June 3rd, 2021

завтрак аристократа

Константин Чекушкин Бутылка виски вблизи амвона 19.05.2021

Толерантность добралась до церкви


Бутылка виски вблизи амвона


Католический собор Санта Клара в центре Стокгольма (на фото) напротив крупного универмага «Оленс» великолепен, высок, виден из всех районов. Это не только исторический памятник и уникальный архитектурный объект. Когда я жил в столице, это было лет двадцать назад, иногда заглядывал в собор. Можно было спокойно посидеть наедине со своими мыслями, осмотреть реликвии храма, без спешки поговорить с настоятелем.

Как же был удивлён, даже поражён, когда во время недавней поездки в столицу, зайдя туда, прямо с порога натолкнулся на совсем другую картину. От торжественной и протестантски скромной атмосферы не осталось следа. В нос жахнуло запахом мочи и несвежих тел, а звуковой фон состоял из странной смеси храпа, приглушённых всхлипываний на одной из боковых скамеек и невнятного бормотания. Неподалёку от входа спал человек в рваной одежде, рядом развалилась ещё пара таких же с початой бутылкой спиртного в ногах. Правда, увидел двух пенсионеров. Они с испуганным видом, чуть ли ни прижимаясь к стене, листали Библию.

Я обратился к служителю, выразив удивление: мол, не упомню такого! Он с нотками оптимизма ответил:

– Все дети Божии. Хоть бездомный, хоть наркоман. Всем приют нужен.

Я возразил, что «приют» не стоило бы предоставлять тем, кто не проявляет уважение, но служитель уже утратил ко мне интерес.

Невольно вспомнился разговор двухлетней давности с приходским священником тысячелетней церквушки Энеби в Норрчёпинге. Тот сетовал на резко участившиеся случаи воровства и вредительства. Тащат всё: книги, элементы декора, садовый инвентарь, ломают или портят скамейки. К полиции, говорил он, можно не обращаться – ей едва хватает сил отслеживать тяжкие преступления. В будни церковь стали просто закрывать, делая исключения лишь для организованных туристов.

Хотя чему удивляться? Когда власть и церковная, и административная запитаны из одного источника под названием «мультикультурализм» и «толерантность», иного ждать нечего. На последнем гей-параде в Стокгольме шведская церковь не только имела группировку активистов, но привлекла даже детей, поставив для малолеток особую палатку. Там они могли, к примеру, облачиться в нестандартный наряд, мальчики – примерить юбки. Имелось, конечно, и бесплатное «толерантное» чтиво, разъясняющее «правильность» однополых браков.

Совсем недавно, в пасхальное воскресенье, которое в Европе выпало на 4 апреля, на популярный у шведов телеканал СВТ пригласили представителя одной из нехристианских конфессий для объяснения коренному народу и иммигрантам значения Пасхи. Проповедник мимоходом заметил, что понимает желание шведов отмечать Пасху, хотя лично он к торжеству. безразличен. Впрочем, само празднование теперь в Европе лишь тень былого: библейские истоки не разъясняются, всё сводят к заготовке деликатесов и пёстрым украшениям из каких-то перьев. Ну и бытовая радость: Пасха дарит дополнительные выходные.

На таком фоне можно не удивляться высказываниям отдельных так называемых прогрессивных, высокопоставленных представителей духовенства о «неприемлемости» Библии с точки зрения современной жизни, ибо Писание, по их разумению, недостаточно толерантно. Среди их «новаторских» идей есть даже теория создания некой универсальной веры в высший разум наподобие суперкомпьютера. И хорошо бы без. души. А что? Уж рубить так рубить! Кому не нравится – привыкнут.

Позиции рядовых служителей церквей пока разнятся. Кто-то пытается служить традиционно, кто-то увольняется. Иные, слепо веря начальству, с уже промытыми мозгами безропотно играют в театре абсурда...

После инцидента со взятием заложников при ограблении одного из банков Стокгольма в 1973 году появился термин «стокгольмский синдром». Он означает бессознательную связь и даже взаимную симпатию, возникающую иногда между заложником и агрессором. Отождествлять себя с противником, переняв его идею для достижения якобы общей цели, – типичный симптом стокгольмского синдрома. Мудрые служители культа всё же считают, что не следует падать духом даже в тяжёлых случаях проявления синдрома. Мол, надо надеяться на помощь свыше, всё встанет на свои места. Но пока деградирующее общество уходит всё дальше и дальше от Бога.



https://lgz.ru/article/20-6785-19-05-2021/butylka-viski-vblizi-amvona/

завтрак аристократа

Режиссер Александр Миндадзе: «Мои сценарии не сыграешь просто так, в них надо танцевать»

Алексей КОЛЕНСКИЙ

20.05.2021

MINDADZE-2.jpg



В ограниченном прокате — самая необычная, феерическая, исповедальная лента последних лет — «Паркет» Александра Миндадзе.

Тангерос Какаду приглашает на танец бывшую жену и экс-любовницу, чтобы зажечь последнюю вечеринку своей жизни. Внешне банальный сюжет встречи бывших профессиональных танцоров расцвечен замысловатыми психологическими пируэтами, пикировками, притяжениями и кружениями постлюбовного треугольника, разыгрываемого в прихотливом рисунке танго для троих.

— Ваш фильм оставляет много вопросов. Отчего бывшие возлюбленные начинают друг друга мучить?

— Поскольку прошло немало лет, в социальном плане никто из них уже ни на что не претендует. Герои проигрывают прошлое, не более того. Оно вторично по отношению к тому, что для них является целью: исполнить танец, доказать себе, что жизнь не прошла и еще может вспыхнуть. Они доходят до неистовства: танцпол — их идея фикс, в ходе подготовки номера проговариваются старые обиды и претензии — кто кого бросил... Это всего лишь слова, но они выстреливают благодаря пружине: я хочу танцевать, не уйду с паркета, пока не исполню танго. Танго — сублимация.

— Почему именно оно стал фетишем роковой страсти?

— Танго более свободно, чем бальные или спортивные танцы, в которых каждый ведет свою партию большей частью в одиночку. Этот дуэт или трио имеет обязательные фигуры, но вокруг них возможны какие-то паузы, более выразительные по чувствам. Я смотрел чемпионаты мира, там танцуют в более строгом, отточенном формате, а я стремился к свободе... У нас был балетмейстер, актеры с ним репетировали каждый день — до съемок, после съемок. Агата Кулеша умела танцевать, поскольку была лауреатом национального польского конкурса, аналогичного нашим «Танцам со звездами», а Анджей Хыра и Евгения Додина вообще ничего не умели и ежедневно учились.

— Сценарий писался непросто?

— Мучительно трудно. Я посещал танцевальные клубы, наблюдал пары 50+ и писал от первого лица, как у меня часто бывает. Начинать всегда сложно, писать первую фразу — всегда ад, рассказ от первого лица позволяет схватить самое существенное — то, что видит герой, — считать объективную картину в субъективных обстоятельствах. Так выходит немного бодрее и веселее, личная интонация дает большую спрессованность ремарок, особенный темпоритм, переносимый в окончательный текст сценария и на экран. Так получилось не потому, что я глубокомысленно размышлял о том, как зарядить действие, а просто от безысходности.

— Но в «Паркете» вы усугубили данный прием. Тут возникает ощущение наложения трех исповедующихся «я» — обрывистые реплики персонажей всякий раз задают новый виток драматургии, новую стилистику. Актеры обогащали роли импровизациями?

— Нет. Вкладываясь в сценарную работу, я начинаю видеть будущий фильм, и мне важно, чтобы человек говорил именно так, как написано, а не иначе. У меня не совсем бытовая речь, и я страшно борюсь с чужой отсебятиной, выжигаю каленым железом. Актерский «оживляж» текста считается сейчас в порядке вещей и даже поощряется продюсерами, я же лично никогда с ним не сталкивался, в советские времена это было просто невозможно — не только по цензурным соображениям, исполнители относились к сценариям как к классическим пьесам. Но у меня иногда бывали режиссерские импровизации — на съемках я понимал: это вот — лишнее, ненужная пауза в действии, и я вычеркивал такой эпизод. Иногда и антураж влияет на съемку: скажем, расположение барной стойки не дает развернуть длинный разговор, или же актер играет больше, чем написано, — такое бывает не часто. Олег Борисов, как школьник, до запятой, учил огромные монологи, а мог сыграть их одними глазами, и мне часто приходилось сокращать текст, чтоб не возникало тавтологий.

— Ближе к финалу герои выходят в свет, вернее ресторан, где их встречают родственники. И там они ведут себя совсем иначе…

Для героев это большой сюрприз — они не ожидали, что близкие преподнесут им такой подарок. Танцоры желают лишь одного — полностью реализовать себя на паркете. В своем роде это сумасшествие, помешательство, самозабвение, а приехавшая поболеть за них публика переводит отношения артистов в иной регистр… Герои привыкли танцевать и стремиться к гармонии на паркете, человеческие отношения сделались для них внешними, второстепенными. Тангерос настолько увлечены бегством от жизни, что когда она настигает их в лице мужей-жен и племянников, их иллюзорный мир терпит крах.

— Шок наступает в момент осознания амбивалентности противоположных миров — нельзя сказать, что ресторанная жизнь реальнее танцевальной имитации страсти.

— Совершенно верно, риторический вопрос «что есть жизнь?» равнозначен риторическому вопросу «что есть иллюзия?». Это перекликающиеся истории.

— ...Упирающиеся в тупик невозможности любви. Что мешает взаимным чувствам, почему истинная любовь наносит незаживающие раны?

— В нашем конкретном сюжете царствует истинная любовь к самим себе и выделыванию танцевальных фигур — мои герои чисто функциональны. Между ними происходят чудовищные разрывы, одновременно сходящиеся векторы. Я давал читать сценарий бывшим танцорам, сверстникам героев, они узнавали себя, остро воспринимали сюжет и делились личными драмами с изменами и трагедиями еще похлеще. Личная жизнь артистов подчиняется самореализации в искусстве, потому-то в этом мире так редки пары, живущие долго и счастливо.

— Удовольствие от танго втроем получает лишь главный герой — Какаду — весьма достоевский тип, упивающийся своим ничтожеством, зависимостью, шутовством и оказывающийся манипулятором...

— Да, конечно, ситуация дается ему тяжело, внешне он отнюдь не преуспевает, получает каблуками по лицу, его спасает лишь эгоизм-эгоцентризм. Его женщины внешне менее эмоциональны, но более хрупки, а та, что поталантливей, — совсем хрупкая, несмотря на всю браваду.

— Какая из ваших прошлых картин наиболее созвучна нашему странному времени?

— Из последних — все понемногу. «Милый Ханс, дорогой Петр» — о жизни в преддверии чуда, глобальных исторических событий, «В субботу» — о невозможности бегства от опасности, о притяжении катастрофы; снятый в 91-м «Армавир» с чертовым колесом, парящим над разломом времен...

— А «Парад планет»?

— Про людей, бегущих от самих себя, чтобы забыть, кто они такие, чьи, с кем…

— Сейчас, наоборот, актуально «кто мы, откуда, куда грядем».

— Наверное, не без этого — произошло зеркальное переозвучивание смыслов.

— Почему же тогда на месте выдающихся актеров, снимавшихся в ваших картинах, включая «Паркет», невозможно представить никого из их нынешних российских сверстников, а тем более тех, кто младше? Отчего у нас так выродилась исполнительская порода?

— Для меня это загадка. Поэтому я давно предпочитаю снимать неизвестных ребят — как дебютировавшего у меня Виталия Кищенко, сыгравшего первую главную роль Антона Шагина. На «Паркет» я перепробовал много известных и неизвестных артистов, даже из Грузии вызывал... Может быть, дело в том, что мои роли не сыграешь просто так, они очень трудоемкие, в них надо танцевать. Конкретно — заниматься с балетмейстером. Я не мог позволить, чтобы актер снимался пять смен, уезжал и приезжал… Сценарий должен был экранизироваться последовательно, как единая фраза, эпизод за эпизодом, а не так, как сейчас снимает большинство — перемешанными кусками, вразброс… Я был очень удивлен, как относятся к работе польские звезды — ведущий актер театра Анджей Хыра и Агата Кулеша, портретами которой увешана вся дорога из варшавского аэропорта. Я не знал их как людей и, можно сказать, не узнал — это были не актеры, а спрятавшие глубоко в себя все свое, абсолютно перевоплотившиеся исполнители, выходящие на площадку как в последний бой. Их органическое самопожертвование меня бесконечно удивляло, хотя ментально они другие, но могли бы и здесь сниматься — после завершения работы, Анджей сыграл в «Докторе Лизе».

— Чего вам сейчас больше всего не хватает?

— Возможности увидеть свою картину объективно, как чужую.

— Целиком разделяю это чувство: она производит прямо физиологическое воздействие, сравнимое с ментальным контактом с иноприродным разумом, словно не ты ее посмотрел, а она — сквозь тебя.

— И мне тяжело, ведь я ее снял. Чтобы картина стала независимой от меня, должно пройти несколько лет.

— А были ли за последние годы схожие потрясения?

— Я человек не синефильского склада. Пересматривал «Меланхолию» Триера, часто — Антониони, Висконти, особенно «Гибель богов», из наших — «Проверку на дорогах», очень нравится «Елена» Звягинцева. Сильных впечатлений все меньше, но, возможно, в не самых кинематографических странах есть кинематограф, не попадающий в мейнстрим и сравнимый с выдающимися документальными лентами, которые год от года делаются все интереснее.



https://portal-kultura.ru/articles/cinema/332981-rezhisser-aleksandr-mindadze-moi-stsenarii-ne-sygraesh-prosto-tak-v-nikh-nado-tantsevat/
завтрак аристократа

Григорий Саркисов Русский вопрос, сталинский невроз и крымская ловушка 19.05.2021

Удалось ли прийти к компромиссу антиподам – Михаилу Ремизову и Николаю Сванидзе?


Русский вопрос, сталинский невроз и крымская ловушка


Могут ли консерваторы, либералы и красные договориться и выработать общий подход к нашей истории, к сегодняшним вызовам? Или консервативный лебедь, либеральный рак и красная щука продолжат тянуть российский воз каждый в свою сторону и вместо собирания камней мы так и будем метать друг в друга булыжники оскорблений и угроз, как это водится на иных политических ток-шоу? Несомненно, нужно больше независимых площадок для открытых дискуссий, цель которых не поиск ложных конфликтов для рейтинга, а поиск точек соприкосновения. Такие площадки и дискуссии нынче в большом дефиците, но есть и другие примеры: в начале апреля стартовал совместный проект агентства «Росбалт» и «Литературной газеты» под названием «Правила общежития». В первом круглом столе приняли участие коммунист Саид Гафуров и либерал Борис Надеждин. В мае гостями проекта стали тележурналист, известный своими либеральными взглядами, Николай Сванидзе и политолог, которого принято позиционировать в качестве консерватора, Михаил Ремизов. Ведущим дискуссии традиционно выступил главный редактор «Литературной газеты» Максим Замшев. Видеоверсия дискуссии размещена на порталах Росбалта и ЛГ» (https://www.youtube.com/watch?v=38dsTFqu86w; https://lgz.ru/online/russkiyvopros-v-pravilakh-obshchezhitiya-/). Представление о позициях спикеров-антагонистов, их способности найти компромисс можно получить из этой публикации.

logoLG-rosbalt450x300.jpg

Не подписывать «расстрельных» писем



– В России важно выработать такие правила существования, чтобы нам всем не уподобиться героям Андрея Белого, дерущимся за билеты в трамвае, летящем в пропасть, – сказал, открывая встречу, Максим Замшев. – На прошлой дискуссии с Саидом Гафуровым и Борисом Надеждиным мы выработали, по-моему, верное правило: «Никогда не подписывайте «расстрельных» писем». Сейчас вроде нет давления советских времён, но письма-то всё равно пишут – и либералы, и государственники.

– Формула «не подписывать «расстрельных» писем» может стать точным маркером концепции проекта «Правила общежития», – считает Михаил Ремизов. – Люди, ведущие общественно-политические дискуссии, относятся, как правило, к определённому общественному слою, назовём его интеллектуальным классом. Его представители исповедуют разные взгляды и порой крайне непримиримы друг к другу. Первой точкой их соприкосновения может быть понимание, что все они – носители одного типа культурного и интеллектуального капитала. Но есть и другие виды социального капитала – деньги, сила и власть или административный капитал. По сути, письма творческой общественности с призывами к репрессиям – это апелляция носителей интеллектуального капитала к носителям административного капитала. То есть это апелляция к чужому виду силы и участие в чужой игре на вторых или третьих ролях. Наверное, и начать стоит с отказа от участия в этой чужой игре. Давайте помнить, что и сам интеллектуальный класс может существовать только в сложноорганизованном общественном пространстве, где котируется его формула силы – знания плюс интеллект. Они ничего не стоят и в банановой республике, и в тоталитарном государстве, а значит, представители этого слоя объективно не заинтересованы ни в банановой, ни в тоталитарной России.

– Правило «не подписывать «расстрельных» писем» этически абсолютно бесспорно, – согласен Николай Сванидзе. – Но ещё десять лет назад нам не пришло бы в голову задаваться вопросом, можно ли подписывать письма с призывами кого-то убить. Сегодня такие вопросы вдруг стали актуальными. Когда оппозиционность приравнивается к враждебности и вредительству, призывы расправиться с оппозицией становятся нормой, и часть интеллектуальной элиты, примыкающая к власти, с энтузиазмом требует расправы над другой частью интеллектуальной элиты, к власти не примыкающей, – это уже грозный сигнал о приближении к тоталитарной схеме. Этика хороша в демократическом государстве с работающими институтами, но этика, не подкреплённая практикой, приводит к черте, за которой нас ждёт прописанная Конституцией реальность, когда может появиться «единственно верная» идеология и не вписывающихся в неё объявят врагами, в отношении которых будут составляться «расстрельные» письма. Это мы уже проходили.

Кого считать государствообразующим



– Русские как нация находятся сегодня в тяжёлом положении, и «русский вопрос» остаётся одной из нервных красных линий современной России, – предложил новую тему разговора Максим Замшев. – Как совместить это с имперской идеей, а национальную гордость – с совместным проживанием разных народов на одной территории, в мире, где свободная миграция стала данностью?

– Русские, как и другие народы нашей страны, да и все народы, имеют право на идентичность, на сохранение и воспроизводство себя культурно и демографически, – отметил Михаил Ремизов. – Это не только право, но и обязанность для людей, связывающих себя со своим народом. Конечно, тут разные типы вызовов: малый народ сталкивается с угрозой ассимиляции, большой – с угрозой разлома этнического кода и депопуляции. Для русских риск связан с негласным табу на этническую самоидентификацию – она и сегодня воспринимается чиновниками и обывателями как антоним слова «государственный» и альтернатива российской идентичности. Это нужно преодолеть на уровне сознания. А на уровне общественных практик надо сфокусироваться на вызовах, угрожающих самому существованию народа. Этот вызов – депопуляция, ведь русские находятся в зоне вымирания. Вызов состоит и в том, что мигранты из бывших советских республик несут с собой во многом те общественные институты, от которых они бежали. Этот вызов не имеет простого прямого решения в виде «железного занавеса», но надо уходить и от политики «открытых дверей» к политике селекции, избирательной миграции, рекрутинга мигрантов в соответствии с социальными, профессиональными, квалификационными критериями. Мы не должны забывать и о миллионах соотечественников, после развала СССР не по своей воле оказавшихся иностранцами. Россия, как страна с крупным и разделённым народом, может и должна заимствовать практику того же Израиля, Германии эпохи разделения, Польши, Венгрии, Румынии, которые проводят сильную диаспоральную политику. Российская государственность, берущая на себя ответственность за судьбу русского народа, должна вести внятную политику репатриации русских и в целом – политику поддержки русского мира. Кстати, первоначальный смысл «русского мира» не имел отношения к территориальному расширению, а подразумевал возможность и необходимость сохранения культурного, идентификационного единства «поверх границ». Это предусматривает сильную культурную и информационную политику, создание реально работающей системы поддержки соотечественников.

