Иванова «Явление Христа народу»



К открытию император Александр преподнес музею поистине царский подарок — полотно А.А. Иванова «Явление Христа народу» и еще почти две сотни картин из запасников Эрмитажа. Поделилась книжными фондами и Публичная библиотека. Нельзя не отметить вклад московского купца Козьмы Терентьевича Солдатёнкова, выделившего средства на обустройство дворца и 40 лет предоставлявший музею ежегодную субсидию. Позже он завещает музею свою великолепную художественную коллекцию. Ученый и путешественник, ветеран войны 1812 года А.С. Норов передал музейной библиотеке коллекцию редких отечественных и зарубежных книг числом в 16 тыс. единиц, в том числе 155 инкунабул, т.е. книг, изданных до 1 января 1501 года.

Профессор Н.А. Карышев завещал музею не только свою ценную библиотеку книг по экономике на многих иностранных языках, но и 200 рублей ежегодно на пополнение коллекции. Следующий после Исакова директор музея Василий Андреевич Дашков презентовал собранную им этнографическую коллекцию. В 1880 году старший сын великого поэта, генерал Александр Александрович Пушкин передал в Музеи рукописи отца, а в 1897–1898 годах Софья Андреевна Толстая, с согласия Льва Николаевича именно Румянцевскому музею доверила хранение части рукописей писателя.

Кстати, сам писатель часто бывал в Доме Пашкова, где имел обыкновение пить чай с легендарным библиотекарем и философом Николаем Федоровым. Про него говорили, что он спит на сундуке и ест один хлеб, поскольку всё жалованье тратит на книги — если требуемого посетителем библиотеки сочинения не находилось в собрании, он считал это личным оскорблением и покупал искомый экземпляр у букинистов.

И всё же, несмотря на обилие даров, главным источником пополнения коллекции был «обязательный экземпляр», который составлял 80% новых фондов. Кстати, Румянцевская библиотека стала четвертой в стране, которая бесплатно и непременно получала экземпляр любой книги, издаваемой в России после Библиотеки Императорской АН, Публичной Императорской библиотеки и библиотеки университета в Гельсингфорсе (Хельсинки).

123

Фото: ТАСС/Эммануил Евзерихин
Государственная библиотека СССР им. В.И. Ленина, 1968 год



Прекратил свое существование Румянцевский музей довольно буднично. Когда столица новой страны переехала в Москву, статус главной библиотеки страны перешел от питерской Публичной к московской Румянцевской. А все ставшие непрофильными коллекции распределили по разным музеям — в Третьяковскую галерею, ГМИИ им. А.С. Пушкина, Кунсткамеру, Музей народов СССР. Имя Румянцева исчезло из названия главной библиотеки страны, зато в 1924-м на ней появилось имя В.И. Ленина. Продержалось оно там до 1992 года — гораздо меньше, чем имя Румянцева.



https://iz.ru/1170092/georgii-oltarzhevskii/bolshoe-puteshestvie-kak-kantcler-rumiantcev-otdal-svoe-sobranie-strane

завтрак аристократа

Сергей Шулаков Ленин, Сталин и я 26.05.2021

Андрей Рубанов об идее сверхчеловека и о том, что панком быть круто



Андрей Викторович Рубанов (р. 1969) – прозаик, кинодраматург. Родился в селе Узуново Московской области. Учился на факультете журналистики Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова. Работал корреспондентом, рабочим, шофером, телохранителем, предпринимателем. В 1999–2000 годах работал пресс-секретарем первого полномочного представителя правительства РФ в Чеченской Республике. В 2005 году вышел дебютный роман «Сажайте, и вырастет». Автор романов «Великая мечта» (2007), «Жизнь удалась» (2008), «Готовься к войне!» (2009), «Хлорофилия» (2009), «Живая земля» (2010), «Йод» (2010), «Психодел» (2011), «Боги богов» (2011), «Патриот» (2017), «Финист Ясный Сокол» (2019), «Человек из красного дерева» (2021). Лауреат премий «Странник» в номинации «Лучший сюжет» (2012), «Ясная Поляна» (2017) в номинации «Современная русская проза», «Национальный бестселлер» (2019), премии библиотечного сообщества России «Премия читателя». Книги переведены на английский, французский, немецкий, испанский, итальянский, сербский и болгарский языки.



лимонов, ницше, панки, контр-культура, язычники, христианство, киев, идолы, предприниматели, бизнес, девяностые, сверхчеловек, чечня, днепр, мгу, ленин, сталин, автобиография

Андрей Рубанов: «Пишу, потому что хочу, чтобы были протест, драка, скандал...» Адриан ван Остаде. Драка. 1685. Эрмитаж, Санкт-Петербург



Когда низвергнутые с кручи идолы древних языческих богов плыли по Днепру, киевляне с плачем провожали их чуть ли не до порогов. Такое бесследно не проходит. Отразилось и в новом романе Андрея Рубанова «Человек из красного дерева». В нем писатель воскрешает другие изваяния – деревянные скульптуры святых, почти полностью изгнанные из православных храмов в XIX веке. С Андреем РУБАНОВЫМ побеседовал Сергей ШУЛАКОВ.

– Андрей Викторович, порой создается впечатление, что ваши произведения – один большой проект. «Патриот» словно отражается в романе «Боги богов» или, наоборот, «Психодел» – в «Хлорофилии», в книге «Финист Ясный Сокол» тоже наверняка что-нибудь отразится. Закончив один роман, вы уже знаете, каким будет следующий?

– Да, взаимосвязаны. Так интереснее, чтобы они цеплялись друг за друга. И – да, знаю, о чем будет следующий роман. И третий тоже. На ближайшие годы работа есть.

– Что последует за романом «Человек из красного дерева»?

– Это будет автофикшен. Роман на биографическом материале. Про меня, про моих друзей. Без фантастики, на документальном материале.

– Вы учились на журфаке МГУ – а там готовят журналистов для СМИ, не писателей. Занимались бизнесом... С чего вдруг выбрали литературу?

– Не знаю. Я не могу объяснить точно. Всегда хотел. Пытался писать с 13 лет. А в нулевые настал такой период, такой момент... Серьезное значение я начал этому придавать, когда первый роман выпустил. 2005 год, мне было 36 лет, уже взрослый мужик. Уже была семья, дом, работа, деньги, дети. И вдруг я решил, что для меня это важно.

– Вы сейчас зарабатываете литературой?

– Зарабатываю. От 15 до 20 тысяч в месяц. То есть если бы сейчас все бросил и сел бы только книжки писать, то заработки были такими. Сами считайте – это много или мало... Все авторы жалуются на доходы. Я тоже жалуюсь. У меня занятие литературой – для самоуважения. Это престижно.

– И в какой среде быть писателем сейчас престижно?

– Чем выше среда, элита, тем выше престиж.

– Среди банкиров, например?..

– У меня сейчас таких знакомых нету. Зачем мне с ними дружить?

– Среди тех, о которых в приличном обществе лучше не упоминать?

– Да, среди тех, о которых лучше не упоминать, – престижно. У меня очень широкий круг знакомых.

– Пишут, что вы мастер автобиографической прозы, причисляют вас к так называемым новым реалистам. Насколько автобиографичны «Стыдные подвиги», «Патриот»? Можем ли мы судить об Андрее Рубанове по героям этих книг?

– Да. Это романы обо мне. И другие – тоже.

– Кажется, что вы пишете для определенной группы читателей – людей, начинавших бизнес в 1990-е, в сущности, несчастного поколения, вытянувшего страну ценой собственной деградации, моральной и интеллектуальной, а многие и ценой гибели. Назовем их коммерсантами. Насколько верно это впечатление?

– (Смеется.) Да, я вас понимаю. Конечно, в том числе и для них пишу. В этой теме много моего опыта. Мне кажется, что такие люди прочтут – поймут, узнают.

– В одном из интервью вы сказали: «Я уличный автор. Трэш делаю». «Трэш», по-моему, сильно сказано, скорее ближе к панку. И все же вы делаете то, что делаете, потому что думаете, что люди больше ничего не читают? Или потому что вам нравится?

– Это верно, насчет панка. Лимонов тоже – панк. И вся контркультура – панк. Панком быть круто, я считаю. Но это вы сказали – не я... Но слово мне нравится. Я хотел бы им, панком, быть. А пишу, потому что хочу, чтобы были протест, драка, скандал...

– То есть вы хотите повести за собой?

– Да никого я не хочу вести! Вот уж этого точно нет.

– Во многих ваших романах присутствует конфликт совсем молодого человека со старшим, более опытным – «Боги богов», например, есть такой мотив и в «Патриоте», в «Финисте…». Это связано с тем, что вы стараетесь привлечь аудиторию помоложе?

– Это связано с тем, что в моей жизни были люди, которые меня сдвинули, повернули, повлияли.

– Старшие?

– Чаще – старшие по силе духа. Есть в моих книгах такое, да. Но это не отношения ментора и ученика, а скорее пацанские отношения.

– Вы можете привести пример?

– Был у меня такой товарищ, он погиб. Я описал это в книжке «Великая мечта». Он на меня сильно повлиял. Нам было по 22 года, мы тогда были щенки... А этот парень повернул мое сознание. Да у всех так было. В критической ситуации появляются люди, на которых нужно опереться, у которых совета просишь. Это работает как мафия. Бизнес – работа с людьми, взаимоотношения между ними. Это писатель сидит под корягой... А если будет читать молодежь – я буду рад. Молодых людей я со своих сыновей списывал. Считаю, что их очень уж опекать не нужно, особенно когда взрослеют. Пусть растут как сорняки.

– В романе-сказке «Финист Ясный Сокол» отчетливо звучит мотив русского язычества. В книге «Человек из красного дерева» человек не может находиться в храме – не то чтобы его Бог не пускает, а он сам не находит в себе сил. Вы считаете прежнюю, языческую модель духовности более органичной, может быть, полезной?

– Это действительно драматический момент, конфликт. Вот вы его заметили, значит, он свою задачу выполнил. А какую мы с вами под него умную подкладочку подложим – практически не имеет значения. Первоначально был образ человека, которому тяжело и страшно в храме, а потом уже все остальное. Образ важнее – я так отвечу. Все остальное вторично.

– Ваши герои, особенно в книге «Человек из красного дерева», почти неуязвимы, сильны и интеллектуально развиты. Голем из Майринка и юдаики и даже всяческие Люди Икс и герои Marvel – все же защитники, а ваши – живут среди людей своей жизнью... Вам кажется, что снова наступает эпоха сверхчеловека? Что только сверхчеловеки сейчас способны выжить?

– Ницше оказал на меня колоссальное влияние. Идея сверхчеловека мне очень близка.

– Ну, а сейчас она как может быть применена?

– Эта идея не может себя изжить, она слишком заманчива. Идея сверхчеловека и сейчас жива. Все нормально с ней. Ленин, Сталин были ее сторонниками, и я.

– А как же гуманизм? Ведь ваши герои гуманны...

– Одно другому не мешает, не противоречит. Все равно мы хотим нового человека. Советский проект – попытка создания нового человека. И сейчас мы хотим создать нового, современного человека. Никуда от этого не денешься. А мои герои со сверхспособностями – да, про свой интерес не забывают. Эти супергеройские качества и мне помогают, я их и в себе развивал.

– Каково ваше отношение к литературным наградам?

– На этом сверхчеловеческом пути награды не повредят. Их можно получить несколько раз в жизни, а потом – все, про это надо забыть. Я свои награды уже получил.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-05-26/10_1079_person.html

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 10

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев



Н.Н.Каразин

Из походных записок линейца



Ургут



После чапан-атинского погрома и занятия Самарканда прошла целая неделя. Отряд наш тесным лагерем расположился по сторонам большой бухарской дороги, на выезде из Самарканда. В городской цитадели, где помещен был походный лазарет, устроены временные склады провианта и артиллерийских снарядов, и находилась главная квартира, стал шестой батальон линейцев и три роты стрелков нашей туркестанской гвардии.

