June 5th, 2021

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Транссиб. Выбор пути 19.05.2021

Уникальную дорогу строили всем Отечеством и без иностранного участия



Транссиб. Выбор пути
Укладка пути при строительстве Восточно-Сибирской железной дороги
















Несколько десятилетий самые выдающиеся и опытные русские инженеры и сановники искали возможность соединить Центральную Россию с Сибирью и Дальним Востоком с помощью железных дорог. Но это были по большей части теоретические проекты. Многие относились к этим проектам скептически: мол, в России умеют мечтать, однако как только доходит до практики – всё разваливается. Слишком долго всё ограничивалось спорами и благими пожеланиями.

К практическим решениям удалось перейти только в 1882 году, когда император Александр III начертал на странице журнала Комитета министров по результатам заседания, где поднимался вопрос о создании «сибирского рельсового пути»: «Изыскания провести безотлагательно и рассмотреть в Комитете министров для обсуждения направления Сибирской магистральной линии». Тут уж чиновникам некуда было отступать – тем более что царь после того исторического майского дня не раз к этой теме возвращался. Переубедить его было невозможно. Императора поддерживал Сергей Витте – ещё один идеолог строительства великой магистрали. В тот же год появилось множество брошюр, книжек, записок, газетных статей и заметок, статистических таблиц, географических карт с предложениями различных маршрутов. Но процесс продвигался не слишком быстро, поскольку действовали все его участники по вполне резонному принципу «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Лишь к 1887 году было выбрано три основных направления и назначено пять партий для выполнения программы правительственных изысканий: по одной для Средне-Сибирской и Уссурийской линий, три – для Забайкальской. Планировалось завершить изыскательские работы за два года, но в итоге они растянулись на два десятилетия. Правда, это не помешало реализации великих планов. Выручал принцип постепенности.

Строительство дороги разбили на три очереди. Первая – проведение Уссурийской (Владивосток – Графская), Западно-Сибирской (Челябинск – Обь) и Средне-Сибирской (Обь – Иркутск) линий, а также линии Екатеринбург – Челябинск. Вторая – работы на участках от Графской до Хабаровки (позднее Хабаровск), от Иркутска до озера Байкал и прокладка Забайкальской линии (Мысовая – Сретенск). Наконец, третья предполагала сооружение Кругобайкальской (Байкал – Мысовая) и Амурской (Сретенск – Хабаровка) железных дорог.

Приходилось думать о дефиците средств и кадров. Строить старались крайне экономно – в расчёте на то, что в перспективе многие временные постройки удастся заменить более капитальными. Важно, что строили дорогу – за редчайшим исключением – только подданные Российской империи и на отечественные деньги. До этого страна вовсе не знала столь масштабных экономических задач, даже менее амбициозные и трудоёмкие планы претворялись в жизнь, как правило, с участием иностранного капитала. Это не считалось зазорным; в конце XIX столетия, например, в России намечалось несколько важных проектов с участием французских инвесторов. Однако в случае с Транссибом Петербург понимал: нельзя терять даже часть суверенитета, такая дорога должна быть только российской. Слишком велика её стратегическая важность для страны, для её будущего. Выдержать подобный принцип было неимоверно трудно, но правительство не изменило ему.

Решающим годом стал 1891-й. Именно 130 назад после долгих споров и труднейших изыскательских исследований развернулось настоящее строительство. Работы стартовали в начале года. Проект уже остро заинтересовал учёных – геологов, этнографов. Они помогли оживить грандиозное пространство вокруг будущей дороги, дали толчок развитию промышленности. Впрочем, официальной датой начала сооружения Великого Сибирского пути считается 19 мая (31-е по новому стилю). В этот день цесаревич и будущий император Николай Александрович, возвращавшийся из кругосветного путешествия, собственноручно высыпал тачку земли в железнодорожную насыпь и заложил камень и серебряную памятную пластину в здание вокзала станции Владивосток. Отец всячески стремился втянуть сына в этот проект – по-видимому, считал его отличной школой для будущего монарха. О символической закладке сообщалось в прессе, да и строить после такого торжественного начала стали гораздо интенсивнее, невзирая на климатические и экономические сложности.

Прокладка первой части Транссибирской магистрали – Южно-Уссурийской, начавшаяся весной 1891 года, завершилась в 1894-м. Через три года был готов и северный участок Уссурийской дороги. 13 ноября 1897 года открылось постоянное движение между Владивостоком и Хабаровском. Это стало настоящим праздником для всех жителей тех мест, да и для всех патриотов российского государства.

poezd450x300.jpg
Российская империя. Забайкальская область. 1900 г.
Прибытие поезда на станцию Хилок Транссибирской железнодорожной магистрали

В 1896 году была сдана в эксплуатацию Западно-Сибирская железная дорога, связавшая Челябинск и Новониколаевск (ныне Новосибирск), а в 1898 году завершилось сооружение Средне-Сибирской магистрали от Оби до Иркутска. Линия Екатеринбург – Челябинск вступила в строй двумя годами ранее.

Первая очередь Транссиба открылась для постоянного движения всего через семь лет после начала строительства. Одновременно начали строить и вторую очередь. Транссиб возводила вся Россия. Впервые в мирное время сразу несколько министерств согласованно трудились над решением одной многогранной задачи. Такие проекты объединяют страну – в конце XIX века это не вызывало ни малейших сомнений.

Даже ещё не построенная, эта дорога оказывала влияние и на политические планы, и на экономические концепции. Транссибирская магистраль наконец открыла нашей стране немало технических чудес. Например, первый железнодорожный мост через Енисей, построенный по проекту Евгения Кнорре, стал единственным инженерным сооружением, удостоенным Гран-при и Большой золотой медали Всемирной выставки в Париже в 1900 году «за архитектурное совершенство и великолепное техническое исполнение». А жюри, между прочим, возглавлял выдающийся французский инженер Гюстав Эффель, строитель знаменитой башни, получившей аналогичный приз на 11 лет раньше. Транссиб оказался великой школой для нескольких поколений отечественных инженеров. В этом – ещё одна грань его уникальности.

Ну и самое главное – Сибирь и Дальний Восток стали ближе к Москве и Петербургу, а Россия превратилась в по-настоящему великую транспортную державу.



https://lgz.ru/article/20-6785-19-05-2021/transsib-vybor-puti/

завтрак аристократа

Ольга АНДРЕЕВА Леонид Юзефович. Человек с улицы Культуры 26.05.2021

Фото: Андрей Любимов / АГН Москва.



Леонид Юзефович, дважды лауреат премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга», считает себя скорее созерцателем, чем деятелем. Его детство прошло на окраине Перми на улице Культуры. Говоря о современном человеке, он не склонен называть его интеллигентом, но уверен, что именно культура дает нам утешение в несчастьях.



— Вы историк по образованию, учитель по профессии и писатель по роду занятий. Вся ваша жизнь была связана с культурой, ее изучением и передачей. Кто сейчас, на ваш взгляд, является культурным человеком? Что это вообще такое — «культурный человек»?

— По моим детским понятиям — это человек, который ест ножом и вилкой, ходит в оперу, читал «Войну и мир» и по приезде в Москву первым делом бежит не в ГУМ, а в Третьяковскую галерею. Сегодня для меня слово «культура» невозможно без прилагательного или дополнения — средневековая культура, культура майя, культура поведения в общественном транспорте и т.д. Даже совсем вроде бы парадоксальное: уголовная культура. Это слово так многозначно, что отдельно я его не употребляю. А когда-то оно никаких определений не требовало. Иначе, кстати, мое детство не прошло бы на улице Культуры. Была раньше такая улица в моей родной Мотовилихе — районе Перми вокруг старинного пушечного завода. В начале 1980-х ее переназвали в честь многолетнего директора завода, Виктора Николаевича Лебедева. Это был легендарный человек, и когда он умер, решили присвоить его имя какой-нибудь приличной мотовилихинской улице. Однако все приличные или носили имена великих людей, или их названия были связаны с официальной идеологией — Советская, 1905 года и т.д. Переименовывать первые было неудобно, вторые — невозможно. В итоге, как всегда, в жертву принесли беззащитную и беспартийную культуру. В таком названии улицы в заводском поселке было что-то очень наивное и трогательное. В 1960-х оно стало вызывать ироническую усмешку, а спустя двадцать лет исчезло с городской карты. Это был знак, что настает другая эпоха.

— Мне всегда казалось, что культура должна производить с нами какую-то операцию по улучшению нас. В деревне под Тулой, откуда родом моя семья, с огромным трепетом относились к двум сестрам-старушкам, которые преподавали литературу в местной школе и общались друг с другом стихами и цитатами из классиков. Во время войны старушки подкармливали своих учеников под видом занятий литературой. Накрывали стол белой крахмальной скатертью, сервировали приборы и на фарфоровые тарелки выкладывали ржавую селедку. Есть надо было ножом и вилкой. Когда деревню бомбили и дети от страха вжимали голову в плечи, старушки говорили детям — не горбись! Их обожала вся деревня. Их считали другими. Для меня они стали образцом людей культуры. А в вашем представлении, что делает с человеком культура? Она действует на всех? Или кто-то остается за бортом? На основе чего происходит этот выбор?

— Наверное, каждый может вспомнить такую учительницу. Мою звали Анна Семеновна Килина. Она преподавала историю не в той школе, где учился я, но была нашей соседкой. Анна Семеновна заметила мой детский интерес к своему предмету и снабжала меня соответствующими книжками. Главным сокровищем ее книжного шкафа была переведенная с французского восьмитомная «История XIX века» под редакцией Лависса и Рамбо, 1938 года издания. Анна Семеновна очень ею дорожила, но, когда мы переезжали на другую квартиру, подарила мне эти восемь томов. А могла бы сдать их в букинистический магазин по цене своей месячной зарплаты. Они уцелели в моих многочисленных переездах и до сих пор стоят у меня дома. Я пользовался ими, когда писал роман «Филэллин».

Вообще культура для меня — это прошлое. Культурный человек — тот, кто хранит знания и заветы, вынесенные из ушедшего времени или из иной среды, более сложной, чем та, которая его теперь окружает. Ваши учительницы были, как вы говорите, немолоды и наверняка выросли не в деревне, а в большом городе. Может быть, в столичном. Они пытались перенести в свою нынешнюю жизнь то, чему их научили в другое время и в другом месте. В моей Мотовилихе я в детстве и юности встречал таких людей. Часто это были эвакуированные на Урал в годы войны и осевшие здесь ленинградцы, ссыльные и их потомки или «шанхайцы», то есть бывшие эмигранты, после войны вернувшиеся в СССР из Китая (селиться западнее Урала им не позволялось). Все они были носителями иной, нездешней образованности, иного жизненного уклада. Многие из них, как ваши старушки-учительницы или моя Анна Семеновна, занимались культурным миссионерством. Женщины — чаще, чем мужчины. Впрочем, так же инородно выглядели в нашей Мотовилихе люди старой крестьянской культуры. У моей маленькой дочери была старушка-няня, и она рассказывала, как девочкой видела на Каме русалок, знала старинные песни, заговоры и пр. Это вызывало уважение к ней как к человеку исчезающего, но целостного мировоззрения. Приобщение к так называемой «высокой культуре» редко приносит человеку практическую пользу, зато дает ему бесценное в любых обстоятельствах самоуважение. Это большое утешение в социальных невзгодах.

— Как вы понимаете тезис о развитии культуры в целом? Существует мнение, что человек постоянно должен нарушать культурные нормы. Именно это и обеспечивает движение и развитие. Вы с этим согласны? Вообще, каким должен быть культурный человек — консерватором или сотрясателем основ? Сами себя, как писателя, вы относите к культурным революционерам или традиционалистам?

— Культурные нормы должны казаться незыблемыми, тогда их нарушение может быть плодотворно. «Мягкому суждено жить, твердому — умереть», — сказано в «Дао дэ цзин». Я бы уточнил: не изначально твердому, а окостеневшему. Когда-то, по Буало, пьеса должна была иметь пять актов и соблюдать единство действия, места и времени. Отказаться от этих правил было нелегко, зато и результат для театра оказался впечатляющим. А если обязательных норм нет, нет и выигрыша ни в борьбе с ними, ни в следовании им. Сейчас художник сам выбирает для себя путь к успеху и сам определяет дорожные правила. Отношение к традиции не закладывается в его стратегию как существенный элемент. Другое дело, что без знания традиции серьезный художник невозможен. А уж как он с ней обойдется, это его личное дело.

За стремлением отнести себя строго к консерваторам или к потрясателям основ, причем оговорить это публично, я вижу не попытку творческого самоопределения, а желание примкнуть к той или иной партии. Принято считать, что консерваторы в искусстве — сторонники власти, а новаторы — ее противники, но жизнь сложнее. Большевики были разрушителями старого мира, а в искусстве вслед за Лениным предпочитали традиционный реализм. Футуристы в Италии поддержали фашизм, хотя Муссолини ориентировался на культурные образцы Древнего Рима. Теперь все еще больше смешалось и запуталось.

— Есть ли у культуры национальные черты? Существует ли то, что называется русским культурным кодом? Английским культурным кодом? Американским? В каком отношении национальный код, если он есть, стоит к общечеловеческому?

— Думаю, национальный культурный код существует. А общечеловеческий — нет. Зато человечество имеет во многом единые для всех племен земли нравственные нормы. Возможно, в какой-то степени культурный код страны или народа — это приспособленный к национальным условиям общечеловеческий этический кодекс.

— Только что в издательстве АСТ вышел ваш новый роман «Филэллин». Действие романа происходит 200 лет назад во время освободительной войны Греции против Османской империи. В этой войне участвовала чуть не вся Европа, и Россия в том числе. Мечта о свободе Греции и породила движение филэллинизма. Герои романа много говорят о России и ее несовершенстве. Подразумевалось, что в освобожденной Греции совершенство будет достигнуто. Впрочем, и у греков тоже не получилось. Возможно ли совершенное общество, на ваш взгляд? Сейчас мы движемся в эту сторону? Что для этого надо сделать?

— У Леонида Леонова в романе «Вор» есть притча. Излагаю ее, как она помнится мне со студенческих лет. Детали, может быть, не совсем точно отложились в памяти, но общий смысл передаю верно... Адам и Ева изгнаны из райского сада, ворота за ними захлопнулись, назад пути нет. Они сидят и горько плачут. Вдруг появляется некий «соблазнитель». «Не плачьте, — утешает он их. — Не может же так быть, чтобы в Эдем нельзя было попасть другой дорогой. Обязательно где-то в ограде есть дырка. Идите, ищите». Адам засомневался, но Ева убедила его попытать счастья. Ну и пошли они вдоль забора искать в нем лазейку, чтобы вернуться в рай. «Так до сих пор и идут», — завершал рассказчик эту чудесную историю.

Построить совершенное общество — значит, пробраться в Эдем другой дорогой. Вряд ли нам это удастся. Потому хотя бы, что несовершенен сам человек. Один из героев моего «Филэллина» говорит: «Да, мир несправедлив, и самое печальное не в том, что он таков, а в том, что таким он и должен быть, чтобы не погибнуть». Это говорит мой герой, не я сам, но я понимаю его пессимизм.

— Ваш документальный роман «Зимняя дорога» о зимнем походе генерала Пепеляева в Якутию в 1922 году заканчивается цитатой из Метерлинка: «...в этих равнодушных мирах, не имеющих цели ни в своем существовании, ни в гибели, некоторые их части одержимы такой страстностью, что кажется, своим движением и смертью преследуют какую-то цель». Вы могли бы договорить мысль Метерлинка — какой, на ваш взгляд, могла быть эта цель?

— В «Эпосе о Гильгамеше», чуть ли не первом известном нам литературном произведении крупной формы, главный герой ищет бессмертие. Обрести его он, само собой, не способен, но изобретает парус и обжиг глины. Гильгамеш обносит родной город Урук небывало крепкими стенами из обожженного кирпича и тем самым на столетия оставляет память о себе. Такая память — полноценный заменитель вечной жизни. За прошедшие с тех пор три тысячелетия люди в этом плане мало изменились. Мы по-прежнему надеемся пережить физическую смерть не только в потомстве, но и в делах своих рук, воли и разума. Это стремление придает смысл нашей жизни.

— В вашем романе «Филэллин» действуют герои, чьи взгляды принципиально различаются. Еще острее выглядят идеологические противоречия двух главных героев вашего предыдущего документального романа «Зимняя дорога», красного командира Строда и белого генерала Пепеляева. Однако не похоже на то, чтобы вы осуждали своих героев за их политические взгляды. Даже барона Унгерна вы ухитряетесь не осудить. Значит ли это, что ценность человека для вас вовсе не в его политических и прочих взглядах? Если это так, то в чем эта ценность? Меняется ли она со временем?

— Строд и Пепеляев — враги, но мне они оба симпатичны. Потому что все мы шире своих политических взглядов. Судить по ним о ком-то можно только в первом приближении. Если мы совсем ничего не знаем о человеке, эти взгляды дают нам хоть какую-то информацию о нем. Но не стоит считать ее исчерпывающей. Те, с кем я вроде бы близок по взглядам, часто оказывались чужды мне по воспитанию, жизненному опыту, отношению к людям, литературным вкусам. Я предпочитаю не иметь твердых политических убеждений. Выработать их нельзя без упрощения реальности, а писателю это вредно. Ангажированная литература редко бывает хорошей. Да, сложная картина мира — не для тех, кто хочет его изменить или защитить, но я по природе созерцатель, а не деятель.

— Пришедшее с запада понятие «интеллектуал», похоже, не вполне рифмуется с русским понятием «интеллигенция». В чем разница и есть ли она, на ваш взгляд?

— Раньше считалось, что интеллигенция — это по-европейски образованный слой в тех странах, для которых западная культура в целом оставалась чуждой. Была русская интеллигенция, китайская, японская, но не французская и не английская. Я не уверен, что интеллигенция в России по-прежнему существует, по крайней мере в своем классическом виде — с несвойственными западному интеллектуалу идеями жертвенности, комплексом вины перед народом, противостоянием государству и пр. Мы же не удивляемся тому, что дворянство сошло с исторической сцены. Почему этого не могло произойти с интеллигенцией? Ее просветительская функция перешла к интернету, а совестливость или честное профессиональное служение едва ли можно считать качествами исключительно интеллигентскими. Политическое диссидентство тем более не дает человеку оснований причислять себя к интеллигенции. Думаю, тип русского интеллигента, каким он сложился в ХIХ веке, ушел в прошлое и вряд ли возродится.