– «Русский вопрос» – многоуровневая тема, – подчеркнул Николай Сванидзе. – Россия давно стала котлом, в котором перевариваются этносы, и мерилом величия государства и нации была огромная территория, хотя речь должна бы идти не о количестве земли, а о качестве этноса. Миграционные процессы у нас – качественно негативного свойства, когда, условно говоря, уезжают «мозги», а приезжают «руки». Это приводит к размыванию этноса и снижению его качества. Да, если этих приезжающих правильно окультуривать, воспитывать и образовывать, они превратятся в русских. Возможно, их дети и внуки войдут в элиту русской нации, но для этого должно пройти несколько поколений образованных людей. Что касается национальной гордости великороссов, её нельзя навязывать указами. Мы живём по Конституции, которую надо исполнять, но я против заложенного сюда термина «государствообразующий народ». Согражданам, не принадлежащим к русскому этносу, словно опять говорят: у вас есть «старший брат». Мы уже проходили этот «старшебратизм» в СССР, когда казалось, что все «младшие» нас любят, но как только в стране сложилась критическая ситуация, они бросились врассыпную, попутно оплёвывая «старшего». Конечно, термин «государствообразующий народ» льстит русским, но далеко не льстит всем остальным. В полиэтничной и полирелигиозной России такие игры в термины опасны.

– Особенность современного государства эпохи модерна состоит в необходимости культурной идентификации, когда берётся за основу более высокая культура, имеющая свой кодифицированный язык и свод письменных текстов, и на базе этой культуры интегрируется и унифицируется общество, – напомнил Михаил Ремизов. – У нас есть культура, на фундаменте которой возможна интеграция общества независимо от этнического происхождения граждан. Отказ же от идентифицирующей нацию культуры неизбежно включает механизм дезинтеграции. Убеждён, русская культура имеет огромный интегративный потенциал. Но свою заботу и обязательства перед гражданами страны, в том числе и перед русскими, государство должно реализовывать посредством отдельных политических и юридических инструментов, ориентированных на специфические проблемы народов, а в случае с русскими это проблема депопуляции и разделённой нации. Можно не писать законы про государствообразующий народ, но дать всем русским (по языку, по происхождению) право на автоматическое получение гражданства. Вот тогда государство признает и свою связь с русским народом, и свои обязательства перед ним.

Что такое – быть русским?



– Есть разные критерии, которые используют разные государства, определяющие принадлежность людей к определённой нации и реализующие на этой основе свою национальную политику, – отвечает на этот вопрос Михаил Ремизов. – Самый простой критерий – происхождение. Такой подход характерен, например, для Израиля и Германии. Другой вариант – русским может быть назван носитель русского языка как первого, материнского языка. Этнически человек может быть кем угодно, но если русский язык и русская культура для него родные, если он говорит и думает по-русски, не отторгает свою идентичность с русскими – значит, он и есть русский.

– Есть ещё и историко-психологический момент, – добавил Николай Сванидзе. – Русский народ, самый многочисленный и реально государствообразующий народ России, больше всех пострадал от страшных событий ХХ века – революции, Гражданской войны, раскулачивания, репрессий, войны. За эти десятилетия он культурно изменился. И если, скажем, для славянофилов середины XIX века русские были народом-крестьянином, то сегодня, после коллективизаций и прочих большевистских экспериментов, никакого народа-крестьянина нет. Последнее по времени, что заставило русских страдать ещё и психологически, – это развал советской империи, где русский человек ощущал себя «старшим братом», причём добрым «старшим братом». А когда империя исчезла, оказалось, что его никто не хочет видеть в этой роли. Это и породило комплексы – «те, кого мы считали братьями, враждуют с нами». Думаю, для нейтрализации таких комплексов и было предложено понятие «государствообразующий народ». Но законом или указом нельзя приказать гордиться, должны быть не только исторические, но и современные поводы для гордости, а вот с этим у нас, увы, не очень...

– Думаю, самый верный подход – добиваться хорошего морального климата без унижения моральных ценностей «малых» народов, равно как и без забвения ценностей русского народа, – резюмировал Максим Замшев. – Парадоксов тут хватает. Вот сейчас возрождаются программы переводов произведений национальных поэтов и писателей, но эти авторы нередко присылают тексты на русском языке. Им говорят: пишите на вашем родном языке, мы найдём переводчиков, но они предпочитают писать по-русски. Да, Чингиз Айтматов писал на русском, и Василь Быков сам переводил свои произведения с белорусского, и, конечно, объединяющим языком для всех нас останется русский, но государство должно создавать условия для развития всех языков и культур. А значит, и национальную, и миграционную политику государства надо выстраивать вокруг культуры, а не по крови.

Сталина на вас нет



– Сталин – это фигура-миф, если мы имеем в виду не когда-то жившего человека по имени Иосиф Джугашвили, а именно бренд Сталина, – заметил Николай Сванидзе. – Он интересен власти, потому что помогает ей проводить линию «преемственности и сопричастности». Но огромная часть нашего общества, живущая тяжело и трудно, не углубляется в нюансы истории, для этих людей Сталин – нечто вроде булгаковского Воланда, этакая воплощённая суровая справедливость. Мол, ужо вам, вот придёт Сталин, Сталин нас рассудит, и будет вашему ворью расплата ужасная да казнь лютая! И чем тяжелее живут люди, чем больше они видят вокруг себя шалостей власти, тем популярнее будет Сталин, вернее – сталинизм. Это миф против власти, но, как ни парадоксально, ей такой миф выгоден, и она постоянно подбрасывает сучья в этот костёр. Сталин построил огромную бюрократическую машину, топливом для которой были люди. Когда людоедство кончилось и наступили относительно вегетарианские времена, машина начала пробуксовывать, а там и вовсе развалилась. Не случайно же Николай Бердяев, один из величайших наших философов-гуманистов, говорил, что сталинизм – это русский фашизм, и видел здесь общие черты – тоталитарное государство, государственный капитализм, национализм и милитаризм. А главная линия фронта между сталинистами и антисталинистами – отношение к человеку, к человеческой жизни.

– Пусть сталинизм и миф, но я не вижу большой заинтересованности власти в поддержании этого мифа, – возразил Михаил Ремизов. – А если говорить о жизненной энергии мифа о Сталине и питающих его корнях, тогда это, безусловно, низовой анти-элитарный миф. Он и возник оттого, что общество справедливо считает: плоды трудов многих поколений в девяностые были узурпированы компрадорской, криминальной, коррупционной элитой. Но миф о Сталине не практичен, он возникает на почве отсутствия реальных перспектив и реального видения того, как изменить ситуацию к лучшему. Этот миф может быть изжит только обществом, политической силой и властью, которые сумеют разрешить породившую его ситуацию, убрав коллективное наследство из-под контроля горстки людей, немалая часть которых не работает на Россию и не связывает с ней своё будущее. А пока такая базовая ситуация сохраняется, сталинистский невроз будет воспроизводиться вновь и вновь.

Крым наш



– Все мы помним всеобщее ликование и слёзы радости на глазах в дни «русской весны», – сказал, открывая обсуждение «крымской» темы, Максим Замшев. – Но уже понятно, что это была шахматная партия с определённой жертвой со стороны противника, а потом Россия в этой партии потеряла немало фигур. Ситуация патовая – никакой лидер России в здравом уме Крым не отдаст, и мировое сообщество никогда с этим не смирится. Что делать? Плюнуть на вопли Запада и забрать Донбасс?

krym14-450x300.jpg
Крым, 2014 год


– Я был в Крыму в день референдума, тогда мы все испытывали невероятную эйфорию, – вспоминает Михаил Ремизов. – Крым стал моментом пусть вынужденного, но необратимого выбора России в пользу стратегии суверенитета по отношению к формирующемуся сегодня глобальному миру. Несомненно, мы должны бороться за то, чтобы быть пространством свободы от формирующейся на наших глазах новой глобальной империи. Проблема в том, что модель интеграции, которую нам предлагают, – это модель периферийной интеграции и периферийной экономики, не дающей шансов выстраивать в России экономику полного цикла, предполагающую в том числе и более свободное общество, и более высокий уровень образования и профессионализма, и современную инфраструктуру. Чтобы этого добиться, нам нужно измениться внутри, а не только бросать вызовы Западу. Напомню, когда русские князья отказались ехать к ордынскому хану за пайцзой, они тоже бросили ему вызов, но не подготовились к карательным экспедициям.

– Бросая вызов другим, надо уметь отвечать на вызовы, – согласен Николай Сванидзе. – Оставим этическую и юридическую стороны «крымского вопроса», возьмём только прагматическую часть: получив Крым, мы потеряли Украину, отрезав её от себя. Знаете, после событий 2008 года мне оказал честь и побеседовал со мной Патриарх Грузинский Илия Второй. Тогда он сказал: «Русский и грузинский народы – братья, и никто никогда не сможет вбить клин между ними. Но грузинский народ никогда не смирится с потерей своей территориальной целостности». Это относится и к Украине. Да, ни один российский лидер в здравом уме никогда не отдаст Крым, но его никогда не отдаст и ни один украинский лидер. Крым – это троянский конь, которого мы сами занесли в свою страну, и он надолго останется разделяющим нас и украинцев фактором.

Россия и Запад



– В нашем нынешнем понимании суверенность всё больше попахивает изоляционизмом, – считает Николай Сванидзе. – Суверенитет при двух процентах от мирового ВВП останется блефом, пока мы не построим экономику полного цикла. Но мы отстаём всё больше, через кокон самоизоляции не проникают новые технологии, и мы уже даже не в роли догоняющих, мы уходим назад. Да, приобретение Крыма имело огромный пассионарный эффект, но тактическая победа стала прологом стратегического поражения, и после исчезновения «плюса» начинают работать «минусы». Мы теряем контакт с западной цивилизацией, но диалог возможен только в общении, иначе окончательно потеряем историческую правоту. Вот только что мы отметили День Победы. Казалось бы, хороший повод вспомнить о том, что СССР, США и Великобритания были союзниками в борьбе с нацизмом. А Путин говорит, что войну мы выиграли в одиночестве. Извините, но почему мы забыли нашу же, советскую, исторически справедливую послевоенную трактовку, признававшую победу антигитлеровской коалиции? А сегодня и победа в Великой Отечественной войне пропагандистски трактуется как победа над объединённым Западом. Это абсолютно неверно.

– Надо стремиться к нормализации отношений с Западом, – поддержал тезис оппонента Михаил Ремизов. – Это нужно прежде всего для укрепления наших позиций в отношениях с незападным миром, чтобы работать на незападном рынке и развивать технологии совместно с незападными странами. Запад захочет вернуться к диалогу с нами, если Россия продемонстрирует потенциал своей экономической, социальной и культурной самодостаточности.

– Есть много стран, за которые Россия может побороться и сделать их если не друзьями, то хотя бы не врагами, – считает Максим Замшев. – Да, Крым мы не отдадим, но можем и должны сделать так, чтобы Украина не была нашим врагом. Кто-то назовёт это идеализмом, но мы должны искать союзников и научиться наконец вступать не в драку, а в диалог.

Подводя итоги дискуссии, Максим Замшев отметил, что «обсуждение было наполнено прекрасной и умной риторикой». Действительно, разговор получился весьма содержательным, и этот отчёт не в полной мере отражает все нюансы и повороты дискуссии. И ещё вывод, подтверждающий правильность концепции проекта «Правила общежития»: представители в значительной степени враждебных воззрений смогли найти общий язык по многим острым вопросам.



https://lgz.ru/article/20-6785-19-05-2021/russkiy-vopros-stalinskiy-nevroz-i-krymskaya-lovushka/

завтрак аристократа

Калужское многоцветье: новогодняя столица России отпразднует этим летом большой юбилей

Алла КРАСИНСКАЯ

21.05.2021

07-KALUGA-9.jpeg



Калуга, побывавшая в начале 2021-го новогодней столицей России, впервые упоминается в дошедших до нас документах в 1371 году. Но одно из наиболее знаменательных событий на ее земле произошло не 650 лет назад, а веком позже, в 1480-м, когда знаменитое Стояние на Угре поставило жирную точку в истории зависимости Руси от Орды.
Правда, памятник великому князю Ивану III благодарные потомки возвели только в 2017-м, убрав вместе с прежним постаментом латунно-бронзовую фигуру Ленина. Статуя вождя мирового пролетариата при этом нисколько не пострадала — ее бережно перенесли в сквер его имени неподалеку.




ОСОБЕННАЯ БОГОРОДИЦА



Верующие люди издавна, а точнее, с тех самых пор, когда произошло Стояние на Угре, стали величать эту реку «поясом Богородицы», справедливо полагая, что без высших сил в деле избавления от ненавистного ига не обошлось, что спасла тогда Русь именно Матерь Божия.

Ее изображение на одной из местных икон — совершенно особенное: Приснодева держит не Младенца Христа, а Священное Писание. Хранится образ Калужской Богородицы в центральном соборе города — Свято-Троицком кафедральном.

С историей обретения иконы связана следующая легенда. В 1747 году в доме помещика Василия Хитрово две дворовые девушки, убираясь на чердаке, нашли холст с написанной на нем женщиной, у которой в руках — книга. Решили почему-то, что это — какая-то инокиня. Одна из девиц работала всегда добросовестно, а другая ленилась и часто сквернословила. «Накажет тебя игуменья, Евдокия», — сказала однажды трудолюбивая лентяйке. Та в ответ выругалась и плюнула на холст. И в ту же секунду потеряла дар речи, застыла на месте.

Отнесли ее к родителям, а некоторое время спустя к ним, безутешным, явилась Богоматерь со словами: «Буду молиться за землю Калужскую, а вы молитесь у иконы за дочь свою, и она исцелится». Так и поступили, после чего девушка поправилась телесно и душевно и на святые лики, надо думать, плевать зареклась.

Как бы там ни было, четырежды в году православная церковь поминает образ Калужской Божией Матери. В память о Ее явлении был построен Троицкий храм, когда-то славившийся самым огромным в России куполом (на 2,5 метра больше, чем у знаменитого Казанского собора в Санкт-Петербурге), золоченым иконостасом, выполненным по рисункам Матвея Казакова, 70-метровой колокольней, куда вмонтировали привезенные из Англии часы с циферблатом «на все четыре стороны», ну и, само собой, уникальным образом Богородицы.

В советский период в храме находились всевозможные организации — от спортивной школы до выставки достижений калужского хозяйства, иконостас бесследно исчез, а икона осталась. Считается, что в лихие времена она защищала жителей от чумы, холеры и прочих напастей, включая наполеоновское нашествие.



ВЫСОЧАЙШИЙ ВИЗИТ



Когда-то Калуга была традиционным «средневековым» городом, в центре которого возвышался величественный деревянный кремль, разобранный еще в XVIII веке — после пожара. В Центральном городском парке есть деревья, помнящие, как этот кремль выглядел. Его прямоугольную форму повторил архитектурный комплекс присутственных мест, куда вошли драматический театр, образовательные и духовные заведения.

Сей ансамбль был построен после приезда в Калугу в 1775 году Екатерины II. Высочайший визит длился два дня: палили пушки, звонили колокола, местные купцы (а к их сословию был приписан каждый пятый калужанин) осыпали императрицу дарами, среди коих особенно выделялся расшитый жемчугом (на 15 тысяч рублей!) местный купеческий костюм. Отлили также золотую медаль, где государыня в этом одеянии изображена. Царица осталась довольна столь радушным приемом, по возвращении в столицу издала высочайшее распоряжение об учреждении Калужской губернии, лично утвердила регулярный план застройки ее административного центра. Согласно этому проекту, видимый с высоты птичьего полета город будто бы должен был олицетворять портрет императрицы в полный рост.

Первым наместником новоиспеченной губернии стал генерал-поручик Михаил Кречетников. По его приказу недалеко от бывшего кремля начали строить из камня Гостиные торговые ряды. В этом месте и раньше было торжище (деревянные купеческие лавки), но губернатору хотелось чего-то более величественного, подходящего новому статусу подведомственного ему города. До окончания стройки Михаил Никитич не дожил, потому как шла она 40 лет — с 1782 по 1822 год.

Причина долгостроя довольно проста: воплощать проект купцы должны были на свои деньги, но вкладываться в строительство им не хотелось, так что «поспешали медленно». В результате получилось яркое, жизнеутверждающее сооружение, в котором мотивы русской архитектуры допетровского периода сочетаются с элементами барокко и «готического стиля».

Сегодня в Гостином дворе, недавно полностью отреставрированном, уже не торгуют (есть лишь несколько сувенирных магазинчиков). Здесь проводят летние концерты, а на детской площадке резвятся малыши. Зимой заливают каток.



ОТ УСАДЬБЫ ДО МОСТА



Инвестировал в «стройку века» и купец 1-й гильдии, коммерции советник Петр Золотарев, чья усадьба некогда считалась самым богатым зданием Калуги. Ныне здесь расположен местный краеведческий музей, и, к счастью, сохранилось множество раритетов. Вероятно, нигде (кроме разве Санкт-Петербурга) нет уже больше старых фонарей возле солидных, художественного литья, крылец, булыжных мостовых с узором в крупную клетку или кабинета, что «зеленью расписан в виде рощи», — всего того, что осталось только на старых чертежах и страницах книг. Нигде нет, а здесь есть...

Еще одна известная достопримечательность города — уникальный Каменный мост через Березуйский овраг (когда-то служивший естественной защитой Калужского кремля). Этот старейший в России виадук — аналог древнеримских — возводился по проекту Петра Никитина с 1777-го по 1780-й. Длина конструкции — около 160 м, высота — около 20 м. Мост опирается на 15 арок, причем три центральные выполнены в два этажа. По окончании строительства здесь было построено 28 торговых каменных лавок, но в 1840-е их разобрали и заменили чугунными коваными решетками.

Говорят, Николай Гоголь, прогуливаясь по этому мосту, уронил свою шляпу в лужу: он трижды гостил в городе по приглашению жены губернатора Александры Смирновой-Россет и именно тут писал второй том «Мертвых душ». Новую шляпу Николай Васильевич купил в одной из лавок, а старую отдал торговцу, а тот поместил ее на самом видном месте, и посетителей у него заметно прибавилось — всем хотелось взглянуть на шляпу великого литератора и по возможности примерить ее.

Когда-то ежедневно проезжал по мосту на своем старом велосипеде (по пути на службу, в Калужское губернское училище) Константин Циолковский.



РОДИНА КОСМОНАВТИКИ



На окраине Калуги стоит скромный деревянный домик, в котором отец русской космонавтики прожил со своей семьей 41 год. Здесь сохранилось все, как было при Константине Эдуардовиче: дощатые полы, узкие кровати, маленький письменный стол, рояль, швейная машинка (на ней шила супруга ученого Варвара Евграфовна), огромная медная слуховая трубка (Циолковский после перенесенной в детстве скарлатины плохо слышал), лестница на второй этаж с крутыми ступеньками, построенная под шаг хозяина, знаменитые велосипеды, мастерская, широкая крыша, с которой он наблюдал за звездами.

Трудно представить, что именно в этом домике, больше напоминающем старую дачу, были придуманы и сконструированы не только дирижабли и летательные аппараты, но и первая космическая ракета, выполнены расчеты межпланетных полетов. Под конец жизни исследователь стал знаменит, и власти подарили ему другой дом, тоже деревянный, но куда более комфортный. В новом жилище великий ученый пробыл всего два года. Он умер в 1935-м и похоронен не на городском кладбище, а в сквере своего имени. Главный городской мемориал, установленный в его честь, похож на ракету.

Всего же памятников Циолковскому в городе семь. Его можно увидеть сидящим на велосипеде, стоящим — мечтательно-увлеченным, только что встретившим Сергея Королева... Но самый симпатичный и трогательный находится не в Калуге, а в Боровске, где ученый когда-то начинал свою учительскую деятельность: сидит маленький человечек в очках, на ногах — огромные валенки; он задрал голову и смотрит в небо. Рядом — макет ракеты, такой же, как на ВДНХ, только поменьше. С него, кстати, московский и построили, а не наоборот.

Местный аэропорт тоже носит имя Циолковского, а кроме того — Калужский государственный университет, один из крупнейших в стране Музей космонавтики, первый камень в основание которого заложил не кто иной, как Юрий Гагарин.



НАШЕ ДОСТОЯНИЕ



Сейчас Калуга — красивая, тихая и неспешная. Здесь немало интересного: Воскресенская улица, где сохранились приятные глазу домики XVIII–XIX веков, кованые балкончики, тихие дворы, музей Александра Чижевского — ученика Циолковского и автора знаменитой «люстры», которого называли Леонардо да Винчи XX века.