На очень небольшом пространстве, прорезанном по всем направлениям арыками, стеснилось около трех тысяч человек. Солдаты помещались в крохотных парусинных палатках, на манер переносных алжирских. Поблизости краснели, зеленели и пестрели азиатские палатки офицеров, ослепительно сверкали медные тела орудий; между зарядными ящиками, на протянутых коновязях привязаны были артиллерийские кони, которые фыркали и чихали от мелкой, всюду проникающей, пыли и тоскливо отмахивались хвостами от мириад докучливых мух. Целыми тучами носились над лагерем эти несносные насекомые, набивались в палатки, лезли и падали в котлы, миски и стаканы и не давали сомкнуть глаз до солнечного заката, внося в наш лагерь одно из самых существенных неудобств. Дым от ротных кухонь черными и сероватыми облаками носился над рядами палаток. В воздухе пахло котлами, жареным салом, свежеиспеченным хлебом и другими, более или менее возбуждающими или отбивающими аппетит, снадобьями.

Небольшой ручей, протекавший на дне оврага, шагах в трехстах впереди, снабжал весь лагерь довольно порядочной водой. Кругом зеленели тенистые фруктовые сады; над лагерем кое-где торчали полувысохшие, ощипанные деревья.

Дорога в Бухару, обсаженная тутовыми деревьями, разделяла лагерь на две почти равные части. В настоящее время дорога эта кипела самой оживленной деятельностью. По обеим сторонам ее тянулись наскоро сколоченные шалаши, в которых продавались разные съедобные вещи: варился плов, жарились шашлык и рыба, и даже устроены были две или три небольшие хлебопекарные печки, в которых пеклись плоские туземные лепешки. В более опрятных и тенистых шалашах продавались шербет и разные фрукты. Разноплеменную, пеструю толпу по всем направлениям прорезывали сартяга и жиденки с лотками на головах, выкрикивая ломаным языком русские названия продаваемых предметов.

В просторных полотняных палатках, принадлежащих нашим русским купцам и маркитантам, толпились солдаты. Татары-приказчики, суетясь, сновали взад и вперед, особенно если в палатку заходили офицеры, что всегда приносило хороший доход, ибо в лагере жилось весело.

Афганцы Искандер-Хана, в ярких халатах, гремя оружием, рыскали верхом в толпе, усердно прикладывая руку к козырьку, по русскому обычаю, при встрече с нашими офицерами. Лошади ржали, ишаки вытянули длинноухие морды, пронзительно выкрикивали усталые, вылинявшие верблюды, уложенные рядами у самых боковых арыков, жалобно вздыхали, пережевывая рубленую солому (саман). В воздухе стояла невыносимая жара, градусов двадцать пять и более в тени – по Реомюру.

По вечерам, когда становилось гораздо прохладнее, в разных пунктах лагеря гремела незатейливая музыка линейных батальонов, звонко заливались хоры песенников и туземная торговля на базаре прекращалась. Сарты, жиды и индийцы уходили в город с тем, чтобы на другой день вернуться со свежими продуктами. Только в маркитантских палатках было яркое освещение; торговля в этих теплых местах не прекращалась вплоть до рассвета. Впрочем, все меры осторожности, принятые в военное время, исполнялись с возможной тщательностью: сплошная цепь часовых охватывала весь лагерь, и в разных укромных пунктах закладывались довольно сильные секреты.

Так изо дня в день проводилось время в самаркандском лагере.



В самом Самарканде жители относились к нам чрезвычайно дружелюбно. Мы еще и не подозревали, до какой степени притворна эта миролюбивость. Депутации от всех окрестных местечек и кишлаков почти ежедневно представлялись генерал-губернатору. С самого раннего утра можно было видеть разных представителей, которые молча сидели в тени, на мощенном плитами дворе эмирского дворца (кокташа), где помещалась главная квартира. Перед депутатами стояли круглые медные подносы с лепешками, изюмом, сушеным урюком и разными местными сластями; тут же жалобно мычали быки на волосяных привязах; все это назначалось на поклон Ярм-Паше (полгосударя), как называли туземцы нашего генерал-губернатора. Часов в одиннадцать, обыкновенно, назначался прием депутации. Разные сласти и скот отбирались и поступали в пользу караульной роты, на почетнейших из депутатов надевались золотые и серебряные медали, всем без исключения – цветные, а иногда и шитые золотом халаты, и вся публика, по-видимому, чрезвычайно довольная, отправлялась с миром восвояси.

Один только из городов, казалось, вовсе не расположен был признавать нашей власти. Это был Ургут. Город этот лежал верстах в сорока от Самарканда к югу, в глухом горном ущелье, и дороги к нему вели не совсем-то удобные. К Гусейн-Беку, тамошнему правителю, уже не раз посылали сказать, чтобы он явился в Самарканд представиться и получить распоряжения от своего нового правителя и что иначе он рискует навлечь на себя гнев русского губернатора, что могло бы иметь для него очень вредные последствия; на все это Гусейн-Бек отвечал чрезвычайно уклончиво и неопределенно, или же не отвечал вовсе. А между прочим, это странное упорство могло вредно влиять на окрестное население. К Ургуту, как к опорной точке, начали пристраиваться то те, то другие партии недовольных новым порядком вещей; получено было важное известие, что Гусейн-Бек сносился с Джура-Бием, шегрисябзьским беком, по ту сторону самаркандских гор, а Шегри-Сябзь явно выставил себя врагом русских и союзником бухарского эмира. Подобное положение дел относительно Ургута надо было прекратить как можно скорее и окончательно, и решено было послать туда довольно сильный самостоятельный отряд, начальнику которого поручено было, между прочим, стараться, насколько это возможно, устроить дело мирным путем, не доходя до вооруженного столкновения. Десятого мая, вечером, отряд этот был сформирован и ночью выступил из Самарканда по ургутской дороге.



Была чудная весенняя ночь – такая ночь, какие и здесь, в Средней Азии, выдаются на редкость. Полная луна стояла в небе, было так светло, что читать можно было почти без затруднения. Удушливые, отнимающие сон летние ночи еще не начинались, и в воздухе было прохладно.

Отряд наш вытягивался по узким улицам Самарканда. Пехота шла молча, без песен и говора, тяжело переступая по вершковой пыли. Сильно клонило ко сну, и солдаты на ходу дремали. Все ворота были наглухо заперты, и в городе царствовала мертвая тишина; изредка только выскочит тощая дворовая собака и с хриплым лаем пробежит по плоской крыше, провожая мелькающий перед ее глазами ротный значок. Колеса орудий и ящиков глухо гремели по камням. Пестрые джигиты-киргизы и афганцы, щелкая нагайками по тощим бокам своих лошадей, пробирались вплотную к стенам, обгоняя пехоту. Офицеры, распустив поводья, клевали носом, сидя на мягких казачьих седлах. Скоро подошли к городским воротам; здесь находилась маленькая базарная площадка с запертыми лавочками и пустыми навесами. Четыре оборванных сарта с большими бубнами в руках сидели на корточках под навесом, угрюмо глядя на проходящих солдат; ни один мускул не пошевелился в этих типичных, резко очерченных лицах, и казалось, что они совершенно равнодушно относились к шуткам и остротам гяуров, сыпавшимся на них из шедших мимо рядов. Это был один из туземных городских караулов, обязанность которых была обходить базары и улицы и караулить по ночам городские ворота. Сзади, от хвоста колонны, послышались крики: «Направо, налево раздайся!» Пешие прижались к стенам, очищая дорогу, конные ускорили шаг. Показалась небольшая группа верховых, которые ускоренным шагом, почти рысцой, обгоняли отряд. Это был начальник отряда полковник А-в. Он ехал впереди на красивой рыжей лошади, вполголоса здороваясь с людьми и слегка кивая своей белой фуражкой; два-три офицера и несколько казаков рысили за ним тесной кучкой; над конвоем развевался большой полосатый значок, тень от которого длинной полосой бежала по плоским крышам. Скоро весь отряд, пройдя под темными, массивными воротами, выбрался из города и втянулся в окрестные сады. Дорога стала значительно шире; по сторонам тянулись довольно высокие глиняные заборы, из-за которых виднелись развесистые, курчавые верхушки фруктовых деревьев. Громадные туты, сплошь покрытые белыми ягодами, бросали на дорогу густую, непроницаемую тень. Часто попадались отдельные садики с квадратными прудиками посередине, обсаженные высокими, кудреватыми карагачами; сквозь темные массы зелени виднелись жилые дворы, обнесенные высокой зубчатой стеной, часто с затейливыми украшениями, вырезанными по сырой глине. Везде по сторонам, сквозь яркую зелень засеянных клевером полей, серебрились узкие арыки, по которым с глухим журчанием бежали мутные потоки воды; такие же арыки, но только значительно шире, поминутно перерезали дорогу, и через них вели ветхие, полуразвалившиеся мостики. В воздухе пахло медовым запахом тутовника. Целый град ягод сыпался на пыльную дорогу при каждом ударе штыка о низко свесившиеся ветви. Красноватый шар луны спустился к самому горизонту, и на нем ясно рисовались далекие горные вершины. Вся восточная сторона неба подернулась бледным золотистым светом, а через час ослепительно блеснули яркие, огненные лучи и погнали перед собой по целому морю изумрудной зелени легкую дымку утреннего тумана.


Скоро мы выбрались из садов, которые по этому направлению тянутся почти на пятнадцать верст от городских стен. Необозримые поля, засеянные клевером, пшеницей, рисом, виднелись всюду, куда только хватал глаз; кое-где возвышались насыпные курганы, желтели низенькие стенки из глины и отдельно разбросанные небольшие садики. Около дороги лежало довольно большое, взрытое и заросшее бурьяном, мальвами и разными сорными травами, пространство, усеянное продолговатыми, белыми и темно-серыми каменными плитами; над некоторыми из них торчали шесты с повешенными тряпками и железными зубчатыми наконечниками – это было кладбище с бесчисленными могилами правоверных. В стороне видны были два кургана, на вершинах которых сложены были грубые подобия мавзолеев, осененные бунчуками из конских хвостов и медными, пустыми внутри, шарами, висящими на тонкой проволоке: здесь покоились те, которые еще при жизни получили высокий сан святых – столпов мусульманства. Мы прошли еще верст пять и, спустившись в небольшую лощину, расположились на привал по берегам довольно широкого арыка с мутной, землистой водой. Обозы с трудом вытягивались на противоположную возвышенность и, выстраиваясь рядами, распрягали лошадей; офицерские повозки катились к своим частям; казаки ставили на приколы своих запыленных и отряхивающихся лошадей. Скоро то там, то сям затрещали веселые огоньки и потянулись голубоватые струйки дыма; оживленный разговор слышался со всех сторон, весь берег арыка усеян был умывающимися солдатами.

Недолго отдыхали мы на этом месте. Скоро барабаны затрещали подъем, люди поднялись и выстроились, артиллерия впрягла лошадей, и мы тронулись снова. Впереди, за лентой полей, виднелся прелестный голубой хребет Самарканд-Тау, подошвы которого рисовались большими темно-синими пятнами; нам говорили проводники, что это были заросшие садами ущелья Ургута. Странно, что мы по дороге совершенно не встречали никого из жителей, даже в полях не видно было ни одного человека; казалось, что жители бежали от нас и оставляли на полях работы при первом появлении вдали, на дороге, белой ленты нашего отряда со сверкающими на солнце черточками штыков.


Часам к четырем вечера отряд наш пришел к месту ночлега, верстах в шести не доходя до Ургута. Мы расположились на просторной луговой равнине большим четырехугольником, примкнув к быстро бегущему ручью, называвшемуся также Ургутом. Шесть рот пехоты стали развернутым фронтом по фасам четырехугольника, казачьи орудия стали между ротами, казаки растянулись по берегу, прикрывая расположенные здесь же ротные кухни; середину лагеря заняли отрядный обоз и офицерские палатки. Несколько пустых сакель примыкали к самому лагерю; эти, видимо, были брошены не более как за час перед нашим прибытием. Жители успели захватить только самое для них ценное, все же остальное было в беспорядке брошено, как внутри сакель, так и посреди двориков: посуда глиняная и деревянная, несколько мешков (батманов) с зерновым хлебом, какие-то пестро раскрашенные с позолотой шкапики и много разного хлама. Сейчас же занялись варкой ужина. На дрова разобрали крышу одной из сакель, и под громадными ротными котлами запылали яркие костры. Офицерские денщики забегали с медными чайниками. Лагерь принял свою обычную физиономию.