— Можем ли мы судить прошлое по моральным критериям сегодняшнего дня? Как вы относитесь к мании последнего года свергать памятники героям прошлого за то, что они были рабовладельцами или расистами? В конце концов, Платон был рабовладельцем, то есть с современной точки зрения не самым хорошим человеком. Да и Пушкин владел крепостными. А библейские герои часто и вовсе выглядят преступниками. Что же делать?

— В XIX веке на смену вневременной религиозной морали пришла мораль светская. Тогда и возникла идея об относительности моральных принципов. Не уверен, что это так. По-моему, меняются не нравственные нормы, а общественный договор, регулирующий степень терпимости общества к их нарушениям. Когда-то в круг действия этих норм не входили язычники, еретики, чернокожие, военнопленные и т.д. Сейчас они теоретически распространяются на всех людей и даже на многих животных. В жизни, конечно, все не так идеально.

А насчет сноса памятников... Тут ведь как поглядеть. Конечно, они часть истории, война с ними выглядит как варварство. Кроме того, мне их просто по-человечески жалко. С другой стороны, памятник обычно ставится не столько человеку, сколько политической идее, которую он собой воплощает. Пушкин в Москве и Пушкин в Аддис-Абебе — это разные Пушкины. Словом, здесь надо разбираться в каждом случае отдельно.

— В одном из интервью вы говорите о том, что с возрастом человек утрачивает рецепторы, которыми воспринимает действительность. Что это значит для вас? Вам неинтересна современность?

— Интересна, но не так, как молодым. Для них современность — почва, откуда прорастет будущее. В моем возрасте человек сознает, что будущее — это не для него. В нем будут жить мои дети и внуки, и все-таки интерес к современности у меня не может быть таким же острым, как у них. Они смотрят на нее как на поле битвы, от исхода которой зависит их жизнь, я — как на спортивный матч. Опыт говорит мне, что при любых политических переменах основы жизни изменятся не слишком сильно. А в старости, как и в детстве, человек ближе к ним, чем в зрелые годы.

— Вы историк. Дает ли это вам какое-то преимущество в понимании современной жизни?

— Да, как всякое образование. Вернее, как приобретенная на его основе профессия. Все мы смотрим на жизнь сквозь магический кристалл нашего профессионального опыта. Лучшего способа понимать мир и свое место в нем у нас просто нет.



https://portal-kultura.ru/articles/books/333069-chelovek-s-ulitsy-kultury/

завтрак аристократа

Алексей Чаленко «Беловежские соглашения – шедевр легитимной дипломатии...» 26.05.2021

Станислав Шушкевич – о Ельцине, Кравчуке, Горбачёве, Бурбулисе и закулисных подробностях встречи в Вискулях


«Беловежские соглашения – шедевр легитимной дипломатии...»


Продолжаем дискуссию о событиях тридцатилетней давности, причинах распада СССР. Публикуем интервью с одним из главных участников событий, в результате которых с политической карты мира исчез Советский Союз. Суждения Станислава Шушкевича об исторических перипетиях и личностях эпохи перестройки вряд ли встретят единодушное одобрение. Но, при всей субъективности и неоднозначности, они позволяют лучше понять, почему случилась крупнейшая геополитическая катастрофа ХХ века.

Станислав Станиславович, давайте начнём наше интервью с того же вопроса, что я задавал Леониду Макаровичу Кравчуку. Что вы делали 19 августа 1991 года? Как развивались для вас события в те исторические августовские дни?

– Я услышал по радио официальную информацию и сразу понял, что событие неординарное. Знаковым для меня стало то, что возглавлял ГКЧП Геннадий Янаев. Опыт общения с этим политиком не внушал доверия. Как-то на Съезде народных депутатов СССР я задал ему, казалось бы, простой вопрос: какова тема вашей кандидатской диссертации? И, представляете, он не смог ответить! В том числе и на основании этого курьёза у меня сложилось впечатление, что Янаев – человек малокомпетентный, но на высокие должности его настойчиво продвигает Горбачёв.

Услышав новость о создании ГКЧП, я сел за руль своих «Жигулей» и поехал в Верховный Совет Беларуси.

В то время я был первым заместителем председателя Верховного Совета, а возглавлял Совет Николай Дементей, с которым я и встретился. Говорю: «Собирайте, Николай Иванович, депутатов, дела очень плохи!» Он мне совершенно спокойно отвечает, что недавно звонил в Москву, что всё в порядке, нет причин беспокоиться. Депутаты тщетно пытались уговорить Дементея собрать сессию, но удалось это сделать только 26 августа, когда Ельцин уже разгромил ГКЧП.

– Вы возглавили Верховный Совет Белоруссии 25 августа. До этого вам звонили Ельцин, Горбачёв, другие руководители из Москвы?

– Нет, но у Дементея были контакты с председателем Верховного Совета СССР Анатолием Лукьяновым... К Лукьянову я относился отрицательно, доверия этот человек у меня не вызывал.

– Как вы считаете, почему ГКЧП потерпел поражение?

– Это вопрос даже не для аналитика, а для пророка, коим я не являюсь. Но закономерность в таком исходе, несомненно, просматривалась. Я убеждён, что наша страна обязана была двигаться в демократическом направлении, а с Янаевым и ему подобными никаких демократических процессов ожидать не приходилось. Народ это чувствовал, даже не обладая всей полнотой информации. Просто смотрел на членов ГКЧП по телевизору и понимал, куда они страну заведут.

Кроме Янаева я знал и некоторых других членов ГКЧП, фамилии называть не хочу. И мои наблюдения даже в чисто бытовых ситуациях рождали чувство стыда за этих высокопоставленных деятелей. С такими людьми невозможно было двигаться вперёд.

– Леонид Кравчук в интервью нашему изданию сказал, что в Киев от имени ГКЧП приезжал Варенников, а кого присылали в Минск?

– Я возглавил Беларусь после падения ГКЧП, а потому ничего не знаю об эмиссарах из Москвы. Допускаю, что они были, но со мной никто никаких встреч не проводил.

– Как вы оцениваете роль Ельцина в тех событиях? Да и вообще его роль в истории, если судить с позиций сегодняшнего дня?

– Роль Ельцина огромна. Именно он разгромил ГКЧП, именно ему все мы обязаны падением коммунистического режима. И я с горечью наблюдаю, как недостойно порой относятся к этой колоссальной исторической личности. Несправедливая, огульная критика стала особенно заметна почему-то в дни празднования юбилея Горбачёва.

Я к Ельцину отношусь в высшей степени уважительно. Это настоящий русский человек, архетипический образ. Да, мог выпить, любил застолье, но о деле не забывал никогда. Никогда не изменял себе, жёстко отстаивал свою точку зрения. Жаль, что ему не хватило здоровья воплотить намеченное...

Суть политики Ельцина: хватит заботиться о родине, давайте заботиться о людях.

Замечательный был человек! Я до сих пор ко дню рождения Ельцина отправляю открытку его вдове. Светлая память Борису Николаевичу!

А вот Горбачёва я не поздравляю.

soglashenie450.jpg
Президент РСФСР Б.Н. Ельцин (слева) и Председатель Верховного Совета Республики Беларусь С.С. Шушкевич (справа) подписывают Соглашение о создании Содружества Независимых Государств. Беловежская Пуща, правительственная охотничья
дача Вискули. 8 декабря 1991 г. / РИА НОВОСТИ

– Когда ГКЧП проиграл, вы понимали, что СССР обречён?

– Предчувствий подобного рода у меня не возникало, но события развивались стремительно. После провала ГКЧП Верховный Совет Беларуси осудил попытку переворота и принял декларацию о суверенитете республики. Но даже тогда трудно было предположить, что СССР прекратит существование.

– В декабре,когда состоялась знаменитая встреча в Вискулях, вы уже были полноценным руководителем Беларуси. Как и кому пришла идея устроить эту встречу, итогом которой стал распад СССР?

– Не хочу показаться нескромным, но идея собраться принадлежала мне. Но вовсе не потому, что я замахнулся на глобальные задачи исторического масштаба. Мне просто нужно было не допустить, чтобы зимой 91–92-го годов население Беларуси замёрзло в своих квартирах – проблему отопления нужно было решать. С тогдашним главой правительства Кебичем мы искали выход из сложной ситуации, когда хозяйственные связи большой страны уже в значительной степени разрушены, а новые не образовались.

Я искал возможности встретиться с Ельциным без «лишних ушей», чтобы нам никто не мог помешать вести переговоры. Такой случай представился 20 октября 1991 года в Ново-Огарёве, где проходило совещание по новому Союзному договору. После очередного заседания мы шли по территории, и я пригласил Бориса Николаевича на охоту в Беловежскую Пущу.

– А как присоединился Кравчук?

– Когда Ельцин согласился, я сказал Кебичу, что одеяло на себя тащить не стоит, предложил позвать и Леонида Макаровича. Кебич созвонился с премьером Украины Фокиным и сообщил мне, что Кравчук с удовольствием к нам приедет.

Я позвонил Борису Николаевичу, и мы договорились, что в Вискулях соберутся три делегации во главе с руководителями России, Украины и Беларуси.

– Тогда было понятно, что на этой встрече решится судьба СССР?

– У нас сложилась странная ситуация. Россия выражала готовность помочь нам с углеводородами, однако договорённостей между республиками было недостаточно. Требовалось согласование с союзным руководством. Абсурд: президент России не мог сам решить, помогать ли Беларуси, без одобрения президента еле дышащего государства.

Нас такое положение не устраивало, поэтому мы взяли на себя смелость сформулировать свою позицию в виде документа. Все формулировки вырабатывались в Беловежской Пуще, основное положение было предложено Геннадием Бурбулисом и не претерпело никаких уточнений.

Именно тогда я стал уважать советских философов, понял ценность философского образования – Бурбулис ведь философ. Его знаменитую фразу, что СССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование, я буду помнить всю жизнь. И на смертном одре её повторю. Вся суть исторического момента вложена в эти слова, весь смысл происходившего!

Роль Геннадия Бурбулиса огромна. Беловежские соглашения строились вокруг этой его исчерпывающей фразы. Возникали споры вокруг тех или иных слов, текст совершенствовался, но стержень оставался незыблемым.

Помню, слово взял Ельцин. Он сказал про фразу Бурбулиса, что на эту кость нужно нарастить мясо, чтобы у международных экспертов не возникло никаких вопросов.

В течение 4–5 часов мы отработали все положения. Эксперты предоставили проект соглашения из 18 статей, мы довели его до 14 и преамбулы. Документ получился чётким, ясным, юридически выверенным.

– Скажите, а почему в Вискулях не было Назарбаева? Притом что Казахстан считался весьма важной республикой на карте СССР?

– Хорошо, что не было Назарбаева. Я считаю, у него тогда была лицемерная позиция.

Мы с ним связались в первый день пребывания в Беловежской Пуще, пригласили для разговора. Он в тот момент был на пути в Москву, но пообещал, что прилетит к нам.

Позже выяснилось, что Горбачёв его отговорил лететь в Беларусь. Связь с Назарбаевым перестала работать, таким образом он уклонился от принятия важных решений, ускользнул. Да и хорошо, что так случилось...

8 декабря шесть человек (в алфавитной последовательности по странам) Шушкевич, Ельцин, Кравчук вместе с Кебичем, Бурбулисом и Фокиным подписали главный документ – Соглашение о создании Содружества Независимых Государств. После этого Ельцин, Кравчук и я подписали Заявление о сущности принятого Соглашения и направили его в СМИ.

9 декабря утром последовало выступление Горбачёва, что три человека не могут решить судьбу огромной страны. После этого выступает Назарбаев и говорит, что если бы он был в Беловежье, то никогда бы не подписал Соглашение. А уже 12 декабря Назарбаев выразил желание подписать его вместе со среднеазиатскими республиками, а 21 декабря попросил считать их не просто примкнувшими к Соглашению, а полноправными участниками. После чего повесил в Алма-Ате мемориальную табличку, что «здесь было основано СНГ». Мол, в Беловежской Пуще их было только трое, а у нас тут собрались в полном составе. Это можно назвать восточной мудростью, хотя я бы назвал всё-таки старой советской хитростью. По этой части Назарбаев – виртуоз.

– А что представляла собой позиция Горбачёва и ваше отношение к нему?

– Поначалу, когда возникла проблема поставок углеводородов из России, мы думали, что как ни крути, а надо обращаться к Горбачёву... Но что делать, если Горбачёв уже ни за что не отвечает? И мы собрались без него, потому что поняли наконец: он нам больше не нужен. И не только нам, но и всему СССР.

Я должен сказать, что, осознав своё положение, Горбачёв сохранил достоинство и собственноручно отрёкся от власти. Многие ли так могут поступить? Наш Лукашенко мог бы так поступить? Сомневаюсь...

Горбачёв созванивался со мной до Беловежья. Тогда я жил ещё на старой квартире – скромная профессорская двушка на окраине Минска, там не было даже спецсвязи. И когда Михаил Сергеевич узнал, что у меня нет правительственного телефона, то по обычному телефону не захотел со мной вообще разговаривать.

– Вы боялись реакции Горбачёва? Например, ареста?

– Я каждый день заслушивал доклады шефа нашего КГБ, интересовался вопросами безопасности, в том числе и на мероприятиях, где мне или другим лидерам республик потенциально могло что-то угрожать. Он меня заверял, что ситуация под контролем и белорусские спецслужбы находятся в близком контакте со спецслужбами России и командой Ельцина.

Позже, когда я был с официальным визитом в США, вице-президент Гор спросил меня: а вы не боялись, что вас всех Горбачёв арестует? Находившийся рядом Эдуард Ширковский, председатель КГБ Беларуси, услышав вопрос, сказал: «Мы бы этого не позволили».

Когда Ширковский вышел на пенсию, он вдруг в интервью московскому журналисту сказал, что обо всём сообщал Горбачёву и, если бы последовала команда от президента СССР, он бы всех арестовал.

Какой версии верить, я не знаю.

– Общаясь с Леонидом Кравчуком, я спросил его о роли Станислава Шушкевича, и он дал вам очень высокую оценку и как человеку, и как политику. А как бы вы оценили роль первого президента Украины?

– Леонида Макаровича я искренне уважаю. Он в сравнении со мной гораздо опытнее и порой может весьма резко выразиться, на что я бы никогда не решился. Во времена Союза я был далёк от политики, занимался наукой, ядерной электроникой, работал в университете. А Кравчук – политик до мозга костей – изощрённый, легко ориентирующийся в любой ситуации и аудитории.

– Скажите, а какая вообще была атмосфера в Вискулях?

– Изначально мы пригласили людей на охоту и для этого всё подготовили. Даже, как говорили, может быть, в шутку егеря, кабанчиков за ногу привязали, чтоб гости могли порадоваться трофею. Для приезжавших покутить представителей партноменклатуры СССР так здесь делали всегда.

Но атмосфера была деловая, и охота ушла на второй план. О тех событиях написано столько всякой всячины, и в основном вранья! Мне трудно говорить на эту тему, не вступая в заочную полемику с фантазёрами.

Больше всех высказывались те «свидетели», кто находился дальше всего от главных событий, не мог ни слышать, ни толком даже видеть наш быт и нашу работу...

Утром на охоту сходили Фокин и Кравчук. Фокин подстрелил кабанчика, а Кравчук промахнулся. Егеря сказали, что и тому и другому они привязали кабанов, но Кравчук пулей перебил верёвку, и зверь сбежал. Мне судить трудно, что это: охотничья байка или правда жизни. А вот что пьянства там не было никакого, утверждаю с полной ответственностью. Хотя подобных измышлений распространилась чёртова уйма.

Вячеслав Францевич Кебич предвидел, как будут развиваться события, и пригласил команду массажистов. После длительных обсуждений первого дня, накануне второго дня переговоров, нам организовали баню, где вместо алкоголя был потрясающий массаж. Вот и все закулисные подробности.

– Почему всё же о соглашении первым узнал президент США, а не президент СССР?

– Эта версия – обман Горбачёва. Её приняли СМИ, и даже сам Горбачёв, кажется, в неё уверовал. А на самом деле ситуация была такой. Первое, что мы решили сделать, подписав документ, – поставить в известность Горбачёва. Кравчук и Ельцин сказали, чтобы позвонил именно я. А мы с Кравчуком сказали Ельцину: «Вы такой большой друг президента Соединённых Штатов – позвоните ему».

Информирование Горбачёва в любом случае должно было состояться раньше. Я начал звонить по правительственной связи, но ответил мне на другом конце провода не Горбачёв, хотя это был его личный телефон. От меня требовали объяснения, кто я такой, чего хочу. В конце концов после проволочек и расспросов мне наконец удалось с ним связаться.

Ельцин стал звонить Бушу позже. Он видел, что я уже говорю. Козырев был его переводчиком. Я слышал, о чём они говорили. Когда я обрисовал ситуацию Горбачёву, он спросил: а как к этому отнесётся международная общественность? И я сказал, что нормально, что Бушу звонит Ельцин, а тот на него положительно реагирует.

После этого Горбачёв и пустил утку, будто президент США узнал о Беловежских соглашениях раньше президента СССР.

– А споры по документу были? Или принято «в едином порыве»?

– Были и разногласия, и споры по формулировкам того или иного вопроса. Добивались стопроцентного консенсуса. Мы хорошо поработали. Для меня этот документ является шедевром легитимной дипломатии, как про него стали говорить позже дипломаты Европы и США.

А какие были эксперты! Гайдар, Шахрай, Козырев! И ещё немало имён можно было бы назвать. Любопытно, что поначалу в Беловежье даже пишущей машинки не нашлось...

– Вопрос Крыма поднимался?

– Не затрагивался никаким боком. Мы исходили из того, что границы республик неприкосновенны.

– Станислав Станиславович, переговоры закончились, все делегации разъехались. Как встретили новости из Беловежской Пущи белорусы? И простые люди, и номенклатура...