Много всего знаменательного, связанного с именами великих соотечественников, произошло и в Калужской области: в Стрелковке родился Маршал Победы Георгий Жуков, в Тарусе провела детство Марина Цветаева, а старость — Константин Паустовский, в селе Полотняный Завод выросла Наталья Гончарова, супруга Пушкина...



https://portal-kultura.ru/articles/country/333005-kaluzhskoe-mnogotsvetie-novogodnyaya-stolitsa-rossii-otprazdnuet-etim-letom-bolshoy-yubiley/
завтрак аристократа

Татьяна Кудрявцева Фактчек: 14 самых популярных легенд о Юлии Цезаре 23 СЕНТЯБРЯ 2020

Кто такой Юлий Цезарь? Страшный диктатор или великий писатель? Был ли у него роман с Клеопатрой? Правда ли, что перед смертью он сказал: «И ты, Брут»? А Рубикон он переходил? А кесарево сечение — это тоже про него? И салат «Цезарь» он изобрел? Разбираемся, что из этого правда, а что нет



Гай Юлий Цезарь — фигура знаковая не только для Древнего Рима, но и для всей всемирной истории. По распространенному среди иссле­дователей мнению, современная Европа начинается именно с него. Сполна наделенный харизмой, столь важной для политика и государственного деятеля, Цезарь смог обаять и многих современников, и потомков. Выдающий­ся полководец и государственный деятель, великолепный оратор и писатель, разносторон­ний гений — такой его образ закрепился в веках. Свою лепту внесла и «само­характеристика», которую ненавязчиво подает читателю Цезарь в записках о Галльской и гражданской войнах. Произведе­ниями Цезаря зачитывались и восторгались, учились по ним военному мастер­ству. Далеко не случайно герой Дюма, разбойник Луиджи Вампа, штудирует «Записки» в римских катакомбах. Мученический конец — коварное убий­ство — роман­тизировал восприятие Цезаря и послужил источником неисся­ка­емого вдохновения для мастеров кисти и пера. Данте поместил в девятый круг ада главных цезареубийц, Брута и Кассия: их тер­зает в своей пасти сам Люци­фер как предателей величия человечес­кого наряду с Иудой — преда­телем величия божественного. С Цезарем связано огромное количество анекдо­тов, полулегендарных историй и популярных крылатых выражений. Несом­нен­но, объективная оценка исторического деятеля — дело непростое, но изучение богатой античной традиции поможет читателю соста­вить собственное мнение о римском диктаторе.

Легенда 1. Цезарь родился путем кесарева сечения — отсюда название операции

Вердикт: едва ли.

Рождение Цезаря. Миниатюра из манускрипта «Записки о Галльской войне» под авторством Цезаря. Франция, 1473–1476 годыThe British Library


Операции, похожие на кесарево сечение (caesarea sectio), случались в аку­шерской практике задолго до рождения Юлия Цезаря. В греческих мифах, отражающих реальные медицинские случаи, из чрева погибших матерей были извлечены бог виноделия Дионис и бог врачевания Асклепий. Упоминания об этой операции также встречаются в древнеиндийских, китайских, вавилон­ских, иранских и других источниках. В Риме еще за 700 лет до рождения Цезаря один из законов царя Нумы Помпилия (leges regiae) запрещал хоронить умершую беременную женщину, не вырезав предварительно плод из ее чрева, чтобы спасти ребенка. Плиний Старший упоминает известных римлян, появившихся на свет таким образом: это победитель Ганнибала Сципион Африканский, консул Манилий и «первый среди Цезарей». Плиний пишет, что этого предка Цезаря (а вовсе не его самого) вырезали из чрева матери. Отсюда и происходит семейное имя Цезарей: a caeso matris utero dictus — «названный так из-за рассеченной (caeso) утробы матери»  .

Юлий Цезарь родился в 100 или 101 году до нашей эры. В то время извлекать плод так, чтобы и мать, и младенец оставались в живых, не умели и в соот­ветствии с вышеупомянутым законом делали это только в том случае, если женщина умирала или уже умерла. Кроме того, благодаря Светонию мы знаем, что мать Цезаря Авре­лия пережила роды и скончалась в преклон­ных годах, в 54 году до нашей эры  .

Таким образом, мы имеем дело с ложной этимологией. Трудно сказать, почему возникла эта путаница. Возможно, более поздние авторы, в частности соста­вители византийского словаря «Суда» X века, неправильно поняли текст Плиния, спутав причастие caesus («рассеченный», «разрезан­ный»), образован­ное от глагола caedere, с прилагательным caesareus от Caesar. Уже в Средние века легенда о происхожде­нии кесарева сечения от Кесаря, то есть Цезаря  , получила широкое распростране­ние: в средневековых манускриптах часто встречается изображение младенца Цезаря, извлекаемого из чрева матери.

Легенда 2. Цезарь воевал с Астериксом и Обеликсом, но так и не смог их победить

Вердикт: неверно.

Верцингеториг сдается и складывает оружие к ногам Юлия Цезаря. Картина Лионеля Ноэля Руайе. 1899 годMusée Crozatier


Астерикс и Обеликс, а также их сородичи, герои комикс-сериала Рене Госинни и Альбера Удерзо, по которому был снят фильм Клода Зиди «Астерикс и Обе­ликс против Цезаря», — персонажи полностью вымышленные. С историче­скими галлами их роднят только характерные окончания имен на -ix, -igis, а также длинные волосы и штаны — варварская одежда, глубоко презираемая римлянами.

Цезарь действительно воевал с галлами, и весьма успешно. В 59 году до нашей эры он занимал должность консула. По окончании консулата, то есть на сле­дующий год, по заведенной традиции Цезарь должен был отправиться намест­ником с проконсульскими полномочиями  в одну из римских провинций. Зная об этом, Цезарь заранее провел через одного народного трибуна закон, по которому ему на пять лет отдавались в управление Цизальпинская Галлия  с Иллириком (часть современной Албании и Хорватии), к которым Сенат добавил еще Нарбонскую Галлию (нынешний Прованс), завоеванную римля­нами в последней трети II века до нашей эры. Цезарь планировал завоевание огромной Трансальпинской Галлии, то есть Галлии «по ту сторону Альп», равной по террито­рии современным Франции, Бельгии, Нидерлан­дам и Швей­царии. Римляне также называли эту дикую страну Gallia Сomata, то есть «Косматая Галлия», из-за галльского обычая носить длинные волосы.

За несколько первых лет войны Цезарь покорил многочисленные галльские племена и одержал верх над несколькими германскими племенами, совер­шавшими набеги на Галлию. В 56 году до нашей эры полномочия Цезаря были продлены еще на пять лет.

Галлия напоминала тлеющий костер: в любой момент там могло вспыхнуть восстание местных племен: эбуронов, белгов, нервиев и других. Самым тяжким испытанием для римлян стало общегалльское великое восстание, начавшееся зимой 53 года до нашей эры. В 52 году его возглавил молодой вождь племени арвернов Верцингеторикс. Фактически Цезарю пришлось завоевывать Галлию второй раз. Окончательно и ценой немалых усилий римлянам удалось умиро­творить Галлию лишь к концу 51 года до нашей эры. По утверждению Плутар­ха, за годы, проведенные в Галлии, Цезарь «взял штурмом более восьмисот городов, покорил триста племен, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион уничтожил во время битв и столько же захватил в плен»  . И хотя эти невероятные цифры вызывают некоторые сомнения, итоги галльских войн были весьма внушительны: Рим получил огромную провинцию и колоссальную добычу. Обогатился и сам Цезарь, но главное — приобрел прекрасно обученную, опытную и преданную армию.

Сородичи и потомки Астерикса и Обеликса довольно быстро романизиро­вались. Уже Цезарь включил нескольких галлов в состав римского Сената, и по этому поводу в Риме распевали частушки: Galli bracas deposuerunt, latum clavum sumpserunt, то есть «Галлы сняли штаны, тоги с каймой им даны». Тога претекста — с широкой пурпурной каймой — официальная одежда римских высших магистратов и сенаторов. Еще через несколько веков галлы забудут своих жрецов-друидов и родной язык и заговорят на испорченной латыни. Галлия станет одной из самых романизированных провинций Римской империи.

Легенда 3. Цезарь перешел Рубикон и сказал: «Жребий брошен»

Вердикт: так и было.

Цезарь пересекает Рубикон. Картина Адольфа Ивона. 1875 годMusée des Beaux-Arts d’Arras


Это случилось в начале драматической гражданской войны между Цезарем и Помпеем. Бывшие соратники по первому триумвирату  и родственники (любимая и единственная дочь Цезаря Юлия стала женой Помпея) оказались непримиримыми противниками.

В 54 году до нашей эры Юлия умерла при родах, а в следующем году, во время неудачного парфянского похода, погиб Красс. Фактически это означало конец триумвирата. Цезарь одерживал одну победу за другой в Галлии. Помпей же, наблюдая за растущей популярностью галльского наместника, испытывал ревнивые опасения, что тот потеснит его с пьедестала лучшего полководца Рима. Недоброжелатели Цезаря подняли в Сенате вопрос о досрочном прекра­щении его полномочий в Галлии. Помпей сначала попустительствовал этим проискам, а затем открыто перешел в стан врагов бывшего тестя, вступив в союз с крайними оптиматами  из группировки Катона Младшего. И хотя в глазах оптиматов и Цезарь, и Помпей были потенциальными диктаторами, стремящимися покончить с властью Сената, они пошли на союз с Помпеем, выбирая меньшее из двух зол.

Формально полномочия Цезаря истекали 1 марта 49 года до нашей эры. Цезарь собирался заочно (in absentia) баллотироваться в консулы: таким образом, сложив проконсульские полномочия, он тут же приобретал новые консульские. Однако противники требовали немедленной явки полководца, собираясь привлечь его к суду: поводов за годы самостоятельного, без оглядки на Сенат, галльского командования накопилось достаточно. На заседании Сената 1 января 49 года до нашей эры Помпей и крайние оптиматы настояли на при­нятии постановления о немедленном сложении Цезарем его полномочий и роспуске войска. В случае отказа галльский командующий объявлялся «врагом отече­ства». Узнав о событиях в Риме, Цезарь в начале 49 года подошел со своим XIII легионом (единственным, который был у него по сю сторону Альп) к реке Рубикон, отделявшей Цизальпинскую Галлию от, собственно, Италии. По зако­ну диктатора Суллы наместник провинции не мог находиться на территории Италии с войском, и переход Рубикона с легионом означал начало гражданской войны.

Все античные авторы отмечают раздумья и колебания Цезаря, стоявшего перед Рубиконом. Светоний уверяет, что Цезарь обратился к спутникам с такими словами: «Еще не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие». Но тут случилось чудесное явление: неведомый человек дивного роста и красоты стал играть на свирели, а потом вдруг вырвал у одного из воинов трубу, бросился в реку и, протрубив боевой сигнал, поплыл к проти­воположному берегу. Тогда и были сказаны те самые слова. «Вперед, — вос­кликнул Цезарь, — вперед, куда зовут нас знаменья богов и несправед­ливость противников! Жребий брошен» (Iacta alea est)  . По версии греческого исто­рика Аппиана, Цезарь, решившись перейти Рубикон, сказал присутствую­щим: «Если я воздержусь от этого перехода, друзья мои, это будет началом бедствий для меня; если же перейду — для всех людей». Затем «как вдох­нов­лен­ный свыше, он стремительно перешел реку», произнеся: «Пусть жребий будет брошен»  . Эту же фразу приводит Плутарх, добавляя, что Цезарь произнес ее по-гречески . По мнению выдающегося отечественного антико­веда Сергея Утченко, это вполне правдоподобно: полководец цитировал своего любимого греческого автора, комедиографа Менандра  .

10 января 49 года до нашей эры Цезарь перешел Рубикон и стремительно двинулся через Этрурию на Рим. Так началась очередная гражданская война эпохи Поздней Римской республики.

Легенда 4. Цезарь силой захватил власть в Риме

Вердикт: да, верно.

Помилование Цезаря. Картина Абеля де Пюжоля. 1808 годMusée des beaux-arts de Valenciennes


Цезарь перешел Рубикон и двинулся к Риму. На своем пути он не встречал серьезного сопротивления: помпеянцы либо сдавались, либо отступали, а небольшие италийские города с энтузиазмом открывали Цезарю ворота. Помпей и его сторонники, напуганные быстрым продвижением противника, бежали из Рима, бросив даже государственную казну. С частью войска Помпей отправился в Грецию. Еще семь верных ему легионов находились в Испании.

С самого начала гражданской войны Цезарь заявил, что будет проводить по отношению к противнику политику милосердия — clementia: пленных он всегда отпускал, никого не карал, видных помпеянцев старался приблизить. Офицеры при этом нередко возвращались к Помпею, а солдаты по желанию зачислялись в легионы Цезаря. Это поведение, необычное для гражданских смут, раздиравших римлян со времен братьев Гракхов (последняя треть II века до нашей эры), составляло разительный контраст зверствам, творимым обеими сторонами — и марианцами, и сулланцами — во время первой гражданской войны  . И хотя Цезарь выигрывал все решающие сражения, гражданская война продлилась целых пять лет: против Цезаря сражался все тот же упрямый костяк помпеянцев, которых он много раз побеждал, но всегда милосердно отпускал и прощал.

Последнее сражение гражданской войны произошло в марте 45 года до нашей эры при Мунде, в Испании. Исход его долгое время был неясен. В какой-то момент ряды цезарианцев дрогнули — тогда Цезарь схватил щит и ринулся вперед к вражеской линии. Его засыпал град копий, и тогда устыженные центурионы кинулись на выручку своему полководцу. По признанию самого Цезаря, битва при Мунде была для него самой тяжелой: он часто сражался за победу, теперь же ему впервые пришлось сражаться за жизнь  .

Легенда 5. У Цезаря был роман с Клеопатрой

Вердикт: это правда.

Цезарь и Клеопатра. Картина Жана Леона Жерома. 1866 годWikimedia Commons


Встреча Цезаря и Клеопатры произошла при драматических обстоятельствах. После знаменитой победы Цезаря над Помпеем в битве при Фарсале (48 год до нашей эры) удрученный Помпей, бросив остатки своей армии, отправился в Египет, надеясь найти там убежище: когда-то он оказал большую услугу покойному царю Птолемею Авлету. В этом эллинистическом царстве в то вре­мя шла династическая распря между наследниками Авлета — 13-летним царем Птолемеем XIII и его старшей сестрой, 20-летней Клеопатрой VII. Местные царедворцы, опекуны Птолемея, чтобы не ссориться с Цезарем, решили убить Помпея. За ним отправили лодку, а когда Помпей сошел с корабля и сел в нее, его закололи на глазах жены и сына. Цезарь, вслед за Помпеем прибывший в Александрию, с отвращением отнесся к этому злодейству и не смог сдержать слез при виде преподнесенного ему страшного подарка — отрубленной головы бывшего врага.

Несмотря на то что Цезарь приплыл в Египет всего с двумя малоукомплек­тованными легионами, римлянам удалось занять в Александрии стратегически важные позиции, включая царский дворец. Египтяне были встревожены, и не зря: Цезарь хотел покарать их за подлое убийство Помпея. Назревала война. Римлянин заявил о своем желании выступить посредником в вопросе о египетском престоло­наследии и под этим предлогом вызвал Клеопатру, которая то ли была изгнана, то ли сама бежала из Александрии. Плутарх рассказывает, как девушка тайком от брата пробралась в римский лагерь: ее пронес туда в «мешке для постели»  один из ее друзей. Эта хитрость Клеопатры показалась Цезарю смелой и пленила его . Так начался один из самых известных романов во всемирной истории.

Многие авторы — и древние, и современные — писали о необычайной привлекательности, любвеобильности и сексуальности египетской царицы, называли ее соблазнительницей, демонической женщиной, чаровницей: неслучайно появилась легенда о «египетских ночах Клеопатры». По утвер­ждению римского писателя IV века Аврелия Виктора, «многие мужчины своей смертью платили за обладание ею в течение одной ночи»  . Однако если посмотреть на профиль Клеопатры на монетах или на античные бюсты, изображающие египетскую царицу, ее красота не кажется совершенной. Скорее Клеопатра обладала очарованием и умом, перед которыми редко кто мог устоять. Как писал Плутарх, «красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение ее отлича­лось неотразимою прелестью, и потому ее облик, сочетавшийся с редкой убедитель­нос­тью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу. Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух…»  .

Клеопатра была прекрасно образована, знала множество языков. Ее родным языком был греческий, и хотя она была египетской царицей, живым вопло­щением богини Исиды, в ее жилах не было ни капли египетской крови — со времен распада державы Александра Македонского Египтом правили Птолемеи, которые были греками.

Неудивительно, что Цезарь поддержал притязания Клеопатры на египетский престол и надолго задержался в Египте  . После прибытия подкреплений Цезарь подавил антиримское восстание в Александрии, разбил армию Птоле­мея. Во время бегства юный царь утонул в Ниле, а Клеопатра была провозгла­шена египетской царицей. После этого римский полководец не спешил покинуть Египет: вместе с Клеопатрой он совершил путешествие по Нилу в сопровожде­нии огромной флотилии из 400 кораблей, наслаждаясь радо­стями жизни и посещая заодно все крупнейшие достопримечательности страны.

Однако гибель Помпея не означала конец гражданской войны. Более того, за прошедшие месяцы помпеянцы значительно усилились, и, чтобы не поте­рять плоды фарсальской победы, в начале лета 47 года до нашей эры Цезарю пришлось покинуть Египет. Несколько недель спустя после его отъезда у Клеопатры родился сын, тоже Цезарь (александрийцы называли его Цезари­оном, то есть «маленьким Цезарем»), как пишет Светоний, очень похожий на отца и лицом, и осанкой  .

В 46 году до нашей эры Цезарь вызвал Клеопатру в Рим, выделил ей роскош­ную виллу на берегу Тибра, устроил пышный прием. Визит был официаль­ный — для заключения союза между Римом и Египтом, — но египетская царица надолго задержалась в Риме. Однако Цезарь не развелся со своей женой Каль­пурнией и не женился на Клеопатре. Свою последнюю ночь накануне мартов­ских ид  он провел с женой, с ней он прощался, собираясь в Сенат 15 марта 44 года. Цезарь так и не признал официально Цезариона своим сыном и не упомянул его в завещании, сделав основным наследником внучатого племянника Гая Октавия. И все же, перечисляя главные любовные победы Цезаря, Светоний замечает, что больше всех тот любил Клеопатру.



https://arzamas.academy/mag/871-caesar

завтрак аристократа

Лидия Маслова Художник обидел: биография Эдварда Мунка в драках и дебошах 30 мая 2021

ЧЕМ ЗАНИМАЛСЯ АВТОР "КРИКА" В СВОБОДНОЕ ОТ ТВОРЧЕСТВА ВРЕМЯ


Биографии великих живописцев и скульпторов еще со времен Джорджо Вазари, без малого полтысячи лет назад озаботившегося сохранением для потомков трепетных деталей жизни творцов, непременно привлекают публику. Одна, если не главная, из причин этого довольно тривиальна: каждому приятно узнать, что и гению были свойственны мелкие недостатки. Биография знаменитого норвежца Эдварда Мунка в этом смысле не исключение — и критик Лидия Маслова представляет ее как книгу недели, специально для «Известий».

Атле Нэсс

Эдвард Мунк. Биография художника

М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021. — пер. с норв. Е.С. Рачинской, А.С. Турунтаевой. — 592 с.