Прямо перед нами подымались горы; казалось, что можно было рукой достать эти покрытые сочной зеленью склоны, но почти таш (восемь верст) отделял нас от подножья хребта. Ближе всего, постепенно сливаясь с равниной, высились роскошные ярко зеленые холмы; выше поднимались грозные скалы причудливой формы, громоздясь одна на другую, то расходясь и образуя темные теснины, то сплошной стеной загораживая темно-синее небо. Клочковатые, разорванные тучи скользили по каменным утесам, бросая на них бегущие тени; иногда они сплывались в большие массы, спускались к самым подножьям и медленно ползли понизу, пока вырвавшийся из ущелья стремительный порыв ветра не разрывал их и не гнал снова ввысь, к искрившимся на солнце ярко-белым снежным вершинам. Густые сады, между которыми виднелись глиняные постройки, раскинуты были по ближайшим склонам; за ними возвышался отдельный курган, вершины и скаты которого тесно были обстроены. В бинокль можно было ясно различить отдельные сакли и зубчатые стены на вершине кургана. Далее, за курганом, снова виднелись сады, постепенно теряясь в глубоком ущелье. Это и был Ургут, расположенный у входа в свое недоступное ущелье.

Между тем свирепствовавшие в горах порывы ветра стали доноситься и до нас; заколыхались легкие шелковые значки и дрогнуло натянутое на тонких веревках полотно солдатских палаток. Свинцовая туча, охватив полгоризонта, шла прямо на наш лагерь с глухими ударами грома; горное эхо вторило им с бесконечными перекатами; крупные капли дождя защелками по пыльной дороге. Через пять минут хватил проливной дождь. Люди попрятались в палатки и под повозки; одни только часовые, плотно завернувшись в свои серые плащи, мерно расхаживали перед рядами составленных в козлы ружей. Через полчаса пронеслись дождевые тучи. Яркие лучи заходившего солнца заискрились на мокрой зелени, и по горам протянулись чудные радужные полосы. В воздухе стало прохладно. День клонился к вечеру.


Цель нашей экспедиции, как я уже сказал, не была безусловно враждебна. От Гусейн-Бека требовалось только одно – чтобы он прибыл в Самарканд для личных переговоров с генерал-губернатором и принял далеко не тяжелые условия покорности. Только в случае полного сопротивления позволено было нам употребить в дело оружие. Итак, надо было испробовать предварительно мирные средства.

Решено было послать к Гусейн-Беку письма от генерал-губернатора и от начальника нашего отряда, в которых, по возможности кратко и вразумительно, изложена была бы цель нашего прибытия. Кроме того, надо было послать эти письма с таким человеком, который бы сумел лично говорить с беком и не побоялся бы довольно крупных неприятностей, могущих случиться с посланным, если только предложения наши не будут встречены миролюбиво. Не раз бывали случаи, что подобные посланные возвращались или с обрезанными ушами и носом, или же не возвращались вовсе. В настоящем случае выбор пал на Нурмеда.


Какой-то всадник на высокой тюркменской лошади, в полутатарском костюме и в косматой лисьей шапке с красным верхом, шагом подъезжал к ставке нашего полковника и слез с лошади. Это был Нурмед. Он, согнувшись и приподняв на голове шапку, вошел в ставку. Редко можно встретить такую оригинальную физиономию: под густыми, нависшими бровями сверкали, как угли, два темно-карих глаза, высокий гладкий лоб окаймлялся густой щеткой гладкостриженных седых волос, широкий чувственный рот постоянно складывался в какую-то добродушную и вместе с тем чрезвычайно лукавую улыбку, сквозь белые кольца вьющихся усов сверкали ослепительные зубы и роскошная черная с частой проседью борода длинными прядями расползлась чуть не наполовину груди.

Куда только судьба не закидывала эту оригинальную личность! Вся его жизнь наполнена была разнообразными, в высшей степени романтическими приключениями. Он сам не любил рассказывать эпизоды своего прошлого, а если и рассказывал, то часто в его рассказах, видимо, было умышленное противоречие. Говорили, что лет тридцать тому назад он бежал из Сибири, что долго слонялся по обширным степям киргизской орды, потом пробрался в бухарское ханство, служил у отца нынешнего эмира Насрулла, был у него в милости и в немилости, участвовал с ним в походах, потом был придворным медиком при дворе уже настоящего эмира Мозофара и, наконец, снова явился к русским, рассчитав, что давно забыто его прошлое и не докопаться до него никаким пресловутым следователям, да и кому охота была заглядывать в его далекое былое.

Ему сообщили сущность его поручения; он молча выслушал, завернул в широкий пояс письма и, пожав руки ближайшим из офицеров, с поклоном вышел из палатки. Скоро мы увидели его далеко, уже за цепью часовых – длинноногий аргамак ходко рысил по узкой дороге, верхушка лисьей шапки ярко краснела издали, и за согнутой богатырской спиной торчали стволы вынутой из чехла винтовки.

Между тем стало заметно темнеть; звезды все гуще и гуще усеивали синее небо; над кухонными огнями стояло красноватое зарево; казаки и артиллеристы навешивали на коней торбы с ячменем, солдаты уже поужинали, и ночная цепь часовых расставлена была вокруг лагеря. Люди, утомленные большим переходом, крепко спали, свернувшись под своими шинелями. В офицерских палатках кое-где еще виднелись огни, в ставке же начальника отряда было ярко освещено: там никто не спал, ждали возвращения Нурмеда и решения вопроса, быть или не быть назавтра кровавому штурму строптивого Ургута.

Прошло часа три. Наконец, в цепи послышался тревожный оклик. Топот нескольких лошадей приближался к лагерю, и из темноты начали одна за другой выделяться конные фигуры. Они остановились уже внутри лагеря и стали слезать с лошадей, их встретили и ввели в палатку начальника отряда. Через пять минут все прибывшие сидели полукругом на разостланном ковре; напротив них поместился на складной кровати полковник А-в, правее и левее его несколько офицеров, а сзади, в полуосвещенных пространствах, виднелось одно за другим множество любопытных лиц, пришедших послушать, чем кончится это интересное заседание. Нурмед вернулся вместе с прибывшими и что-то рассказывал одному из наших офицеров. Мы узнали, что это прибыл сам Гусейн-Бек для личных объяснений с начальником отряда. Объяснения эти, после обычных разменов любезностей, начались.


Теперь мы обратимся несколько назад, к минуте отъезда Нурмеда из нашего лагеря[8].

Версты четыре проехал джигит, не встретив ни одной живой души; уже ясно были видны первые стенки ургутских садов, можно было свободно различать группы плодовых деревьев; тогда он заметил за стенками какое-то движение: казалось, что толпы пешего народа двигались взад и вперед, что-то работали, спеша и суетясь; кое-где сновали конные, красные халаты которых заметны были издали; глухой говор слышался по садам, можно было уже различить отдельные крики и звуки дребезжавшего рожка. Нурмед постоял минуту на месте, осмотрелся и потом потихоньку начал спускаться к быстрому, бегущему по кремнистому руслу, ручью. Через ручей он переехал вброд – воды было едва по колено; выбравшись на другой берег, он пустил коня в карьер и понесся по каменистой дороге, пристально глядя по сторонам. Едва он проскакал шагов триста, как услыхал громкие крики: несколько конных выскакали из ближайших садов и приближались к нему, стараясь охватить его со всех сторон. Мимо самых ушей его просвистел пущенный из пращи камень. Нурмед еще шибче погнал своего аргамака; поджарый сын степей стлался по дороге. Джигит хорошо знал местные нравы: попавшись жителям в руки прежде, чем его заметят официальные власти, он мог рассчитывать натерпеться многих крупных неприятностей; целью его бешеной скачки было как можно скорее прискакать в город и попасться на глаза если не Гусейн-Бека, то кого-нибудь из его подчиненных. Вот еще раз ему пришлось перебираться через речку. С плеском расступилась прозрачная горная вода; дико фыркая, конь в два прыжка вскарабкался на противоположную сторону; толстое бревно лежало поперек дороги, густые зеленые ветви топорщились во все стороны. Аргамак на минуту остановился, и мигом несколько рук ухватилось за поводья; разгоряченный бегом, конь взвился и перелетел через препятствие. Нурмед вырвался и оставил в руках державших полу своего пестрого бешмета. Вдруг целая баррикада, сложенная из свежесрубленных бревен во всю ширину, загородила ему дорогу; расскакавшийся конь разом стал как вкопанный, раздув широко ноздри и навострив маленькие уши. В несколько секунд Нурмед был окружен густой толпой народа, которая с криком и ругательствами тащила его с лошади. Но уже несколько красных халатов, беспощадно прокладывая себе дорогу плетьми, пробивались к остановленному парламентеру; повелительные крики «Оставить! Прочь! Не трогать!» успокоили толпу. Нурмеда окружили и, отобрав у него лошадь и оружие, пешком повели к Гусейн-Беку по кривым улицам города. Густая толпа сопровождала его вплоть до ворот цитадели, где помещался бек. Дорогой Нурмед успел заметить, что жители не питали дружественных чувств к русским и деятельно готовились к энергичной обороне. На каждом перекрестке устраивались сильные завалы: стук топоров звонко раздавался в вечернем воздухе. Женщины и дети спешно укладывались; тяжело навьюченные ишаки, лошади и даже коровы поминутно попадались ему навстречу; все спешило в горы, предоставляя мужчинам защищаться в пустом городе. Лавки базаров плотно запирались досками и железными болтами. Почти все жители ходили вооруженные, хотя огнестрельного оружия было очень мало заметно; но зато всевозможные батики, топоры, даже китмени, назначенные собственно для мирных работ – все было употреблено в дело, и озлобленные жители, взобравшись на плоские крыши сакель, свирепо глядели вдаль, на белевшие далеко на горизонте русские палатки. Все мечети были отперты, оттуда неслось заунывное причитание мулл, и в узорные двери, один за одним, входили суровые мусульмане, оставляя у входов свои остроконечные туфли.


С каким страшным, фанатичным озлоблением относились жители к бедному Нурмеду, и ведшим его сарбазам стоило немалых усилий удерживать народ от чересчур уж крупных оскорблений. Особенно женщины отличались на этом поприще: они, как разъяренные кошки, кидались на конвой, пытаясь пробиться к Нурмеду; приподняв свои покрывала, они плевали ему в лицо, швыряли кусками грязи и даже камнями, так что даже сарбазы выходили из себя и пускали в дело узкие приклады своих фитильных мултуков. Наконец, массивные, окованные железом ворота цитадели, пропустив, кого следует, захлопнулись перед самым носом шумящей толпы, и Нурмед вздохнул свободней.

Через чисто вымощенный двор провели парламентера в отдельный дворик, где помещался сам Гусейн-Бек; в просторной, устланной коврами сакле сидел он сам со своими приближенными. Это был еще молодой человек с бледным, растерянным лицом; он, казалось, был взволнован до последней степени; покрасневшие, как будто от слез, глаза беспокойно бегали от одного лица к другому. При входе Нурмеда он смутился еще более, и бесцветные губы его странно зашевелились; он даже пытался приподняться, но костлявая рука рядом сидевшего старика с патриархальным лицом и седой окладистой бородой опустилась на его плечо, и бедный Гусейн как-то съежился и, опустив глаза, старался избегать смотреть на спокойного и пристально глядевшего на него посланца.

Сидевшие в сакле сурово встретили Нурмеда; ему указали на место около самой двери, и Нурмед, отдав привезенные письма, уселся на коврике, поджав под себя ноги, по местному обычаю. Медленно, с подобающей важностью, печати были вскрыты и письма прочитаны вслух. По прочтении писем минут на пять воцарилось общее молчание; потом, по приказанию старика, Нурмеда подняли, вывели из сакли, связали руки за спиной бумажным кушаком и бросили в углу двора, приставив к нему караул из пяти сарбазов с обнаженными кривыми саблями. Между тем по поводу писем началось оживленное совещание.