– Я велел пригнать в Пущу служебный автомобиль, который в те времена называли «членовозом», – ЗИЛ-117, чтобы престижно встречать высоких гостей. Из Вискулей я поехал на нём в Минск, а не полетел самолётом. По дороге включил приёмник и чего там только не услышал! Я с горем пополам владею несколькими языками, что позволило мне узнать самые причудливые версии иностранных радиостанций о событиях в Беловежской Пуще. Как только мою фамилию не коверкали.

Ехал и думал: вот коммунисты мне завтра влепят на сессии. Если откажутся ратифицировать соглашение, это конец моей политической карьеры. А назавтра коммунисты дружно проголосовали за.

Против голосовал только Валерий Гурьевич Тихиня – видный юрист, профессор, человек коммунистических убеждений, достигший поста секретаря компартии Белоруссии по идеологии. Похожая картина с ратификацией была и в России, и на Украине.

Как реагировали «простые люди», затрудняюсь ответить, я был поглощён этими событиями и по долгу службы вращался в иных кругах. На изучение общественного мнения хронически не хватало времени.

– Недавно исполнилось 90 лет М.С. Горбачёву. Как охарактеризуете его?

– Если оценивать как человека, то это замечательный человек. Но в шкуре коммуниста он иногда забывал, что является человеком. Например, возьмем его выступление по поводу Чернобыля. Произошла чудовищная авария, а он поначалу принялся успокаивать население. Упустили время, многие потеряли здоровье не только из-за катастрофы. Но и из-за «правильного понимания политики партии».

Ну а вообще – великий человек, конечно. Но противоречивый.

Когда оказался на вершине – ещё совсем молодым был в сравнении со старцами из Политбюро. Он очень ярко выступал, но, правда, когда речь заходила об ответственности, энтузиазма убавлялось. Горбачёв ни за что не отвечал и никаких вопросов не решал. Вот и взятки гладки.

Возьмём кадровую политику. Никто фактически не поддерживал Янаева, но он каким-то образом сделал его вице-президентом СССР.

Если суммировать, скажу так: когда он слушался хороших советников типа Александра Яковлева, то всё получалось хорошо. Когда он опускался до уровня Лукьянова, Шеварднадзе и им подобных, в моих глазах он терял очки...

– Чем вам не по душе Шеварднадзе?

– Когда возвращались наши части из уже объединённой Германии, там были военные, призванные из разных республик, в том числе и из Белоруссии. И мы просили Шеварднадзе, чтобы наши люди получили жильё у нас в Белоруссии. Шеварднадзе перепоручил решение своему заместителю, увильнув, по сути, от решения вопроса. Он не любил серьёзной конкретной работы, если за неё никто не похвалит. Я считаю, что он не заслуживает почитания, которым его наградили некоторые журналисты.

– Вы никогда не жалели, что подписали Беловежские соглашения?

– Я горжусь этим фактом своей биографии. Этот свой поступок я ставлю по значимости на второе место. А больше всего я горжусь тем, что сумел вывести ядерное оружие с территории Беларуси.



https://lgz.ru/article/21-6786-26-05-2021/belovezhskie-soglasheniya-shedevr-legitimnoy-diplomatii-/

завтрак аристократа

Михаил ХЛЕБНИКОВ Может ли Наташа Ростова быть чернокожей? 26.05.2021

На фоне борьбы с расизмом и гендерным неравенством американские кинопроизводители начали использовать актеров другой расы и пола для исполнения ролей британских аристократов, включая членов королевской семьи. Очевидно, что какой-то внятной общественной дискуссии на эту тему в самих США быть не может, так как даже за сомнение в правильности такого художественного хода можно получить обвинение в расизме или сексизме, лишиться работы и многого другого.



Однако в России эта тема вызвала целую лавину горячих споров. Противники подхода негодуют и рисуют картину полного крушения культуры при возобладании подобного мультикультурализма: напудренный чернокожий актер будет изображать Екатерину II, братьев Орловых сыграют латиноамериканские сестры-братья-трансвеститы, и просмотр подобных произведений будет обязательным под угрозой отключения от App Store и Google Play.

Сторонники таких экспериментов, наоборот, ликуют и утверждают, что прежняя система следования оригинальному полу и расе героя — это буквально шаг на пути к возвращению рабства: негры неизбежно вновь оказываются на хлопковых плантациях, а борец за права чернокожих Джанго (герой культового фильма Тарантино) уже готовится к отмщению.

Я же предлагаю отказаться от политического аспекта этой дискуссии и поговорить собственно о художественном. Прежде всего, нынешняя дискуссия при всей запредельной глупости и накале страстей может служить констатацией двух важных фактов нашей художественной действительности. Во-первых, в киношном мейнстриме банально закончились сюжеты. Экранизации комиксов, как одного из последних сценарных резервов, порядком надоели, а современность и современники выглядят мелковатыми, драматургически несостоятельными для того, чтобы черпать новые идеи. Даже недавний штурм Капитолия — это максимум сюжет для «Симпсонов». В атмосфере сюжетной скудости невольно приходится обращаться к классике. Но тут свои сложности. По каждому стоящему роману или пьесе поставлен не один десяток фильмов, балетов и спектаклей, где использованы практически все мыслимые варианты трактовки персонажей и коллизий.

Единственный вариант — переснять так, чтобы все вздрогнули. И здесь чернокожая Наташа Ростова или Джульетта могут показаться режиссерам неплохим художественным приемом. Кроме того, всякого рода смешения и смещения — это далеко не новый прием в искусстве и массовой культуре, а продукт с уже довольно длинной историей. Например, в экранизациях Шекспира уже летали аэропланы и маршировали нацисты, а мужские персонажи облачались в платья. Встречались публикой такие художественные приемы весьма благожелательно: эти фильмы и постановки возили по фестивалям, где они собирали солидные комплекты наград.

Во-вторых, как ни странно это прозвучит, борьба с расовыми и гендерными предрассудками даже такого рода означает для многих актеров буквально возможность получить вторую жизнь. Не секрет, что типажность загоняет их в жесткие рамки. Очень легко стать заложником своей внешности, возраста, послушно реализуя те или иные стереотипы. Мэрилин Монро тяготило амплуа глупой блондинки. Талантливой, но не слишком красивой Татьяне Пельтцер пришлось полжизни играть старушек. Далеко не всем удается получить «роль на сопротивление». Очень часто это привилегия исключительно признанных актеров, заслуживших такое право. Да и здесь есть опасность попасть в ловушку роли. Великий Сергей Бондарчук снялся в экранизации «Отелло». Желание соответствовать «исторической правде» вылилось в использование насыщенного черного грима. Насколько он придал облику актера настоящий «африканский колорит» — вопрос сложный. Но многие зрители признавались в том, что видели на экране не венецианского полководца, а народного артиста СССР, безжалостно выкрашенного темной краской. Парадоксально, грим не приближал актера к роли, а напротив — отдалял от нее.

Нерадостна ситуация и в современном театре. Сколько артистов десятилетиями ждут серьезной роли! Одаренная актриса страстно хочет играть Офелию в «Гамлете» и Машу в «Трех сестрах», но ей не светит, ведь она полновата и маленького роста. В результате она выходит на сцену в образе медвежонка в детском спектакле, а сложнейшие драматические роли достаются менее талантливой коллеге с наружностью лирической героини. К слову, в опере творческая реализация гораздо честнее и в большей степени следует таланту, а не внешности: редкие голосовые данные дают главные роли артистам самой разной фактуры.

Кампания — повод и случай для многих актеров выскользнуть из тисков, в которые их загнали студии, режиссеры, репертуар, да и зрители в том числе. Здоровая неразбериха позволит неформатным или чересчур форматным артистам по-настоящему осуществиться в профессии.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/333088-mozhet-li-natasha-rostova-byt-chernokozhey/

завтрак аристократа

Татьяна Кудрявцева Фактчек: 14 самых популярных легенд о Юлии Цезаре (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2641466.html и  https://zotych7.livejournal.com/2644709.html



Легенда 11. Цезарь носил лавровый венок, чтобы скрыть лысину

Вердикт: это правда.

Юлий Цезарь. Картина Питера Пауля Рубенса. 1625–1626 годыThe Leiden Collection


Светоний так описывает Цезаря: «…он был высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полное, глаза черные и живые. Здоровьем он отли­чался превосходным: лишь под конец жизни на него стали нападать внезапные обмороки и ночные страхи, да два раза во вре­мя заня­тий у него были приступы падучей»  . Цезарь весьма тщательно следил за своей внеш­ностью и ухаживал за телом: волосы он не только стриг и брил, но и выщипывал, за что его крити­ковали некоторые современники-моралисты. По словам все того же Светония, Цезарь не выносил безобразившую его лысину. Поэтому он обычно зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб, а также с удовольствием воспользовался правом постоянно носить лавровый венок .

Легенда 12. Цезарь мог делать три дела одновременно

Вердикт: по крайней мере, Цезарю удалось создать такое мнение о себе у современников и потомков.

Цезарь верхом на лошади пишет и одновременно диктует писцам. Картина Якоба де Гейна II. Около 1618–1622 годовNational Trust Collections, Ham House


Античные авторы пишут, что Цезарь был невероятно работоспособен, энергичен и умел моментально решать все проблемы. Плутарх описывает картину, которую друзья и соратники Цезаря не раз наблюдали во время галльской кампании: сидя на коне, полководец диктует письма сразу несколь­ким писцам  . Светоний упоминает, что, наблюдая за поединками гладиа­торов, Цезарь одновременно читал письма, донесения и другие бумаги или писал на них ответы  . Плиний Старший пишет о «выдающей­ся жизнен­ной энергии» (animi vigore praestantissimum) Цезаря: секретарям он диктовал по четыре письма сразу, и все — о важнейших делах, а если он не был занят чем-то другим, то по семь  .

Создается впечатление, что великий римлянин действительно умудрялся делать несколько дел одновременно, хотя не исключено, что он просто быстро переключался с одной задачи на другую.

Легенда 13. Слово «царь» — тоже от Цезаря

Вердикт: так и есть.

Портреты императора Августа и Юлия Цезаря. Картины одного из последователей Тициана, копии работ Тициана из серии «Одиннадцать Цезарей». Около 1485–1576 годовMutual Art


Причем не только русский «царь», но и немецкий Kaiser. В императорском Риме «цезарь» (Caesar) стало частью титулатуры императоров наряду с «августом». В разные эпохи были свои нюансы: например, когда император Диоклетиан в конце IV века придумал свою тетрархию  , разделив империю на четыре части, два старших властителя именова­лись «августами», а их по­мощ­ники — «цезарями». Латинский титул Caesar, как и его греческий аналог Καῖσαρ, охотно заимствовали для наименования верхов­ного правителя или вождя различные народы и племена, жившие по соседству с Римской импе­рией, включая и тех, кто ее, в конце концов, прикончил и рас­тащил на куски. Так называли себя и вожди германского племени готов, у которых, по мнению Макса Фасмера, автора «Этимологического словаря русского языка», многие славянские народы позаимствовали титул Káisar. Отсюда и древнерусский и старославян­ский цѣсарь, сербохорватский цȅсар, словенский césar, чешский císař, словацкий cisár, польский сеsаrz. Потом древнерусское цѣсарь сократилось до цьсарь, а затем превратилось в царь.

В древнерусской, а затем и средневековой традиции царями принято было именовать императоров Священной Римской империи и Византии (отсюда Царьград, как на Руси называли Константинополь), а также библейских пра­вителей, монгольских ханов; неофициально этот титул примеряли к себе и древнерусские князья, а потом московские правители. Официально же титул царя принял Иван IV, который в 1547 году короновался как царь «всеа Русии».

Легенда 14. Цезарь придумал одноименный салат

Вердикт: это неправда.

Автор рецепта салата «Цезарь» Цезарь Кардини в своем ресторане Caesar’s Place. Тихуана, 1935 годSan Diego History Center


Если между салатом и римским диктатором и есть связь, то она весьма опосредованная. Салат был назван в честь придумавшего его американ­ского повара итальянского происхождения Цезаря Кардини (Caesar Cardini), который в 1920–40-е годы владел несколькими ресторанами в Тихуане и Сан-Диего (Нижняя Калифорния). На самом деле, автора одного из самых популярных блюд американской кухни звали Чезаре (Cesare) — весьма популярное имя на родине Цезаря, в Италии, откуда Кардини эмигрировал в США в 1913 году. По воспо­мина­ниям Розы Кардини, ее отец изобрел этот салат 4 июля 1924 года в рес­торане Caesar’s Place при одноименной гостинице в Тихуане, когда во время празднования Дня независимости иссякли кухонные запасы и надо было срочно накормить гостей. Блюдо пришлось по вкусу голливудским знамени­тостям, а в Европе вошло в моду благодаря Уоллис Симпсон, возлюб­ленной, а потом жене герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII, которому этот мезальянс стоил короны: обедая во время поездок в Европу в лучших ресторанах континента, герцогиня Виндзорская всегда заказывала салат «Цезарь». Впрочем, есть и другая версия происхождения салата: будто бы его изобрел итальянский повар Джакомо Юниа в Чикаго еще в 1903 году и назвал его в честь великого римлянина, чьим почитателем он был.


Источники и литература


    • Авл Геллий. Аттические ночи. Книга I.
      Пер. и коммент. А. Б. Егорова.

    • Аврелий Виктор. О знаменитых людях.
      Пер. В. С. Соколова.

    • Аппиан. Гражданские войны.
      Пер. с древнегреческого под ред. С. А. Жебелёва.

    • Кассий Дион Коккейан. Римская история. Кн. XLIV.

    • Макробий. Сатурналии. Кн. I.
      Пер. В. Т. Звиревича.

    • Светоний Транквилл Гай. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий. Божественный Август.
      Пер. с латыни М. Л. Гаспарова.

    • Плиний Старший. Естественная история.
      Пер. Б. А. Старостина.

    • Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь, Помпей, Цицерон, Марк Антоний, Брут.
      Изд. подг. С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш.

    • Цезарь Гай Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей. Галльская война. Гражданская война. Александрийская война. Африканская война.
      Пер. с лат. М. М. Покровского.

    • Егоров А. Б. Антоний и Клеопатра. Рим и Египет: встреча цивилизаций.
      СПб., 2012.

    • Егоров А. Б. Юлий Цезарь. Политическая биография.
      СПб., 2014

    • Моммзен Т. История Рима. Т. 2–3.
      СПб., 1994.

    • Утченко С. Л. Юлий Цезарь.
      М., 1976.

    • Фасмер М. Этимологический словарь русского языка.

    • Lurie S. The Changing Motives of Cesarean Section: From the Ancient World to the Twenty-First Century.
      Archives of Gynecology and Obstetrics. Vol. 271. 2005.





      https://arzamas.academy/mag/871-caesar


завтрак аристократа

Амаяк Тер-Абрамянц Сказка серым валунам 26.05.2021

Ингерманландцы в поисках корней и истоков



краеведение, история, пушкин, «медный всадник», «евгений онегин», ингерманландия, санкт-петербург, финляндия, эстония, германия, вторая мировая война, коллективизация, ссылка, крестьяне

Суровая северная природа Ингерманландии. Иллюстрация из книги




«Ингерманландия» – впервые это слово я, кажется, прочитал у Владимира Набокова в романе «Подвиг». И тут же посчитал художественной выдумкой, игрой воображения этого мэтра, сочинителя кроссвордов, энтомолога, столь склонного к литературному подмигиванию. То была мифическая страна, куда стремился воспитанный в Лондоне русский герой романа, сказочная несуществующая прародина…

Каково же было мое удивление, что край, страна под именем Ингерманландия действительно существовала на месте нынешнего Петербурга – от Нарвы до Выборга. Населенная финно-угорскими народами, вольная, не успевшая обзавестись собственной государственностью до того, как стать сначала приписанной к землям Великого Новгорода, затем оказавшаяся под шведской короной и ставшая местом столицы Российской империи. Однако успел этот край создать собственную самобытную культуру, которая продолжала жить и развиваться и в составе Российской империи, а была подавлена и развеяна лишь сталинской коллективизацией, пришедшей вслед за ней войной с немецкой оккупацией и послевоенным запретом на возвращение в родные места, разбросавшим коренных жителей этого края в земли от Финляндии до Сибири, а впоследствии рассеявшим их по разным странам и континентам.

И собрать по крупицам, казалось, безвозвратно ушедший в прошлое образ Ингерманландии, восстановить его взялся составитель этой книги, литературовед, скандинавист, переводчик с норвежского, Элеонора Панкратова – Нора Лаури, ингерманландка по маме. В сборнике удалось воскресить образ почти исчезнувшей страны, образы людей, природы, судеб, создать образ теперь уж «небесной Ингерманландии». Эта книга, плод любовного и бескорыстного труда Панкратовой, включает 18 авторов, голосов, безыскусно-правдивых рассказов о своих судьбах и судьбах предков, живые голоса не только литераторов, но и людей различных специальностей, влюбленных в Ингрию, как урожденных ингерманландцев, так и их потомков: этнографические очерки, рассказы, воспоминания, заботливо собранные народные пословицы, стихи…

Знаешь, есть пустынный берег

У холодного залива,

Где рассказывает ветер

Сказку серым валунам…

(Аля Деконская)

А что мы слышали вообще об этом крае, кроме пушкинского «убогого чухонца» из «Медного всадника»? Книга открывает нам суровый край с его коренными финскими обитателями, людьми упорного труда, с несгибаемым чувством собственного достоинства.

Сама Элеонора Панкратова родилась в Петербурге в семье капитана дальнего плавания, но летние месяцы детства проводила в одной из последних ингерманландских деревень, родной деревне мамы, впитывая нравы ее людей, их природную доброжелательность и любовь к порядку, красоту и своеобразие здешней природы с ее соснами, валунами, озерами, «пронзительной морской синевой». Так и получилось, что духовная ее родина не в блестящем многонациональном Петербурге, а в деревне Копаницы, известной по писцовым новгородским книгам с 1500 года, где до сих пор сохранился дедовский добротный дом, а уцелевшие люди старшего поколения еще не забыли местный финский диалект.