Главное, что приятно поражает в жизни великого норвежского экспрессиониста Эдварда Мунка, как ее описывает Атле Нэсс, — это ее изрядная продолжительность, которую с самого начала мало что предвещало. Если не обратить особого внимания на даты жизни и смерти, а сразу погрузиться в довольно турбулентное жизнеописание Мунка, трудно прогнозировать, что человек с таким слабым здоровьем (с раннего возраста художника мучил суставный ревматизм) и такой уязвимой психикой, дополнительно расшатываемой алкоголем, сможет дотянуть хотя бы до шестидесяти.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Эдвард Мунк в 1912 году

Тем не менее, лежащий в гробу 80-летний Мунк (а в книге есть и такая фотография) выглядит настолько прекрасно, насколько вообще может выглядеть человек в данной ситуации. Похоже, он именно что покоился с миром, который при жизни был редким гостем в его мятущейся душе. Поначалу герой книги Атле Нэсса вызывает искреннее сочувствие, когда читаешь свидетельства современников: «Спокойно и кротко он замечает, что вся его жизнь, начиная с детства, была одной сплошной болью». Правда, на следующей странице этот свидетель добавляет: «Жаль, что столь одаренный художник страдает манией величия», и по мере дальнейшего чтения понимаешь, что Мунку меньше всего пристал банальный образ непризнанного гения, сжигающего себя, как свеча, с двух концов, вроде Ван Гога, умершего в 37 лет.

Безумный голландец упоминается в одной из итоговых глав книги, где автор анализирует отношение Мунка к его предшественникам и приводит цитату с порицанием Ван Гога за легкомысленное отношение к своему здоровью: «Ван Гог был как взрыв, он сгорел за пять лет, сошел с ума оттого, что писал на солнцепеке с непокрытой головой...» Сам Мунк с непокрытой головой, одно время писавший картины на платном пляже балтийского курорта Варнемюнде, изображен на одной из фотографий в набедренной повязке и неплохом настроении — она, пожалуй, может считаться иллюстрацией к осторожной фразе биографа: «Мунк в комфортной обстановке бывал приятен в общении».

Однако в этом приятном регистре обаятельного и остроумного человека, в глубине души доброго и благородного, герой книги оказывается считаные разы, по большей части представая крайне тяжелой личностью. Судя по всему, основным жанром в его общении с окружающими были в лучшем случае «ритуальные иеремиады», как называет их Атле Нэсс, то есть жалобы на всяческие несправедливости и происки многочисленных врагов, а в худшем — пьяная агрессия по отношению к любому, кто подвернется под руку.

Параноидальные наклонности Мунка (сочетавшиеся с маниакально-депрессивными колебаниями настроения) ничуть не убавились даже после того, как к художнику пришел успех: «Вопреки всем триумфам, огромным доходам и практически безграничному признанию, в 30-е годы у Мунка вновь появляется ощущение, что его преследуют». А у читателя то и дело возникает ощущение, что за всей этой неврастенией и мунковскими причитаниями про «неумение жить» скрывался на самом деле чрезвычайно стойкий нордический характер. Неудивительно, что в последней главе книги, когда речь идет о праздновании 70-летия Мунка, среди многочисленных телеграмм и наград юбиляру, включая орден Почетного легиона, есть и поздравление от рейхсминистра Геббельса, отмечающего в творчестве Мунка черты «исконно нордической культуры».

Особенно выпукло нордическая суровость художника проявлялась в его личной жизни. В книге подробно разбирается и первая любовная связь юного Мунка с замужней женщиной Милли Таулов, якобы навсегда травмировавшая его, и его совершенно безобразное, с элементами циничного альфонсизма, поведение со следующей партнершей, Туллой Ларсен, чуть не покончившей с собой, и быстро заглохший роман с музыкантшей Эвой Мудоччи, на чье письмо Мунк отвечает только из тщеславного любопытства — когда девушка пишет, что встретила американского писателя, считающего Мунка самым великим человеком своего времени.

123

Фото: Издательская Группа Азбука-Аттикус



В целом, художник, убежденный, что секс — только лишняя трата энергии, которую лучше пустить на гениальные полотна, довольно ловко отделывался от своих возлюбленных, придумав универсальную отмазку: «Мне казалось, что жениться в моем состоянии — это преступление». А ближе к годам шестидесяти неприязнь Мунка к женщинам стала принимать совсем уже комические формы. Он уволил экономку и решил взять организацию своего быта на себя, собственноручно взявшись за швабру и посоветовав удивленному другу: «Избавься от баб, они только мешают человеку жить».

Отбиваться от женщин Мунку было особенно нелегко, учитывая, что он небезосновательно пользовался репутацией «самого красивого мужчины Норвегии», как о нем писала газета «Дагбладет», хотя и в репортаже из неврологической клиники, куда красавчик Мунк к 45 годам все-таки вынужден был сдаться. К этом моменту уже понятно, насколько беспочвенными были моральные опасения отца юного Эдварда насчет его планов стать художником: «Мунк писал, что против изобразительного искусства как такового отец ничего не имел, но опасался натурщиц».

Дело в том, что лучшей натурщицей для себя в итоге оказался сам Мунк, и никакая женщина не могла отвлечь его от завороженности собственным внутренним миром. Сам герой книги рассуждал об этом не только в философском, но и в самом прагматическом ключе: «Каждое утро в моем распоряжении прекрасная, притом совершенно бесплатная модель, когда я пишу, стоя перед зеркалом для себя самого, тощего и нагого. Из этого можно сделать все библейские сюжеты: Лазаря, Иова, Мафусаила и т.д.»

Один из автопортретов, появлявшихся из-под кисти Мунка как минимум раз в год, — самый известный «Автопортрет с папиросой», — украшает и обложку книги Атле Нэсса: «Пронзительный взгляд, впивающийся в лицо зрителю, свидетельствует о том, что перед нами человек, наделенный особым видением и знанием». Можно добавить, и особым искусством самопрезентации, выходящим далеко за рамки простодушного самолюбования — одна из важнейших граней гениальности Мунка, судя по его биографии, определенно состояла в умении манипулировать людьми (в том числе и зрителями его картин), поражая их контрастом между трогательной уязвимостью художника и его же непрошибаемым эгоизмом.



завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 11

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве


Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Н.Н.Каразин

Из походных записок линейца



Ургут (продолжение)



Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2639318.html


Палатка, где происходило совещание, была освещена двумя или тремя стеариновыми свечами; ночной ветер, врываясь в отпахнувшиеся полы, поминутно колыхал бледное пламя, вследствие чего свет был неровный, мерцающий и трудно было подробно рассмотреть черты и выражение лиц прибывших. Ближе всех сидел псевдо-Гусейн, его желтое, морщинистое лицо виднелось только до половины из-под кисейной чалмы; старческие тонкие губы шевелились, как будто пережевывая что-то, открывая по временам беззубый рот с бледными деснами. Рядом с этим старцем, почти прислонившись к нему плечом, сидел узбек с большой, окладистой, черной, как смоль, бородой и с длинными, нависшими бровями. Он-то и говорил больше всех, отвечая на все вопросы, предложенные даже самому Гусейну. Двое остальных почти не принимали участия в разговоре; они беспокойно перешептывались между собой, бросая робкие взгляды во все углы палатки. Приезжие сразу показали себя очень плохими актерами. Впрочем, им дали успокоиться и ободриться; по крайней мере, с четверть часа им не давали заметить, что обман их открыт. Наконец, им объявили об этом.

Заседание окончилось, вся публика разошлась по палаткам, к прибывшим приставлен караул; им сказали, что они проведут эту ночь в лагере, а там, на другой день, будет видно, как поступить с теми, кто решился на подлог, вместо того чтобы вести честные переговоры.

Между тем по лагерю пронесся слух о том, что в ночь готовится сильное нападение на наш отряд. С вечера на горизонте виднелись большие конные толпы, которые обходили нас и занимали в тылу наши сообщения с Самаркандом. Приняты были все меры, предписываемые осторожностью.

Ни одной звездочки не было видно на небе; густые тучи выползли снова из ущелий и затянули все небо; по временам налетали резкие порывы ветра, парусили солдатские палатки и взметали из-под ротных котлов огненные снопы разлетавшихся искр.

В эту ночь я был назначен дежурным по отряду. На моей обязанности лежала, между прочим, поверка постов и караулов. Часу в первом пополуночи я окончил объезд по цепи и возвращался в лагерь от самого дальнего конного пикета, верстах в четырех от лагеря, по ургутской дороге. Я не следовал всем изгибам дороги, а ехал напрямик, направляясь на лагерные огни. Моя лошадь шла положительно ощупью; я совершенно доверился инстинкту коня и пустил свободно поводья уздечки. Умное животное вытянуло шею, навострило уши и осторожно подвигалось вперед, слегка пофыркивая. Таким образом, я ехал минут десять. Вдруг конь мой остановился, громко всхрапнул и попятился назад; я перегнулся в седле и пристально стал вглядываться в темноту; ясно было, что впереди находится какой-то предмет, пугающий моего Орлика; это не могло быть что-нибудь обыкновенное – куст, арык, какой-нибудь выдавшийся камень или что-нибудь подобное; я хорошо знал своего испытанного коня, и потому отстегнул пуговку револьверного кобура и освободил оружие. Сколько я ни всматривался в темноту, я решительно не мог ничего заметить. Впереди, шагах в трех, виднелось как будто несколько кустов, я даже слышал шелест веток, шевелившихся от ветра; больше я ничего не видел подозрительного; я тронул легонько коня, который слегка вздрогнул от прикосновения шпор и тронулся вперед, но заметно нерешительно, и вдруг, круто повернув на задних ногах, стремительно скакнул раза два, так что я едва усидел в седле. В эту минуту я услышал хриплый голос, который что-то причитал непонятное, мне даже показалось, что-то похожее на плач, по крайней мере, я ясно слышал судорожное всхлипывание. Я громко окликнул. Едва только раздался мой голос, как невидимое существо пронзительно вскрикнуло и бросилось бежать от меня, что слышно было по шуму удаляющихся шагов. В этом отчаянном крике я узнал женский голос; в этом нельзя было сомневаться – пронзительная, раздирающая душу, полная смертельного испуга нота еще дрожала в воздухе. Я не кинулся преследовать это странное существо; это ни к чему бы не повело, да и было положительно невозможно: в этой темноте, на местности, изрытой и заросшей, я десять раз мог бы сломать себе шею прежде, чем поймал бы эту странную незнакомку. Я тронулся дальше, все направляясь на огни, и через четверть часа был уже около своей палатки. Отдав коня вестовому, я завернулся в шинель и лег на ковре, рассчитывая соснуть час до нового объезда по цепи.

Не успел я хорошенько задремать, как меня разбудил грубый солдатский голос: «Ваше благородие! Ваше благородие!» Я открыл глаза. Передо мной стоял солдат в амуниции, с ружьем и в накинутой на плечи шинели; он прибежал из цепи.

– Что случилось? – спросил я его.

– Там в цепи «притча», ваше благородие! – отвечал он, указывая рукой по направлению левого угла лагеря.

– Какая притча? Что за вздор!

– Не могим знать, ваше благородие! Так прямо на часовых и лезет; пробовали отогнать – кусается, окаянная; кто ее знает, что такое!

Я вскочил и пошел вслед за солдатом, который побежал впереди, указывая дорогу.

Там, на дальнем конце лагеря, пылал яркий огонь; солдаты жгли сухую, прошлогоднюю колючку: пламя взвивалось высоким столбом, освещая вокруг довольно значительное пространство. Группа солдат, с громким говором и смехом, стояла вокруг чего-то, привлекающего общее любопытство. Когда я подошел, солдаты расступились, и я увидел странное существо.

Это была женщина, еще не старая, высокого роста и чрезвычайно худощавая. На голове у нее ничего не было; черные с проседью волосы длинными прядями падали в беспорядке; она поминутно поправляла их длинными, костлявыми пальцами. Большие круглые глаза смотрели на огонь совершенно бессмысленно; красный рот, с белыми ровными зубами, был искривлен улыбкой, но улыбкой безобразной, без всякого выражения: так улыбаются идиоты. Женщина сидела на корточках около огня и дрожала, как в лихорадке. Остатки полосатого халата едва держались на плечах; обе груди были обнажены совершенно. Она то напевала себе под нос что-то монотонное, то плакала, то смеялась. Она была сумасшедшая, в этом нельзя было сомневаться. Вдруг она пристально взглянула на одного из солдат и, как кошка, прыгнула к нему, вытянув руки; испуганный солдат отскочил и выронил при этом из рук кусок хлеба. Безумная вцепилась в этот кусок и с какой-то неестественной жадностью принялась его грызть и глотать, почти не пережевывая куски. Она была голодна: она, верно, несколько дней ничего не ела. Я тотчас же послал на кухню за кашей, а сам начал допрашивать ее с помощью солдата-переводчика. Впрочем, все мои попытки остались бесплодны – я не узнал ровно ничего. Безумная, видимо, ничего не понимала, и я прекратил расспросы. Солдаты толковали между собой и, как казалось, недружелюбно относились к этому визиту.

– Прикидывается, ведьма, – говорили они. – Знамо, прикидывается. Подослали, чай! Таперича ее до утра никак нельзя выпущать из лагеря. Чего выпущать, пришибить, да и все тут!

– Ишь ты, пришибить! А ну-кась, поди, пришиби; чай, тоже человек!

Я видел, что эту женщину нельзя оставить на попечение такого караула, и велел отвести ее на главную гауптвахту: там ее накормили и оставили до утра. С рассветом ее вывели из лагеря. Она медленно побрела к горам, ковыляя по высокому бурьяну.

Рано утром, еще до солнечного восхода, отряд наш уже был на ногах. Пехотинцы оставили на повозках шинели и сухарные мешки и в одних рубашках выстраивались перед лагерем. Палатки были сняты; обоз запрягал лошадей и вытягивался на дорогу. Решено было сделать еще одну, последнюю попытку уладить мирно с Гусейн-Беком, а затем, если не удастся, штурмовать Ургут сегодня же.

Вывели из палатки мнимого Гусейн-бека с товарищами; они провели мучительную ночь в ожидании наутро достойного воздаяния: они были уверены, что им утром отрежут головы. Когда им привели их лошадей и велели ехать в Ургут, они не хотели верить и думали, что над ними смеются. Полковник А-в приказал им передать Гусейн-Беку, что если он не выедет переговорить лично с начальником русского отряда через два часа, то русские пойдут к Ургуту. Послы медленно выехали из лагеря, но едва только они проехали последних часовых, как пригнулись к седлам и во всю конскую прыть понеслись к городу. Только тонкая полоса пыли стлалась по дороге вслед за быстро удаляющимися всадниками.

Между тем отряд тронулся к Ургуту. Солдаты, подгоняемые утренним холодом, шли ходко, с песнями; казачьи орудия рысили между ротами, в обозе скрипели и визжали несмазанные колеса арб; арьергардная рота, составив ружья, ждала, когда последняя повозка выберется на дорогу. Начальник отряда поехал вперед с казачьей сотней, с ним поскакали и несколько офицеров.

Едва мы отошли версты две от места ночлега, как заметили на всех окрестных холмах конные толпы. Место нашего лагеря тоже было уже занято неприятелем, и, кроме того, по шехрисябзьской дороге из ущелья подвигалось большое пыльное облако. Нас положительно охватили со всех сторон, и, в случае неудачи под Ургутом, мы могли рассчитывать на самое неприятное отступление.

Перед началом ургутских садов находилась довольно значительная, но с пологими скатами, возвышенность; она вся была покрыта конными, и на самой вершине пестрело несколько ярких значков. Отдельные всадники джигитовали шагах в трехстах, даже менее, перед нашим авангардом; иные совершенно неожиданно выскакивали из незаметных, заросших бурьяном лощин, почти перед самым фронтом, гикали и стремглав неслись назад, чертя круги своими длинными пиками. Впрочем, ни одного выстрела не было сделано ни с той, ни с другой стороны; это была прелюдия, могущая окончиться еще мирным образом. Неприятель, видимо, давал нам заметить свои силы, рассчитывая, что мы будем вследствие этого уступчивее в своих требованиях.

Мы все продолжали подвигаться вперед; передние толпы неприятеля отходили при нашем наступлении, задние же неотступно следовали за нами. Не доходя полутора верст до начала садов, мы остановились и перестроились в боевой порядок: три роты стали в первую линию, стрелки рассыпались в цепь, а остальные роты составили резерв и прикрытие обоза, который сворачивался в густую колонну, по стольку повозок в ряд, сколько позволяла холмистая и сильно изрытая местность. Орудия, не снимаясь с передков, заняли места на небольшом холме, несколько впереди первой линии. Вообще позиция была довольно удачная: ургутские сады были видны, как на ладони, на зубчатой вершине цитадели что-то дымилось, по садам пестрели густые толпы пешего народа.

Наш маневр произвел оживленное движение в массах неприятеля: заволновались нестройные толпы, и глухой гул пронесся по окрестностям. Значки отступили к садам, и оттуда показалась небольшая, отдельная кавалькада, которая поскакала прямо по направлению к георгиевскому значку начальника нашего отряда. Оказалось, что это были вчерашние знакомцы; они ехали с окончательным ответом к полковнику А-ву.

От этих послов мы узнали, что Гусейн ни под каким предлогом не выедет к русским. Ургутцы явно дали нам заметить, что нашим словам и обещаниям они не доверяют вовсе. Начальник отряда настаивал на своем требовании; это оказалось совершенно бесполезным. Послы говорили: «Мы видим, что вы хотите битвы; что ж, пусть Бог решит, кто из нас правее. Впрочем, мы видели и не таких под нашими стенами. У нас в книгах сказано, – продолжали они, – что сам Тимур-Ленк приходил с мечом и огнем в наши горы, но Бог не допустил до погибели свой любимый город и покрыл стыдом войско Тимура. Идите лучше с Богом домой и скажите своему губернатору, чтобы он оставил в покое нашего бека».

Так говорили послы, а конные массы неприятеля все прибывали и прибывали; казалось, все окрестные села и местечки восстали и выслали своих вооруженных жителей на помощь Ургуту. Мы предчувствовали, что нам придется иметь горячее дело. Мы не давали много значения тем конным толпам, которые сновали у нас в тылу и на флангах: мы по опыту знали, что как бы ни было многочисленно это скопище, они не решатся всей массой нахлынуть и раздавить наш отрядик, а это было бы очень нетрудно – неприятеля было, наверное, более двадцати тысяч, а у нас не набиралось и семисот человек. Ружейный огонь всегда удержит в почтительном отдалении джигитов, и одной роты будет совершенно достаточно, чтобы прикрыть как наш обоз, так и тыл штурмующего отряда. Но в садах, где ургутцы будут драться на своем родном пепелище, где каждая сакля, каждый садик, обнесенный глиняным забором, могут служить прекрасным укреплением; наконец, в самом городе, где жители имели время приготовиться к обороне и баррикадировать улицы, – здесь, мы знали, что встретим жестокий отпор, по-видимому, непреодолимых препятствий. А между тем, надо было во что бы то ни стало сломить строптивый город; отступить без штурма было бы слишком рискованно: мы могли бы много потерять в этом крае, где мы, со своей малочисленностью, только и держимся каким-то чарующим обаянием нашей непобедимости.

Послам велено было ехать обратно и сказать, что еще час мы даем на размышления и что ровно через час, если не получим ответа, откроются с нашей стороны военные действия.

В ожидании сигнала к наступлению роты стояли настороже, готовые двинуться по первому знаку. Рассыпанные в цепь стрелки прикладывались от скуки, конечно, примерно, в кое-каких слишком соблазнительно подъезжавших всадников; это движение заставляло джигитов мигом поворачивать лошадей и, вплотную пригнувшись к седлу, удирать во все лопатки. Солдаты хохотали и острили по-своему, а знавшие туземный язык посылали вдогонку разные приветствия, конечно самого нецензурного свойства. Особенно отличался в этом один молодой человек, еще безусый; он, приставив руки ко рту трубой, во все горло выкрикивал весь репертуар национальной брани и от души заливался звонким, почти детским смехом, когда его усилия увенчивались успехом, и издалека доносился ответ такого же грязного свойства.

Вообще, наши солдаты – большие любители всевозможных домашних животных, особенно собак, и при ротах обыкновенно бродят целые прикормленные стаи. В курс дрессировки, главным образом, входит бросаться на сартов, и надо видеть, с каким остервенением нападают ротные псы на всякую личность, показавшуюся в долгополом туземном костюме. В настоящее время более сотни всевозможных Волчков, Белок, Арапчиков и Куцок носились перед цепью, храбро налетали на ближайших джигитов и, свирепо прыгая, хватали за хвосты лошадей и за полы халатов, ловко увертываясь от сабельных ударов. Наши боевые псы – я смело даю эпитет: боевые – с успехом разыгрывали роль фланкеров и потешали солдат, служа бесконечной темой острот и веселой, оживленной болтовни.