Недолго продолжалось это совещание. Нурмед слышал, почти до последнего слова, все, что говорилось в сакле. Голос самого Гусейна раздавался изредка, и то как-то нерешительно, но зато резкий старческий крик какого-то фанатика покрывал собой остальной говор. Нурмед понял, что никакие соглашения невозможны: русским письмам и уверениям в желании мира не доверяли вовсе. Вызов Гусейн-Бека в Самарканд они считали просто хитрой уловкой, желанием заманить только в свои руки слабого правителя. Все были убеждены в возможности сопротивляться силой против горстки русских, – а они успели уже заметить нашу малочисленность. Припоминались походы эмира на неприступный Ургут, всегда кончавшиеся неудачей для гордого повелителя Бухары, – а что же после этого могли сделать русские? Ведь эмир приходил с войсками, которые покрывали собой все окрестные поля, сорок пушек гремели с утра до ночи, пушечный дым закрывал солнце, – а ничего не сделано было Ургуту, ни один враг не заходил в его каменные ущелья. Русские же пришли с малым числом солдат и привезли с собой всего четыре пушки, да и то маленькие. А между тем за стенами цитадели слышен был глухой, озлобленный говор собравшегося народа: жители требовали битвы. Муллы в мечетях громко призывали всякие беды на головы неверных и предсказывали, что Аллах покроет позором русское войско и храбрые мусульмане снова будут торжествовать в своем, любимом Аллахом и всеми пророками, городе. Но вот послышались новые вопли, которые заставили побледнеть несчастного Нурмеда – народ требовал немедленной смерти посланника русских. Дело могло кончиться очень плачевно для бедного авантюриста, и Нурмед увидел, что пора начать действовать, а то уже будет поздно.


Связанный по рукам, он с усилием поднялся на ноги и потребовал, чтобы его снова ввели в саклю, говоря, что ему нужно еще сообщить нечто очень важное для Гусейн-Бека. Желание его было исполнено. Усевшись опять на своем прежнем месте, он начал заранее обдуманную речь.

Нурмед начал с того, что он сам истинный мусульманин, но что, вследствие несчастья и воли Аллаха, он попал в рабство к неверным. Что он не переставал думать, как настоящий правоверный, и что он от всего сердца ненавидит русских и искренне желает, чтобы Аллах ниспослал свои громы на их головы. После этого вступления он продолжал: «Я знаю, что вы храбры и что город ваш видел под своими стенами много могучих воителей, но, во всяком случае, рисковать не следует и надо осмотрительно приготовиться к столкновению с русскими, чрезвычайно искусными в военном деле. Я знаю, – говорил он, – что Джюра-бек шехрисябзьский уже спешит к вам на помощь, но придет он не ранее как завтра ночью, а то даже и послезавтра утром. Вам непременно надо выиграть время и покуда деятельно укрепляться на улицах и молиться Аллаху.

О, с каким бы удовольствием, – продолжал он, заметив, что речь его начинает производить благоприятное для него действие, – пристроился бы я к вам, но это невозможно: русские узнают, что я остался здесь, подумают, что меня задержали силой, и сегодня же ночью ворвутся в город и внесут огонь и разорение в мирные дома его жителей». Тут он остановился на минуту и посмотрел на окружающую его публику. Все лица были мрачны, но смотрели на него менее зло, чем прежде; он почувствовал даже, что кушак, связывающий ему руки, заметно ослаб и, наконец, свалился вовсе. Руки Нурмеда были совершенно свободны, тогда он продолжал: «Есть средство заставить русских в бездействии прождать день и даже более под стенами Ургута. Очень может быть даже, что они отступят вовсе. Вот это средство. Русский начальник требует, чтобы Гусейн-Бек выехал к нему в лагерь; этого делать не следует. Русские коварны, и благородного Бека может встретить там какое-нибудь несчастье; но разве нет кого-нибудь, который бы взял на себя назваться Гусейн-Беком и ехать к русским? Там не узнают обмана и с мнимым Беком поступят так, как поступили бы с настоящим, если бы Гусейн сам, доверившись слову русских, поехал бы лично в лагерь гяуров. Таким образом, вы увидите сами, насколько можно верить русским и выиграете время, необходимое для того, чтобы дождаться прибытия Джюра-Бека. Между прочим, я сам лично заявлю, что приехавший в лагерь есть действительно Гусейн-Бек, и это еще более ослепит русских и не даст им заметить подлога».


Речь эта понравилась всем, особенно довольны были предложенной выдумкой заменить Гусейн-Бека. Фанатика, согласного на этот подвиг, было найти нетрудно. Перед Нурмедом поставлено было блюдо плова, и накинут ему на плечи узорный халат из полосатого адраса. Через час, не более, все было готово к отъезду в лагерь, и когда Нурмед снова сел на своего аргамака и забрал возвращенное ему оружие, то уже совершенно стемнело. Небольшая группа всадников с подложным Гусейн-беком и гарцующим впереди Нурмедом медленно пробиралась по улицам сквозь густые толпы волнующихся жителей, осторожно объезжая завалы и наскоро вырытые ямы. Выехав из города, они поехали крупной рысью. Мнимый Гусейн-бек, который оказался стариком лет восьмидесяти, в богатом шелковом халате и необъятной белой чалме, кульком трясся на высокой лошади под ковровой попоной. Вся публика ехала молча, один только Нурмед не переставал говорить, давая всем советы, как надо держать себя с русскими вообще, а в особенности с начальником отряда. Скоро их окликнули передовые посты казачьей цепи, но, узнав Нурмеда, пропустили далее. Я забыл, что ургутские муллы не забыли привести Нурмеда к строгой присяге перед Кораном в том, что он не изменит им и не откроет обмана, но Нурмед оказался в этом случае истинным сыном девятнадцатого столетия. Впрочем, сам Нурмед не говорил ничего о своей присяге, и это сведение получено уже со стороны от одного из уцелевших жителей.




завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 36

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Конец дворянского гнезда
(Дом № 22/16 по Литейному проспекту)







     Почти напротив особняка Мусиных-Пушкиных, на углу Литейного и Пантелеймоновской, прежде стоял двухэтажный дом графов Орловых-Денисовых. Ныне он надстроен тремя этажами и утратил былой облик, но старая открытка донесла его до нас. Классический фасад с лепным фризом и треугольными сандриками, характерный для петербургской архитектуры начала XIX века, перекликался со зданием бывшего Департамента военных поселений на углу Кирочной.




Дом № 22/16 по Литейному проспекту. Современное фото


Когда-то домами в подобном стиле застраивались целые кварталы, теперь же их осталось совсем немного.

Особняк Орловых-Денисовых в 1930-х годах надстроили третьим этажом, а тридцать лет спустя – еще двумя, убедившись, что добротные старинные стены и фундамент способны выдержать такую тяжесть. Эти надстройки сильно исказили его первоначальный наружный вид, но некоторые помещения двух нижних этажей сохранили отделку, относящуюся к 1884 году.




Литейный проспект (угол Пантелеймоновской улицы). С открытки 1900-х гг. Справа – особняк графини Орловой-Денисовой


Дом, как и участок, где он расположен, некогда принадлежал Преображенскому полку, поэтому точную дату его постройки определить довольно трудно. На сенатском атласе Санкт-Петербурга 1798 года он уже показан и имеет почти те же очертания, что и на позднейших планах. Говорю «почти», потому что различия все же есть, да это и неудивительно. Когда император Павел задумал перевести преображенцев на новые квартиры, поближе к Зимнему дворцу, казенные полковые здания стали распродаваться частным владельцам, и те, как правило, перестраивали их, приспосабливая к новому назначению.

4 декабря 1797 года «Санкт-Петербургские ведомости» оповестили жителей столицы о начале распродажи: «Состоящие в лейб-гвардии Преображенском полку казенные домы… и по всему полку все Офицерские казенные дома и с землею, оными домами занимаемою, будут продаваться с публичного торгу будущего 1798 года Генваря с 10 дня каждой день, выключая праздников, по полудни от 3 до 6 часов, о чем чрез сие объявляется всем желающим покупать, кои могут заблаговременно осматривать оные все дома».

Тогда же пошел с молотка и рассматриваемый нами участок на углу Литейного, перешедший в частные руки. О том, чьи это были руки, и о новом владельце дома мы узнаем из «Записок» Н. И. Греча. Описывая мытарства своего родителя в поисках места службы, он рассказывает: «Батюшка искал… при помощи Безака, и, наконец, обещали ему должность вице-президента Юстиц-коллегии. Указ о том был подписан всеми сенаторами, кроме одного графа Александра Романовича Воронцова. В сентябре 1802 года последовало учреждение министерств. Беклешов был уволен, а с ним вышел и Безак. Совместник (то есть соперник, соискатель. – А. И.) отца моего, помнится, Тересберн, успел склонить на свою сторону Воронцова посредством кривого Петра Ивановича[17] Новосильцева, которому уступил за это дом свой (ныне графа Орлова-Денисова, на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы. – А. И.), и определение было переменено».

То, что нам известно о нравственных качествах П. И. Новосильцева из других источников, делает сообщение Греча заслуживающим доверия. Жизненный путь Петра Ивановича был труден и тернист. Сын мценского мещанина, за плутни наказанного кнутом и сосланного в Сибирь, откуда он вернулся офицером, Новосильцев начал службу простым канцеляристом, но благодаря своим талантам, а главное – покровительству Г. Г. Орлова, сумел «выйти в люди». Весьма способствовал этому и его брак с Е. А. Торсуковой; брат ее, Ардальон, был женат на племяннице хорошо нам знакомой М. С. Перекусихиной.

При своем вступлении на престол Павел пожаловал Новосильцева в тайные советники и сенаторы, а закончил тот свою карьеру действительным тайным советником и кавалером ордена Святого Александра Невского. Занимая различные должности, Петр Иванович всегда умел блюсти собственные интересы, не забывая в то же время и о казенных. Вигель так пишет о нем: «Нельзя было не полюбить г. Новосильцева за его редкий ум и необыкновенные дарования: они кривому подьячему открыли путь до степени государственного человека… Я помню, с каким удовольствием говорил мой отец об уме друга своего, Петра Ивановича; о других качествах его он слова не говорил, пусть и мне позволят в сем случае последовать его примеру».




П. И. Новосильцев


Хотя не вызывает сомнений, что подразумевал Греч под словом «уступил» дом, Петру Ивановичу явно и самому пришлось немало в него вложить. Согласно «Табели, означающей полупроцентный сбор в доход городу», составленной в 1804 году, участок Новосильцева оценивался в 36 тысяч рублей, что по тем временам считалось для двухэтажного особняка суммой более чем солидной. Судя по всему, новый владелец успел к тому времени перестроить и улучшить его. Как бы там ни было, долго пользоваться новым жилищем ему не пришлось. Вскоре он умирает, и дом переходит к его вдове, Е. А. Новосильцевой (1755–1842), матери шестерых сыновей.

Как и покойный муж, Екатерина Александровна отличалась умом, в чем не отказывают ей все, без исключения, мемуаристы, а тот же Вигель добавляет к этому, что «не было ничего страшнее ее взгляда и голоса и ничего добрее ее сердца». Дожив до глубокой старости, Е. А. Новосильцева пользовалась большим уважением в обществе: самые высокопоставленные особы относились к ней с подчеркнутым почтением, а она, обращаясь к ним, говорила «ты, батюшка…». Такой, «с весьма серьезным лицом, украшенным огромною на щеке бородавкою», запомнил ее четырнадцатилетний А. А. Фет. Впрочем, к тому времени Новосильцева уже давно продала дом на Литейной и купила другой, на Миллионной.




Е. А. Новосильцева


Как обычно, продаже предшествовало объявление в газете, появившееся в начале 1814 года: «Продается по большой Литейной улице каменный, двухэтажный, прочно выстроенный дом под № 389, на 18 саженях длинника и 38 поперечника, с флигелем для служителей, при том два ледника, два погреба, две кладовые и анбар для хлеба, все сие каменное и крытое железом, да две конюшни о шестнадцати стойлах и четыре сарая с большим двором и другим, для поклажи дров». Нелишним будет отметить, что в ту пору участок был больше, чем теперь; на том месте, где сейчас стоит школа, построенная в 1930-х годах, находились каменные флигели и службы.