Цель книги – поиск собственных корней, недаром среди фотографий на обложке есть та, на которой Элеонора Панкратова снята на фоне склона, пронизанного обнаженными корнями сосны. Первые упоминания об этом крае есть в финском эпосе «Калевала». Народности, обитавшие издревле на этих болотистых землях вокруг устья Невы, относились к финно-угорским племенам ижорцев и ингерманландских финнов эуромяйсет и совакот. Со времен Пушкина финские деревни снабжали столичный Петербург с утра молоком свежей дойки: «С кувшином охтенка спешит,/ Под ней снег утренний хрустит…» (Александр Пушкин, «Евгений Онегин»)

Веры ингерманладцы были в основном лютеранской, в традиции долгое время сохранялись певческие праздники, которые так объединяют народ в целое (подобное мы наблюдаем у эстонцев и финнов). Родной язык был свой, хотя близкий к финскому и эстонскому. «Родной диалект, – пишет исследователь Эйно Карху, – оставался тогда родным в самом непосредственном значении этого слова… Родной язык, как и родная мать, являются по-настоящему родными, когда человек даже еще не осознает, что может быть иначе».

19-14-11250.jpg
Ингрия – наша родина…
Воспоминания, эссе, стихи,
рассказы / Сост. и авт. участие
Элеоноры Панкратовой.– СПб.:
Гйоль, 2020. – 208 с.


Несмотря на близость многонациональной столицы и соседство с русскими деревнями, ингерманландцам удавалось сохранять свою этническую обособленность. Финские крестьяне здесь занимались сельским хозяйством: посевом и обработкой зерновых, выращиванием картофеля, заготовками сена, животноводством (разведение коров, лошадей), везли в столицу помимо молока сливочное масло, копорский овес и копорский чай, занимались собирательством грибов и ягод в лесу. Тяжелый труд крестьян начинался до рассвета, но не хлебом единым… Развивался национальный фольклор: помимо церковных праздников были свои рунопевцы. Особенно известной исполнительницей древних рун была ижорянка Ларин Параске (Прасковья Никитина). Ее образ увековечен скульптором Алпо Сайло в памятнике финским рунопевцам в центре Хельсинки, а песни наряду с другими сказаниями разучивают как образцы древнего финского пения в Академии Сибелиуса. Не забывали финские крестьяне о том, что детям надо давать образование, действовали двухклассные церковно-приходские школы, впоследствии была создана и учительская семинария в Колпанах, а у кого была возможность, отдавали детей учиться дальше в Петербург в немецких школах.

Алексей Крюков в очерке «Финский характер» отмечает трудолюбие, терпение и особенно финскую честность («Чужого не бери, не трогай, с земли не поднимай»), а также доброжелательность, но и упрямство. «Безусловно, финны больше думают, чем говорят», – пишет он. Об этом, кстати, и финские пословицы: «Думай много, не всем говори», «Не будь скор в речах, будь скор в работе».

И еще одно любопытное открытие удалось сделать в процессе создания книги. Существует в Сибири, в Омской области, деревня Рыжково, населенная финнами, эстонцами и латышами. После поисков документов в архивах выяснилось, что деревня основана в 1806 году финскими крестьянами, не пожелавшими платить грабительский оброк их хозяину барону Унгерну-Штернбергу. Финны не роптали, а просто молча игнорировали барона, как ни уговаривали их царские чиновники, заставившие все же снизить аппетиты барона (можно вспомнить метод ненасильственной революции Махатмы Ганди). Но финны продолжали барона не замечать. Однако царские чиновники были озадачены, и дело дошло до царя. Тогда царское правительство решило переселить недовольных в Сибирь. Двести человек, собрав, что можно было взять с собой, погрузились на телеги и пустились в путь, который продолжался целый год, несколько человек в пути умерли. Но обильное черноземом место, куда их определили в Омской области, оказалось по сравнению с Ингрией для крестьян настоящим подарком. Так и появилась в Сибири зажиточная финская деревня Рыжково.

Во время сталинской коллективизации очень многие ингерманландцы были приговорены к ссылке в Заполярье и Сибирь. Не только коллективизация, но и война прошлась по ингерманландцам: немцы к ним относились не лучше, чем к русским: согнали взрослых и детей в концлагерь «Клоога» в Эстонии, мучили непосильным трудом, избивали, держали на голодном пайке. И потрясает деталь: в этих нечеловеческих условиях, истощенные голодом дети собирали крохи, чтобы выменять на драгоценный кусочек хлеба у взрослого узника самодельную куклу! В 1944 году узников, в том числе и детей, перевезли в Финляндию, где распределили, как работников, по семьям.

Но во многих финских семьях к детям отнеслись тепло и считали их почти как своими собственными. Некоторых стремились усыновить или удочерить (история Айно Хиеканен). Однако в 1945 году появился советский офицер, который стал детей зазывать обратно на родину и говорить, что нашлась их мать. Это была ложь. В России они были отправлены в детдома, где им вновь пришлось вкусить подлость и зло. Зачем это надо было Советскому Союзу, я до сих пор не могу понять. Скорее всего работала бездумная бюрократическая машина, подчиняясь очередному бессмысленному приказу.

В послевоенные годы, до 1952-го, финнам запрещалось возвращаться в родные места, некоторые представители финно-угорских народов, которые имели русские имена и фамилии, смогли вернуться (особенно если глава семьи был на фронте), многие осели в Карелии и Эстонии.

В советское время не существовало официально такого понятия, как жители Ингрии, ингерманландцы. Книга «Ингрия – наша родина» возрождает о них память. Существует даже гимн Ингрии и желто-красно-синий флаг несуществующей страны, которая живет в человеческих душах.






https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-05-26/14_1079_fairytale.html

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 13

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


 Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"





Покорение Хивинского ханства








Об истории Апшеронского полка. Апшеронцы в Хиве




Инициатива движения кавказских войск к Хиве всецело принадлежала Августейшему главнокомандующему Кавказской армией, Великому Князу Михаилу Николаевичу; по мнению Его Императорского Высочества, Кавказский отряд, действуя вполне самостоятельно, в случае, если бы он достиг Хивы раньше Оренбургского и Туркестанского отрядов, тем самым облегчал последним движение по пустыне и, следовательно, упрощал исполнение общей задачи.

Конец 1872 и начало 1873 года прошли в деятельных приготовлениях к предстоящему походу; началось формирование двух отрядов со стороны Кавказа: один, под начальством полковника Ломакина, сосредоточивался в Киндерли, а другой – полковника Маркозона, в Красноводске. Оба отряда имели своей задачей постараться во что бы то ни стало войти в связь с Оренбургским отрядом генерала Веревкина.

Начальником Мангишлакского отряда назначен был полковник Ломакин и начальниками: штаба – подполковник Гродеков, артиллерии – подполковник Буемский, кавалерии – полковник Тер-Асатуров и офицер генерального штаба – подполковник Скобелев.

Согласно полученным полковником Ломакиным инструкциям, его главная задача заключалась в том, чтобы со своим отрядом войти в связь с отрядами Оренбургским и Красноводским посредством посылки нарочных, ввиду чего полковник Ломакин еще из Киндерли послал таковых в оба отряда: первого нарочного – за неделю до выступления, второго – 16 апреля. По полученным сведениям, Оренбургский отряд генерал-лейтенанта Веревкина, сосредоточившись на Эмбе 23 марта, должен был выступить оттуда 23 апреля и прибыть в Ургу 1 мая. От последнего пункта до оконечности бывшего Айбугирского залива около 9 дней пути, и Мангишлакскому отряду для своевременного присоединения к Оренбургскому у Айбугира надлежало выступить между 12 и 15 апреля. Во всяком случае, командующий войсками Дагестанской области князь Меликов рекомендовал Ломакину рассчитать свое движение таким образом, чтобы Оренбургскому отряду не пришлось ждать Мангишлакского.

Последние эшелоны экспедиционного отряда прибыли в Киндерли 12 апреля; к тому же времени собраны были верблюды и свезено все продовольствие для войск. Несмотря на все старания и предварительные хлопоты, перевозочных средств находилось при отряде весьма мало, и, в связи с характером предстоявшего похода, они заключались главным образом в верблюдах – этих кораблях пустыни. Другой род перевозки тяжестей, принимая в соображение пустынную песчаную местность и страшную жару, был положительно немыслим. Но верблюдов собрано было самое ограниченное количество, и понятно, что войска не могли и думать поднять то количество провианта, которое полагалось каждой части, согласно приказу по отряду.

Каждая рота получила: 30 верблюдов для поднятия довольствия (4-дневный запас имелся на людях), 2 верблюда под патронные ящики, 1 – под офицерские вещи; всего на роту дано 33 верблюда. Кроме того, в Апшеронские роты назначено было 3 верблюда под вещи батальонных командиров (майоров Буравцева и Аварского), с их штабом, 5 – под фураж верховых лошадей, 10 – под довольствие 40 музыкантов и 1 – под аптеку, так что всего в Апшеронские роты назначено 250 верблюдов.

После нагрузки верблюдов патронами и сухарями, оставшиеся затем подняли воду. Тем не менее, апшеронцы не могли захватить всего довольствия и оставили в Киндерли запас сухарей на 7 дней и крупы – на 8.

Первый эшелон отряда, состоявший из шести рот Апшеронского полка и двух сотен казаков, под начальством майора Буравцева, поднял на своих верблюдах довольствие на один месяц; с этим эшелоном выступил повозочный транспорт (ротные повозки) и вьючные лошади Апшеронского полка с запасом овса.

Солдаты выступили из Киндерли в гимнастических рубахах, имея на себе, кроме вооружения, четырехдневный запас сухарей, мундир, шинель, сапоги и собственные вещи, для которых перевозочных средств не было дано. Багаж офицеров тоже отличался чрезвычайной скромностью и состоял из нескольких смен белья, мундира, пальто, запасов чая, сахара и табака; о походных кроватях никто и не помышлял, да и ложе самого начальника отряда состояло из простого войлока. Все пехотные офицеры шли пешком, ели то же, что и солдаты, потому что никаких маркитантов при отряде не находилось.

Войска Мангишлакского отряда были все как на подбор: пехота принадлежала к старинным полкам русской армии, считавшим существование свое за полтораста лет.

В поход отправилось много офицеров и солдат, участвовавших в долголетней Кавказской войне, бывшей такой образцовой школой для наших войск. 14 апреля полковник Ломакин отдал по отряду приказ, в котором, не скрывая перед войсками предстоявших трудностей, все-таки выражал надежду, что эти трудности будут преодолены. «Братцы! – говорилось в приказе, – большое и весьма трудное дело предстоит вам. Много трудов и лишений придется перенести в здешней пустыне, прежде чем доберемся до Хивы. Но Кавказским ли войскам, испытанным в многотрудной Кавказской войне, прошедшим громадные горы и дремучие леса, остановиться перед какими-либо препятствиями в этих пустынях? Уверен вполне, что с такими бравыми молодцами шутя пройдем эту пустыню. Помолимся Богу, чтобы Он помог нам с честью вернуться на наш дорогой Кавказ».

Войска приняли этот приказ, прочитанный самим начальником отряда, громкими криками «ура». Вслед за тем началось молебствие. По окончании богослужения отрядный священник Андрей Варашкевич сказал теплое слово войскам, вызвавшее слезы у многих слушателей. Напомнив войскам, что они присягали служить до последней капли крови, он выставил перед ними трудности, которые стоят впереди, но советовал надеяться на Бога и уповать на святую Его помощь. «Мы идем за святое дело выручать из неволи неверных наших братий, а Христос сказал: нет выше любви к ближнему, как положить за него душу свою».

В заключение войска прошли церемониальным маршем мимо начальника отряда, и в двенадцатом часу дня первый эшелон с песнями тронулся в далекий поход.

День был чрезвычайно жаркий, и термометр показывал 30° по И. Не успели войска пройти несколько сот шагов, как верблюды начали падать; вьюки с них, за невозможностью распределить тяжесть по другим верблюдам, были относимы в лагерь и сдавались там в магазин, так что люди из первой колонны беспрестанно возвращались в лагерь. Только когда колонна отошла верст 6 от лагеря, относить довольствие в магазин оказалось уже невозможным, солдаты перестали возвращаться в лагерь, и вьюки пришлось оставлять там, где приставали верблюды.

Путь от Киндерли к колодцам Он-Каунды сначала (на протяжении 5-ти верст) идет по глубокому сыпучему песку, затем начинается подъем на небольшую возвышенность Кыз-Крылган (девичья погибель), на которой, по преданию, погибли семь девушек, застигнутых бураном. На окраине возвышенности виднелись семь могил, в которых похоронены эти девушки. Поднявшись на возвышенность, дорога проходит по местности довольно твердой, но во многих местах до того разрыхленной землеройными животными, что лошадь, ступившая на них, проваливалась по брюхо.

Пройдя 14-го числа 13 верст, майор Буравцов остановился на ночлег в безводном пространстве. На первом переходе пало три верблюда и пристало пять; оставлено на пути довольствия – 25 пудов сухарей и 13 пудов круп. С рассветом следующего дня колонна выступила далее. Первый привал, после 6 верст пути, сделан был в 8 часов утра близ высохшего озера Каунды, у колодцев Он-Каунды. Несмотря на такой малый переход, на дороге пришлось бросить 16 верблюдов и с ними все тюки, за которыми уже с привала послали здоровых верблюдов. Здесь Кавказские войска впервые узнали, что за вода в пустыне. Хотя и в Киндерли вода обладает дурными свойствами, но почти все офицеры и некоторые солдаты не упускали ни одного случая достать пресной воды на судах. Каундинская вода имеет до того сильный раствор разных солей, что некоторых от нее тошнило; сильным же расстройством желудка страдали все, кто только пробовал пить эту воду. Никакое кипячение ее, никакое сдабривание кислотами, сахаром, ромом и проч. не могло отнять у воды отвратительного горько-соленого вкуса. Однако же надо было пить – и пили.

После 6-часового привала, в два дня пополудни, майор Буравцов отправил 1-ю стрелковую роту апшеронцев с шанцевым инструментом и сотню Кизляро-Гребенского полка налегке в Арт-Каунды, к месту предположенного ночлега; они отправились по ближайшей дороге по дну высохшего озера Каунды, чтобы, придя к месту ранее прочих частей, расчистить колодцы; остальные войска выступили в 4 часа по полудни, по дороге вокруг озера Каунды, ибо движение повозок и верблюдов по первому пути, при крутом и неразработанном подъеме на Арт-Каунды, представлялось невозможным. На месте оставлено 13 верблюдов, 18 пудов сухарей, 13 пудов круп и 13 пудов соли. Проводники уверяли, что от Он-Каунды до Арт-Каунды три часа ходу. Но колонна шла уже более пяти часов, а колодцы все еще не показывались[12].

Наконец, наступившая темнота и усталость верблюдов заставили прекратить движение и остановиться верстах в трех от Арт-Каунды. С места бивуачного расположения от каждой роты послано было по взводу с повозками при офицере к колодцам за водой. На другой день, утром, люди нашли засорившиеся источники, которые при не больших усилиях расчистили; воды оказалось довольно много. Так как на месте ночлега находился хороший подножный корм для верблюдов, то начальник отряда решился остаться там до вечера 16-го числа. Верблюдов напоили, бурдюки наполнили водой, у каждого солдата в манерке или в котелке тоже была вода. В 5 часов вечера майор Буравцов выступил по направлению к колодцам Сенек, намереваясь наверстать ночью время, потерянное днем; 1-я же стрелковая рота (капитана Усачева) из Арт-Каунды послана была по другому направлению, с таким расчетом, чтобы соединиться с общей колонной утром следующего дня.

Вечер был прекрасный; солдаты шли бодро, с песнями; беспрестанно отпускались остроты по поводу отвратительной каундинской воды, которой каждый человек выпил чуть не ведро и которая расстроила у всех желудки. Местность, слегка волнистая и по твердому грунту покрытая небольшим слоем песка, благоприятствовала движению; даже верблюды, будто сочувствуя общему настроению, шли довольно сносно и развьючивать их приходилось редко; колонна прошла верст 10 совершенно незаметно; попадавшиеся на пути быстроногие сайгаки содействовали общему оживлению. Но едва стало темнеть, как начали довольно часто раздаваться крики – «послать рабочих» – признак, что верблюды начинают ложиться под вьюками. Когда совсем смерклось, подобные крики стали повторяться чаще, присталые верблюды и брошенный провиант попадались на каждом шагу, а колонна растянулась верст на пять. Признавая дальнейшее движение невозможным, майор Буравцов остановился на ночлег, назначив продолжение марша с рассветом. Хотя поднявшийся утром 17 апреля удушливый ветер не предвещал ничего хорошего, тем не менее войска успели до половины одиннадцатого утра пройти 20 верст и остановились на привал. Между тем наступила такая жара, какой войска до сего времени еще не испытывали; к тому же и вода уже была выпита солдатами. Чтобы хоть несколько освежить их, Буравцов приказал выдать из запасов в бурдюках на каждого человека по три чарки, а часа через два – еще по две.

После выдачи 5 чарок на каждого человека запас воды в каждой роте оказался весьма незначительный, а между тем, по словам проводников, предстоял еще переход около 50 верст, и по той дороге, по которой шел отряд, до колодцев еще очень далеко. Проводники говорили про другой путь, ближайший, прямо через горы; но эта дорога, по их словам, была проходима только для «верховых людей». Последнее обстоятельство могло явиться весьма серьезной помехой, поэтому майор Буравцов решил продолжать прежний круговой путь; но, чтобы облегчить переход следующего дня, 18 апреля, он приказал капитану Усачеву с его ротой и сотней Кизляро-Гребенского полка взять на две ротные повозки все порожние бурдюки, котелки и манерки и в 4 часа утра выступить к колодцам Сенек, по прямой дороге через гору, постараться прибыть туда к рассвету, набрать воды и с конными казаками отправить ее навстречу колонне.

Уже наступал вечер, но жара была все-таки невыносима; она начала отзываться не только на верблюдах, но и на солдатах, которые понемногу приставали. Первый пример подали музыканты Апшеронского полка, за ними строевые чины, сначала поодиночке, а потом целыми десятками. Чтобы облегчить присталых, изнуренных солдат, офицеры несли их амуницию, ружья и отдавали им сохранившуюся еще у них воду и сахар с мятными лепешками. Но это мало помогало, и число пристававших увеличивалось с каждым шагом, так что при наступлении темноты их уже насчитывалось около 70 человек. Совершенно стемнело; продолжать дальше движение равносильно было увеличению числа отсталых, ввиду чего Буравцов остановил колонну на ночлег, и сюда, только к полуночи, подошли все отставшие нижние чины. По приходе на ночлег, проверили количество оставшейся воды: она оказалась только в двух ротах, в остальных же всю израсходовали на отсталых людей. Да и свойства арткаундинской воды были своеобразны: неприятная на вкус, она, вдобавок, не только не утоляла жажды, но, напротив, еще более распаляла ее.