– Таперича, братцы, – говорили они после дела, – надо Куцего и Валетку тоже наградить!

И солдаты с любовью поглаживали по мокрым, мохнатым мордам прибежавших и виляющих хвостами псов. А между тем данный на размышление час подходил к концу. Орудия снялись с передков, и канониры прилаживались к прицелу, поглядывая, ловко ли придется. По линии пронеслась команда: «Становись!» Шутки и смех замолкли разом, солдаты сняли шапки и перекрестились.

Вдруг из-за пригорка, который находился не более, как в двухстах шагахот крайней роты, показались беглые дымки, несколько пуль с визгом пронеслись над колоннами, и в ту же минуту отчетливо послышались команды: «Картечь, первая!» В самую середину большой конной толпы, рассекая воздух со свистом и шуршанием, врезалась картечь и запрыгала, рикошетируя по каменистой почве; другой выстрел направлен был туда же. Застонала окрестность от конского топота и заунывного гиканья; в облаках беловатой пыли неслись тысячи всадников, очищая нам путь перед фронтом и охватывая наши фланги; загнулись концы стрелковой цепи, крайние роты выслали по полувзводу в цепь, и на флангах мигом зарокотала оживленная перестрелка. Размахивая в воздухе саблями и стреляя на ветер, конечно, из своих фитильных мултуков, ургутцы, как черти, носились вокруг нашего отряда с громкими криками: «Ур! Ур!»[9]

Трудно представить себе что-нибудь более неприятное и заунывное, чем воинственные вопли азиатов; каждый не кричит своим обыкновенным голосом, а старается взять фистулой как только можно высокую ноту, поэтому общий клик кажется каким-то стоном и плачем, в котором слышатся порой отдельные пронзительные взвизгиванья.

То там, то сям барахтались на земле сброшенные всадники; уже много коней с растрепавшимися, сбитыми под брюхо седлами скакали, путаясь в порванной сбруе. Расстояние между нами и неприятелем становилось все более и более: картечь и ружейный огонь охладили несколько воинственный жар, и ургутцы со своими союзниками обратились к обыкновенной своей тактике: держаться подальше от проклятых «белых рубашек» (ак-кульмак)[10], так чтобы выстрелы наши не достигали до правоверных, и издали дожидаться, когда Аллах напустит страх и ужас на гяуров, и обратить в бегство беспокойных пришельцев. Вот тогда бы они показали себя. Сидя на не знающих устали конях, со своим неукротимым зверством и опьяняющей страстью к резне, они составляли превосходное войско для преследования разбитого неприятеля; можно смело ручаться, что очень немного из беглецов спаслись бы от смерти, да и то каким-либо чудом разве. Глядя на эти бесчисленные толпы, мне не раз приходила в голову мысль, что плохо пришлось бы нам, если бы хоть раз мы потерпели крупную неудачу, такую неудачу, которую можно было бы назвать поражением.

Как скоро картечь очистила нам дорогу к Ургуту, мы тронулись вперед. Мы шли тремя колоннами, направляясь на ближайшие сады. По дороге нам попадались раненые и убитые люди и лошади; те, кто только не был ранен смертельно, старались спрятаться от нас при нашем приближении, иные ползли по высокой траве, оставляя широкие кровавые следы; иные, стиснув зубы и подавив в себе мучительный стон, прикидывались мертвыми; сарты боялись, чтобы мы не начали по дороге пришибать тех, кто еще жив и шевелится; впрочем, они имели основание бояться этого. Конечно, этого не могло случиться в данную минуту: люди шли в строю, в полном порядке, офицеры были на своих местах, и подобного зверства не могло быть допущено, но в минуту разгара штурма, когда немыслим никакой надзор над отдельными действиями каждого солдата, это может случиться. Сколько раз случалось, что после какого-нибудь кровавого эпизода не было ни пленных, ни раненых, были только убитые. Попадались и кони, у которых картечь вырвала чуть не все внутренности; несчастные животные пытались подняться, но, обессиленные, с тяжелым храпом снова падали на землю. А наши роты все шли и шли. Вот уже перебрались через кремнистую речку, уже близко серые стенки, за которыми беспокойно забегали сотни пестрых голов. Орудия взяли на передки и шли за нами; иногда они снимались и пускали в сады гранаты через наши головы, подготовляя нам штыковое дело. Немного не доходя садов, пущено было несколько картечных выстрелов; пыль от глиняных стенок, взбитая картечью, смешалась с дымом неприятельских выстрелов. Со страшным криком отхлынули нестройные массы и, неловко прыгая в своих тяжелых халатах через стенки, очищали переднюю линию ограды. Вот в эту-то минуту наши крикнули «ура» и бегом бросились за отступающими. Скоро все скрылось и перемешалось в массах зелени. Отдельные выстрелы, недружные, урывчатые крики «ура!», вопли «ур! ур!» и мусульманская ругань – все слилось в какой-то дикий хаос звуков, и только отчетливый огонь наших винтовок да резкие, дребезжащие звуки сигнальных рожков, подвигаясь все далее вперед и вперед, указывали приблизительно направления, по которым шли штурмующие роты. Здесь уже нельзя было видеть ничего общего, все распалось на отдельные эпизоды, и только после дела из разных рассказов можно было составить себе подробный отчет о самом ходе ожесточенной схватки.

Наши стрелки как шли цепью, так и ворвались в сады, разбившись по два и по три звена, где как случилось; сомкнутые роты шли по узким улицам, заваленным баррикадами из свеженарубленного леса.

В тесном проходе между двух высоких садовых стен, в густой тени от нависших над самыми головами фруктовых деревьев, сжалась одна из рот. Солдаты, запыхавшись, с красными, облитыми потом, физиономиями, с трудом пробирались по заваленной камнями и хворостом дороге. Из-за стен валились камни и бревна, на деревьях вспыхивали дымки выстрелов; наши изредка отвечали, спеша пробежать это опасное пространство. Вдруг пронесся говор: «Майор убит, майора ранили». Я поспешил протиснуться верхом сквозь толпу к месту, где я заметил серую лошадь майора Г-га, которая без всадника уже билась и фыркала в руках растерявшегося жидка-горниста. Майор Г-г лежал на земле, растянувшись во всю длину своего богатырского роста: его прекрасная светло-русая борода была окровавлена, по белому кителю тянулись ярко-красные полосы. Наш доктор, который на своей маленькой лошаденке, вооруженный простой форменной шпажонкой, всегда находился во главе атакующих рот, уже сидел на корточках около раненого и забинтовывал ему голову. В несколько секунд перевязка была окончена, Г-го подняли и подвели ему лошадь; с помощь солдат он довольно твердо сел в седло и тронулся вперед. Я подъехал к доктору П-ву, который уже садился, кряхтя, на свою рыжатку, и спросил его: «Ну что?»

– Плохо, – отвечал он вполголоса, – у самого виска, пуля там. Крепится покуда, горяч больно, да и сила медвежья!

И П-в, погнав лошадь плеткой, рысцой догнал Г-га и поехал рядом, посматривая изредка на его завязанную голову.

Замявшаяся на минуту рота снова бросилась вперед. Один полувзвод, поднявшись с помощью товарищей на стену, перелез в сад, из которого больше всего беспокоили нас обороняющиеся; за стенкой закипела горячая схватка. Ургутцы приняли наших в батики; это оружие допотопное, но, тем не менее, могущее наносить чувствительный вред: оно состоит из чугунной с острыми шипами шишки, насаженной на длинное, гибкое древко. Одно из звеньев цепи, зарвавшись слишком вперед, было со всех сторон окружено густой толпой сартов. Мы видели эту небольшую кучку, всего в восемь человек, прижавшуюся к полуразвалившейся сакле. Стрелки с трудом отбивались от рассвирепевших нападающих; ружья были разряжены, вновь заряжать не было никакой возможности, и усталые, измученные солдаты, собрав последние усилия, отмахивались штыками и прикладами от целого града батиков, китменей и даже просто палок, которыми были вооружены ургутцы. Почти у всех уже были разбиты головы, и липкая кровь текла по лицам и слепила глаза защищавшимся: трое уже лежали ничком на земле; одного из солдат сарты успели оттащить баграми от товарищей и буквально домолачивали батиками. Но с улицы было уже замечено критическое положение зарвавшихся: человек двадцать солдат бежали врассыпную на помощь. Впереди всех, прыгая через заборы и срубленные деревья, без шапки, и размахивая руками, несся молодой офицер атлетического сложения: он намного опередил бегущих солдат и ринулся с разбега в густую толпу сартов; он разметал ближайших и уже пробился к стрелкам, как вдруг тяжелый батик опустился ему на голову, и Б-ский, вздрогнув, опустился на землю. В эту секунду загремели чуть не в упор направленные выстрелы, и началась бойня. В несколько секунд по всем углам сада, под стенами, в густой траве, всюду корчились и дико стонами заколотые сарты. Солдаты положительно вышли из себя, вид наших израненных стрелков доводил их до бешенства.

А между тем штурмующие прошли уже предместья и ворвались в сам город. Здесь истощилось уже мужество защитников, и они, бросаясь при нашем приближении за валы и баррикады, в ужасе спасались из города. По всем плоским крышам сакель виднелись развевающиеся халаты бегущих; иные останавливались на всем бегу и, как пораженные молнией, падали врастяжку – их догоняли наши шестилинейные пули. Из-за угла, сбив с ног двух или трех солдат, неслась перепуганная, дико храпящая лошадь; седло было сбито и окровавлено; около коня, запутавшись ногой в стремени, волочился обезображенный труп; голова, разбитая совершенно вдребезги, щелкала о камни. Это был, вероятно, кто-нибудь из важных сановников, судя по остаткам дорогого бархатного халата и богато вышитой попоне, покрывавшей бухарское седло.

Дикий стон и отчаянные вопли носились над городом. Все бежало, очищая узкие улицы. На главной дороге, ведущей к городскому базару, были устроены такие баррикады, разбирать которые пришлось бы слишком долго, но вдоль улиц с шумом, прыгая по камням, катился горный ручей, и забаррикадированы были только берега его; солдаты спускались в воду и брели по пояс, сгибаясь под мостами. Таким образом, выбрались на улицы, ведущие к цитадели Ургута.

Даже в цитадели, объятые паническим страхом, ургутцы не хотели защищаться. Ворота были отперты, их хотели было затворить бежавшие, но, вероятно, не сумели сделать этого: одна половина ворот, сколоченная из массивных бревен, тяжело скованных железом, сорвалась с крюков и наискось повисла на петлях.

Цитадельные дворы были вымощены плитами; сложенные из камня стены сакель красиво украшены пестрой мозаикой и разрисованы яркими красками. В угольном дворике раскинулся роскошный виноградник, поднятый на подставках, в тени которого помещался белый мраморный бассейн в виде колодца, аршина в три глубиной, наполненный до краев превосходной, прозрачной, как стекло, водой. У стен под навесами были расположены кухни, вероятно, самого бека: громадные медные котлы, вмазанные в глиняные очаги, стояли рядами; некоторые были до половины наполнены остатками шурпы и плова[11].

Всюду видны были следы самого поспешного бегства.




http://flibusta.is/b/613122/read#t11

завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 37

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





«На лучшем месте Литейной улицы…»
(Дом № 23/25 по Литейному проспекту)







    Наискосок от бывшего особняка Орловых-Денисовых, на другом углу Литейного и Пантелеймоновской улицы, стоит трехэтажный дом, отделанный в сказочно-декоративном стиле, по обилию замысловатых украшений напоминающий бисквитно-кремовый торт, под стать долгое время находившемуся здесь кондитерскому магазину. Может быть, поэтому, а может, по причине сравнительно небольших размеров есть в этом доме что-то уютное, старосветское, способное оживить полузабытые детские воспоминания…




Дом № 23/25 по Литейному проспекту. Современное фото


Так он стал выглядеть с 1872 года, когда архитектор В. А. Кенель (известный как автор цирка Чинизелли у Симеоновского моста) по заказу князя В. С. Оболенского-Нелединского-Мелецкого надстроил его одним этажом и перестроил с изменением фасада, расширенного по Пантелеймоновской улице. С тех пор здание внешне изменилось мало, хотя не обошлось без искажений его облика из-за переделки витрин первого этажа.

Участок, где стоит дом, приобрел с торгов статский советник Никифор Изотович Пушкин (дальний сородич поэта), чему предшествовало обычное оповещение через «Санкт-Петербургские ведомости», появившееся весной 1798 года: «Императорского Воспитательного дома Опекунский Совет… объявляет, что от оного с аукционного торга продаются описные и просроченные каменные дома и лавки, а именно: 1-й – Генерал-майора Окунева супруги Анны Дмитриевны, дом в два этажа и с каменным на дворе флигелем, Литейной части, 2-го квартала, под № 137, угловой… Цена оному дому и с местом 8 тысяч рублей».

В пояснение добавим, что указанный участок в то время был значительно обширнее и включал в себя территорию, занимаемую ныне соседним домом № 23 по Пантелеймоновской улице, о котором идет речь в объявлении. Угловое же место, выходившее на Литейную, пустовало, как это ясно видно на сенатском атласе Санкт-Петербурга, составленном по указу Павла I в том же 1798 году.

Купив участок Окуневой, новый владелец, очевидно, чтобы покрыть первоначальные расходы, заложил его 3 января 1801 года за те же 8 тысяч рублей, после чего приступил к перестройке существующего и постройке нового углового двухэтажного дома. К 1804 году он был готов; к тому времени, согласно оценке «Табели, означающей полупроцентный сбор в доход городу», стоимость участка выросла с восьми до сорока двух тысяч, что дает понятие о вложенных в него капиталах.

Теперь настала пора поговорить о Н. И. Пушкине (1758–1831). Родился Никифор Изотович в семье небогатого артиллерийского офицера, и ему как бы самой судьбой уготовано было пойти по стопам отца. Окончив Кадетский корпус, он несколько лет прослужил в Бомбардирском полку, затем принимал участие в работе Комиссии о строении дорог, после чего служба его приняла явно выраженный строительный уклон. По личному пожеланию Екатерины II Н. И. Пушкина определили к «особливому присмотру строющегося дворца» для великого князя Александра в Царском Селе, а в 1796 году, уже при Павле, он назначен к строению Михайловского замка, при закладке коего удостоился чести подносить лопату императору.

Карьера Никифора Изотовича благополучно подвигалась в гору: 3 января 1800 года ему жалуется чин статского советника, а 23 ноября того же года он включается в состав комиссии по постройке Казанского собора; имя его написано на закладной доске. Немного позднее, как мы знаем, Никифор Изотович приступил и к собственному строительству, которое столь же успешно довел до конца. 1 августа 1803 года Н. И. Пушкин «за отлично верную службу, опыты верности и бескорыстия в пользу казны при разных строениях» производится в действительные статские советники. Сверх жалованья он получает довольно солидную пожизненную пенсию, завершая на этом свое восхождение к почестям и славе.

Одновременно он заканчивает обустройство своего участка и, разделив его надвое, продает в 1805 году угловую часть с новопостроенным домом адмиралу М. К. Макарову. Имя этого храброго моряка и флотоводца, как и многих других достойных граждан нашего отечества, ныне основательно забыто. Однако безупречная служба адмирала и славные дела его заслуживают того, чтобы напомнить основные вехи его ратной и житейской биографии.

Михаил Кондратьевич Макаров (1747–1813), воспитанник Морского шляхетного корпуса, совершил свое первое, учебное, плавание в 1763 году, а первый бой принял спустя семь лет под Чесмой, во время русско-турецкой войны. Вскоре он уже командовал корветом «Страшный», заслужив в ходе военных действий чин капитан-лейтенанта. В 1783 году Макаров производится в капитаны 1-го ранга, а пятью годами позже за отличие в Гогландском сражении удостаивается ордена Святого Георгия 4-й степени; императрица лично подписывает указ о его награждении. За этим следуют другие войны и другие награды. В 1795 году вместе с английским флотом его корабль блокирует берега Голландии, где в ту пору разразилась революция, а через год спешит на выручку английскому адмиралу Дункану, находившемуся в критическом положении из-за вспыхнувшего в его эскадре матросского бунта. За это Макаров получил от короля Георга IV золотую шпагу, осыпанную бриллиантами.

Сразу же после вступления на трон Александр I производит его в адмиралы, а в 1802 году назначает членом Адмиралтейств-коллегии. После бурь и треволнений нелегкой воинской службы в жизни Михаила Кондратьевича наступает затишье; приходит пора подумать о собственной крыше над головой. Как и многие моряки, проводившие всю жизнь на корабле, немолодой уже адмирал так и не успел обзавестись семьей. Холостяцкий досуг Макаров коротал с приятелями – ближайшим соседом Никифором Изотовичем Пушкиным и его зятем контр-адмиралом Матвеем Михайловичем Муравьевым. С последним, за чаркой «пун-шика», любил он вспоминать шведскую кампанию, где им обоим довелось участвовать…

Последние шесть лет своей жизни М. К. Макаров занимал должность начальника над морскими командами Петербурга. На этом посту и настигла его смерть. Своими душеприказчиками Михаил Кондратьевич назначил обоих друзей, они выполнили последнюю волю покойного и распорядились его имуществом.

В 1813 году в «Ведомостях» появилось объявление о продаже дома адмирала Макарова в Литейной части. Покупатель отыскался в лице некоего Щулепникова, тот несколькими годами позже пожелал с ним расстаться, о чем не замедлил оповестить «желающих»: «Продается угловой каменный двухэтажный дом, находящийся на лучшем месте Литейной улицы, во 2-ом квартале, под № 133, приносящий в год доходу 10 500 рублей. Желающие купить могут оный осмотреть и о цене узнать от дворника».

Из объявления видно, что дом использовался владельцем как доходная статья и сдавался внаем «под жильцов». В июне 1821 года его приобрела супруга гвардии-поручика Елизавета Сергеевна Тютчева, поселившаяся там вместе с матерью, Е. И. Ланской, довольно известной некогда детской писательницей и, по отзывам современников, добрейшей женщиной.

Елизавета Ивановна Ланская (1744–1847) – дочь инспектора классов при Петершуле, немецкого поэта Иоганна Готлиба Вилламова и сестра статс-секретаря императрицы Марии Федоровны – окончила Смольный институт, а вскоре по выходе из него была взята ко двору в качестве наставницы великой княжны Александры Павловны. В 1797 году, уже в довольно зрелом возрасте, она вышла замуж за Сергея Сергеевича Ланского, причем император Павел пожаловал ей шестьсот душ и сделал ее мужа камергером; он же стал восприемником ее детей – сына Павла и дочери Елизаветы.

От отца Елизавета Ивановна унаследовала любовь к литературе, сама писала (правда, на французском языке) и дружила с писателями. Она опубликовала три тома своих произведений и даже собиралась издавать журнал, но ее намерение не осуществилось. Потеряв в 1814 году мужа, Е. И. Ланская одна воспитала детей, а затем, пристроив их и продав два принадлежавших ей деревянных дома в Озерном переулке и Бассейной улице П. Ф. Малиновскому (брату директора Царскосельского лицея), переехала жить к дочери. Елизавета Сергеевна была замужем за поручиком лейб-гвардии Гусарского полка В. М. Тютчевым, однополчанином ее брата Павла; Василий Михайлович (не родственник поэта Тютчева), возможно, знавал Пушкина в его лицейские годы, когда полк стоял в Царском Селе.

В ноябре 1824 года Тютчевы продали дом на Литейной генерал-майору П. А. Клейнмихелю, верному соратнику графа Аракчеева. Петр Андреевич Клейнмихель (1793–1869) – примечательная фигура александровского и в особенности николаевского царствования. Родившись в семье директора 2-го Кадетского корпуса, он числился в Дворянском полку, но воспитывался дома. На действительную службу юный Клейнмихель поступил в 1808 году, сразу в чине подпоручика лейб-гренадерского полка, а в 1812-м переведен в Преображенский и назначен адъютантом к Аракчееву. С той поры началось быстрое возвышение Петра Андреевича, пришедшегося «змею» по душе. Уже спустя два года он становится флигель-адъютантом, в 1816-м, двадцати трех лет от роду, производится в полковники. В скором времени его назначают начальником штаба Управления военными поселениями и производят в первый генеральский чин.