Года два подходящих покупателей не находилось, но в конце концов таковой отыскался: Яков Дмитриевич Ланской – брат фаворита императрицы Екатерины. Несмотря на столь близкое родство с царицыным избранником, он не сумел сделать блестящей карьеры, дослужившись лишь до полковничьего чина. Тем не менее в семействе Якова Дмитриевича память о его покойном брате Александре благоговейно чтилась и была окружена неким культом: мраморный бюст «благодетеля» долгие годы хранился в семье Ланских, а после смерти родителя перешел к его старшей дочери Варваре Яковлевне Кайсаровой.

Единственный сын Якова Дмитриевича, служивший в лейб-гвардии Гусарском полку, был убит на дуэли спустя шесть дней после женитьбы, и таким образом эта ветвь рода Ланских по мужской линии прекратилась.

Решение поселиться в Литейной части, очевидно, было не случайным и объяснялось тем, что здесь же, неподалеку, проживали трое двоюродных братьев Я. Д. Ланского – Павел, Сергей и Степан, также владевшие собственными домами.

Яков Дмитриевич недолго прожил на новом месте: спустя несколько лет он скончался, завещав дом младшей дочери Елизавете, бывшей замужем за графом К. П. Сухтеленом; та в январе 1820-го продала его генерал-майорше Циммерман, а еще через два года он перешел к барону А. Г. Строганову (1795–1891), в то время еще только штабс-капитану, незадолго перед тем женившемуся на Н. В. Кочубей – предмете юношеского увлечения Пушкина.

Поначалу их семейная жизнь складывалась неудачно. По городу поползли упорные слухи о том, что молодожен учиняет «насилия» над супругой; причины несогласия назывались разные: одни говорили о запущенной болезни мужа, другие – о его непреодолимом влечении к старой театральной привязанности, а третьи утверждали, что всему виной взаимные претензии их семей.

Один из корреспондентов графа С. Р. Воронцова, почти безвыездно жившего в Лондоне, сообщая ему о петербургских новостях, писал по сему поводу: «Как кажется, со стороны барона это был брак по расчету, а любовь была только со стороны невесты. Когда я знавал молодого барона, он пользовался большим успехом в обществе по своему уму, порядочности и многим другим качествам; но видно, чтоб быть хорошим мужем, нужно еще что-нибудь другое».

В дальнейшем, в подтверждение пословицы «стерпится – слюбится», отношения супругов не выходили из границ светской благопристойности, и до шумных скандалов с рукоприкладством дело не доходило. Большего и не требовалось. Шли годы, рождались и подрастали дети; своим чередом подвигалась и служебная карьера Александра Григорьевича. В 1826 году, в день коронации Николая I, он вместе с отцом возводится в графское достоинство (его брат Сергей получил этот титул еще в 1817 году, после женитьбы на графине Наталье Павловне Строгановой).

Спустя пять лет А. Г. Строганов получил генеральский чин и назначение в императорскую свиту, а с января 1834 года занял пост товарища министра внутренних дел. К. Я. Булгаков в письме к брату, очевидно, выразил общее мнение по этому поводу: «Александр Строганов сделан товарищем министра внутренних дел по представлению самого Блудова (тогдашнего министра. – А. И.). Выбор очень хорош: человек умный, благородный и расположенный к добру».

Снова почти те же слова – умный, благородный, порядочный. Таково мнение света, не поколебленное прошлыми семейными дебошами и подозрениями в женитьбе по расчету. Но иногда портрет человека говорит о нем убедительнее всяких слов. Когда смотришь на лицо графа с искривленными от какой-то беспричинной злобы губами и остановившимся, ненавидящим взглядом, кажется, что он вот-вот закричит и разразится грубой бранью. И как-то больше веришь историку С. М. Соловьеву, писавшему, что А. Г. Строганов «служил страшным примером, какие люди в России в царствование Николая I могли достигать высших степеней служебной лестницы».

Поразительна многолетняя, неугасающая ненависть Строганова к памяти Пушкина, сравнимая лишь с ненавистью его сестры Идалии Полетики. В ноябре 1836 года А. Г. Строганов получает новое назначение, требующее его отъезда из Петербурга, и решает продать дом на Литейной.

Новым владельцем становится граф Федор Васильевич Орлов-Денисов (1802–1865), сын известного В. В. Орлова-Денисова, прославившегося в Отечественную войну 1812 года, во время которой он командовал лейб-гвардии Казачьим полком. Род графов Орловых-Денисовых славен если не древностью, то подвигами на поле брани. Прадед Федора Васильевича (в чью честь он и был назван) – донской казак Федор Петрович Денисов, считавшийся одним из храбрейших воинов времен Екатерины, – дослужился до чина генерал-поручика и звания наказного атамана Войска Донского.

Павел произвел его в генералы от кавалерии и дал титул графа (4 апреля 1799 года). От брака с простой казачкой он имел дочь Дарью, вышедшую замуж также за наказного атамана и генерала от кавалерии Василия Петровича Орлова. Их сыну, Василию Васильевичу, царским указом от 26 апреля 1801 года были переданы фамилия и титул графа Денисова.

В. В. Орлов-Денисов женился на дочери министра финансов графа А. И. Васильева, а в 1832 году купил у вдовы покойного министра два деревянных дома на Кирочной улице (ныне участки 3 и 5), некогда принадлежавшие его тестю, по фамилии которого эта улица на планах конца XVIII – начала XIX века именовалась Васильевской. Граф В. В. Орлов-Денисов сделался отцом шести сыновей и трех дочерей. Чтобы уделять больше времени воспитанию младших детей, Василий Васильевич после смерти горячо любимой им жены (она скончалась в 1829 году) вышел в отставку и посвятил себя этому занятию.

Тем временем старший его сын Федор с молодой женой вселился в купленный им у Строганова особняк, сообщавшийся через небольшой сад с участком отца. Супруга графа Елизавета Алексеевна (1817–1898) на правах взрослой дамы объезжает с визитами светских знакомых, а не застав кого-либо дома, оставляет визитную карточку. Одна из таких карточек оказалась и в доме Пушкина, чьей почитательницей, надо полагать, была юная графиня.

Федор Васильевич начал службу в лейб-гвардии Казачьем полку, куда юношу приняли в знак особого благоволения Александра I к его отцу. В 1821 году он получил первый офицерский чин корнета, а спустя несколько лет принял участие в русско-турецкой войне и удостоился боевых наград. В 1834-м Ф. В. Орлов-Денисов был назначен флигель-адъютантом и вскоре женился на дочери боевого генерала Алексея Петровича Никитина, позднее возведенного в графское достоинство.

Фигура А. П. Никитина весьма примечательна: он являл собою воплощенный тип старого, грубоватого вояки – малообразованного, не терпящего никаких «фиглей-миглей», в особенности же презирающего все французское, включая, разумеется, язык. По этому поводу Фет в своих воспоминаниях рассказывает забавный случай.

Как-то во время подготовки к царскому смотру Никитин в качестве инспектора посетил дом, предназначенный для временной императорской квартиры, и велел перевесить портрет государя на другое место. Однако назначенный распорядителем гусарский корнет Цеге фон Мантейфель позволил себе не выполнить генеральский приказ, а на вопрос графа, он ли тот самый ослушник, начал приводить свои резоны. «О, вот ты какой! – изумленно воскликнул граф. – Уж ты не из бонжуров ли?» – «Из гутенморгенов, ваше высокопревосходительство», – тут же отозвался находчивый корнет. «Ну, ну, пускай уж будет по-твоему», – согласился генерал.

Иногда наивность старика доходила до смешного. Когда ему довелось впервые в жизни прибыть на железную дорогу, возвращаясь из Петербурга в Чугуев, он, сидя в ожидании звонка в общей пассажирской комнате, спросил у сопровождавшего его зятя: «Федор, когда же мы двинемся с места?» Граф полагал, что он так и поедет вместе с комнатой. Но, невзирая на это, Алексей Петрович был отличным артиллерийский офицером и прославился как отменной храбростью, так и умением с толком распоряжаться вверенными ему людьми на поле сражения. Кроме того, он считался знатоком и хорошим практиком в сельском хозяйстве и заботился о своих солдатах.

А. П. Никитин был женат на внучке известного богача Саввы Яковлева, Елене Сергеевне, и через нее сделался обладателем земельного участка в Коломягах. Прикупив к нему владения своих родственников со стороны жены, Авдулиных, он устроил большое майоратное имение с сохранившимся до сих пор господским домом, возведенным, вероятнее всего, по проекту А. И. Мельникова. Впоследствии имение перешло к дочери и зятю Никитина, а позднее – к их детям.

В 1846 году Ф. В. Орлов-Денисов получает генеральский чин и назначается в царскую свиту. Тем временем его супруга успевает снискать себе славу великосветской львицы, а затем и попасть в скандальную историю, которую городские сплетники раздувают до масштабов «оргии», так что в конце концов графине приходится просить у царя защиты от клеветников. Вскоре после этого Федора Васильевича отправляют в отставку «по болезни», но уже в 1853-м он занимает должность походного атамана казачьих полков.

В последний раз ему суждено было сыграть активную роль в Крымской войне, командуя казачьими войсками и участвуя в обороне Севастополя. Очевидно, его действия в той неудачной войне также сочли неудачными, и он лишился должности атамана, хотя и получил орден Святой Анны 1-й степени. С 1856 года, после производства в генерал-лейтенанты, Ф. В. Орлов-Денисов уже не занимал никаких постов, выполняя лишь обязанности генерал-адъютанта.

После смерти Федора Васильевича домом долгое время владела его вдова, и он считался одним из самых «бонтонных» в столице. Конец этого «дворянского гнезда» оказался традиционным: оно перешло в купеческие руки. Наследники Елизаветы Алексеевны (а их было, ни много ни мало, пятеро) продали дом в 1903 году богатым торговцам братьям Черепенниковым.

Незадолго перед своей кончиной здесь поселился известный военный деятель и дипломат, член Государственного совета граф Павел Андреевич Шувалов (1830–1908), сын обер-гофмаршала А. П. Шувалова, женившегося на вдове Платона Зубова. Выпускник Пажеского корпуса, участник обороны Севастополя, граф особенно прославился в русско-турецкую войну 1877–1878 годов в битве под Филиппополем[18], заслужив орден Святого Георгия 3-й степени и украшенную бриллиантами наградную шпагу с надписью.

С 1885-го по 1894 год Павел Андреевич исполнял обязанности чрезвычайного и полномочного посла в Берлине, где также показал себя не с худшей стороны. По крайней мере, С. Ю. Витте, не особенно щедрый на похвалы своим современникам, так отзывается о нем: «Очень светский, образованный человек и весьма хитрый, но хитрый в хорошем смысле этого слова, он имел русский характер, а хитрость поляка, так как мать его была полька. Граф Шувалов был выдающимся послом, и его в Берлине как старый император Вильгельм, так и молодой император… весьма любили и ценили».

Первым браком граф был женат на рано умершей княжне О. Э. Белосельской-Белозерской, а в 1877 году женился по страстной любви на бедной фрейлине М. А. Комаровой, лет на двадцать пять моложе его. После смерти мужа Мария Александровна Шувалова продолжала жить в том же доме. В Первую мировую войну она активно помогала раненым, устроив у себя на квартире что-то вроде пошивочной мастерской. Журнал «Столица и усадьба» поместил в одном из номеров фотографию, снабдив ее подзаголовком: «Дамы, работающие у графини М. А. Шуваловой».

В довольно большой, скромно обставленной комнате с портретом покойного графа на стене мы видим Марию Александровну в окружении полутора десятка женщин, шьющих и мастерящих для Красного Креста. Здесь же и малолетний внук графини в матросском костюмчике. Что-то ожидает их в ближайшем будущем? Бегство из России и скитания на чужбине или жалкое прозябание на родине в роли «лишенцев»? Кто знает…




http://flibusta.is/b/615796/read#t47
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая — 2 (В русском жанре — 62) - окончание

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и далее в архиве





Мой отец говорил не «извините», а «виноват». Это я от него перенял и сталкивался с удивлением. Памятно раздражение издателя газеты, где я был главным редактором: «Виноват! В чем виноват? Ни в чём вы не виноваты!»