Два киргиза, посланные Буравцовым разыскивать воду, возвратились и привезли в бурдюках какой-то белой жидкой грязи, которая вместе с оставшимся запасом дала возможность уделить каждому солдату по три чарки. Но вода только на очень короткое время утолила жажду. В лагере никто не спал, солдаты бродили как тени, еле передвигая ноги; некоторые из них, обойдя весь бивуак в надежде получить хоть глоток воды, в конце концов приходили к майору Буравцову и безмолвно, по временам глубоко вздыхая, стояли перед ним, ожидая от него помощи. К довершению печального положения, у некоторых солдат показались признаки холеры.

Один из очевидцев страшной ночи с 17-го на 18-е апреля, между прочим, писал своим родным: «Все мы в душе призывали Бога, и нам казалось, что только сверхъестественная помощь могла спасти от неминуемой гибели».

Часа за два до рассвета один из музыкантов принес к начальнику колонны медный чайник, в котором было стакана на два воды, купленной им у какого-то киргиза или туркмена. Некоторые солдаты уверяли, что вода поблизости, но что киргизы скрывают ее от русских. Стали разыскивать продавца, но не нашли. За два часа до рассвета, 18 апреля, колонна выступила. Вскоре наступил страшный зной и поднялся удушливый юго-восточный ветер; люди вдыхали в себя как бы пламя из раскаленной печи. Еще при выступлении начальник колонны узнал, что нескольких солдат не досчитывается; по всей вероятности, они отлучились для розыска воды. Не останавливая движения, майор Буравцов послал во все стороны казаков для разыскания пропавших. Пройдя четыре версты, казаки издали увидели идущего солдата; подъехав к нему, они убедились, что у него в манерке была вода. Из расспросов выяснилось, что он набрал воды в дождевой луже, до которой нужно было идти еще несколько верст. Движение войск происходило крайне медленно, и скоро люди опять начали приставать. К 8 часам утра прошли только 10 верст. В арьергарде шли 3-я стрелковая и 9-я линейная роты, которые поднимали вьюки, укладывали их в повозки, собирали больных и усталых; в 8-й и 10-й ротах, следовавших в боковых авангардах, оставалось в строю не более как по 28 человек; шедшая в авангарде 12-я рота уменьшилась почти наполовину. И страшно мучимые жаждой и изнурением, офицеры проявляли полное самоотвержение: каждый из них нес ружья и амуницию присталых, а имевшие лошадей отдавали их солдатам. С каждым часом положение колонны все более и более ухудшалось: везде на пути следования валялись верблюды, вьюки и люди; со всех сторон слышались стоны; хриплым голосом страдальцы умоляли дать им воды; те из них, которые сохранили еще силу, руками вырывали из-под жгучего песка влажную землю, с жадностью сосали ее и обкладывали ею себе грудь, голову и горло; некоторые вырывали ямы в виде могил и, раздевшись донага, ложились в них и обсыпали себя влажной землей. Посланная к дождевой луже казачья сотня часам к 9-ти привезла около 10 ведер белой грязи, напившись которой колонна имела возможность сделать еще верст пять. Но дальше идти было положительно невозможно: жара и удушливый ветер сделались страшно невыносимы; во всей колонне не имелось и капли воды – все было выпито. Оставалась только одна надежда на посланную вперед роту Усачева и сотню казаков. Но вот на горизонте показался всадник: то был казачий хорунжий Кособрюхов, который несся в карьер, держа в правой руке высоко над головой небольшой бочонок воды; вслед за ним скакали человек 20 казаков с бурдюками, бочонками и бутылками. Вмиг все заволновалось, все ожило, и в колонне раздались радостные крики: она была спасена. Но при раздаче воды надлежало соблюдать всем большую осторожность и порядок, так как одному могло достаться много, а другому ничего; вследствие этого Буравцов и офицеры лично раздавали каждому солдату по чарке. Конечно, не обходилось без весьма курьезных уловок со стороны истомленных жаждой солдат; так, например, многие солдаты, уже выпившие свою чарку, забирались в ряды еще непивших с целью еще раз попросить воды. Обыкновенно таких людей называли «двуручниками» и ловили их при каждой раздаче воды.

Напоив солдат водой и дав им до вечера отдохнуть, Буравцов в 7 часов двинул колонну по частям, а сам с 10-й ротой штабс-капитана Хмаренко и со всеми фельдшерами рот остался при больных, число которых возросло до 200 человек; из них только половина, да и то без ружей и амуниции, могла дойти до колодцев Сенек, остальных же везли на повозках и верблюдах. Наконец, в 2 часа пополуночи вся колонна, двигаясь частями, добралась до колодцев. К тому времени подоспела и голова второго эшелона (собственно его кавалерия). Этот эшелон, под начальством полковника Тер-Асатурова (3 роты Ширванского и одна Самурского полков, дивизион полевых орудий, 2 батальона 21-й артиллерийской бригады, горный взвод 1-й батареи, 2 сотни казаков и 2 сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка), выступив из Киндерли 15 апреля и испытав почти такие же трудности, как и первый, собрался к Сенеку около 5 часов вечера 19 апреля.

Вот краткое описание тех страданий и лишений, которые пришлось испытать вообще нашим войскам в продолжение пятидневного перехода по безводной пустыне. Конечно, наше описание слишком слабо и не в состоянии дать полного представления обо всем, что выстрадал каждый из участников этих страшных переходов, названных солдатами весьма метко «мертвыми станциями». Нельзя не упомянуть о положительно святом исполнении долга и самоотвержении, выказанных офицерами первого эшелона со своим начальником во главе, а равно и о капитане Усачеве вместе с сотником Кизляро-Гребенского полка Сущевским-Ракусой, спасших колонну, выслав ей вовремя воду. Посланные к Сенеку, они сбились с пути, проблуждали всю ночь и половину дня 18-го числа, сделав переход более 75 верст. Штабс-капитаны Булатов, Левенцов и Хмаренко, поручик Орлов и подпоручик Сливинский все время несли на своих плечах по нескольку ружей с присталых людей и отдавали больным все имевшиеся у них прохладительные средства и воду. Ротные фельдшеры Апшеронского полка Красков и Маяций (при 1-й колонне не было врача) своей неутомимой деятельностью и участием к больным много способствовали к облегчению их страданий, и многие из солдат положительно им обязаны были жизнью.

Устюрт – по направлению, по которому шел Мангишлакский отряд – представляет почти везде совершенно ровную, как море, поверхность: ни одного холма, ни одной складки местности, и глазу решительно не на чем остановиться, только изредка попадается киргизская могила. Скудная растительность, встречавшаяся до сего отряду, сменилась почти совершенным бесплодием: кое-где попадались полынь да небольшие кусты гребеньщика и саксаула; ни одного зверя, ни одной птицы; только на каждом шагу встречались небольшой величины змеи и ящерицы. Сухость воздуха была поразительная. Дожди в этой местности весьма редки, и дни стоят почти постоянно ясные. В раскаленном воздухе заметно легкое дрожание – это испарение земли. Суточные колебания температуры вообще большие: днем сильная жара, до 30° И, ночью температура понижалась иногда до 14° И. Одним словом, пустыня в полном смысле слова. Вступив сюда в первый раз, человек поражается ужасом; ему кажется, что отсюда не выйти живым, потому что не для человека создана эта страна, на что указывали следы разрушенной, уничтоженной жизни в виде белеющихся костей людей или животных. «В первые дни творения мира, – говорится в одной персидской легенде, – Бог усердно занимался устроением земли: везде пустил реки, насадил деревья, вырастил траву. Долго Он трудился и полсвета уже устроил; наконец Ему надоело и Он предоставил одному из своих Ангелов докончить устройство земли. Но Ангел был ленив: ему тяжело было насаждать деревья, произращать травы, пускать реки. Чтобы поскорее сбыть дело с рук, он взял только песок да камень и начал раскидывать их по еще неустроенной части земли. Дело это он сделал очень скоро и доложил, что все готово. Бог посмотрел на его работу, ужаснулся, но поправить ничего не мог: там, где коснулась рука ленивого Ангела, образовалась пустыня. Бог проклял Ангела и творение рук его, и повелел ему самому жить в пустыне. С тех пор Ангел стал духом тьмы, а страна, созданная им – страной тьмы (Туран) в отличие от Ирана, страны света». Как бы в подтверждение легенды, что пустыня есть обиталище злого духа, Мангишлакский отряд не встретил на Устюрте ни одного человека до самого Аральского моря. Сами кочевники признают невозможным жить там с конца марта по октябрь, и откочевывают или в Хиву, или на Эмбу, а между тем русскому отряду пришлось двигаться именно в это самое время. Солдаты, не шутя, верили, что здесь обитает дьявол. Необыкновенные размеры и странные формы, которые раскаленный воздух придавал местным предметам, а также миражи убеждали их в том, потому что кому же, как не черту, придет в голову смущать людей издали видом бегущих ручейков, осененных деревьями, которые так и манят укрыться под их тенью, или какому-нибудь кустику придать форму огромной пирамидальной тополи, а человеку – форму большой башни. Уже впоследствии, пройдя не одну сотню верст, солдаты, наконец, освоились с миражами и не бросались к ним, как прежде. Тем не менее, каждый мираж, изображавший такие соблазнительные предметы, как воду и деревья, тень которых даже отражается в воде, так и манил к себе, ибо все это представлялось слишком естественно.

Каждый раз, когда войска достигали одиночного, следовательно глубокого, колодца, обыкновенно происходило следующее. Не успевали солдаты, шедшие в голове колонны, составить ружей в козлы, как бежали уже к колодцу со своими котелками, манерками и веревками и сразу спускали в колодец штук по 10 этой посуды, причем, конечно, происходила страшная давка. Веревки перепутывались, обрывались, и посуда падала в колодец; только часть опущенных манерок вытаскивалась наполовину наполненными водой, прочие же поднимались пустыми. Но через некоторое время прибывали к колодцу вьюки и с ними ведра, и тогда устанавливался такой порядок: каждой части назначалась очередь для добывания воды; к колодцу ставился караул, чтобы не допускать к нему людей тех частей, которым еще не пришла очередь, и назначался офицер для наблюдения. Затем людям раздавалась вода, привезенная на вьюках, по порциям, величина которых зависела от совокупности многих обстоятельств: от количества воды, находившейся в бурдюках и бочонках, величины расстояния предстоявшего перехода, от того, в какое время пришли на привал или ночлег, т. е. утром, в полдень или ночью, и, наконец, от числа колодцев и их глубины[13].

Наименьшая порция воды, отпускавшаяся солдату на полсутки, равнялась пяти крышкам от манерки, т. е. двум обыкновенным стаканам, а наибольшая – половине манерки, т. е. 1,5 бутылки. Можно себе после этого представить, что испытывал человек при подобном мизерном отпуске воды, когда испариной у него выходило больше жидкости, чем сколько он ее получал. Мучимые жаждой, солдаты подходили к колодцу и вымаливали себе глоток воды или же подставляли свою крышку под бурдюк во время наливанья в него, и терпеливо выжидали, когда к ним попадет несколько капель жидкости. При ничтожном отпуске воды можно ли было думать о варке пищи? О качестве воды, конечно, никто не заботился: «была бы только мокрая», – говорили солдаты.

Никто так не ценит воду, как кочевники. Недаром в пустыне существует поверье: «Капля воды, поданная жаждущему в пустыне, смывает грехи за сто лет». Недаром считается верхом гостеприимства напоить в летний зной жаждущего путника, а постройка колодцев приписывается святым людям. Нет святее дела, как вырыть колодец. Имена строителей в большей части случаев увековечены, ибо колодцы называются в честь их. Некоторым колодцам приписывается чудесное происхождение. Так, про колодец Балкую, около Красноводска, рассказывают, что он открылся мгновенно, от прикосновения костыля одного старца, не находившего нигде воды и изнемогавшего от жажды.

Жара начиналась уже через час по восходу солнца; часа через три по выступлении с ночлега люди начинали приставать. К 9-10 часам утра зной становился невыносим, в воздухе удушье, и миражи начинали играть на горизонте. Приблизительно около этого же времени колонна становилась на привал. Двигаться позже было неудобно уже потому, что в жару солдаты могли делать только по две, по две с половиной версты в час, вместо 3–3,5 верст, которые они проходили по утрам и по вечерам, когда спадал зной. Привал, продолжавшийся обыкновенно до 3-х или 4-х часов пополудни, немного освежал людей, мучимых жаждой и лежавших на солнце без палаток. Хотя к полудню солнце и окутывалось сухой туманной мглой, но из-за нее продолжали литься отвесные жгучие лучи. Как ни ничтожно казалось бы закрытие, представляемое одним полотном против солнечных лучей, но на самом деле разница в температуре на солнце и под полотном была огромная: почти такая же, какая существует летом между комнатой, расположенной на солнечной стороне, и подвалом, обращенным к северу. При неимении палаток, солдаты, составив ружья в козлы, покрывали их шинелями, которые могли дать защиту от солнечных лучей только одной голове; все же остальное тело немилосердно обжигалось солнечными лучами. Вечерние переходы бывали всегда легче утренних, потому что по вечерам становилось прохладнее. Вечером шли часов до девяти, до десяти. Таким образом, отряд находился от 10 до 12 часов в движении, совершая нередко более 40 верст. И так шли не один и не два дня, а целые три недели.




http://flibusta.is/b/613122/read#t13
завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 39

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Особняк из моего детства
(Дом № 11 по улице Некрасова)







    В моих детских воспоминаниях сорокалетней давности этот дом предстает совсем иным: обнесенный чугунной оградой, уютный, приземистый, затененный высокими деревьями… Сквер был там же, где и сейчас, только скамьи другие, да и все другое. Когда-то на месте сквера стоял деревянный дом, снесенный еще до войны; исчезнув, он обнажил боковую стену небольшого каменного домика № 28 по улице Маяковского (бывшей Надеждинской) и разомкнул прямоугольник обширного участка, простиравшегося до Эртелева переулка (ныне улица Чехова).




Дом № 11 по улице Некрасова. Современное фото


Помимо особняка и упомянутых каменного и деревянного домов по Надеждинской, он включал в себя четырехэтажное угловое здание по Эртелеву переулку и Бассейной улице (№ 17/9) и примыкавший к нему дровяной двор, арендуемый купцом Прокофьевым. Значительную часть участка занимал старинный сад, разведенный еще в начале XIX века. В 1917 году все это принадлежало вдове действительного статского советника Ольге Петровне Кушелевой. Теперь обратимся к более отдаленной истории.

Первоначально участок был гораздо меньше, и стоял на нем лишь одноэтажный каменный дом с мезонином, о котором и пойдет речь в нашем рассказе. Построил его около 1804 года полковник Карл Лешерт, приобретший землю при распродаже гвардии Преображенским полком своих владений на исходе XVIII века. Прежде чем Бассейная улица стала так называться, она именовалась просто Девятой ротой.

Первое упоминание о доме мы находим в одном из декабрьских номеров «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1804 год: «В бывшем Преображенском полку Литейной части в 3-м квартале по Бассейной улице, неподалеку от шести лавочек, продается каменной об одном этаже дом под № 258 со всеми принадлежащими мебелями и службами, с садом и оранжереями».

Из объявления следует, во-первых, что при доме уже в ту пору был разбит сад и устроены оранжереи, а во-вторых, что владелец желал со всем этим расстаться; оставалось лишь найти покупателя. И он нашелся в лице подполковника русской службы (но итальянского подданного) графа Морелли.

Анекдотическую историю появления этого авантюриста в России приводит Пушкин в своих Table-talk: «Потемкину доложили однажды, что некто граф Мор… (елли), житель Флоренции, превосходно играет на скрипке. Потемкину захотелось его послушать; он приказал его выписать. Один из адъютантов отправился курьером в Италию. Явился к графу М… объявил ему приказ светлейшего и предложил тот же час садиться в его тележку и скакать в Россию. Благородный виртуоз взбесился и послал к черту Потемкина и курьера с его тележкою. Делать было нечего. Но как явиться к князю, не исполнив его приказания! Догадливый адъютант отыскал какого-то скрипача, бедняка не без таланта, и легко уговорил его назваться М… и ехать в Россию. Его привезли и представили Потемкину, который остался доволен его игрою. Он принят был потом в службу под именем графа М… и дослужился до полковничьего чина».

Граф-самозванец не только дослужился до штаб-офицерского чина, но вдобавок женился на внебрачной дочери екатерининского вельможи И. П. Елагина и приобрел собственную недвижимость в столице. Начиная с 1812 года Морелли предпринимал неоднократные попытки продать ее, но ему это долго не удавалось.

Лишь через шесть лет участок купил действительный статский советник Василий Романович Марченко (1782–1841) – восходящая звезда на бюрократическом небосклоне, в то время правитель дел Комитета министров, а впоследствии государственный секретарь, злейший враг Аракчеева. Своим неслыханным упорством и трудолюбием этот, по отзыву Н. И. Греча, «почтенный и достойный» человек выбился из канцелярских служителей в государственные деятели; он оставил интересные записки о своей службе.

В 1833–1834 годах Марченко возвел трехэтажную каменную пристройку со стороны сада, который он тогда же привел в порядок, поставил перед домом чугунную решетку и устроил палисадник. Установка решетки и устройство палисадника (с соответствующим переносом красной линии[20]) связаны были с проводимым в ту пору урегулированием Бассейной улицы.

После смерти В. Р. Марченко домом несколько лет владела его вдова, а в начале 1850-х годов он перешел к коммерции советнику Василию Александровичу Кокореву.

Интересна судьба этого самородка. Родился он в 1817 году в семье солигаличского мещанина, служившего сидельцем в кабаке, или, как тогда говорили, «целовальником». С детских лет Вася начал помогать отцу и приобрел большую опытность и необходимые навыки к винному делу. В сороковых годах он приезжает в столицу и поступает простым продавцом в винную лавку, но благодаря исключительному уму и энергии вскоре становится откупщиком и наживает громадное состояние. Имя Кокорева делается известным всей России: он основывает банки и страховые общества, первым начинает добывать нефть на Кавказе, строит Уральскую горнозаводскую дорогу.