Покупка Клейнмихелем дома на Литейном несомненно объяснялась желанием иметь жилище поближе к месту службы, а оно находилось совсем рядом – на углу Кирочной, в желтом казенном здании, сохранившемся до наших дней. На другом углу той же улицы стоял деревянный одноэтажный дом, тоже желтого цвета, где обитал начальник и благодетель Клейнмихеля – граф Аракчеев.

Между ними существовало некое родство душ, взаимная симпатия и несомненное сходство: оба готовы были беспрекословно выполнить любой приказ своего господина, не считаясь ни с какими жертвами и затратами, нередко доводя свою исполнительность до абсурда. Говорят, что Аракчеев взялся за устройство военных поселений против собственной воли, повинуясь лишь желанию Александра I, но исполнил его по-своему, по-аракчеевски. К чему это привело, мы знаем из истории.




П. А. Клейнмихель


Клейнмихель позднее руководил постройкой железной дороги и, также повинуясь высочайшей воле, провел рельсовый путь между Петербургом и Москвой, буквально следуя прямой линии, прочерченной на карте ногтем Николая I, завершив работы точно в назначенный срок. То, что при этом были разворованы миллионы казенных денег, просто не принималось в расчет. Приказ отдан – приказ исполнен; это главное. О таких слугах всегда мечтали самодержавные владыки.

Но если между Александром I и Аракчеевым существовало что-то вроде «дружбы», то между Николаем I и Клейнмихелем ничего подобного не было и в помине, а был лишь тошнотворный страх раба перед господином: Клейнмихель испытывал дурноту от одного взгляда своего повелителя, что, кстати говоря, тому очень нравилось… Зато уж подчиненным Петр Андреевич спуску не давал – о его дерзости и хамстве ходило множество рассказов.

Так и шла служба П. А. Клейнмихеля; награды и повышения следовали одно за другим. В 1832 году он получил новое назначение – дежурного генерала Главного штаба, а вместе с ним и прекрасную казенную квартиру. Надобность в собственном доме отпала, и в феврале 1834-го он был продан жене действительного статского советника Наталье Васильевне Муравьевой, урожденной Разумовской (дальней родственнице графов Разумовских), та, не имея детей, завещала его племяннику, генералу от инфантерии М. Е. Храповицкому.

Герой Отечественной войны 1812 года, особо отличившийся под Бородином, Матвей Евграфович Храповицкий не жил в полученном по наследству доме, имея свой собственный на Гагаринской (ныне Кутузова) набережной (№ 22), и после его смерти в 1847 году дом достался его брату Василию, а тот сразу же продал ненужный ему особняк сыну покойного канцлера князю М. В. Кочубею.

Михаил Викторович, о котором хорошо знавший его современник написал, что «на вид он был любезный и приветливый человек, но в глубине души эгоист, и эгоист в грубой форме», очевидно, посчитал купленный им дом слишком скромным для своей особы и спустя два года продал его супруге генерал-адъютанта адмирала П. А. Колзакова. Для себя же он в скором времени построил по проекту Г. А. Боссе шикарный особняк на Конногвардейском бульваре, 7.

Колзаковы владели домом на Литейном более двадцати лет, и о них стоит поговорить подробнее.

Биография Павла Андреевича Колзакова (1779–1864), кадрового военного, дослужившегося до адмиральского чина, в чем-то напоминает биографию М. К. Макарова. Он тоже окончил Морской кадетский корпус, затем, произведенный в мичманы, участвовал в 1798–1801 годах под командованием адмирала Ушакова в боевых действиях на Средиземном море. Позднее было участие в русско-шведской войне, а после этого командование яхтой «Нева», построенной для великого князя Константина Павловича. В 1811 году Колзакова произвели в капитан-лейтенанты и назначили флигель-адъютантом к цесаревичу. Повсюду его сопровождая, Павел Андреевич, превратившийся в сухопутного моряка, сражался под Бородином, при Бауцене и Кульме, где ему лично сдался маршал Вандам.

В 1815 году Колзаков, плававший отныне лишь по морю житейскому, получил чин капитана 1-го ранга и последовал за своим повелителем в Польшу. Позднее он признался своему сыну, что не было для него времени более счастливого, чем пребывание в Варшаве с 1815-го по 1830 год. Сын его, Константин Павлович, описал этот период жизни П. А. Колзакова частично со слов отца, частично по собственным юношеским впечатлениям. Заканчиваются его немного идиллические воспоминания грозными событиями ноябрьского восстания 1830 года, когда семейству Колзаковых лишь чудом удалось спастись.

Очевидно, в возмещение морального ущерба, понесенного П. А. Колзаковым в ходе тех бурных и страшных дней и ночей, в декабре 1830 года его производят в вице-адмиралы, а через несколько месяцев, после внезапной смерти великого князя от холеры, назначают генерал-адъютантом. В 1843 году Павел Андреевич, успевший к тому времени овдоветь, получил долгожданный адмиральский чин, а годом позже женился на тридцатисемилетней Анне Ивановне Бегичевой, родственнице пушкинских знакомых Вульфов.

В дневнике А. Н. Вульфа о ней имеется следующая запись: «Сегодня я был у Бегичевых. Анна Ивановна прекрасная девушка». Между прочим, судя по хорошо аргументированному утверждению уже упоминавшегося В. П. Старка, на предполагаемом портрете А. П. Керн работы А. Багаева из Русского музея, написанном в 1840 году, на самом деле представлена как раз А. И. Бегичева.

Неизвестно, обрела ли Анна Ивановна счастье в браке с шестидесятипятилетним мужчиной, годившимся ей в отцы, но известно, что самого адмирала вскоре после приобретения дома ожидали серьезные служебные неприятности. Дело в том, что Павел Андреевич с 1847 года имел несчастье входить в состав Александровского комитета о раненых, правителем дел которого состоял «знаменитый» А. Г. Политковский. В историю этот деятель вошел благодаря тому, что сумел под носом у контролировавших его «членов», в том числе и Колзакова, растратить громадные суммы казенных денег.

О разразившемся скандале читаем в дневнике А. В. Никитенко запись, сделанную 5 февраля 1853 года: «Еще новое и грандиозное воровство. Был некто Политковский… камергер, тайный советник, кавалер разных орденов и пр. и пр. Он в течение многих лет крал казенный интерес, пышно жил на его счет, задавал пиры, содержал любовниц. На днях он умер. Незадолго до его смерти открылось, что он украл миллион двести тысяч рублей серебром! Говорят, государь очень огорчен и разгневан».

Гнев и огорчение государя не обошли стороной и Колзакова, вынужденного подать в отставку. Впрочем, длилась она недолго. Едва вступив на престол, Александр II вновь назначил Павла Андреевича своим генерал-адъютантом. После смерти престарелого адмирала его вдова весной 1870 года продала дом генерал-майору свиты Н. В. Воейкову, а тот спустя год уступил уже ненужный ему особняк княгине Н. В. Оболенской-Нелединской-Мелецкой.

Дом купили для ее старшего сына Владимира Сергеевича (1847–1891). Его отец, Сергей Александрович, с 1870 года получил высочайшее разрешение именоваться князем Оболенским-Нелединским-Мелецким, с тем чтобы новая фамилия переходила лишь к старшему в роду из его потомков. Сделали это по просьбе дяди Сергея Александровича, Сергея Юрьевича Нелединского-Мелецкого. Для перестройки дома пригласили архитектора В. А. Кенеля, ранее уже перестраивавшего для княгини ее собственный особняк на Сергиевской, 20 (левая часть).

Новый владелец принадлежал к той ветви рода князей Оболенских, что описана П. А. Вяземским – их родственником по отцовской линии. Дед Владимира Сергеевича женился на дочери известного поэта Ю. А. Нелединского-Мелецкого, автора многих популярных в свое время песен и романсов, высоко ценимых тогдашними литераторами, начиная от Карамзина и кончая Пушкиным.

Вяземский пишет: «Нелединская (ее звали Аграфеной. – А. И.) не была красавицей, роста небольшого, довольно плотная, но глаза и улыбка ее были отменно и сочувственно выразительны; в них было много чувства и ума, вообще было много в ней женственной прелести. В уме ее было сходство с отцом: смесь простосердечия и веселости, несколько насмешливой. Она очень мило пела; романсы отца ее, при ее приятном голосе, получали особую выразительность».

Муж Аграфены Юрьевны, Александр Петрович Оболенский, в молодых летах служил адъютантом при принце Ольденбургском, жена которого – великая княгиня Екатерина Павловна, умная и прекрасно разбиравшаяся в людях, – дарила его особым доверием и уважением. Супруги Оболенские произвели на свет шестерых сыновей; из них Сергей, отец Владимира, был средним. Ничем особенным среди братьев он не выделялся, будучи и в отношении своих душевных и умственных качеств человеком средних достоинств.

Дослужившись до полковничьего чина, Сергей Александрович перешел на гражданскую службу, закончив карьеру действительным статским советником и шталмейстером двора его императорского величества. Женился он на богатой невесте – Наталье Владимировне Мезенцевой, сестре шефа жандармов, убитого среди бела дня террористом Кравчинским. Оболенские имели троих сыновей – Владимира, Валериана и Платона, а также дочь Веру, в замужестве графиню Голенищеву-Кутузову.

Владимир Сергеевич Оболенский был одним из самых близких людей Александра III и его супруги Марии Федоровны. Назначенный в 1874 году адъютантом к цесаревичу, он уже не расставался с тем всю последующую жизнь, сопровождая во всех путешествиях.

2 марта 1881 года, на другой день после убийства Александра II, новый царь назначил князя Владимира своим флигель-адъютантом, а в апреле того же года произвел в полковники. Вскоре Оболенский женится на любимой фрейлине императрицы – графине А. А. Апраксиной, «Сандре», как ее называли при дворе, и этот брак еще сильнее привязывает его к царской фамилии. С 1882 года и до самой кончины Владимир Сергеевич исполнял должность гофмаршала. Умер он как-то неожиданно и скоропостижно в ноябре 1891 года, находясь с царским семейством в Ливадии. Смерть его глубоко потрясла и опечалила как Александра III, так и Марию Федоровну.

Относительно влияния В. С. Оболенского на императора и императрицу все современники были едины во мнениях. В дневнике В. Н. Ламздорфа (будущего министра иностранных дел) 19 февраля 1889 года имеется следующая запись: «Министр (Н. К. Гирс. – А. И.) говорит мне при этом, что… Владимир, несмотря на то что он полковник и только несет обязанности гофмаршала, играет очень большую роль… и в кругу придворных их величеств это решительно самый интимный и самый близкий к ним человек».

Подобный же, но еще более развернутый отзыв мы находим в дневнике государственного секретаря А. А. Половцова. Несмотря на некоторую пристрастность (Половцов находился не в лучших отношениях с Владимиром Сергеевичем, к которому испытывал тайную зависть), в целом он верно подводит итоги жизни только что скончавшегося князя: «Оболенский сделался для государя и императрицы в последние годы ближайшим и необходимейшим человеком. Не имея ни детей, ни имущественных забот, ни каких-либо высших стремлений или интересов, оба они, и муж, и жена… поставили придворную жизнь и близость к их величествам целью своего существования. По обязанности гофмаршала он постоянно находился при своих хозяевах и по возможности монополизировал их в свою пользу; человек он был недурной, но вполне дюжинный, вследствие же умственного ничтожества окружавшей его придворной среды он вообразил себя великим государственным мужем, судил обо всем не задумываясь и в особенности искусно отстранял от двора своею оценкою всякого, кто мог в чем-нибудь стать поперек его дороги».

Официальной владелицей дома на Литейном считалась княгиня Наталья Владимировна, а после ее смерти в 1895 году и раздела имущества между наследниками он перешел к среднему сыну – Валериану; младшему, Платону, достался особняк на Сергиевской. Валериан Сергеевич никогда не жил в своем доме, поэтому о нем скажу лишь несколько слов.




Н. В. Оболенская-Нелединская-Мелецкая


Служил он в Министерстве иностранных дел, долгое время занимая должность директора министерской канцелярии, а за несколько месяцев до своей кончины получил пост товарища министра. Его связывали интимные отношения с уже упоминавшимся В. Н. Ламздорфом, далекие от обычной мужской дружбы. Обладая такими вкусами, князь Валериан, естественно, умер холостым и бездетным в том же 1907 году, что и его друг граф Ламздорф.

В марте 1892-го, еще при жизни старой княгини, в доме на Литейном поселилась ее дочь Вера Сергеевна со своим мужем графом А. В. Голенищевым-Кутузовым, которого вызвали из Берлина, где он исполнял обязанности военного уполномоченного. Графу предстояло занять придворную должность гофмаршала, ранее занимаемую его покойным шурином.

Семейству Голенищевых-Кутузовых (дальним сородичам фельдмаршала) суждено было стать последними владельцами дома. После смерти Валериана Сергеевича он перешел к сыну его сестры, Сергею. Молодой граф Голенищев-Кутузов, как и три поколения его предков, начал службу в Кавалергардском полку, но, прослужив всего три года, был отчислен в запас по состоянию здоровья. Надо сказать, что кавалергардская служба отнюдь не отличалась легкостью; к примеру, старший брат Сергея, Василий, за пять лет до этого, в 1903 году, был убит ударом лошадиного копыта в висок.

Отставного корнета С. А. Голенищева-Кутузова, избранного петроградским уездным предводителем дворянства, ждала иная участь: свой смертный час он встретил много лет спустя далеко на чужбине, в Америке. С его смертью пресекся род графов Кутузовых, просуществовавший более ста лет.

На этом месте можно было бы и закончить рассказ о доме на Литейном, но хотелось бы добавить кое-какие личные воспоминания. В 1950-х годах здесь была детская зубоврачебная поликлиника, располагавшаяся как раз над кондитерским магазином; такое близкое соседство сладкого и горького почему-то навсегда запомнилось мне, нередкому посетителю обоих заведений, сделавшись как бы отличительной особенностью этого весело разукрашенного домика. А может быть, и всей нашей жизни?




http://flibusta.is/b/615796/read#t48
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая – 3 (В русском жанре – 63)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и далее в архиве



Долго не мог понять, и думаю, не я один, совершенно особого отношения советской власти к Олегу Ефремову.

То было не просто снисхождение к слабостям, где он был не исключением: на разводы и запои худруков власть смотрела куда безразличней, чем министров, секретарей обкомов или генералов.

Полностью не объяснить этой исключительности ни женским расположением Фурцевой, ни даже его социально близкими ухватками. В конце концов не один он был такой, а вот пил больше других, и дерзил круче, и даже идейно спотыкался, за что другие руководители с должностей слетали. А самоуправляемая структура рожденного им театра!

И всё-таки, кажется, понял: было в нем что-то не напоказ, глубинно людям власти родное, прежде всего безжалостность, вне которой и не может быть власти. Мне скажут, что сама должность худрука требует жесткости, что жестокими в своих театрах были Товстоногов, Гончаров или Любимов. Но именно природная, а не приобретённая в силу безжалостности театрального дела вообще, и главного режиссёра особенно.

Он был им подлинно свой, и как бы ни взбрыкивал, таковым и оставался, тогда как далёкие от политики Эфрос или Тарковский изначально и всегда были чужими и в подозрении.


,,,


Году в… нет, точно в 1997-м, когда мне исполнилось 50, редакция журнала «Волга» в лице моего зама Н. Шульпиной предприняла попытку эту дату чем-то, кроме редакционной пьянки, отметить, и с тем сходила в уже какие-то новые, всё еще непривычные структуры областной власти, чтобы попросить для меня звание заслуженного работника культуры России. Там, по словам ходатайки, крайне удивились такой фантазии и на корню пресекли.

А какие писатели (т.е. члены СП) Саратова имели звание «Заслуженный работник культуры»? Оказывается, совсем немногие: Н. Чернышевская, Н. Палькин, В. Гурьянов, В. Масян, Ю. Никитин, И. Шульпин.

Почему они? Ну, Чернышевская потому, что внучка, Палькин потому, что Палькин, остальные, надо думать, потому, что были ответсекретарями саратовского отделения СП, но почему тогда не дали заслуженных таковым же Б. Озерному, Г. Боровикову, М. Котову, В. Казакову, В. Сафронову, В. Бирюлину? К тому же в справке о Ю. Никитине сообщается, что в 1998 году «выходит из членов Союза писателей России в знак протеста против непрофессиональной литературной политики», а награда нашла героя в 2003-м… Стало быть, бывшие собратья по СП никак не могли представить его на звание, но кто же? А он сам вспоминает о своей книге «Царские забавы»: «Первым покупателем был губернатор, Д.Ф. Аяцков… говорил при вручении мне звания “Заслуженного работника культуры”, что подарил ее В.В. Путину, вице-спикер В.В. Володин подарил страстному охотнику С. Ястржембскому…»

Звания при всех режимах были куда важнее ордена, так как давали заметную прибавку к пенсии.

О них у меня был разговор с заслуженным деятелем искусств РСФСР Е. Водоносом. Слыша его жалобы на постоянные гонения и притеснения за инакомыслие, однажды спросил: как же тебя так отметили? Ответ Ефима был: не знаю, группой награждали. Но тогда искусствоведов, да ещё лиц еврейской национальности, да ещё с репутацией инакомыслящих, группами, да и не группами, не награждали.

И, поразмыcлив на эту, скорбную для меня (пенсия за июнь 2019 г. 13 862 рубля), тему, я решил, что получает от государства звания лишь тот, кто очень хочет их иметь.


,,,


Саратовский поэт, вернувшись из дома творчества, делился: «Девяносто четыре стиха! Полторы тыщи строк, веришь, за месяц. Отвлечься невозможно, только, извиняюсь, в туалете сяду – бац! накатило, бегу к столу. Вот так. И поэму начал».


***


Вот добытый Алексеем Голицыным протокол партийного собрания саратовской писательской организации от 10 апреля 1958 года, на повестке которого стояло персональное дело коммуниста Ф. Кабарина.


«СЛУШАЛИ: Персональное дело Ф.В. Кабарина

Докладывает тов. Тобольский. Первый факт. Кабарин не выполняет обещания, данного собранию. После собрания, на котором стоял вопрос о снятии взыскания с Кабарина, его видели в ресторане и пьяным на улице. (Приводит примеры). Другой факт. Тов. Кабарин, как профорг, неправильно ориентировал обком союза работников культуры в вопросе выделения кандидатов из числа писателей на почетную грамоту ЦК союза за оборонную работу.

Третий факт. Кандидат философских наук тов. Иванов сообщил в Союз писателей (Котову и Тобольскому) о своем разговоре с приемным сыном Кабарина. Приемный сын сообщал Иванову о безобразном поведении Кабарина дома, о том, что он осыпает свою вторую жену площадной бранью.

Партийная организация пыталась помочь Кабарину устроиться на работу, но он не воспользовался этой помощью, как видно сам Кабарин не заботится о своем трудоустройстве. После всего этого я не считаю себя вправе защищать в райкоме решение предыдущего собрания о снятии выговора с тов. Кабарина, который был ему вынесен в свое время за утерю партбилета.


КАБАРИН: Я уже не первый раз объясняюсь по одному и тому же вопросу. Последнее время (после собрания) я не выпивал. В ресторан заходил обедать, был трезвым. О семье. С женой у меня размолвок не было. Были размолвки с приемным сыном. Я устраивался на работу в совнархоз, но мне по существу отказали. Думаю в конце апреля уехать в другую область. В отношении списка писателей на почетную грамоту. Меня попросили из обкома составить список о выступлениях читателей в воинских частях. Я такой список составил, не зная, для чего он нужен.

На детей от первой жены я деньги все время переводил. Сейчас я не работаю, но по мере возможности помогаю первой семье. В прошлом месяце перевел 300 руб.

БОРОВИКОВ: Тов. Кабарин, ты считаешь, что заслужил почетную грамоту за оборонную работу?

КАБАРИН: Нет.

БОРОВИКОВ: Какие меры ты принял, чтобы этот вопрос был решен правильно?


КАБАРИН: Я собирался заявить об этом, но не знал, как это сделать.