А старик мой набирался культуры еще до революции, когда это выражение было в ходу: «На улице его часто смешивали с кем-нибудь другим, и в этих случаях он предупредительно заявлял:

— Виноват, вы обмишурились, я — Невзоров». (Алексей Толстой. Похождения Невзорова)

Любопытно, что тот же Толстой протестовал против выражения «извиняюсь», то есть, пояснял он, извиняю себя?

***

Живя второй год в деревне, в Саратове бываю редко и, размышляя о том, чего же из городской жизни мне сейчас не хватает, нашёл, что лишь «неформальных» встреч. Имею в виду не общение с друзьями, что реально, но слишком предсказуемо, а случайные как бы стычки, не в смысле конфликта, а когда наткнёшься на человека, о котором понятия не имел и вряд ли будешь иметь, и эти случайные встречи сулят такие впечатления, которых сейчас мне не хватает. Скорее всего, в силу моей какой-никакой, но всё же писательской природы

Вот, заглянул в расположившееся в сторонке от большой улицы на первом этаже жилого дома заведение под всегда возбуждающим меня названием «Закусочная». Пять столиков. Стойка с рядами бутылок. За стойкой дебелая, лет под сорок женщина, конечно, жирно накрашенная. Спиртного много, а закусок негусто: одинаковые на кусках белого батона бутерброды с полукопчёной колбасой, сыром, селёдкой и сёмгой. Пакеты с чипсами. Какие-то печенья. Мудро. Нет ничего, что могло бы откровенно испортиться. Пиво только разливное, что опять-таки мудро.

За одним столиком двое: мужчина лет 60-ти и женщина того же возраста. Мужчина малоподвижен, а сильно пьяная дама напротив. Мужчина склонен к полноте. Лицо никакое. В ней же ни жиринки. Лицо вконец испитое. Кричит, жестикулирует, вскакивает. На столе у них бутылка с чем-то цветным. Они называют друг друга по имени. Она то и дело кидается к нему с поцелуями, никак не сексуальными, а так, для развлечения.

Когда я, взяв сто грамм «Хортицы» и бутерброд, замешкался, возвращаясь за наливаемым пивом, она попыталась мне его принести. Решив, что таким способом она желает с меня что-то взять, я не позволил и тут увидел, что на ней такой же форменный фартук, как у буфетчицы.

Вдруг мужчина, обернувшись ко мне, с вызовом объявил:

— Я родился в Одессе!

Я миролюбиво покивал.

— Нет, Люся, скажи: где я родился?

— В Одессе, — с готовностью ответила Люся.

— Вам, — это он уже мне, — не понять.

Люся продолжала двигаться. Выбегала покурить, вспоминала с буфетчицей каких-то знакомых. Та же, выйдя из-за стойки, как уселась у стены на стул, так и не шевелилась. На вопрос Люси, где отдыхала, без выражения ответила:

— Тунис.

Я зачем-то спросил, как там.

— Отель и пляж. Пойти некуда.

Мужчина опять громко и как бы с вызовом, но уже не глядя на меня, оповестил:

— Я с шестьдесят второго!

Люся подтвердила и добавила:

— А я с шестьдесят четвёртого!

Они выпили.

— Уан, ту, сри, фо, файв, сикс, севен… — и громко начал считать мужчина, опять пристально на меня глядя.

Сосчитав до эйтин, сказал мне уверенно:

— Ты не понимаешь.

И продолжил:

— Айн, цвай, драй, — и так далее.

И вдруг оба очень живо стали спорить об адресах, где раньше жили в центре города, причем Люся называла хорошо известные мне по детству улицы.

Вот и всё.

И что? Да ничего. Просто мне хорошо это вспоминать. Но отчего моя душа оживает именно в такой обстановке, среди таких людей, но, скажем, не в столице на банкете, хотя бы даже и букеровском?

Я давно это в себе подметил и даже помню, когда и как зафиксировал. Мы с женой, ещё молодые, зашли в гастроном, где из очереди у винных конусов отделился помятый субъект с криком: «Серёга, как давно тебя не видно!» А минутой раньше встретили на улице профессора, тогда и.о. ректора СГУ, Бугаенко, который ласково меня приветствовал. И я сразу подумал и, кажется, попытался объяснить жене, что приветствие алкаша куда более мне лестно, чем профессора.

***

Раз у меня есть читатели, они, возможно, заметили, что в большинстве текстов двух последних лет я исполняю обещание, данное в 53-м «русском жанре»: «Уходят, уходят друзья, собутыльники, поверенные… все больше их там, а я еще здесь. Буду вспоминать, что было».

В очередной раз бросив учёбу, что в либеральные 60-е в либеральном к врачебному отпрыску саратовском мединституте оформлялось как «академический отпуск», мой друг Илюша Петрусенко подарил мне на день рождения двухтомники Брюсова и Леонида Мартынова, чьи стихи всегда оставляли меня в полном недоумении. Брюсов был его, а Мартынова он взял почитать у сокурсницы Веры Калугиной. В подарки вложил открытки со стихами, которые начинались: «Я, не работая и не учась, другим подарком не располагаю», а продолжались:

К Брюсову

Дарю тебе гантели для ума —

Изысканную скуку в двух томах.

К Мартынову

Когда свой взор

Мега-делоний карий

В эту книгу опустишь ты,

Вспомни о калугинской каре

Для присваивающих Мартынова.

Я выложил этот кусочек в FB, и, к моему огорчению, комментарии касались почему-то Мартынова, и не было ни слова о строках моего покойного друга.

Вот еще из него помню: «И на корявых лапах бересклета / Растянет паутину бабье лето», а грубую аллитерацию строк «На рыжем костре сожжена рыжая Жанна д’Арк» я немедленно раскритиковал.

Любимые его поэты были Тютчев, Блок и Пастернак. Благодаря феноменальной памяти наизусть знал «Евгения Онегина».

Из любимых, часто им вслух повторяемых строк вспомню Тютчева: «Когда в кругу убийственных забот нам всё мерзит…» и «Угрюмый, тусклый огнь желанья…», Блока: «Ты уходишь в сумрак алый…», Пастернака: «А ты прекрасна без извилин…».

В противоположность мне, не любил Есенина, но как-то рассказал, что, зай­дя в подпитии в любимую «Волгу», услышал: «В саду горит костёр рябины красной / Но никого не может он согреть…» и заплакал.

***

Вряд ли теперь фильм «Москва слезам не верит» получил бы в Америке «Оскара»: главный герой Гоша как высказывается: всё я буду решать на том основании, что я мужчина.

Сексист!

***

Старость для меня всего чувствительнее проявляется в запоздалом самосуде. Впрочем, когда он не запоздалый?

Облегчают его лишь в последние годы ставшие для меня значимыми программы знаков зодиака, где так много совпадает с характером и судьбою, что им не верить не могу.

По моему знаку Рыбы я обречён на эти самосуды. И в самом деле, в безоблачном для других детстве я уже предавался самоедству.

С тем и уйду.



Журнал "Урал" 2020 г. № 1

https://magazines.gorky.media/ural/2020/1/zapyataya-2-2.html

завтрак аристократа

Сергей Борисов Кинул невод - вынул "неуд"! 1 мая 2021 г.

заметки о трансформации школьных отметок от царизма до наших дней


Пятибалльная система оценок действует в нашей школе непрерывно уже более семидесяти лет. Тем, возможно, интереснее было заглянуть в краткое "непятибалльное" прошлое. А читатель пусть вспомнит из своей школьной жизни какой-нибудь "двояк", "гуся" или "тройбан". И улыбнется.


Школьная тетрадь с портретом Луначарского.
Школьная тетрадь с портретом Луначарского.



Неуд от Луначарского

Пятибалльная система оценок была введена в российских школах в 1835 г.1 С тех пор некоторые отметки "обросли" устойчивыми словесными синонимами: "единицу" называли "колом", а "двойку" - "парой". Такие наименования возникли еще до революции. Вот, например, отрывок из повести о женской гимназии 1914-1915 гг.:

"Математик сел, потер ладони и улыбнулся.

- Ну, значит, колов да пар наставил!.. - шепотом сказала Зойка..."2

Эта же пятибалльная система оценок действует в российских школах и сейчас. Но так было не всегда.

Табель успеваемости ученика 3-го класса В.А. Гиляровского. 1868 г.



В постановлении, подписанном народным комиссаром просвещения А.В. Луначарским в мае 1918 г., говорилось:

"1. Применение балльной системы для оценки познаний и поведения учащихся отменяется во всех без исключения случаях школьной практики.

2. Перевод из класса в класс и выдача свидетельств производится на основании успехов учащихся по отзывам педагогического совета..."3

Вместо пяти цифровых оценок успеваемости осталось лишь две словесных: "удовлетворительно" и "неудовлетворительно".

Читаем о жизни в Серпухове в 1918-1920 гг.: "Учиться было легко. Оценок было всего две: удовлетворительно (уд.) и неудовлетворительно (неуд.)"4.

Из журнала "Пионер" за 1930 г.: "Вот выдержка из письма из города Минусинска: "Пионер нашей группы, получив отметку "неуд", сговаривается с другими хулиганами, и они избивают получивших "уд"5.

Известный историк-востоковед Игорь Дьяконов вспоминал о 1930-1931 гг.: "Баллы в школе были отменены. Школу кончали с "удовлетворительными", а по существу - часто с никакими знаниями... ...Учителя поставили нам всем... наше "удовлетворительно"6.

Поскольку система оценок "удовлетворительно" - "неудовлетворительно" была слишком грубой, приблизительной, в повседневную практику некоторых школ стали исподволь вводить дополнения к абстрактному "удовлетворительно". В некоторых школах появилась "трехвидовая" система оценок. Читаем в журнале "Советская педагогика" о конце 1920-х гг. "Оценки знаний не были достаточно дифференцированы. Применялись, как правило, двухбалльная система (неудовлетворительно, удовлетворительно) и в ряде школ трехбалльная система (неудовлетворительно, удовлетворительно, вполне удовлетворительно)"7.

Кое-где учителя, опираясь на богатство русского языка, воссоздавали практически четырехбалльную систему оценок. Так, писатель Николай Любимов вспоминал о начале 1920-х гг.: "Учителя не цеплялись за старину-матушку... Вводится новая система оценок? Ну что ж. В конце концов, не все ли равно: "5" или "в. у." (весьма удовлетворительно), "4" или "уд." (удовлетворительно; на тогдашнем школярском жаргоне - "удочка"), "3" или "е. у." (едва удовлетворительно), "двойка" или "неуд"?.. Совещания, на которых учителя проставляли четвертные или годовые отметки, со стороны можно было принять за хоровую декламацию...: "Еу, вэу", - выпевали учителя"8.

Оценка "весьма удовлетворительно" могла в сокращенном виде называться не только "вэу", но и "вуд": "То и дело кто-нибудь... хватает "неуд". У нас даже присказка есть: "Кинул невод - вынул "неуд". А еще ставят оценки "уд" - "удовлетворительно" и "вуд" - "весьма удовлетворительно"9.

Е. Гундобин. Еще пятерка. 1954 г.



За знания - "плюха"!

Первый шаг к преодолению несоответствия между официальной системой оценок и реальными потребностями системы обучения был сделан в 1933 г., когда народный комиссариат просвещения "установил четырехбалльную словесную систему": "неудовлетворительно, удовлетворительно, хорошо и очень хорошо".10

Не успели учителя и ученики привыкнуть к четырехбалльной системе, как 3 сентября 1935 г. Совет народных комиссаров СССР и Центральный комитет ВКП(б) приняли постановление: "Установить в школах следующие пять степеней оценки успеваемости учащихся (отметки): 1) очень плохо, 2) плохо, 3) посредственно, 4) хорошо и 5) отлично"11.

Табель успеваемости ученика 4-го класса 71 начальной школы Евграфова Валентина. 1942 год. Фото: "Музей боевой и трудовой славы" г. Саратов



Все смешалось в головах учеников и учителей. Вот что пишет известный детский писатель Юрий Коринец: "Когда я учился в начальной школе, "пятерок" не было. И "четверок", и "троек", и "двоек", и "единиц" тоже не было. Были такие отметки: "оч. хор." (очень хорошо), "хор." (хорошо), "уд." (удовлетворительно), "пл." (плохо), "оч. пл." (очень плохо). По математике я почти никогда не вылезал из "удов". Часто я получал "плохо" и "очень плохо" - особенно за письменные контрольные"12.