В 1860-х годах Кокорев – уже крупный промышленник и обладатель многомиллионного капитала, но, кроме того, он еще и либеральный деятель, отстаивавший свои взгляды в речах и статьях, за что даже угодил в черный список «подозрительных лиц» московского генерал-губернатора А. А. Закревского, приписавшего против его фамилии: «Западник, демократ и возмутитель, желающий беспорядков». В письме же к графу А. Ф. Орлову он развил свою мысль относительно Кокорева: «Давно бы пора унять этого вредного честолюбца, который, при стечении счастливых обстоятельств, выскочив из целовальников и приобретя своим кабацким богатством значение в обществе, особливо в народе, и связи между литераторами, не в первый раз уже смеет печатать свои уроки правительству».

Писалось это в январе 1859 года, в эпоху подготовки к крестьянской реформе, и касалось печатных выступлений В. А. Кокорева по данному вопросу.

В 1869 году Кокорев продал участок на Бассейной, значительно расширенный покупкой двух смежных, по Эртелеву переулку, другому промышленнику – Петру Федоровичу Семянникову (1821–1874), совладельцу Невского литейного и механического завода. Выпускник Корпуса горных инженеров, Семянников долгое время управлял казенными золотыми приисками на Алтае, где его приятель и однокашник В. А. Полетика исполнял должность приискового пристава.

Надо полагать, оба друга охулки на руку не клали и вернулись в Петербург богатыми людьми. В 1857 году они купили у англичанина Томсона чугунолитейный заводик за Невской заставой и развернули его в большое производство. Широко пользуясь своими связями и деньгами, Семянников и Полетика сумели получить крупные заказы на изготовление паровых военных судов, а затем и паровозов. Впрочем, движущей силой и мозгом всего дела считался Полетика, предоставивший своему напарнику пассивную роль денежного мешка.

Приумножив и без того немалые капиталы, Петр Федорович решил перестроить со всей возможной роскошью приобретенный им особняк на Бассейной, где он предполагал поселиться с женой и дочерью. Для этой цели пригласили модного архитектора, академика В. Е. Стуккея, незадолго до того перестроившего для другого столичного крёза – фабриканта Э. П. Казалета – дом на Английской набережной, 6.

При сравнении двух проектов заметно их несомненное сходство: оба решены в стиле так называемого «третьего барокко», особенно любимого нуворишами, с обильными лепными украшениями, картушами с претенциозными гербами и т. д. В результате перестройки скромный доселе одноэтажный дом с двумя мезонинами в три и пять окон превратился в «палаццо» новоиспеченного генерал-майора. Одновременно Семянников расширил границы своих владений, прикупив смежный угловой участок по Бассейной и Надеждинской, сделавшись таким образом хозяином целого квартала.

Петр Федорович недолго прожил в своем пышно отделанном особняке: чрезмерная склонность к кутежам и попойкам привели его к преждевременной смерти на пятьдесят третьем году. Спустя несколько лет его вдова Зинаида Николаевна вышла замуж за чиновника Полежаева; скончалась она в преклонном возрасте, незадолго до революции.

После смерти матери все семянниковское состояние перешло к ее дочери от первого брака Ольге Петровне Кушелевой, успевшей к тому времени овдоветь и проживавшей в особняке на Бассейной с двумя неженатыми сыновьями. Они служили ротмистрами в кавалерийских полках; третий ее сын, тоже ротмистр, только отставной, обитал со своей семьей в соседнем доме, также принадлежавшем матери. Налетевшая революционная буря положила конец уютному и благополучному существованию кушелевского клана, разметав его по белу свету.

А в опустевшем особняке поначалу обосновался антикварный магазин «Бюро искусства», один из тех, что, как грибы после дождя, появились чуть ли не на всех больших улицах Петрограда. Занимались они распродажей частных коллекций, владельцы которых торопились с ними расстаться в надежде хоть что-нибудь выручить, прежде чем все окончательно пойдет прахом. Немного позднее, в 1918-м, здесь открылся Дом литераторов, просуществовавший до 1922 года и спасший от голодной смерти сотни русских интеллигентов, по разным причинам оставшихся в Петрограде.

Поэт Георгий Иванов пишет в своих воспоминаниях: «На проклятой Богом территории «Северной коммуны», где людям, не желавшим или не умевшим шагать «в ногу с пролетариатом», оставалось только ложиться и умирать, – был создан и отгорожен клочок, где они могли не только как-то кормиться, не только греться в относительном тепле, но – и это было самое важное – дышать. За тяжелой дверью Дома литераторов советское владычество как бы обрывалось. Замерзший и голодный «гражданин» вместе с порцией воблы и пшенной каши как бы получал и порцию душевной свободы, которая там, за стенами Дома литераторов, была конфискована и объявлена вне закона».

Процедура приема в члены литературного сообщества была облегчена до крайности: приходил человек, оборванный и голодный, и заявлял управляющему, что он журналист. «А где вы писали?» Претендент на членство, помявшись, отвечал: «В сибирских газетах… и вообще…» После этого ему незамедлительно выдавалась заветная карточка, дававшая право на бесплатные обеды.

Но помимо «сибирских журналистов», там же кормился почти весь литературный Петроград. «Хожу сюда каждый день, как лошадь в стойло», – говаривал Гумилев; Блок часами простаивал здесь в очередях за мороженой картошкой, которую торжествующе нес потом к себе на Офицерскую; Кузмин, живший неподалеку, уходил и появлялся вновь каждые полчаса, чтобы поболтать и напиться чаю. В Доме литераторов устраивались лекции, концерты, литературные вечера, охотно посещавшиеся и многими окрестными жителями.

Георгий Иванов посвящает несколько неласковых строчек приютившему писателей особняку, к тому времени еще во многом сохранявшему свой вычурный лоск: «Помещение… было безобразное и неудобное. Залы, обитые вылинявшим штофом, дрянные огромные картины по стенам. Мебели было мало – тоже плохой и роскошной. Зато при доме был прекрасный старый сад». Насытившись, литераторы любили прогуливаться по аллеям, разбирая курьезные надписи на собачьих могилах.

Ныне от сада уцелело всего два-три дерева, сиротливо жмущихся к стене бывшего особняка. А сам он, надстроенный и перестроенный, оголенный со всех сторон, мало напоминает особняк из моего детства…






Приют Фемиды
(Дом № 44 по Литейному проспекту)







     Стоит на Литейном проспекте дом со странным фасадом – смесью самых разнородных стилей: центральная его часть с тремя огромными арочными оконными нишами, над каждой из которых по три маленьких полукруглых оконца, напоминает как бы вывернутую наизнанку мрачноватую внутренность романских соборов, боковые же окна первого и третьего этажей переносят нас в эпоху Возрождения. Такой облик зданию придал в 1852–1856 годах архитектор А. X. Пель. Уже почти два века оно служит приютом Фемиды, прочно связанное с судьбами отечественной юриспруденции. Здесь получали образование будущие российские правоведы, составлялись и редактировались законы… А начиналось все так.

Император Павел I терпеть не мог гражданских чиновников, в особенности мелких, почитая их занятия «подлыми», то есть низкими, как это слово тогда понималось. Но нужда в чиновниках, в том числе сенатских, была велика. Из «правительствующего», каким он являлся при Петре I, сенат постепенно превратился в чисто судебный орган, решавший порой весьма запутанные дела, в обилии стекавшиеся со всех концов России. Для решения их нужны были не просто грамотные, а юридически образованные люди, способные со временем занять высшие сенатские должности. Откуда же их взять?

И вот в 1797 году по указу императора при сенате открылась Юнкерская школа для юношей, решивших посвятить себя гражданской службе. Число ее воспитанников не должно было превышать пятидесяти (из них тридцать юнкеров из дворян, а остальные – дети мелких «приказных» недворянского происхождения), но на деле оказалось чуть не втрое больше: многие дворяне, стараясь спасти своих чад от тягот и превратностей павловской муштры, отдавали их в школу.




Дом № 44 по Литейному проспекту. Современное фото


Первоначально она помещалась на Загородном проспекте, у Пяти углов, в специально отведенном для нее здании, но в 1803 году ее переименовали в Юнкерский институт и перевели на Литейную улицу, в дом, ранее занимавшийся Вспомогательным банком для дворянства.

Интересна предыстория дома. Некогда он принадлежал знаменитому фельдмаршалу Миниху; в 1775 году его наследники продали участок Петру Кирилловичу Хлебникову, выдающемуся библиофилу, основателю уникальной библиотеки. Имея, по словам современника, «безмерную любовь к словесным занятиям», он с особой страстью собирал рукописи, книги, газеты, периодические издания и даже листки со стихотворениями, речами, эпиграммами, объявлениями и т. п. Среди жемчужин его собрания находился список древней летописи, которым впоследствии пользовался Карамзин при написании первых томов своей истории, а также ода Ломоносова на восшествие на престол Иоанна Антоновича в 1741 году, долго считавшаяся величайшей библиографической редкостью и даже окруженная некой тайной. Многие тогдашние русские литераторы пользовались покровительством П. К. Хлебникова и печатали свои сочинения его «иждивением».

Сын Петра Кирилловича, Николай Петрович, значительно преумножил отцовскую библиотеку. Он находился в дружеских отношениях с Державиным, подарившим ему свою «Песнь лирическую Россу на взятие Измаила».

В начале 1790-х Хлебниковы перестраивают свое жилище в соответствии с изменившимися архитектурными вкусами, после чего оно утрачивает затейливый барочный фасад и приобретает новый – в стиле классицизма. А спустя еще несколько лет, в декабре 1796 года, в «Санкт-Петербургских ведомостях» появляется объявление о продаже хлебниковского особняка: «На Литейной близ Итальянского сада продается под № 1508 вновь исправленной на новейший вкус отделанной и до половины омеблированной дом с садом, которой обнесен каменною оградою, и с оранжереею. Желающие оной купить на выгодных условиях могут об оных узнать от домоправителя».

Покупатель нашелся не сразу, его пришлось искать в течение двух лет. Наконец участок приобретают для казенной надобности, и в опустевший дом вселяется новообразованный Вспомогательный банк, вскоре уступивший место учебному заведению. На его фасаде повесили мраморную доску с надписью золотыми буквами: «ЮНКЕРСКИЙ ИНСТИТУТ».

Провисела она, впрочем, недолго. Переименование школы в институт не смогло спасти ее от упадка, начавшегося с разгона Павлом сверхкомплектных юнкеров. Но, кроме всего прочего, со смертью злополучного деспота значительно уменьшилось количество желающих определять своих детей на гражданскую службу. В том же 1803 году мраморная доска была надставлена по краям, чтобы вместить другую надпись: «КОМИССИЯ СОСТАВЛЕНИЯ ЗАКОНОВ». Юнкеров выселили из главного здания и поместили в надворном флигеле, где их спальни служили им и классными помещениями. В конце 1805 года Юнкерский институт прекратил свое существование, преобразованный в Высшее училище правоведения; однако состоялся лишь один выпуск, в 1809-м, после чего различные обстоятельства прервали его деятельность, и в 1816-м оно было упразднено.

Комиссия же, под разными наименованиями, проработала в этом здании еще свыше ста лет, до самой Октябрьской революции. Первоначально ее задачей было приведение в систему всего уголовного и гражданского законодательства, действовавшего еще со времени Уложения 1648 года царя Алексея Михайловича. Затем на комиссию возложили и предварительную разработку новых законопроектов.

В 1810-м комиссию возглавил М. М. Сперанский и оставался вплоть до опалы и ссылки, которым он подвергся два года спустя. Новый царь, Николай I, преобразовал Комиссию составления законов во II Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, не изменив ее основных функций. Душой этого учреждения стал тот же Сперанский, хотя и не имевший поначалу никакой официальной должности: в первые годы своего правления государь не слишком ему доверял, подозревая в сочувствии к декабристам.

При II Отделении существовала огромная типография[21], печатавшая «Полное собрание законов» – плод многолетней деятельности комиссии. Но в типографии публиковались не одни законодательные акты: в 1834-м здесь увидела свет пушкинская «История Пугачевского бунта». В ту пору поэт часто посещал Сперанского; возможно, бывал он и в доме на Литейном.

В начале 50-х годов XIX века изрядно обветшавшее здание II Отделения переходит в собственность А. X. Пеля, который и перестраивает его по своему проекту.

Пель недолго владел домом № 44; возведя себе еще один, по соседству, он расстается с первым, который возвращается к прежнему владельцу, то есть II Отделению. С 1882 года оно именуется Кодификационным отделением при Государственном совете, а в 1900-х получает свое последнее и окончательное название – Отделение свода законов Государственной канцелярии. При этом функции его не меняются; просто из личного ведения царя оно переходит в ведение Государственного совета.

И в советское время здание продолжало служить юстиции; в нем размещались губернская, а позднее областная и городская прокуратуры. В послевоенные годы здесь начинают действовать курсы повышения квалификации следственных работников, не так давно получившие статус института – ныне единственного обитателя и пользователя дома. Круг замкнулся: история сделала полный виток.




http://flibusta.is/b/615796/read#t50
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая – 5 (В русском жанре – 65)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и далее в архиве




Юра Селезнёв дружил с Еленой Образцовой. Глядя сейчас по «Культуре» фильм к её 80-летию, вспомнил вдруг, как он рассказывал, что Елена Васильевна жаловалась, что её вынуждают на бесконечные зарубежные гастроли. Едва с одних она вернётся, как в Шереметьево уже встречают минкультовские чиновники: «Через час самолёт в Токио».

Неужели валютные гонорары наших звезд были столь значимы для бюджета страны?


,,,


Тема «Бунин и Алексей Н. Толстой» щедро освещена в мемуарах и исследованиях, наиболее полно в книге Елены Толстой «Дёготь или мёд». Я полагаю, что Бунин при всей своей пристрастности оставил лучшее из того, что написано о его младшем товарище – очерк «Третий Толстой». Меньше обращалось внимания на то, что тот написал об Иване Алексеевиче.


«17 июня 1941 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович, я получил открытку от писателя Ивана Алексеевича Бунина, из неоккупированной Франции. Он пишет, что положение его ужасно, он голодает и просит помощи.

Неделей позже писатель Телешов также получил от него открытку, где Бунин говорит уже прямо: “Хочу домой”.

Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример – как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму.

Бунину сейчас около семидесяти лет, он еще полон сил, написал новую книгу рассказов. Насколько мне известно, в эмиграции он не занимался активной антисоветской политикой. Он держался особняком, в особенности после того, как получил нобелевскую премию. В 1937 г. я встретил его в Париже, он тогда же говорил, что его искусство здесь никому не нужно, его не читают, его книги расходятся в десятках экземпляров.

Дорогой Иосиф Виссарионович, обращаюсь к Вам с важным вопросом, волнующим многих советских писателей, – мог бы я ответить Бунину на его открытку, подав ему надежду на то, что возможно его возвращение на родину?

Если такую надежду подать ему будет нельзя, то не могло бы Советское правительство через наше посольство оказать ему матерьяльную помощь. Книги Бунина не раз переиздавались Гослитиздатом.

С глубоким уважением и с любовью

Алексей Толстой».


Не берусь судить, письмо ли Толстого подействовало, но вскоре после войны Сталин вернулся к мысли о возвращении Бунина и отправил для этого с миссией в Париж своего любимца К. Симонова.

И в прежних печатных отзывах Алексея Николаевича об Иване Алексеевиче, при очевидной их конъюнктурности, всё же шла речь о желательности его возвращения.

«…такие большие писатели, как Бунин и Куприн, почти ничего не пишут <…> Бунин, также насильственно удерживаемый влиянием Мережковского, – всё под впечатлением Одессы 1919 года с её голодом, хаосом, бесконечной сменой правительств. Под этим углом зрения воспринимает он русскую жизнь. <…> Обоих этих писателей следовало бы вырвать их той гнилой, полной ненависти к Советской России атмосферы и возвратить их русской литературе» (беседа с корреспондентом, июнь 1923 г.).


Было, правда, и такое:

«Бунин ходит совсем зелёный от злости. <…> мало пишет, а если пишет, то подражает самому себе» (беседа с корр., ноябрь 1924 г.).

«Я прочёл три последние книги Бунина – два сборника мелких рассказов и роман “Жизнь Арсеньева”. Я был удручен глубоким безнадёжным падением этого мастера. От Бунина осталась только оболочка прежнего мастерства» (беседа с корр., ноябрь 1936).

И лишь в письме Сталину он упоминает их парижскую встречу, описанную и Буниным, и прямо говорит о необходимости мер по возвращению Бунина на Родину.

Но есть у него и пространное, и в общем-то верное, определение центрального нерва прозы Бунина, пусть и в хамски исполненной, но по существу точной мысли:

«Беспощадный и злой Бунин <…> крутившийся как овца на приколе вокруг ужаса смерти, изображал страшную двойственность: очарование природы, великолепие красок и аромата земли и неба, и – царя этой жизни – человека, исковерканного бессмыслицей смерти…» (Статья «Ранний Горький», 1928).


,,,


Нечаянно обнаружил свой рекорд: в 2002 году 76 публикаций!

Безобразие? Конечно. Правда, там четырежды «Новый мир» и трижды «Знамя», а безумное число вызвано тем, что в том году началась газета «Новые времена в Саратове», где пришлось писать в каждый номер, но всё равно совестно.


,,,


Где-то в библиотеках должен быть сборник статей Н.Г. Чернышевского, где составителем обозначен С.Г. Боровиков, который о составе этой книги понятия не имеет.

Дружил я в то время с заведующим редакцией критики московского издательства «Современник» Сашей Карелиным. Денежной составляющей нашей дружбы я уже посвятил страницы очерка «Карелка» (в кн. «Заклад». Саратов, изд. «Музыка и быт», 2019), а сейчас припомнилось ещё.

Как-то по телефону он предваряет, чтобы я не удивлялся, когда получу договор на Чернышевского и почтовый аванс тысячи на две.