БОНДАРЕВА: Меня в данном случае не интересуют его семейные дела и история с грамотой. На прошлом собрании все по-человечески подошли к Кабарину. Он дал слово партийному собранию. И должен был сдержать его. За эти дни я не видела Кабарина пьяным, но я слышала все разговоры в союзе и верю им. Я верю Кабарину, что он не помнит. Это стало для вас обычным. Все слова, которые я высказала на прошлом собрании, я беру обратно. Я не могу больше верить Кабарину.

ОЗЕРНАЯ: Жалоба сына пока что не очень основательна. Принимать ее во внимание не следует. Но что касается выпивок, здесь идти на поводу обещаний Кабарина нельзя. Надо отложить решение вопроса о снятии взыскания с Кабарина и посмотреть, как он будет вести себя.

БЕЛЯЕВ: Постановка вопроса о Кабарине не подготовлена. Всплывает ряд обвинений, но они не подкреплены достаточно фактами. Вопрос о пьянке. Кто видел? Корректор. Можем ли ему верить.

ТОБОЛЬСКИЙ: Я сам видел Кабарина пьяным около рынка.

БЕЛЯЕВ: Ведь никто не говорит о том, что нельзя выпить рюмку. Нужно знать меру. Выступила Бондарева, а фактов нет. Это не серьезная постановка вопроса. Надо было выделить комиссию для расследования фактов.

ТОБОЛЬСКИЙ: Тов. Декатов, выпивали вы с Кабариным после собрания?

ДЕКАТОВ: Да. Действительно, мы с Кабариным выпивали, но ничего недостойного не было.

ТИМОХИН: Факты выпивок после собрания налицо. Они говорят о том, что нужно задержать решение предыдущего собрания. Предлагаю выделить комиссию для расследования его поведения в семье.

БОРОВИКОВ: Все мы желаем Кабарину добра. Никто из нас не занимается злопыхательством. В том, что Кабарину трудно устроиться на работу, виноват он сам. Надо прекратить хождение по ресторанам по любому поводу. На прошлом собрании Кабарин дал слово, но нарушил его. Кабарину надо вообще отрешиться от выпивок.

БОНДАРЕВА: Меня удивило и обидело выступление Беляева. Тон был такой, что мы все злорадствуем по поводу Кабарина. Мы все желаем Кабарину добра. Я удивляюсь тов. Декатову, который разделил компанию с Кабариным.

БЕЛЯЕВ: Я не собирался брать под защиту Кабарина. Я хотел, чтобы мы лучше разобрались. Конечно, если есть данные о выпивках Кабарина, надо отменить решение предыдущего собрания.


ПОСТАНОВИЛИ: (решение прилагается).


ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – (Кабарин) (Так! – С.Б.)

СЕКРЕТАРЬ. – (Тимохин)


Заслушав и обсудив сообщение секретаря парторганизации Саратовского отделения Союза писателей тов. Тобольского о новых фактах недостойного поведения члена КПСС тов. Кабарина Ф.В., партийное собрание постановляет:



  1. Отменить решение партийного собрания Саратовского отделения Союза писателей от <…> марта 1958 года о снятии с члена КПСС тов. Кабарина Ф.В. партийного взыскания – строгого выговора.

  2. Самым строжайшим образом предупредить тов. Кабарина, что если он немедленно не сделает для себя соответствующих выводов и будет продолжать вести себя недостойно, он будет привлечен к суровой партийной ответственности.

  3. Рекомендовать тов. Кабарину трудоустроиться, а коммунистам т.т. Котову и Тобольскому помочь ему в этом, договорившись с соответствующими организациями.

  4. Рекомендовать профсоюзной организации Саратовского отделения Союза писателей рассмотреть вопрос о возможности дальнейшего пребывания т. Кабарина профоргом».




Юмор в том, что Коновалов, Тобольский и Тимохин мало чем уступали подсудимому по алкогольной части, за что и бывали наказаны по партийной части, но, в отличие от него, социального статуса не теряли. А все прелести вроде присвоения грамоты или хождения в ресторан из-за болезни жены читатель, думаю, оценит.

«Кабарин Федор Васильевич – журналист, поэт, прозаик Фёдор Васильевич КОБЫЛИН (настоящая фамилия) родился около 1925 года в деревне Тюли Ханты-Мансийского района. После войны жил в Кишинёве, где и опубликовал сборник стихов «Очень весело у нас» (1953). Затем жил в Саратове, там вышел его роман «Самарьяне» (1964). В саратовской периодике публиковал рассказы, очерки, стихи, переводы с украинского. НФ-повесть Кабарина «Сияние базальтовых гор» выходила и в Кишинёве (1956), и в Саратове (1957). Умер писатель после 1975 года».

В Сети можно прочитать не раз издававшееся «Сияние», где есть и старый бородатый профессор, и его ученик-изобретатель по фамилии Споряну (автор жил тогда в Кишиневе), за которым охотится иностранная разведка, есть полковник с седыми висками и шпион Эмиль Яковлевич Фирсун, «жгучий брюнет, внешне напоминавший кавказца».

В начале 60-х годов Кабарин, уже исключенный из партии, а в СП окончательно не принятый, работал грузчиком в Саратовском облкниготорге – последнем месте навсегда проштрафившихся «бывших». Там был редактор рязанской областной партийной газеты Афанасьев, с которым при встрече мой отец непременно останавливался побеседовать; я знал от мамы, что во время войны тот выручил её, забиравшую из рязанского госпиталя отца, с проездом до Саратова. Приятный был дядька, чего нельзя сказать о Кабарине, сохранявшем при грубом от природы и запьянцовском облике черты крайнего «писательского» высокомерия.


,,,


Погрузившись в текст «Сиянья базальтовых гор», долго не мог оторваться не по причине литературных достоинств, коих конечно нет, а по какой-то образцовой советско-писательской пошлой подлости в её приключенческо-гэбешном варианте. И я задался вопросом: каким образом человек мог прийти к этому жанру и каким образом органы могли поощрить его в этой работе? Не буду гадать про поощрение материальное в конце концов им был немалый гонорар, имею ввиду помощь творческую.

Кто были авторы советских шпионских книг? Было их не так много: от талантливого Григория Адамова до таких как его бездарный сын Аркадий, столь же бездарные Николай Томан или Василий Ардаматский, всего думаю, десятка три, почти исключительно москвичей. Линия более-менее продолжалась до конца СССР, замкнувшись на Юлиане Семёнове.

И вот в 50-е годы живёт в Кишиневе начинающий русский поэт, много пьющий и мало пишущий, и вдруг выпускает толстую шпионскую повесть.

Много пьющие и мало издающиеся поэты жили тогда повсеместно, но за такую работу не брались. Сочинять здесь полностью из головы невозможно, нужен специфический сюжет и наполнение его спецфактурой. И почему в подобных книгах так всё липово?

Вот свидание вражеских агентов в кафе:


«Наконец, он услышал за спиной голос:

– Прошу за мой столик, товарищ, здесь больше света.

Фирсун обернулся. За столиком у окна сидел одновременно с ним вошедший в кафе человек неопределённого возраста с пергаментного цвета лицом. Фирсун взял свой стакан, пересел за столик у окна и осмотрелся: поблизости никого не было. Официантки переговаривались с буфетчицей в противоположном конце зала. Незнакомец заговорил полушёпотом:

– Персональное задание разведцентра вам, “Брюнет-прима”, – сфотографировать чертежи двигателя Споряну. Вы имеете доступ в ЦАВИ. Командировку продлим… Через несколько дней встретимся. – Незнакомец поднялся, сказал нарочито громко: – Благодарю за компанию. До свидания! – И вышел.

Минуты через две покинул кафе и Фирсун, думая: “Легко сказать: сфотографируй. А если заметят?..”»


Вот красавица-балерина, ставшая сотрудницей органов. Советскому читателю полезно узнать, как это бывает:


«Ей вспомнился первый разговор с полковником Вересаевым. Вспомнилось, как она сама взялась за опасное поручение и как с тех пор самозабвенно служила этому делу.

Начинающая балерина Наташа пришла на этот тернистый путь по велению сердца. Вращаясь среди поклонников балета, она заметила однажды молодого человека, упорно искавшего знакомства с семьёй профессора Кремлёва. Это и привело её к полковнику Вересаеву – отцу её школьной подруги. Он внимательно выслушал Наташу, но не поверил в её предположения.

– Ну, благодарю вас, Наташа. Факты любопытны. Но об этом никому ни слова. Если будет удобно, наблюдайте, запоминайте, с кем встречаются художник и этот молодой человек. Неплохо было бы ближе познакомиться с ним.

– Мы немного знакомы.

– Очень хорошо. Но будьте осторожны. Не слишком назойливы в наблюдениях. Нам не звоните, не заходите. Мы найдём возможность видеть вас…

Вспоминая этот разговор, Наталья Ивановна мысленно перескакивала от одного эпизода своей жизни к другому, с теплотой думала о полковнике Вересаеве, который, как ей казалось, заменил ей отца».


Может, так у них и бывает? ведь поведал же наш президент, что сам туда попросился, очарованный кинофильмом «Щит и меч»…


Но как бы то ни было, раз ведомство допускало издание этих «сияний», оно в них нуждалось. Юлиан был один, а в 50-е годы и его ещё не было.

«Ярусов прошёл тенистой аллеей бульвара, укрываясь от лишних глаз, и зашёл в магазин, чтобы сменить шляпу, галстук, купить тёмные очки. Приближаясь к галантерейному отделу, он невольно вздрогнул: у прилавка стоял Энрике Томмах. Ярусов дождался, пока тот сделает покупки, купил сам, что нужно, и догнал его на улице. Поравнявшись, незаметно задел локтем и тихо сказал:

– Продаются апельсины…

Ярусов заметил, что юноша вздрогнул, и пошёл рядом, ожидая ответа. Энрике не спеша достал портсигар, взял сигарету и, повернувшись к Ярусову, сказал:

– Разрешите прикурить… – Пока Ярусов зажигал спичку, Энрике добавил полушёпотом. – Завтра в одиннадцать, в кафе “Гранатовые соки”, – прикурил и свернул за угол.

Ярусов пошёл в косметический магазин-ателье изменить причёску, брови.

Оказавшись на улице, он остановился, широко улыбаясь созревшей в его голове сенсационной для разведки крупной провокации, на волнах которой можно будет высоко прыгнуть по служебной лестнице, не говоря уже о крупном бизнесе. Оказавшись на улице, он остановился, широко улыбаясь созревшей в его голове сенсационной для разведки крупной провокации, на волнах которой можно будет высоко прыгнуть по служебной лестнице, не говоря уже о крупном бизнесе. Он прошёл по бульвару, занял столик в открытом кафе, чтобы можно было наблюдать за движением на аллеях, заказал коктейль и начал обдумывать детали проведения операции. Он отпил полбокала, закусил апельсином, закурил, продолжая обдумывать последствия родившейся в его голове провокации Митчелл в восхищении потёр руки, допил бокал и пошёл готовиться к задуманному им “блестящему делу”».


Трясущийся с перепоя кишинёвский поэт Федя Кабарин мог разве что про полбокала сообразить, а далее?


« – Что, по-вашему, самое главное в шпионской деятельности Кинга?

– Разбрасывание ампул с бактериями энцефалита и холеры.

– Вносишь в почву с осени. Можно и зимой рассеивать по снежному покрову. Весной злаковые, овощные культуры и даже травы впитают этот препарат вместе с влагой. Ну, а дальше всё пойдёт обычным порядком: кто бы ни употребил в пищу продукты из этих злаков и трав – люди или животные – финал один. Сорок дней длится инкубационный период, а затем наступает сонный паралич.

– С разведением колорадского жука выбросили на ветер 20 миллионов долларов, в Корее получили слишком дорогую пощёчину, теперь выбросите полмиллиарда, к тому же посеете чуму и холеру в Штатах.

– Каким образом?

– Да очень просто. Взлетит ваша лаборатория с чумными бактериями и холерными вибрионами в воздух…

– Шпиону к нам не проникнуть…»


Полагаю, что даже Фединым консультантам из молдавского ГБ такие темы были не плечу. Вероятно, существовали какие-то центральные сценарные разработки для производства «Сияний»…


,,,


«Их объединяет не организация, и не общая идеология, и не общая любовь, и не зависть, а нечто более сильное и глубокое – бездарность.

К чему удивляться их круговой поруке, их спаянности, их организованности, их настойчивости? Бездарность – великая цепь, великий тайный орден, франкмасонский знак, который они узнают друг на друге моментально, и который их сближает, как старообрядческое двуперстие – раскольников». Эммануил Казакевич.


,,,


Из дневника М.М. Пришвина, 1946 год:


«Леонов выступает в “Правде” с торжественным словом Сталину, как «первому депутату». Неискренность, напыщенность, риторика последних высказываний его, мучили, вероятно, не меня одного. Но есть и поклонники этого кушанья, это, наверно, те наивные советские граждане, которым в этом мутном потоке слов чудится та настоящая великая литература, о которой они, вообще, слышали, но прочитали это “Слово”, отбросив все старое… <…>

Вчера встретил Катаева и, чтобы не молчать, спросил о собаке его покойного брата. Я не первый раз его об этом спрашиваю и вполне его понимаю, что он обозлился. Я, говорит, не люблю ни собак, ни охоты. Началось ожесточенное qui pro quo. И почуяв, что он зарвался, пошел на отступление. – Охота, – говорит, – это у вас поза, но писатель вы превосходный: какой язык, но пишете вы не о том, что надо. – Как! – закричал на него я, наступая и сжав кулаки, – я именно тот единственный, кто пишет что надо. Так и запомните: “Пришвин пишет только о том, что надо”. После того Катаев смутился и смиренно сказал: – А может быть, и правда: пишете что надо. – То-то, – сказал я. И простился довольно дружески».





Журнал "Волга" 2019 г. № 9

https://magazines.gorky.media/volga/2019/9/zapyataya-3-2.html

завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая – 3 (В русском жанре – 63) - окончание

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и далее в архиве



В 1951 году, в № 25 журнала «Крокодил», за подписью Мих. Зощенко был опубликован текст «Джентльменские нравы», изобличающий американских журналистов:


«Пирсон заслуживает того, чтобы его знали. Тем более, что там, у себя в США, это довольно-таки крупная личность, согретая лучами сомнительной славы. В двух словах расскажем, что он собой представляет. Это журналист. Ближайший сотрудник газеты «Дейли миррор». Видный радиокомментатор и радиообозреватель. Политическая физиономия его лишена полутонов. Его собрат по перу, некто Роберт Аллен, так охарактеризовал Пирсона: “Среди представителей печати Дрю является самым ярым сторонником программы справедливого курса”. А так как в Америке “справедливым курсом” официально называют курс нынешнего правительства, то (в переводе с английского) получается, что Пирсон является ярым сторонником и поджигателем новой мировой войны. И общеизвестно, что эту свою линию он ведёт систематически и неуклонно. Свою карьеру Пирсон начал довольно оригинально. На поприще журналистики он избрал также и обличительный жанр. Он разоблачал видных деятелей США. Описывал скандалы из их личной жизни и всякого рода аферы этих власть имущих людей. Конечно, особого вреда (кроме беспокойства) видным деятелям он не причинял, тем не менее в журналистике он занял позицию обличителя. Однако, “бичуя” пороки и “вскрывая” язвы, Дрю Пирсон отнюдь не стремился к уничтожению их. Напротив, как раз на обилии пороков он строил свой “маленький бизнес”. Нарывы и язвы помогали ему “делать деньги”. Зачем же уничтожать то, что приносит благо? Абсурд с коммерческой точки зрения. Такая маскировка под благородного обличителя приносила Пирсону добавочные доходы и выгоды. Обывателям нравились его скандальные статейки с благородной моралью. Спрос на его продукцию возрастал. И Пирсон стал богатеть. Его заработок достиг 300 тысяч долларов в год. Это уже были те приличные деньги, которые открывали двери в высшие сферы. Правда, о Пирсоне отзывались кисло. Нередко добавляли к его пресветлому имени колкие эпитеты, например: “лживый дегенерат”, “продажная свинья”. Но это не меняло дела, и Пирсон со своими распухшими карманами поднимался всё выше и выше по ступеням капиталистической лестницы. И наконец исполнилась мечта его жизни: его стали приглашать в лучшие американские дома на званые обеды и балы. На одном таком званом обеде случилось происшествие, которое увенчало Дрю Пирсона неувядаемой славой. Однако окажем несколько слов о том, что случилось до званого обеда. Незадолго до этого пышного события мистер Пирсон имел неосторожность коснуться своим нержавеющим пером сенатора Джо Маккарти бешеного сторонника всего реакционного и фашистского. Конечно, Пирсон знал, с кем он имеет дело, но он, так сказать, недоучёл некоторые душевные свойства сенатора. Это только потом, по окончании всей истории, Пирсон (в своём заявлении, поданном в суд) охарактеризовал сенатора Маккарти как человека “с жульническими манерами гангстера”. А до этого Пирсон, не ожидая никаких бед, задел сенатора в своём выступлении, уличая его в каких-то неблаговидных поступках. Обвинения были близки к истине. Сенатор Маккарти пришёл в неописуемую ярость и решил при случае рассчитаться “с этим дегенератом Пирсоном”. Такой случай вскоре представился. Журнал “Тайм” игриво сообщает, что “в столице США имеют привычку забавляться: приглашают на званые обеды заядлых врагов и затем потешаются теми скандалами, которые возникают в результате этих встреч”. Так произошло и тут. Некая представительница высших сфер, Луиза Штейман, желая повеселить своих гостей, пригласила на обед сенатора Джо Маккарти и журналиста Пирсона. Враги столкнулись почти что сразу, ещё не успев, так сказать, вкусить обеда. Сенатор Маккарти, узрев среди гостей журналиста, с яростью тигра кинулся на него. Солидная газета “Вашингтон пост” не без удовольствия сообщает, что “сенатор Маккарти схватил Пирсона за шиворот и, ударив по животу, причинил ему боль”. Журнал “Тайм” описывает эту дикую сцену более подробно: “Схватив Пирсона за шиворот, сенатор потащил его за собой. Затем, ударив ладонью по лицу, сбил его с ног. А когда Пирсон поднимался с пола, сенатор дважды ударил его ногой по животу”. Всё произошло так быстро, что гости не успели как следует насладиться зрелищем. Тем более, что Пирсон (по словам журнала) “поспешил уйти в туалет”. Однако сенатор выгреб его оттуда и новым “ударом ноги в низ живота опрокинул его на пол”. Журнал “Тайм” авторитетно добавляет, что “никакой судья не засчитал бы этих ударов”. Ошеломлённый Пирсон хотел было подняться, но тут сенатор (с помощью гостей) “подбросил Пирсона в воздух на три фута над полом”. Печать не сообщает, что было дальше, но надо полагать, что после падения с высоты Пирсон уже не смог драться. Однако обед (без участия Пирсона и Маккарти) всё же состоялся. За обедом именитые гости, вероятно, делились впечатлениями. Кушая, лениво перекидывались фразами: Да, этот Маккарти, пожалуй, забьёт любого гангстера… Должно быть, он прошёл хорошую школу среди них… А кто его знает, может, он и сам гангстер… Между нами, господа, сейчас сам чёрт не разберёт, где кончается гангстер и начинается сенатор. Обед прошёл в тёплой и дружеской атмосфере. Гости единственно сожалели, что драка закончилась слишком быстро. Но надо полагать, что хозяйка утешила гостей, обещав на следующем обеде устроить побоище более грандиозное, так сказать, соответствующее их вкусам.

Чем же кончилась вся эта история? Быть может, вы думаете, что Пирсон повесился, не перенеся публичного оскорбления? Нет, он и тут остался верен себе: решил “делать деньги” из создавшейся ситуации. Побитый и растерзанный, он поспешил в суд и подал заявление с просьбой взыскать с сенатора и гостей… нет, сколько, вы думаете, он потребовал? Пять миллионов сто тысяч долларов! Солидная цифра за столь пакостную личность! Впрочем, Пирсон сам собой торгует, и ему видней, сколько он тянет на коммерческих весах Америки. Следует учесть, что сенатор Маккарти уже успел ударить его по карману и, как говорится, “выбил из бизнеса”: уговорил субсидировавшую выступления Пирсона фирму “Эдэм РСЭТ Сторс” не возобновлять с ним контракта как с радиокомментатором. Нет, мы не думаем, что Пирсон получит по суду пять миллионов. Не такой человек сенатор Маккарти, с которого можно будет что-либо взять. Он сам с любого возьмёт, судя по его мёртвой хватке.