В действительности писатель не мог получать такие оценки одновременно. Внимательный читатель может заметить, что оценки "удовлетворительно" и "очень хорошо" попали в воспоминания писателя из системы 1933 г., оценки "плохо" и "очень плохо" - из системы 1935 г., и только оценка "хорошо" присутствовала в обеих системах.

Также оценки из двух разных систем упоминает поэт Константин Ваншенкин, автор слов песни "Я люблю тебя, жизнь!": "Существовал кодовый школьный жаргон: "очхор", "хор", "посик". "Плохо" в некоторых местностях называлось "плюха". Вполне художественно. Далее: "отл", "удик" ("удочка"), "неуд"..."13

Журнал "Советская педагогика". 1956 г.



Назад к пяти баллам

Пока школьники осваивали мир словесных оценок при помощи игры слов ("удочка", "удик", "неуд", "пос", "пес", "посик", "песик"...), Совет народных комиссаров РСФСР 10 января 1944 г. постановил:

"1. Принять предложение Наркомпроса РСФСР о замене применяемой в школе словесной системы оценки успеваемости и поведения учащихся - отлично, хорошо, посредственно, плохо, очень плохо - цифровой пятибалльной системой: 5, 4, 3, 2, 1.

2. Ввести цифровую пятибалльную систему оценки успеваемости и поведения учащихся с 11 января 1944 г."14.

Школьники и учителя после четвертьвекового словесного оценочного сумбура 1918-1943 гг. вернулись к действовавшей без малого столетие до революции пятибалльной цифровой системе.

Журнал "Пионер". 1930 г.



Характерный эпизод, связанный со сменой систем школьных оценок, имеется в повести И. Василенко "Звездочка". В книге о воспитанниках ремесленного училища, впервые напечатанной в 1948 г., описывались события середины 1940-х гг.:

"Сеня Чесноков рассказал... о том, как он в ленинградской школе решил ужасно трудную задачу по арифметике, как учитель пришел в восторг и поставил ему отметку "шесть". И, как всегда, Сеню разоблачил придирчивый Степа Хмара. Он сказал:

- В те времена отметки ставили не числами, а словами, например: "плохо", "хорошо", "отлично".

Сеня... почесал в затылке и молча полез под одеяло"15.

Теперь внимательно ознакомившийся с нашей статьей читатель сможет уверенно, "с ходу" определить время действия знаменитой картины Ф. Решетникова "Опять двойка" - в 1944 г. или позже.

Ф. Решетников. Опять двойка. 1952 г.



Тряпошник по физике

Когда вернулась цифровая система оценок, началось их жаргонное обыгрывание.

Пример из книги "Экзамен Гали Перфильевой" 1956 г.:

"- По правде сказать, я знала немецкий на трояк.

- На трояк? - переспросила Люба.

- Извиняюсь, на тройку, - поправилась Рая"16.

Пример из рассказа В. Перуанской 1958 г.:

"- Тряпошник по физике схватила! Антонина поставила. Мы ее сегодня на большой доводили!..

Анна Михайловна догадалась, что на современном школьном жаргоне "тряпошник" означает тройку".17

В 1960-е гг. тройку могли называть "трёшманкой":

"- Я хочу о тебе написать в "Пионерскую правду", - сказал Валерик...

- Это зачем? - Голос у Любы чуть построжал. - По русскому трёшманки получаешь, а хочешь писать в "Пионерскую правду"? Не стыдно?"18

"Двойки" и "единицы", как и до революции, вновь стали называть "парами" и "колами"19. Причем оценку "2" вскоре стали называть еще и "гусем". Читаем в повести В. Мелентьева 1958 г.: "Известно, что стоит однажды получить "гуся" (так у нас называют двойки) по какому-нибудь предмету, как потом от них не отвяжешься"20. А вот пример из повести В. Рыжакова 1971 г.: "Из школы мы шли не спеша. В портфелях у нас покоилось по жирному "гусю", и торопиться нам было как-то не с руки"21. "Гусей" кое-где переименовали в "лебедей": "Я пообещал ему, что... если он... ничего не ответит, то я не только поставлю ему "два", но нарисую "лебедей" на месте всех точек... напротив истоминской фамилии"22.

Пятибалльная система оценок действует в нашей школе непрерывно уже более семидесяти лет. Тем, возможно, интереснее было заглянуть в краткое "непятибалльное" прошлое. А читатель пусть вспомнит из своей школьной жизни какой-нибудь "двояк", "гуся" или "тройбан". И улыбнется.

1. Соловейчик С. Сколько лет школе? // Пионер. 1970. № 1. С. 38.

2. Филиппова К. В гимназии. Свердловск, 1938. С. 66.

3. Народное образование в СССР. Общеобразовательная школа. Сб. док. 1917-1973 гг. М., 1974. С. 133.

4. Квасникова-Зилитинкевич В. Между двух войн // Нева. 2009. № 10.

5. На чьей стороне вы? // Пионер. 1931, № 1. С. 16-17.

6. Дьяконов И. Книга воспоминаний. СПб., 1995.

7. Королев Ф.Ф. Советская школа в период социалистической индустриализации и в первые годы сплошной коллективизации (1926-1930/31 уч. гг.) // Советская педагогика. 1950. № 5. С. 91.

8. Любимов Н. Неувядаемый цвет. Главы из воспоминаний // Дружба народов. 1992. № 7. С. 106.

9. Лихоталь Т. Счастливый случай. Повести. М., 1975. С. 19-20.

10. Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. (1917-1941 гг.). М., 1980. С. 275.

11. Постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР о школе. 1930-1935 гг. Челябинск, 1935. С. 40.

12. Коринец Ю. Там вдали за рекой. Две повести о дяде. М., 1977. С. 105.

13. Ваншенкин К. Из записей // Литература в школе. 1996, № 14. С. 15.

14. Народное образование. Основные постановления, приказы и инструкции. М., 1948. С. 97-98.

15. Василенко И. Звездочка. М.-Л., 1949. С. 3.

16. Сальников Ю. Экзамен Гали Перфильевой. М., 1956. С. 6.

17. Перуанская В. Олина обида (рассказ) // Поговорим о наших детях. Сборник бесед, рассказов, очерков. М., 1959. С. 255.

18. Багров С.П. Белые сени: Повесть в рассказах. Л., 1986. С. 82, 83.

19. Низова А.М. Они пришли в школу. М., 1967. С. 141.

20. Мелентьев В. Солнце над школой. Повесть. М., 1961. С. 73.

21. Рыжаков В. О Гриньке, о Саньке и немного о девчонках. Повесть. М., 1971. С. 7.

22. Поляков С. Рассказы // Подъем. 1991, № 7. С. 159.


https://rg.ru/2021/05/19/kinul-nevod-vynul-neud-kak-menialis-shkolnye-otmetki-v-rossii-i-sssr.html

завтрак аристократа

М.И.Фрейдкин Belles lettres, или Изба офени

Мемуары склеротика


Это Наполеон, кажется, придерживался таких безответственных взглядов на жизнь, что надо, мол, сперва ввязаться в драку, а там видно будет. А мне такая философия всегда была совершенно не близка. Но приходится признать, что в жизни, куда ни плюнь, сплошь и рядом так и выходит: ввяжешься, бывало, по недомыслию в какую-нибудь парашу, а потом расхлебывай.

Именно так, если только это кому-то сейчас интересно, случилось и с моим знаменитым книжным магазином «19 октября». Ведь когда эта каша начала завариваться, мне и в голову не приходило, чем она может для меня обернуться. А если б пришло, я бы наверняка еще очень и очень подумал, стоит ли мне затевать всю эту бодягу и вешать на свою шею такое ярмо. Но поди будь пророком…

Конечно, многих деталей я сейчас уже не помню. Но в основном, как поется в одной из моих любимых песен, «вышло так оно само». Было у меня издательство… Да и то сказать, какое издательство. Так, одно название — «Carte blanche», между прочим. Причем и издательство-то это возникло из ничего, на голом месте. Никогда прежде я и в мыслях не держал, что займусь чем-то подобным. Ну да, я что-то там такое пописывал и переводил, иногда даже какие-то вещицы удавалось опубликовать, но этим мои отношения с издательским делом и ограничивались. Не был я вовсе завзятым книголюбом, не отирался у книжных прилавков, не крутился вокруг издательств и журналов. Я и в библиотеку-то, по совести говоря, ходил раз в год по обещанию. И уж, тем более, отродясь не имел ни малейшего вкуса к предпринимательству в любой его, пардон, ипостаси. Но надо же было такому случиться, что году эдак в 89-м мои старые друзья, занимавшиеся, как и многие в то веселое время, каким-то безбашенным бизнесом и заработавшие чуть побольше, чем им требовалось на текущие расходы, ни с того ни с сего говорят мне: «Вот тебе деньги — издай что-нибудь хорошее». А я, нужно сказать, с молодых лет был горячим поклонником творчества О. Седаковой, и меня ужасно огорчало, что вот, мол, какие замечательные стихи, а у нас до сих пор не опубликованы. И тут вроде подворачивается подходящий случай. Ну, думаю, раз такое дело, надо пострадать за отечественную словесность — и сгоряча забабахал тоненький сборник ее прекрасных стихотворений аж 20-тысячным тиражом. С этого, собственно, все и началось.

Здесь, пожалуй, будет уместно привести небольшой отрывок из моего незаурядного произведения «Искусство первого паса», чтобы читатель, так сказать, наглядно представлял себе мои профессиональные качества как издателя и бизнесмена:

Мне от всей души хочется надеяться, что никогда и ни перед кем я больше не буду выглядеть таким безнадежным идиотом и невеждой, как в те незабываемые дни, когда я хо дил по московским типографиям и, с присущей мне солидностью представляясь директором нового издательства, пытался разместить свой первый заказ — книгу стихов Ольги Седаковой. Я не имел в то время даже самых элементарных понятий о полиграфии — впрочем, и сейчас мои представления об этом непростом деле имеют, мягко говоря, достаточно поверхностный характер. При упоминании таких терминов, как квадраты, кегли и гарнитуры, у меня возникали ассоциации, даже близко не относящиеся к типографскому ремеслу, и каждый мой разговор с производственниками о технологических деталях издания превращался в «объяснение в любви глухонемых», крайне мучительное для обеих сторон. Покупать бумагу для книги я почему-то поехал в Питер, и там в какой-то до крайности грязной и заплеванной конторе на задворках Петроградской стороны меня, естественно, обманули, обсчитали, обвесили — с таким лохом просто грех было поступить иначе — и вдобавок отправили с бумагой в Москву на открытой машине. Причем перед самым выездом из Питера я забежал на переговорный пункт позвонить друзьям, чтобы рассказать им о своей удачной покупке, и на радостях забыл в телефонной кабинке бумажник со всеми документами и деньгами — к счастью, последних в нем оставалось уже не много. Разумеется, не успел я доехать до Новгорода, где, кстати, и обнаружилась пропажа, как начался проливной дождь, который, не переставая ни на минуту, сопровождал меня до самого конца этого увлекательного путешествия. Во что превратилась моя бумага — между прочим, светлогорский офсет № 1, — лучше не вспоминать…

Именно так все и было. То есть ни уха ни рыла не понимал я в этих делах и тыкался во все дырки буквально как слепой котенок. Тем не менее сборник Ольги Александровны вышел в свет и с переменным успехом продавался лет восемь, пока оставшаяся часть тиража не пришла в совершенную негодность вследствие отсутствия складских мощностей. Надо ли говорить, что никакой прибыли этот, как сейчас выражаются, издательский проект никому не принес?

Но вот какой вопиющий факт поразил меня уже тогда: маленький парижский магазинчик русской книги «Les editors reunis» по собственной инициативе заказал у меня 50 экземпляров этого сборника, а тогдашняя «Москнига», которая крышевала все многочисленные московские книжные магазины, со скрипом согласилась взять только 20 (за точность цифр не ручаюсь, но порядок был именно такой). Это у меня как-то не укладывалось в голове и порождало совершенно нецензурные суждения о мироустройстве вообще и об отечественной книготорговой системе в частности.