Что ж, были мы люди свои, Сашка в вечной погоне за деньгами и не имея права издаваться в своём издательстве, обозначил составителем сляпанного им сборника меня, как автора и рецензента «Современника».

Когда пришел аванс, я телефонно предупредил друга, что прежде возврата ему гонорара уплачу партийные взносы, чем его немало огорчил, хотя как член КПСС о той обязаловке для коммунистов он конечно знал.

Вскоре, уже в Москве, я подшутил над ним, когда в «Современнике» на вопрос редактора книги Тани Марусяк, каким собранием сочинением Чернышевского я пользовался при составлении, спросил: «Саша, ты не помнишь ли, каким я…» Он побледнел и вечером за столом изображал сцену друзьям.


Ещё эпизод.

Однажды он торжественно заявил, что не хочет больше пить за мой счёт и сам сегодня меня угостит, сейчас мы отправимся на Сущевскую, где в издательстве «Молодая гвардия» его ждут неплохие деньги – аванс за будущую книгу для ЖЗЛ то ли о Сытине, то о Дорошевиче, и остаётся лишь решить куда потом: в Домжур или ЦДЛ.

По такому случаю мой друг даже принарядился в новое широкое клетчатое пальто и широкополую шляпу. Молча мы доехали, молча поднялись к бухгалтерии, у дверей которой я недолго дожидался друга, который вышел с опрокинутым, по выражению Достоевского, лицом и с матом на усатых устах.

В бухгалтерии объяснили, что аванс на новый договор, заключенный, как и этот, по дружбе с руководством издательства, пошёл на погашение неотработанных, и не «Молодая гвардия», а он ей немало должен.

Поехали мы тогда в Домжур.


,,,


В известном нравоучительном письме брату Александру Чехов с презрением отозвался о людях, которых «занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомство с знаменитостями, рукопожатие пьяного Плевако…»

В 1959 году отец впервые повёз нас с мамой в Коктебель, где мы, то есть в первую очередь она, увидели немало известных лиц, вроде популярной тогда эстрадной певицы Гелены Великановой, жены поэта-песенника Николая Доризо. И однажды случилась видимо повлиявшая на меня мамина неловкость. На набережной навстречу, едва не столкнувшись, пред нами возникли Сергей Герасимов и ослепительная Тамара Макарова в ослепительном белом костюме. И мама моя сплоховала, загляделась, даже споткнулась.

Но больше запомнилась папина реакция. Он прошипел маме выговор, сам за время работы в столице всех уж навидался, ему было на звёздность наплевать, в чем потом я не раз убеждался.

И мне впоследствии бывало досадно, когда тот или другой знакомый обнаруживал падкость на имена, для меня непостижимую.


Вот один из многих примеров.

Приехал в Саратов, в связи с публикацией в нашей «Волге» романа «Роммат», входивший в моду Слава Пьецух, отношения с которым завязал активнейший «волжанин» Володя Потапов. И повёл я их в нечуждый мне ресторан «Волга», где попросил усадить за уединённый столик в эркере малого зала. И в момент застолья на входе вдруг возник Володя Тартер, мой старый приятель.

Как узнал, не ведаю.

За стол мы его пригласили, и он в несвойственном ему высокопарном ключе стал убеждать Пьецуха, как его все любят и читают.

Тартер был из породы книголюбов. Правда, в те годы книголюбами бывали даже саратовские писатели при делёжке подписок на собрания сочинений, но Вовка был истовым собирателем и читателем дефицитных изданий.

Читал он много, но как-то аналогично желанию познакомиться с Пьецухом. Любил поговорить о прочитанном, не особенно утруждаясь проникновением в текст, но демонстрируя с ним знакомство. Слывя знатоком поэзии, однажды яростно выманивал (и выманил) у меня первый сборник Александра Городницкого, но стихов никаких наизусть почти не знал, ограничившись гумилёвским жирафом, без конца повторяя его в пьяном виде. До поры пытался убедить меня в значении книг моднейшего Пикуля, но в ответ на мою похвалу по адресу ещё не вошедшего в славу Шукшина отозвался презрительно, лишь услышав название «Сельские жители». (Много позже слышал от него восхищение «Калиной красной».)

Его всегдашнее стремление всегда «быть в курсе» приводило к казусам. Когда возник шум вокруг «волжской» публикации статьи Лобанова, уверял, что Лобанов вышел из-под Лакшина.


,,,


В детстве, поскольку отец почти не обращал на меня внимания, моим воспитанием занималась мама.

Я уже вспоминал в очерке «Григорий Фёдорович» («Знамя», 2014, №7), как она научила меня плавать. А сейчас о том, как отучала от страхов.

Впервые на похоронах побывал с ней лет в пять. Провожали старого саратовского архитектора Карпова из т.н. Дома ИТР, построенного по его проекту на углу Волжской и Некрасова. Множество народа и цветов и конечно ужасные звуки Шопена. Мама догнала меня уже в Липках, но с тех пор под любым предлогом заводила меня на разные похороны.

Другой преследовавший меня страх был связан с Волгой, где на набережной я очень любил бывать, особенно из-за пароходов с их флажками, спасательными шлюпками и наполовину красными кругами на палубных ограждениях, пляшущими солнечными зайчиками на белых бортах над водой. Но с пароходами же был связан и страх. Я заранее боялся, зная, что перед отправлением пароход даст и один, и другой, и третий пронзительный свисток, вселявший в меня ужас, о чем я конечно ей не говорил, но мама всячески старалась затянуть стояние на верхней палубе пристани, откуда вблизи был виден свисток на рубке, чтобы при звуке показать мне его источник. И страх прошёл.


,,,


Второй год живу в деревне. Всегда недоумевал: почему мой отец, по происхождению крестьянин и профессиональный литератор, не съездил со мной не на юг, а в любое русское село?

В детстве я лишь однажды побывал в деревне, год, вероятно, 1952-й, потому что именно тогда переехавший в Москву скульптор Александр Кибальников получил вторую Сталинскую премию и решил строить под Саратовом дачу.

Он сам, мой отец в роли консультанта, прихватив меня, отправились на такси в село Усть-Курдюм, еще не ставшее саратовской Рублёвкой. Самое яркое, что помню, это множество кур, бродивших по широкой пыльной улице, даже «Победа» с шашечками вспоминается не так остро.

Дачи Кибальников не построил, а другой раз в деревне я побывал уже самостоятельно, лет в семнадцать.

Да что там село, у нас никогда не было дачи, и впервые четвероклассником попав туда к приятелю, я был ошеломлён числом неведомых мне удовольствий вроде плёвательной войны с лопухом в роли щита или тайного вечернего разжигания костров.

А если вспомнить, что вместо всего этого я, без намёка на слух, получил в десятилетнем (прежде денег на пианино не было) возрасте насильственно-безнадёжное обучение игры на фортепиано, на бунт против которого я решился только в четырнадцать, удивительно ли, что детство было для меня мучительнее даже юности?

И так было в тех семьях, где отцы пробились с социального низа наверх, кто куда смог, и видимо ежеминутно это сознавая, подтверждали приобретённый статус доступными их культуре способами.

Но ничего подобного не было в семьях еврейских, где я имел много друзей-ровесников, и в немногих уцелевших старо-интеллигентских семействах, где мои сверстники были уже внуками. Не скажу, чтобы интеллектуально та среда так уж превосходила интеллигенцию советской формации, но внутри сохраняла такие драгоценные качества, как независимость, хотя бы и только вкусов, внутрисемейная свобода, непадкость на любую моду, лёгкое отношение к материальным невзгодам.


,,,


Лишь в деревне, проходя улицей, я впервые услышал, как за спиной стучат по земле яблоки; лишь лёжа под деревьями в заросшем одичавшими яблонями овраге, впервые услышал, как падающие листья задевают ветки.


,,,


Сельская жизнь приносит мне всё больше открытий.

Ну, конечно, воздух, сад, почти постоянная тишина…

Но что-то ведь еще кроме созерцания и поедания вишен, черешен, слив, абрикосов, яблок, груш, винограда…

Многокилометровые дали в глубоких щелях каменистых оврагов с обвалившимся краями, все в выходах разнообразных нор…

И все-таки отчего я, не жуя сливу, не любуясь пейзажем, а просто идя сельской улицей, как-то особенно спокойно, как еще никогда в жизни, ощущаю свое наличие в мире?

Я остановился, призадумавшись, огляделся. Да, у нас славный коттеджный поселок, но и спустившись вниз в старинную Багаевку, полную и покосившихся домишек и серых заборов, мне столь же привольно?

И наконец, понимаю: мой взгляд, впервые за семь десятков лет не упирается в высокую стену, как бы образ тупика, и я за час, за два, за день, за месяц и год не увижу ни одного многоэтажного фасада, усыпанного окнами.


,,,


Ещё в храме обратил внимание на девочку лет десяти с очень необычными глазами не столько восточного, сколько разбойничьего разреза, и спросил у свечницы, к которой девочка мимоходно прильнула:

– Внучка ваша?

Она ответила, гладя девочку:

– Нет, общая.

Когда вышел на улицу, девочка была уже на крыльце соседнего с храмом магазинчика, где курили две молодые продавщицы. Бывши в несколько растроганном настроении, я посоветовал им бросать курение, а девочка вдруг вскинулась и закричала, яростно на меня глядя:

– Они женатые!

Это было так неожиданно и смешно, что я засмеялся, а следом и девушки, которым я сказал:

– Надо же, решила, что я к вам пристаю.

Они ещё пуще смеялись со своими сигаретами, она же закричала ещё яростнее:

– Обе женатые!

(29 сентября 2019 года, у Храма иконы Владимирской Божьей матери, с. Багаевка)


,,,


Разговор двух женщин средних лет на автобусной остановке в пос. Красный текстильщик 8 октября 2019 года.

– А Димка?

– Димка на швейке был, сейчас перевести на УДО обещают.

– Это как?

– Раньше выпустят, у них молодой парень на пять месяцев раньше вышел.

– А Вовка?

– Завтра лечиться поедем, от алкоголизма. Ты знаешь, я летом уезжала, он и загулял. Ну, летом ничего, а сейчас хватит, сегодня под капельницу лёг, а завтра в город.

Разговаривают без эмоций, ровными голосами. Та, у которой Димка и Вовка, между разговором набирает смартфон.


,,,


Не надо быть уж чересчур наблюдательным саратовцем, чтобы человеку моего возраста заметить, как мало стало в нашем городе евреев. В детстве евреем был чуть не каждый второй из моих одноклассников и приятелей. Потом лица, по выражению эпохи борьбы с сионизмом, еврейской национальности встречались всё реже, и преимущественно в художественно-театральной среде. А ведь я хорошо помню по разнообразному общению даже еще и в 70-е годы евреев технарей, портных, парикмахеров, ментов, докторов и даже шофёров, как покойный Володя Мерман, пьяница и хулиган.

Мне многого стало не хватать в новом веке.

На днях я ехал автобусом пос. Красный Текстильщик – Саратов и на конечной остановке пытался разговориться с сухой молодящейся дамой лет пятидесяти, крайне неприветливо со мной обошедшейся. А на остановке в Хмелевском с трудом в автобус влезла нестарая, может быть даже ещё молодая, но крайне грузная, явно очень больная женщина и уселась рядом. Сразу запахло нездоровым потом. И несмотря на лицо инвалида, косящие глаза, заметно бритую на подбородке растительность, она была мила, как бывают милы не скрывающие своего нездоровья, привычно за него виноватые, люди.

Обе женщины были еврейки, что обратило моё внимание: автобус ведь самый что ни на есть сельский. И почему меня так тронуло появление их, совершенно мне не нужных, одной нелюбезной, другой нездоровой?

И вот, не на городской тусовке, не над страницами умной книги, а глядя в автобусное стекло на яблоневые сады за заборами, не умом, а сердцем я понял, что мне не хватает рядом еврея. Не знаменитого по телевизору или по обложке новой книги, а будничного, такого же, как я, скажу, заурядного, и то, что я чувствую в нём кроме общности что-то ещё, добавляет нашим отношениям нечто привлекательное.

Когда я выложил эту заметку в Фейсбуке, то, как и ожидал, понимания не встретил. Добродушная ирония и советы ехать в Израиль, где евреев избыток.



Журнал "Волга" 2020 г. № 1

https://magazines.gorky.media/volga/2020/1/zapyataya-5.html

завтрак аристократа

Екатерина Зайцева "Печка-матушка, спрячь меня..." 2017 г.

Изобретение наших предков пережило века


Русской печке посвящены стихи и рассказы, она героиня сказок и былин, ее феномен анализируют ученые. Печке приписывают волшебные свойства и свято верят в ее чудесные силы. Она - символ жизни и выживания.

И. Пелевин. Кормление ребенка. 1890 год. Фото: Тюменский музей изобразительных искусств
И. Пелевин. Кормление ребенка. 1890 год. Фото: Тюменский музей изобразительных искусств



В самые темные периоды нашей истории, во время опустошающих войн и революций, если в крестьянском доме была исправная печь - значит, была надежда...


От крестьянских подпечек до петергофских изразцов

Глинобитная печь занимала в крестьянской избе центральное место. С ее помощью обогревали дом, в ней готовили пищу и корм скоту, на печи спали, в ней мылись, а в подпечке держали кур. Печь помогала при простуде: снаружи ее обрызгивали водой или квасом, и густой "хлебный" пар был своего рода ингаляцией.

Лирический герой повести Владимира Арсентьевича Ситникова "Русская печь" любил говорить: "Намерзшись, я... затихал на горячей печи, отогреваясь. Полежишь на ней ночь, кашель и простуду как рукой снимет"1. А воронежский краевед Феодор Иванович Поликарпов в начале XX века отмечал, что на печи "находят приют и греют больную поясницу старики и старухи.., рассказываются сказки, загадываются загадки и проводят большую часть дня дети..."

С русской печью было связано множество поверий и обрядов. Перед печью обычно сажали сватов. Новорожденного мыли со словами: "Расти с брус вышины да с печь толщины". А когда в доме умирал человек, отворяли заслонку трубы, как бы освобождая путь для души умершего. В присутствии печи нельзя было ругаться, если кто-нибудь позволял себе нецензурное высказывание, его одергивали словами: "Печь в хате!"

Изразцовая или чугунная печь была настоящим украшением богатого дома. Почти каждый зал Большого дворца в Петергофе украшает фигурная изразцовая печь на золоченых ножках, расписанная кобальтом2.

Для кладки печи приглашали специалистов-печников, к которым относились уважительно, приписывая им особые способности и знания. Судьба русской печи всегда неразрывно связана с судьбой ее создателя. Например, строгановский крепостной Иван Иванович Свиязев в XIX веке начал свою карьеру архитектора со значительного усовершенствования конструкции русской печи и впоследствии стал академиком архитектуры.

Хорошая печь ценилась даже в армии. В знаменитой книге "Пятьдесят лет в строю" граф Алексей Алексеевич Игнатьев вспоминает о печнике-специалисте фельдфебеле Александре Ивановиче Ошанском, при котором печи Кавалергардского полка работали исправно и не дымили. Его талант настолько высоко ценили в самой привилегированной части императорской лейб-гвардии, что выдавали ему звания, медали и отличия за сверхсрочную "беспорочную службу", лишь бы задержать умельца в полку. Когда фельдфебель скончался, его с воинскими почестями хоронил весь Кавалергардский полк.

Да что там фельдфебель! Военный инженер генерал Васмундт создал на основе традиционной русской печи хлебопекарную. Проект оказался удачным: двухъярусная печь была введена для войсковых хлебопекарен циркуляром Главного штаба от 11 января 1885 года.

От сгоревшего дома осталась только печь. 1944 год. / РИА Новости
От сгоревшего дома осталась только печь. 1944 год. Фото: РИА Новости

После Великой Отечественной войны в опустошенных деревнях процветал самострой, так называемая "нахаловка". С ним боролись, но был один очень любопытный факт: если в доме, построенном без разрешения, была печь - здание не разрушали. Поэтому человек, умевший максимально быстро сложить печь, ценился на вес золота.

Естественно, сегодня русской печке не под силу тягаться с духовкой, мультиваркой или новыми системами отопления. Но все чаще в загородных домах складывают именно печь. Потому что ничто не сравнится со вкусом пищи, приготовленной в русской печи.

УСТРОЙСТВО



А вот это называется щека!

Русская печь имеет в среднем высоту до свода около 80 см, ширину около 1,2 м.

Боров - перелом в трубе длиной около метра, располагается на чердаке. Обеспечивает лучшее сохранение тепла. Мог оснащаться дверкой и быть камерой для проведения копчения.

Горнило - внутреннее воздушное пространство печки, в котором происходит сжигание дров.

Перекры'ша - самый верхний слой кирпича, где обычно устраивалась лежанка.

Печу'рки (горну'шки, гарну'шки) - неглубокие ниши в теле печи для улучшения теплообмена. В них же сушились одежда, обувь, посуда, грибы и травы.

Под - поверхность, на которой горит костер и готовится еда.

Подпе'чье, подпе'чек - довольно большая полость под подом печи, куда обычно укладывались дрова для следующей топки.

Устье - отверстие, через которое закладываются дрова. После того, как печь затоплена, дым собирается в горниле и, упираясь в свод, ищет выход на улицу. Выходит он через устье, устремляясь вверх к отверстию над ним, которое в протопленной печи закрывается вьюшкой-крышкой. Дальше свободно утекает в атмосферу через трубу. Устье делается в передней стенке печи, которую называют щекой.

Свод - верхняя и наиболее ответственная часть горнила. Поверх свода укладывается массив, который обычно становится лежанкой.

Шесто'к - площадка перед устьем, на которую устанавливалась посуда, только что извлеченная из горнила или помещаемая туда.

Щека - передняя стенка горнила.


Что есть в печи, все на стол мечи

Пироги из печи. Совхоз имени Н.С. Хрущева. Украинская ССР. 1953 год. / РИА Новости
Пироги из печи. Совхоз имени Н.С. Хрущева. Украинская ССР. 1953 год. Фото: РИА Новости




Тыква, пареная в печи

Ингредиенты: одна большая тыква

Рецепт: Тыкву помыть, удалить семена и мякоть. Для этого аккуратно отрезать "макушку", через отверстие извлечь все лишнее. Перевернуть тыкву и поместить на металлические листы в печь, отверстием вниз. Запекать 2 часа.