Потерпев неудачу в рукопашном бою с сенатором, Пирсон не упал духом. Недавно он широко оповестил поклонников своего таланта о намерении приступить к разоблачению самого Маршалла. Зачем понадобилось ему это новое “разоблачение”? Это понадобилось ему для того, чтобы по-прежнему маскировать истинные намерения поджигателя войны. Ведь под такое разоблачение нетрудно будет освежить кампанию по разжиганию военной истерии. Надо думать, что запросит он за это немало, если за простой мордобой заломил пять миллионов!»

Я немало знаю о тогдашнем состоянии Михаила Михайловича, и всё же, прочитав, заново удручился: что же они сумели сделать с последним великим русским писателем!

,,,

Моё детство (родился в 1947 г.) пришлось на разгар холодной войны. Однажды летом 1952 года взрослые велели опасаться появившихся мух цеце – крупных и с тремя полосками на спине, которых американцы запустили, чтобы перекусали советских детей. Порой это воспоминание стало казаться фантазией, но вот:

Сергей Швецов. Пчела и муравей. (Журнал «Крокодил», 1952)

Американские самолёты сбрасывают вместе с другими насекомыми пчёл и муравьёв, зараженных смертоносными бактериями (из газет).

Один холерный муравей

Беседовал с пчелой чумною:

– Как надругался надо мною

Палач Кореи – Риджуэй!

Как изменилась жизнь моя

С её миролюбивым бытом:

Был честным тружеником я.

А стал гнуснейшим паразитом!

– Творятся страшные дела!

– Сказала муравью пчела.

– Мне чудный дар дала природа,

Меня принять был всякий рад,

А нынче людям вместо мёда

Я приношу смертельный яд!

Если и сейчас первые пропагандистские каналы ТВ такими же страшилками угощают, что же завтра?

2019


Журнал "Волга" 2019 г. № 9

https://magazines.gorky.media/volga/2019/9/zapyataya-3-2.html

завтрак аристократа

Валентин Сидорин Директор и Поэт 2020 г.

Как дальновидный руководитель помог Ивану Крылову стать прославленным баснописцем и предприимчивым управленцем


В 1812 году Императорская публичная библиотека стала "социальным лифтом" для будущего выдающегося литератора Ивана Андреевича Крылова. Но понять, почему он пришел в Публичку на самую низшую должность, помощника библиотекаря, можно лишь обратившись к его личному делу.
И.А. Крылов. Гравюра И. Фридрица по рисунку А.Н. Оленина. 1829 год.
И.А. Крылов. Гравюра И. Фридрица по рисунку А.Н. Оленина. 1829 год.


Оно находится в отделе архивного хранения Российской национальной библиотеки и сегодня открывается для читателей "Родины".

П. Оленин. Портрет А.Н. Оленина.1820-е годы.



Аванс Оленина

Иван Андреевич Крылов (1769-1844) до прихода в библиотеку был, что называется, юношей перекати-поле. Подканцелярист в Калязинском уездном суде, канцелярист в Тверском губернском, в 1785 году уволен "по прошению" из Петербургской казенной палаты, до 1789 года записей в личном деле нет, затем "определен в Кабинет Его Императорского Величества", но уже в 1790 году оттуда уволен. С возрастом мало что поменялось. В 1801 году - секретарь Рижского военного губернатора князю Голицына, в 1802-м - губернский секретарь, в 1808-м определен в Монетный департамент, где проработал два года...

Сам Иван Андреевич свое положение описывал так: "Дожил до сорока лет, такое впечатление, что до ста и ничего не добился..." А главный библиограф Публички, исследователь крыловского наследия Серафим Бабинцев (1905-1992), охарактеризовал этот период его чиновничьей жизни как "скитания". Пьесы успеха не имели, журналы, в которые писал, закрывались...

И если бы не Алексей Николаевич Оленин, ставший в 1811 году директором Императорской публичной библиотеки...

2 января 1812 года он подает записку графу Алексею Кирилловичу Разумовскому, министру народного просвещения:

"Не угодно ли будет определить помощником библиотекаря титулярного советника Крылова, который известными талантами и отличными в российской словесности познаниями может быть весьма полезен для библиотеки".

Через пять дней пришел положительный ответ. 10 января Иван Андреевич был принят на работу. Согласно "должностной инструкции" он должен был заниматься библиотечной рутиной - "составлением критических замечаний, которые должны входить в состав разборных каталогов и книжных росписей". Но Крылов превратил рутину в искусство! И, начав с восьми книг на русском языке, довел библиотечный русский фонд до 10 тысяч!

Аванс Оленина, давшего "скитальцу" блестящую характеристику, был отработан сполна. Им вообще повезло друг с другом...

Согласие министра просвещения графа А.К. Разумовского о приеме И.А. Крылова на работу в библиотеку.



Госзаказ императора

Оленин не регламентировал рабочий день нового сотрудника. Способствовал его знакомству с выдающимися людьми эпохи (Императорская публичная библиотека сформировала вокруг себя элитный кружок, его участники собирались и на даче Оленина в Приютино). А главное, директор всячески поощрял поэтическое творчество усердного помощника библиотекаря. По сути, все бессмертные басни Крылов написал в этот период...

Личное дело Ивана Андреевича Крылова.



Конечно, Оленин знал, что делает: слава баснописца падала и на Публичку. И вот уже из Зимнего дворца приходит бумага: "Государю Императору благоугодно, чтобы новые издания басен, сочиненных служащим в Императорской публичной библиотеке титулярным советником Крыловым, напечатано было за счет кабинета Его Величества в пользу сочинителя". Сумма - 4100 рублей, причем Оленину предложено "рассудить распоряжение сего дела предоставить самому господину сочинителю".

По поручению государя этот госзаказ оформил Дмитрий Александрович Гурьев, управляющий кабинетом императора.

Тонкий управленец, Алексей Оленин использовал благоволение монарха в интересах организации. Но не забывал и самого Ивана Андреевича. В прошении о присвоении ему очередного классного чина директор отмечает: "Господин библиотекарь Крылов, сверх своей работы, занимался по моему поручению известными чтениями для четырех торжественных собраний, бывших в библиотеке в 1814, 15, 16 и 17 годах..."

Так скромный клерк стал первым руководителем внешних связей Публички. А еще прославленный уже баснописец "распоряжался хозяйственной частью, присутствуя при заключении контрактов с нанимателями книжных лавок, принадлежавших библиотеке, способствовал к значительному приращению денежных доходов сего места". Его служебная карьера тоже стремительно шла вверх.

Книга "Речь о любви к отечеству..." Дерпт, 1811 год. Этикетка и дата поступления в Русский фонд оформлены И.А. Крыловым.



Награды Родины

17 апреля 1820 года Иван Андреевич награжден орденом Святого Владимира IV степени, годовой оклад его вырос до 1200 рублей (с 900 рублей в 1812 году) и в реалиях августа 2020 года составил 135 818 рублей 50 копеек в месяц.

2 ноября 1829 года Николай I жалует Крылова орденом Святой Анны II степени, а затем - Станислава II степени со звездой.

В письмах его теперь официально именуют "библиотекарем, надворным советником и кавалером".

В 1830 году Оленин делает представление Крылова на чин статского советника - пятая ступень в Табели о рангах, соответствующая должности вице-губернатора или вице-директора департамента.

А. Орловский. Карикатура "Крылов - медведь".



При этом в сопроводительном письме отмечается, что "хотя господин библиотекарь Крылов не имеет университетского аттестата, есть правила, что по особому уважению к людям, снискавшим в ученом свете отличную славу" награждение допустимо.

И эта просьба удовлетворена. А зарплата "советника и кавалера" к 1834 году составила уже 1875 рублей в год. Но и это еще не все.

9 марта 1834 года - новое высочайшее распоряжение: "Государь Император во уважение заслуг, оказанных отечественной словесности отличным литератором нашим, библиотекарем Императорской публичной библиотеки статским советником Крыловым, соизволил производить ему, сверх получаемых окладов, добавочных по 3000 рублей в год из суммы Государственного казначейства".

Ремарка Оленина в письме товарищу: "...я ласкаю себя надеждой, что сей знак особого монаршего к Вам благоволения подкрепит Ваши силы и воспламенит поэтический Ваш гений к новым опытам на поприще литературной европейской Вашей славы".

Памятная доска на Садовой, 20 - в этом доме при библиотеке жил Иван Андреевич.



Память библиотекарей

29 декабря 1840 года министру народного просвещения было отправлено письмо: у 70-летнего статского советника Крылова, служащего в звании библиотекаря, "с преклонными годами здоровье ослабло и потому ныне он чувствует, что уже не может выполнять свои обязательства по службе как того бы должно и как он бы сам желал".

1 марта 1841 года Иван Андреевич оформил отставку. По решению императора ему оставили полную зарплату (к тому времени она составляла 8700 рублей или 1 миллион 52 тысячи 205 рублей 27 копеек в месяц в 2020 году) как действующего сотрудника "по уважению его долговременной службы, а также отличных заслуг, оказанных им отечественной словесности". А директору рекомендовали найти "надежного чиновника, который бы мог содействовать устройству библиотеки в порядке, как при Крылове".

Кто был найден - история умалчивает. А в русском фонде Публички по сей день хранится много книг, оформленных нашим старшим товарищем, библиотекарем Крыловым. Ряд введенных им правил действуют до сих пор, а дом, в котором была служебная квартира Ивана Андреевича, носит его имя...

Русский фонд Российской национальной библиотеки



https://rg.ru/2020/09/01/kto-pomog-ivanu-krylovu-stat-basnopiscem-i-upravlencem.html
завтрак аристократа

М.И.Фрейдкин Belles lettres, или Изба офени (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2640153.html


Хочу с гордостью подчеркнуть, что знамя своего абсолютно беззаконного статуса мы торжественно пронесли через все пять с лишним лет существования нашего заведения. И даже когда магазин стал широко известен всей книжной Москве — и не только Москве, когда о нем регулярно писала пресса, когда в качестве его директора я неоднократно выступал на радио и телевидении, когда меня приглашали делиться опытом на какие-то мудацкие совещания и круглые столы книготорговых работников, — юридически он как бы не существовал. Не думаю, что сейчас такое возможно.

Собственно, перспектива закрытия магазина меня не слишком пугала — как говорится, «помер Максим — и хер бы с ним». Но сам не знаю почему, на какомто автопилоте, я продолжал прилагать титанические усилия для поддержания этого утлого суденышка на плаву. И к весне наметился прорыв, обусловленный, главным образом, двумя факторами. Прежде всего, мне после долгих уговоров удалось залучить себе в заместители Лешу Никулина — еще одного моего старого друга, человека, уже имевшего большой опыт и вкус к работе с книгами, а главное, абсолютно надежного и вдобавок наделенного гипертрофированной порядочностью и столь же гипертрофированным чувством ответственности за происходящее. Он сразу же внес в стиль работы магазина столь не свойственные мне точность, безукоризненность и даже некоторую артистичность. Кроме того (что особенно важно), только с его помощью я начал помаленьку ориентироваться в книжном бизнесе, в тонкостях и нюансах книжного рынка — ведь я в этих делах был стопроцентным невеждой и неофитом, и спроси меня тогда, в каком году выходила такая-то книга, каким тиражом, сколько стоила, кто был автором предисловия и комментариев — я бы только хлопал глазами. А Леша все это знал.

И именно благодаря Лешиным урокам стала возможной та небольшая афера (второй фактор!), которая, словно по мановению волшебной палочки, вознесла наш скромный магазинчик из жалкого прозябания и безвестности к вершинам славы и коммерческого успеха. Дело было так. Весной 1993 года мы узнали, что в издательстве «Республика» готовится к выходу первое в России издание бессмертного романа Джойса «Улисс». И в приватном разговоре с директором издательства (забыл, к сожалению, его имя, отчество и фамилию), когда он в очередной раз жаловался мне, как трудно приходится издательству из-за того, что магазины, берущие книги на реализацию, расплачиваются крайне нерегулярно и неаккуратно, я мягко и ненавязчиво подвел его к мысли проделать эксперимент: учитывая уникальность и безусловную ликвидность книги Джойса, не отдавать ее магазинам на реализацию, а продавать только за живые деньги. И выразил готовность не сходя с места купить первую тысячу экземпляров. Это был очень точный ход. Практически все московские книжные магазины, включая таких гигантов, как «Дом книги», «Москва», «Книжный мир» и, главное, соседнюю «Молодую гвардию», брать книгу за деньги отказались, и в течение нескольких недель мы торговали этим бестселлером, по сути дела, одни во всей Москве. Почему же они отказались от такой выгодной сделки? А очень просто. Как сказала мне моя приятельница, товаровед из «Дома книги»: «А кто будет отвечать, если книга не продастся? Да и вообще у нас нет такой практики». Ну что ж, на «нет» и суда нет…

Здесь, наверно, самое время отметить, что успех, да и само существование нашего магазина, стали возможными только из-за, говоря высоким слогом, чудовищной косности и неразворотливости тогдашней книготорговли. Все интересующие нас книжные новинки попадали к нам на прилавок минимум на две-три недели раньше, чем, скажем, в ту же «Молодую гвардию». И это при том, что у них был целый штат товароведов, экспедиторы, грузчики, огромные склады, собственный транспорт, а у нас ассортиментом занимались только мы с Лешей, склада практически не было и первое время не было даже машины. А спрос на «элитную» литературу был в то время ажиотажным, но коротким, потому что лакун в ней за годы советской власти скопилась чертова прорва, и книги выходили одна за другой. Вышел, к примеру, Бердяев — народ бежит к нам покупать. А через неделю надо бежать за кем-то еще. Куда? Опять к нам, потому что нигде еще нет. И так мы все время шли на гребне этой волны — снимали сливки с тиража и переключались на следующую новинку.

Впрочем, мы работали не только с новинками. Вот помню, привезли нам аж из Минска (!) целые коробки старых-старых, даже слегка заплесневевших книг малой серии «Библиотеки поэта» — Цветаеву, Пастернака, Вяч. Иванова, кого-то еще. Где-то они там годами пылились и отсыревали на складах. Так они улетели за несколько дней, а какой государственный магазин взял бы их в продажу? Или вот еще сюжет. Приезжаем мы с Лешей в Питер, заходим в университетскую книжную лавку и видим там какую-то заинтересовавшую нас книгу по античности (кажется, Лурье, но точно не помню), изданную несколько лет назад. Я подхожу к директору и спрашиваю, сколько экземпляров имеется в наличии. «Двести», — гордо отвечает директор. Я говорю, что хочу за наличные деньги (!) купить их все. «Мы продаем только два экземпляра в одни руки!» — строго отвечает директор. Через пару лет эта книга там все еще лежала… Ну не идиотизм? У продавца хотят оптом скупить его товар, причем, заметьте, по розничной цене — и он отказывается. Что тут скажешь?..

Конечно, немалую роль здесь играл и, я извиняюсь, культурный уровень книготорговых работников. Тут порой доходило до совершенно анекдотичных курьезов, в которые я бы и сам не поверил, если б не слышал своими ушами. Так, директор одного из крупнейших книжных магазинов столицы в ответ на предложение взять в продажу восьмитомник Германа Гессе заявила, что такого писателя она не знает, но фамилию слыхала — это, кажется, какой-то фашист… А директор другого крупного магазина, увидев четыре солидных тома Г. Иванова, простодушно воскликнул: «Это ж надо! Когда же наш пародист успел столько наклепать?» Поэтому что уж тут удивляться, когда почти никто из книготорговцев не воспринял Джойса как потенциальный бестселлер.



        А мы «Улиссом» поторговали славно! Тогда в первый и, увы, последний раз очередь в «19 октября» стояла аж на улице, и пришлось даже поставить отдельного сотрудника открывать пачки — продавцы не успевали. И дело было не столько в том, что, продав несколько тысяч экземпляров, мы смогли прилично заработать и малость укрепить свою материальную базу, сколько в том, что магазин получил известность, люди к нам, наконец, пошли. Что ж, наверно, каждый успешный бизнес — это хорошо использованная конъюнктура… Вот, помнится, переводил я когда-то одну книжонку про всяких западных миллионеров, так там практически каждый из них на вопрос, как ему удалось добиться такого успеха, отвечал стереотипной фразой: «Я оказался в правильном месте в нужное время». Это похоже на правду.

Ну, а дальше все было уже не так интересно. Магазин, по терминологии валютных проституток, постепенно «становился на лыжи», и работа его очень скоро выродилась в совершеннейшую рутину. Можно еще, конечно, прихвастнуть, что «19 октября» с самого начала был первым книжным магазином в Москве с открытым доступом к товару. Это тоже была принципиальная позиция. Во-первых, так было гораздо удобней и покупателям, и продавцам. А во-вторых, я по несус ветной дурости своей полагал, что приличные книги читают только приличные люди и что ни о каком воровстве среди нас, интеллигентов, не может быть и речи. Но суровая реальность очень скоро не оставила камня на камне от этих прекраснодушных иллюзий. Тем более что никаких штрих-кодов, турникетов и секьюрити у нас не было и быть не могло. Не скажу, впрочем, что воровали очень много — на 100 проданных книг одного названия приходилось примерно три-четыре украденных. Масштабы этого воровства раскрылись во всей неприкрытой наглядности, когда я (тоже, между прочим, первым среди московских книготорговцев) установил в магазине программу компьютерного учета, которую сварганил для меня еще один мой старый друг и которая до сих исправно работает у многих книжников. Подсчитав убытки, ужаснувшись и попытавшись (вполне, впрочем, безуспешно) бороться с воровством, я стал относиться к этому философски — т. е. попросту плюнул. Гори оно, думаю, огнем — нехай воруют… Супротив векового уклада и национального менталитета куда ж попрешь…

И вообще, чем дальше, тем больше я стал остывать к этому делу. Точнее говоря, в моем отношении все отчетливей стала прослеживаться некоторая амбивалентность. Если посмотреть отвлеченно, мне все вроде бы нравилось: и сама идея, и успех, и известность, и репутация, и, что греха таить, материальное благополучие. Не бог весть какое, но все-таки на жизнь хватало. Но, с другой стороны, мысль о том, что всю оставшуюся жизнь мне придется заниматься унылой и до крайности душевредной торговой деятельностью, неизбывно угнетала мое самосознание артиста и гения. Свое предназначение я — быть может, несколько самонадеянно — видел совершенно в другом. Да и, кроме того, я хорошо понимал, что конъюнктура меняется, что полуподпольное существование становится все более ненадежным, что большие магазины начинают понемногу учиться работать — короче, что время таких магазинчиков неумолимо проходит, если уже не прошло…

Весь последний год работы магазина я исподволь пытался его кому-нибудь спихнуть. Конечно, наиболее естественным было бы передать все дело Леше Никулину — он бы прекрасно с ним справился и без меня. Но почему-то он не захотел, хотя я уговаривал его долго и настойчиво. Делал я и другие попытки «выйти из бизнеса», но, главным образом ввиду его юридической неопределенности, успехом они не увенчались. И тут к концу осени 1997 года оказалось, что хозяин помещения собирается эмигрировать в Канаду и в этой связи намерен свою квартиру продавать. Вдобавок ко мне зачастили какие-то невразумительные бандиты с требованием дани — совершенно, впрочем, необременительной, но платить ее я не хотел опять-таки по принципиальным соображениям. Короче, все складывалось на редкость удачно: внешние объективные обстоятельства (хотя, разумеется, при желании они были вполне преодолимы) совпадали с моим горячим внутренним желанием поскорей развязаться со всей этой историей. Оставалось только сделать волюнтарный шаг. И я его сделал, как говорится, недрогнувшей рукой.

Разумеется, стенаниям и воплям литературной общественности не было конца. «Литературная газета» даже посвятила этому траурному событию целую полосу. Никто не хотел верить, что из успешного бизнеса можно уйти в никуда по собственной воле.

Вот, собственно, и все. Конечно, если выпить ноотропильчику и напрячься, то можно было бы припомнить и кое-что еще. Но зачем без особой нужды засорять уже не молодой организм всякой химией?




Журнал "Отечественные записки" 2005 г. № 4

https://magazines.gorky.media/oz/2005/4/belles-lettres-ili-izba-ofeni.html