Между тем жизнь продолжалась, и with a little help of my friends я издал еще несколько книжек примерно такого же характера (в том числе и собственную одиозную прозу) и примерно с таким же коммерческим успехом. Что было, в первую очередь, обусловлено упорным и последовательным нежеланием магазинов и книготорговых организаций брать их в продажу, каковое нежелание вынуждало меня распространять их всякими левыми, подколодными и абсолютно неэффективными способами. Как мои друзья-благодетели все это терпели — непонятно уму.

Со временем на стезях этого беспонтового поприща я начал встречать своих коллег — таких же горе-издателей, как я, и в процессе этих душераздирающих встреч мы постоянно обменивались упомянутыми нецензурными ламентациями и горько сетовали на то, что вот, мол, есть у нас качественный и отчасти даже эксклюзивный товар, есть в природе (мы уверены!) охочий до него потребитель, но негде им встретиться, не могут они, сироты, найти друг друга. А как было бы замечательно, если б у нас был «свой» книжный магазин — там бы нашу «элитную» продукцию враз с прилавков смели… Выражаясь словами популярного романса (хотя хочется сказать гораздо сильней), «боже, какими мы были наивны ми!» Нам казалось, что один такой магазин сможет единым махом решить все проблемы со сбытом. Прямо словно дети малые, ей-богу… Забегая вперед, скажу, что, когда такой магазин появился (и даже не один), бедолаги-издатели вроде меня очень быстро оценили, насколько точна применительно к ним классическая цитата из моего любимого Гашека: «А вы, мерзавцы, думали, что эта комиссия вам поможет? Ни хрена она вам не помогла!»

И тут, не помню уж каким каком, судьба столкнула меня с писателем Евгением Федоровым и его эпохальным творением «Жареный петух» (которое, замечу в скобках, мне весьма тогда понравилось). А тут еще выяснилось, что есть некий спонсор, готовый финансировать издание этой книги. Ну, тут уж, как говорится, сам бог велел… Правда, спонсор поставил условие вернуть ему деньги после реализации товара, и я, не особо на что-то надеясь, по-быстрому смотался уже не в «Москнигу», а, бери выше, в «Роскнигу», где, противу всех ожиданий, со мной сейчас же заключили договор на красивом бланке с печатями о том, что, мол, тираж «Жареного петуха» у меня купят целиком, так сказать, на корню. Пес его знает, чем эта книга так пришлась им по душе — может, название показалось актуальным и своевременным… Дело завертелось, деньги были мной неукоснительно получены, и в скором времени я, полный радостных предвкушений, забирал тираж из типографии. С энтузиазмом загружая пахнущие типографским клеем пачки в грузовик, я еще не знал, что жестокий рок уже занес надо мной свою десницу и что всего несколько дней назад пресловутая «Роскнига» скоропостижно и с грохотом прекратила свое существование. Петух клюнул… Прозорливый читатель с легкостью догадается, какое единственное употребление я мог теперь найти для того красивого договора.

Тут надо сказать, что мой спонсор, отдадим ему должное (что, к сожалению, я мог тогда сделать только в переносном смысле слова), отнесся к этой кошмарной драме с полным пониманием и даже сочувствием. Очевидно, у него уже был некоторый опыт ведения дел с российскими государственными предприятиями. Больше того: на пьянке, посвященной выходу книги в свет, он, услыхав мои чисто умозрительные сентенции о том, как необходим сейчас терпящей бедствие российской культуре магазин, где торговали бы «серьезными» книгами, а не всякой там «фэнтэзи», детективами и прочим низкопробным дерьмом, предложил юридическое прикрытие и частичное финансовое содействие в этой крайне сомнительной во всех отношениях негоции.

Но это было еще даже не полдела. При желании найти прикрытие и деньги по тем временам было, в общем-то, реально. Гораздо трудней было найти, так сказать, альфу и омегу любого торгового начинания — помещение для магазина. Это казалось до такой степени невозможным, что я особо и не рыпался. И вот здесьто произошло роковое совпадение! Буквально через несколько дней после той славной пьянки один мой старый друг рассказал мне, что один его старый друг волею судеб имеет в центре Москвы небольшую квартирку с отдельным входом с улицы в частном (!) деревянном (!) доме, в каковой квартире сам давно не живет, жить не собирается и был бы не прочь ее сдать в надежные руки. Это была неслыханная удача: помещение в самом центре (между Полянкой и Ордынкой), в экзотической деревянной избе, за смехотворную даже тогда плату (признаюсь, впрочем, не без гордости, что как только мои финансовые обстоятельства позволили, я по собственной инициативе эту плату существенно увеличил). Словом, это было то, что надо. Там, конечно, нужно было сделать довольно серьезный ремонт, придумать какой ни на есть интерьерчик, где-то раздобыть мебель и торго вое оборудование, найти сотрудников и провернуть еще кучу всяких дел и делишек, но это уже были частности. На которые, однако, требовались деньги — не шибко большие, но у меня-то не было никаких.

Тогда я кинулся к коллегам-издателям — к Мише Шейнкеру («Новая литература»), Мише Быкову («Гнозис»), к кому-то еще (сейчас уже не помню к кому — да простят они мне эту забывчивость). И они помогли! Вообще, у меня сложилось (скорее всего, ошибочное) впечатление, что в те времена люди как-то легче расставались с деньгами. Возможно, потому что они тогда легче доставались. Впрочем, я не люблю обобщений.



    За всеми этими заботами и хлопотами лето пролетело, как один сумбурный и суматошный день. Причем хочу еще раз повторить, что, проявляя невероятную (и совершенно не свойственную мне) энергию и распорядительность, демонстрируя чудеса организаторских способностей и административной изворотливости, я ни в малейшей степени не представлял себе, во что вляпываюсь, и абсолютно не задумывался о том, какую западню я готовлю себе своею, как говорится, собственной рукой. В розовых мечтах я воображал, что вот кончится вся эта мотня и тряхомудия, магазин откроется, и я буду заходить туда раз-другой в неделю — давать руководящие указания и собирать обильную выручку. Если бы мне тогда кто сказал, что в этих деревянных стенах мне придется провести пять лет практически безвылазно и что все эти годы заместо творческого процесса и мыслей о высоком мой пытливый ум будет занят исключительно поставщиками, покупателями, сотрудниками, налоговыми инспекторами, издателями, оптовиками, сумасшедшими библиофилами, договорами, накладными, расходными ордерами, приходными ордерами, поставками, недопоставками, инвентаризациями, розничными ценами, оптовыми ценами, бухгалтерскими отчетами, почтовыми отправлениями, железнодорожными пересылками и тому подобной фигней, я бежал бы из этого очаровательного уголка Замоскворечья, как будто у меня земля под ногами горит. К сожалению, мне понадобилось довольно много времени, чтобы понять, что «лучшая из змей — все равно змея», что торговля элитарной литературой — все равно торговля, механизм которой, в сущности, не сильно отличается от механизма торговли водкой, квартирами, нефтью или, допустим, наркотиками. И что к этому почтенному ремеслу у меня нет ровным счетом никакого призвания.

В начале октября все было уже практически готово к открытию за исключением двух вещей. Во-первых, не имелось названия магазина. Вообще, придумывание названий для чего бы то ни было, включая литературные произведения и альбомы своих песен, мне дается с большим трудом. Сказывается эта вечная двойственность: с одной стороны, хочется потрафить собственным снобистским поползновениям, а с другой — не отпугнуть чем-нибудь чересчур заумным массового потребителя. Совместить две эти задачи удается редко. Поэтому я долго не мог остановиться ни на одном из вариантов, мечась между изысканно-высоколобым «Belles lettres» и простонародным, но тоже мало кому понятным «Изба офени». В конце концов, когда оказалось, что день открытия попадает на 19 октября, я вспомнил про день лицейской годовщины и решил, что такое, в общем-то, нейтральное и общедоступное название будет в самый раз. К сожалению, очень скоро выяснилось, сколь плохо знают у нас нашего первого поэта: сотрудникам магазина приходилось по несколько раз в день объяснять нашим интеллигентным покупателям (среди которых попадались даже такие начитанные, что приплетали ни к селу ни к городу царский манифест от 17 октября 1905 года), откуда оно взялось и что оно значит.

Кстати уж о знании Пушкина. Помнится, в какой-то компании слышал я, что в 1999 году, в дни пушкинского юбилея, телевизионщики проводили на улицах опрос населения: просили людей прочесть в камеру какую-нибудь строчку из Пушкина. Так вот чаще всего звучало «Выхожу один я на дорогу…» и «Ты жива еще, моя старушка…». В эфир, ясное дело, это мероприятие попасть не могло.

Во-вторых, когда я расставил по полкам весьма малочисленную, скудную и, мягко говоря, невзрачно оформленную продукцию своего и еще трех-четырех дружественных издательств и увидел, что она не покрывает и десятой части моих отнюдь не великих торговых площадей, передо мной во всей беспощадной наготе встала проблема ассортимента. Надо было срочно что-то придумывать — не встречать же первых покупателей с полупустыми полками, — и я, как бешеный волк, пустился собирать идеологически и тематически подходящие неликвиды везде, где только можно. Не знаю как, но удалось мне и это.

Короче, настал день открытия. К моему искреннему удивлению, несмотря на проливный дождь, зарядивший с самого утра, в нашей тесной избе было не протолкнуться. Торговля шла полным ходом, посетителей угощали глинтвейном, журналисты брали у меня интервью, дым стоял коромыслом — все было замечательно. Отцы-основатели на радостях крепко приняли на грудь, звучали тосты, поздравления, пожелания процветания и все такое.

А на следующий день настала тишина. Глухая и безнадежная, как могила. Покупателей, случайно заглянувших к нам в первую неделю, можно было буквально пересчитать на пальцах одной руки, и не виделось ни малейших признаков того, что их количество начнет увеличиваться. И так продолжалось довольно долго. Где-то с полгода. Причем я принципиально не хотел давать никакой рекламы (да и денег на это у меня не было), высокомерно полагая, что для того круга покупателей, на который я рассчитываю, любая традиционная реклама будет выглядеть антирекламой. По старой самиздатовской привычке я надеялся на «пол зучую» изустную рекламу — мол, «люди нашего круга» узнают, что есть такой замечательный магазин, весть об этом мигом облетит весь город и тогда… — но надежды эти, увы, не сбывались. Нет, конечно, со временем что-то мы стали продавать, и мне даже удавалось каким-то невероятным образом сводить концы с концами. Я ни разу не задержал арендную плату и (тоже, надо сказать, очень первое время невысокую) зарплату своим сотрудникам. Кстати уж о сотрудниках. Мне вообще в жизни всегда везло на хороших людей — так и тут: когда неизбежный случайный элемент отсеялся, у нас сложился славный, дружный коллектив, способный оперативно решать все задачи, которые перед ним ставило мудрое руководство. Но самое главное (залог будущего процветания!), я, как бы это ни было для меня напряжно, ни на день не отсрочил ни одного платежа своим поставщикам. Что, скажу без ложной скромности, по тем временам было большой редкостью. И поставщики это оценили…

Однако понемногу становилось ясно, что, несмотря ни на что, все это дело дышит на ладан и долго не протянет. Тем более что кроме аврально созданного юридического лица, круглой печати и минимально возможного счета в банке никаких законных оснований для существования магазина не было и в помине. Не было ни разрешения на торговую деятельность, ни справки из санэпиднадзора, ни справки от пожарников, ни кассового аппарата — словом, не было у нас ни одного (!) из полагающихся разрешительных документов, и в принципе любой проверяющий в любой момент был в своем полном праве прикрыть эту лавочку раз и навсегда. Инадо сказать, пару-тройку раз отдельные инстанции нас действительно пытались прикрыть, но, к моему удивлению, так ненастойчиво и незлостно, что это дело мне удавалось спустить на тормозах, даже не особо апеллируя к многократно воспетому в художественной литературе сребролюбию российских чиновников. Исключительно, как говорится, на личном обаянии и актерских способностях…



Журнал "Отечественные записки" 2005 г. № 4

https://magazines.gorky.media/oz/2005/4/belles-lettres-ili-izba-ofeni.html