Лепешки

Хороши к мясу и первым блюдам.

Ингредиенты: молоко - 2 стак., сухие дрожжи - 1 пачка, сахар - 2 ч. л., соль - 3 ч. л., яйцо - 2 шт., топленое масло - 50 г, сметана - 2 ст. л., мука. Муки добавлять в таком количестве, чтобы тесто получилось мягким, эластичным и легко отставало от рук. Ингредиенты перечислены в порядке их добавления, после каждого нового ингредиента тесто хорошо вымешивать.

Рецепт: Поставить опару в теплое место на 2 часа, потом сделать лепешки, дать им немного постоять и - в прогретую печь. Время выпекания зависит от места: чем ближе к дальней стенке, тем быстрее лепешки приготовятся. Готовые горячие лепешки смазать растительным маслом.


Рулет из свинины по-деревенски

Ингредиенты: грудинка без косточки - 2 кг, морковь - 2-3 шт., луковица - 2 шт., чеснок, соль, перец, лавровый лист.

Рецепт: Мясо отбить, натереть солью, чесноком и специями, затем закрутить в рулет и перевязать веревкой. В котелок налить немного воды, добавить нарезанные морковь и лук, поместить в котелок мясо. Добавить лавровый лист и отправить томиться в печь на 3-4 часа.


Слоеная картофельная запеканка


Ингредиенты: тертый картофель - 1,2 кг, свиные уши - 3 шт., луковица - 1 шт., сало - 100 г, тмин - 7 г, перец, соль.

Рецепт: Сало нарезать маленькими кубиками и обжарить вместе с мелко нашинкованным луком. Натертый картофель положить в миску и соединить с горячими шкварками. Посыпать перцем, вбить яйца и массу хорошо перемешать. Свиные уши промыть, положить в воду с разными пряностями, посолить, сварить, вынуть из воды и хорошо обсушить. На противень выложить половину натертого картофеля, сверху - отваренные уши (их надо немного надрезать и распластать), посыпать тмином, покрыть оставшейся картофельной массой. Поверхность промазать взбитым яйцом. Запекать в горячей печи около часа.


Варенец по-деревенски

Ингредиенты: молоко повышенной жирности -3 л, деревенская сметана - 250 г.

Рецепт: Молоко перелить в чугунный котелок и поместить в печь на день или на ночь. За это время обычное молоко превратится в топленое. В котелок, к остывшему до 36-37 C молоку, добавить сметану. Котелок перенести в теплое место, и оставить его на 12-14 часов.




1. Ситников В.А. Русская печь: Повесть. Очерки. М.: Детская литература, 1987. С. 32 2. Баня и печь в русской народной традиции / РАН. Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. М.: Intrada, 2004. 288 с.3. Бобунова М.А. Печь нам мать родная: опыт конкорданса одного слова. Курск: Курск. гос. ун-т., 2014. 80 с.



https://rg.ru/2017/05/25/kuhnia-rodiny-pechka.html

завтрак аристократа

Сергей Каледин Really? Рассказ

Эта тема придет, позвонится с кухни…

Имя этой теме

..….!

В. Маяковский

— Здесь бы продлить перспективу… — Коренастый дядька с челкой, опершись о соседнюю могильную ограду, потягивал пиво — давно наблюдал за Лизой. — Дай карандаш. — И резко увел неверно склонившиеся линии рисунка — грустного ангела — вверх. — А здесь тень надо. Тебе сколько лет?

— Десять. Вы художник?

— Типа того. Старый шрифт зашел на памятнике посмотреть… Не боишься вот так… одна на кладбище?..

— Почему у вас глаза красные?

Дядька зевнул:

— Ква-асил всю ночь.

— Красил? — не поняла Лиза.

— Квасил. Пьянствовал. Позвони, когда вырастешь. Б3-00-33. Запиши. — Уходя, обернулся. — Как зовут?

— Лиза Карамзина.

Через десять лет, в шестидесятых, Лиза наткнулась на рисунок с ангелом, а на обороте — телефон. Позвонила.

— Это Лиза Карамзина.

— Лиза?.. Какая-такая?

— Я рисовала на кладбище, а вы пиво пили…

— А-а… Было дело… Маслом работаешь?

— Нет. Учусь в МГУ.

— Стихи любишь?.. Приходи сегодня в Лужники на Вознесенского. В семь. Билет у администратора.

Лиза пошла, хотя Вознесенский ей не нравился. Она знала наизусть других —Евтушенко, Рождественского, Ахмадулину, но не запомнила ни одного стихо­творения Вознесенского: не попадал в резонанс.

Билеты спрашивали уже на выходе из метро «Спортивная» и всю дорогу до стадиона. Конная милиция с трудом держала порядок. Такое Лиза видела, только когда Сталина хоронили.

Прыщавый парень ударил напирающую лошадиную морду.

— Не надо! — крикнула Лиза.

Лошадь засуетилась, попятилась, подалась вбок… Лиза протиснулась к ней, стала оглаживать — успокаивать, приникла лицом к душистой шее.

— Занималась имя? — спросил сверху — из седла — мильтон.

— В детстве.

Многоголовая орда, заполонившая футбольное поле и трибуны, распирала чашу стадиона.

К микрофону вышел Вознесенский, и началась невидаль: читает — молчание, ставит точку — рев.

Вдруг Вознесенский поднял руку вверх, как статуя свободы, — стадион замер.

— Памяти лейтенанта Советской армии Эрнста Неизвестного.

           Лейтенант Неизвестный Эрнст.

           На тысячу верст кругом

           Равнину утюжит смерть

           огненным утюгом.

           В атаку взвод не поднять,

           но сверху в радиосеть:

           «В атаку — зовут — …твою мать!»

           И Эрнст отвечает: «Есть».

           Но взводик твой землю ест.

           Он доблестно недвижим.

           Лейтенант Неизвестный Эрнст

           Идет

           Наступать

           один!

Дальше Вознесенскому не дали читать: «Живой он!.. Жив!..»

Вознесенский улыбнулся, снова поднял руку:

— Лейтенант Неизвестный Эрнст!.. Эрик!.. Покажись человечеству!

На сцену взобрался кряжистый мужик в клетчатой рубахе — Лизу прожгло до пупка: это был ОН — дядька с челкой, который пил пиво тогда на кладбище.

Эрнст Неизвестный раскинул руки крестом.

— Спасибо, други!.. — Потом наклонил микрофон ближе. — Лиза Карамзина?! Ты здесь?!. Если здесь, отзовись!..

— Я зде-есь! — заорала Лиза. — Здесь я!..

Лиза жила на Пречистенке с матерью. У матери образовался новый муж, Лиза стала не в кассу. И, перешагнув совершеннолетие, переехала к однокурснику, вроде как замуж, но ненадолго: он оказался ревнивцем. Мать посоветовала тщательней выстраивать семейные отношения. Лиза перебралась на квартиру отца, хотя и с папашей особой любви не было. Она старалась поменьше тереться дома. До лекций шастала по пустой Москве, когда город был особенно рельефен. Потом университет, библиотека.

На первых порах Лиза зачастила к Эрнсту, потом сбросила темп. Он был вечно занят: рисовал, лепил, пьянствовал. Хорошо, Лиза умела отключаться, знала: любовь — не главное, главное — творчество, самовыражение, а значит — свобода.

Эрнст хвастался Лизой перед гостями. Собирались одни звезды. Лиза из кожи вон лезла — развлекала их, как гейша: смешила, танцевала, пела. Высоцкий ей аккомпанировал, а Белла Ахмадулина звала деточкой. После гостей, возбужденный Эрнст не ложился: наливал себе и рисовал — делал эскизы для будущей скульптуры, выбирал позу, ракурс. А она, усталая, сонная, голая, сидя, лежа, стоя — позировала. Он хмуро, даже как-то брезгливо мял в горсти ее волосы, будто глину жомкал; мерял длину ног, как бабки в деревне ситец — растопыренными пальцами — большим и указательным, елозил по коже — не доверяя глазам, осязал линии тела. И все время: «Нагнись, повернись, замри». Лиза терпела — понимала, что он имеет на это право. Но, когда уж очень рожу морщил, срывалась:

— Чем опять недоволен?

— Толстая какая-то… — ворчал он. — Грудь не там, где надо. Кто тебе грудаки так привесил неровно?

— Не нравится — перевесь. Я спать хочу.

А по настроению — Эрнст гладил ее бережно, задубевшие от глины пальцы становились мягкими: «Чего ты хочешь от жизни, чадо неудельное?» На что Лиза неизменно отвечала: «Славы».

Они ездили в Рузу. Здесь, как в сказке, сливались реки — Москва и Руза, быстрые, холодные, но разного цвета. Ходили за грибами. Эрнст садился на пенек с бутылкой, доставал блокнот, а Лиза ныряла в чащу.

Про ее вечное «Хочу славы» Эрнст не забыл. У Стейнбека, лауреата Нобелевской премии, с которым пьянствовал в саду театра «Эрмитаж» после войны, выпросил роман, чтобы Лиза его перевела и прославилась. Что она языка толком не знала — ему было наплевать: переведешь — выучишь. Главное — помни: ты не Леонардо, не Микеланджело, не Ломоносов. Всегда делай только одно дело. Долби, как ворона мерзлый хрен — тогда, может быть, придет успех. Два дела одновременно делать хорошо невозможно. А родишь, не дай бог, вообще — хана, пиши пропало!

К Литинституту, где я учился заочно в семидесятых, примыкал журнал «Знамя» в миниатюрном старинном особнячке. Старорежимное окно — до тротуара — с бронзовыми шпингалетами выходило на Тверской бульвар, и через него я проникал внутрь послушать умных дам-редакторов. Притягательным магнитом была зав. отделом красавица Валеска Турбина. Как-то летом шагнул с бульвара в редакцию — поболтать.

Валеска чистила мозги девице в бедном линялом сарафане: волосы не ухожены, веки припухли.

—…Роман интересный, перевод замечательный. Печатать не будем: американский роман «Знамени» не по зубам. Не обижайтесь. — Валеска пододвинула к девице толстую затертую канцелярскую папку: «Джон Стейнбек. К Востоку от Рая».

— Бедный Джон, — притворно вздохнула девица. — Всем нравится — никто не берет.

Ее привлекла старинная неработающая печь в углу. Она погладила голубые изразцы, чугунную львиную морду — топочную дверцу, за которой хранился недопитый алкоголь. Под коленкой девицы делала крутой вираж синяя жилка. Избыточная грудь оправдывалась тонкой талией.

— Обалденная печь!.. — Она сунула папку в авоську, по-кошачьи выскользнула в окно и промяукала на прощание: — Ба-ай.

— Кто такая?

— Лиза Карамзина, — сказала Валеска. — Жалко девку. Способная.

Я забыл, зачем пришел, споткнулся в окне, догнал переводчицу на Пушкинской. Схватил за руку. Она устало обернулась:

— Чего тебе? Кадриться жаждешь? Изыди.

— Дайте роман почитать.

— Да ради бога. — Сунула мне авоську. — Там телефон. — Голос у Лизы был уже нормальный, не мяукающий, с хрипотцой.

Я прочел, позвонил. Она удивилась, что так быстро.

— …Кадриться не буду, гадом быть. Приезжайте. На таксомоторе. Фима-венеролог из Гагры тако-ого навез!.. Бастурма, сулугуни, чурчхела, «Изабелла», чача…

— Да не пью я.

— …Евтушенко его сосед по Гаграм. С романом поможет…

На Евтушенко Лиза клюнула.

Мы с Фимой торчали на балконе. Подъехал черный «ЗИМ», с водительской стороны вышла Лиза. Длинное лиловое в сине-зеленых разводах восточное платье, на голове мини-тюрбан…

Красавец Фима, похожий на Жоффрея из фильмов про «Анжелику», открыл дверь. Вошла Лиза. Через плечо — ковровая торба; на шее тяжелое серебряное ожерелье варварской работы, инкрустированное необработанными полудрагоценными камнями, позвякивали старинные монетки на цепочках.

— Царица шемаханская. Откуда такой прикид?.. ЗИМ откуда?.. Вы нас пугаете. — Фима усадил ее на диван, уважительно сунул под спину подушку.

— Машина мамкина. Удобная: ГАИ не цепляется. Она Ашхабад после землетрясения восстанавливала. Сталин ей авто подарил и квартиру в центре. Моск­ва тогда была замечательная: салюты, танцы на Манежной площади, над танцами — вожди в небе висят, а снизу в них прожектора бьют!.. Я, совсем маленькая, четко ощутила, что это мой город. Сталин матушку любил. Маман, дура, даже поволокла меня на его похороны. Как нас не затоптали! Мать разбила урной витрину в аптеке и — туда… Давайте съездим в Туркмению! Обожаю. У меня там кобыла была, Бибигюль, Биби. Саврасая. Молниеносная. — Она заметила Леньку, второго моего дружбана. — Але! Товарищ книгочей, поедем в Туркмению?

Ленька, историк-кандидат, сионист-отказник, лифтер, даже башку лысую не повернул, упершись кособоко — один глаз у него не работал — в Стейнбека. Ленька всегда ел-пил-читал — одновременно. На лбу у него от расчесанной экземы засохли капельки крови. Сунул ей запоздало руку: «Леня».

— Хоть жопу подыми, когда с барышней знакомишься, — возмутился я.

— Сидите, Леня, сидите. Вам только тернового венца не хватает.

Ленька ненужно встал, разлил вино, потыкал в красную лужу пальцем:

— …Жирный, подтереть надо.

— Один урон от тебя, сволочь слепая. — Я поплелся за тряпкой.

Лиза выудила из вазы на столе ветку цветущего багульника, свернула кольцом и напялила Леньке на лысину. Он насадил венок поглубже.

— А почему вы переводом занялись?

— Хотела славы. А языка не знала. Перевела — выучила. Который год хожу, подметки бью — не печатают. Стейнбек сказал: плюнь.

Фима припух.

— Вы знакомы с НИМ?..

— Звонил, когда был жив. Хороший, не зануда. Я его спрашиваю: речевые характеристики героев разных поколений обязательно резко выделять? — Делай, как хочешь. — Хотел денег прислать — все-таки я три года с романом мудохалась. Я теперь сама роман пишу про…

— Денег да-ал? —  спросил Ленька неожиданно с местечковой растяжкой.

— Леонид, не перебивай даму, — Фима протянул Лизе визитку. — Про что роман?

— Про что романы пишут? Про жизнь, про любовь… Как там у Ахматовой?.. «Сочинил же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле…»

— Давайте помогу… в материальном отношении.

— Жирный, стерегись! Фима кадрит Лизавету, — возопил Ленька.

Я включил Адамо.

— А Жирный до двадцати лет думал, что Адамо — женщина. Я вру, Жирный?

Потом играли в «Монополию». Лиза всех обыграла.

Фима, истинный друг, не увел ее из стойла. Больше того, уговорил попробовать мамину «Изабеллу» — отрезал Лизе путь к рулю.

Утром она пила кофе, вяло ковыряла засохший бисквит.

— Чем ты занимаешься? Был могильщиком — интересно. А сейчас?

— Учусь на критика.

— Это лажа чистой воды. Самому надо писать. Напиши про кладбище.

— Не опубликуют.

— А ты не думай об этом. Ты напиши. Попадешь в жидовскую квоту, как в гимназиях — пять процентов, — издадут. Шукшина, Трифонова ведь печатают… Просто ленишься — мозги доить напряжно? Не ленись — козленочком станешь.

Лиза работала на студии научно-популярных фильмов — писала сценарии. Рассказала про первый — про магниты. Пришла на консультацию к кандидату наук. Он заявил: с ходу не объяснить. Слушать не стала — пошла к академику, маленькому, лысому, веселому. Оказалось, что просто. Взял карандаш. Представьте, что это магнит. Этот конец назовем северным полюсом; второй — южным. Если взять второй такой же магнит, то разные полюса потянет друг к другу, как старого академика к юной леди. А одинаковые полюса будут отталкиваться. И так будет всегда.

Лиза строчила сценарии на любую тему: от проблем галактики до размножения пресноводных. Перезнакомилась с умами на Москве. Ей все было интересно. Перед командировкой в Болгарию выучила болгарский и турецкий. С болгарским пришлось почухаться: только кажется простым, а турецкий освоила быстро — одной группы с туркменским. А туркменский был ее первый язык: в эвакуации няня была туркменка — Лиза даже думала, что няня — мама. И школу заканчивала в Ашхабаде.

Она стала звездой киностудии, но этого ей было мало: собаку съела, но хвостом подавилась — надоело. Она хотела славы, не такой, конечно, как у Эрнста — мировой, но хотя бы в пределах Москвы.

Я от Лизы поплыл. Я не разглядывал ее, не любовался — мне это было необязательно. Меня интересовала ерунда: что ела на завтрак? как ходила за картошкой? что было в детстве?.. А вот в мою жизнь Лиза не погружалась: ей было неинтересно. Ее особенность — внешняя доброжелательность к людям без внимания к их жизни — настораживала. Ей были неважны сами люди, важно было — ее движение среди них. И любила она, в общем-то, только одного человека: Лизу Карамзину с ее отражениями в зеркалах, витринах, окнах, в дверях вагонов метро с надписью «Не прислоняться».

Я лип к ней, но замуж не звал. А она любила выходить замуж, правда, без задержки: в одну дверь войдет, из другой — муж в скором времени вылетает, ибо забота о нем в программу семейной жизни Лизы не входила.

Слово «любовь» я не применял. Да это была и не любовь. Другое. Я был прикован к Лизе, как галерный раб. Но чем раб может заинтересовать? С натугой вспомнил, что женщины любят, когда их ревнуют.

— Совсем дурак, — вздыхала Лиза. — Кому же еще давать, как не Эрнсту Неизвестному?.. Эх ты-ы, мал-дитя.

Как-то мы поругались, Лиза велела не звонить. У меня от отчаяния выпали волосы на затылке, образовав белоснежную полянку с пятак, в горле завелся ком. И тут судьба кинула мне спасательный круг: вместо критического диплома я написал «Смиренное кладбище». Позвонил Лизе — она уже забыла, что обижена: «Завтра прочтешь в Серебряном Бору».

Загорала она на нудистском пляже. Мне обнажаться не хотелось: хорош бы я был — чтец-декламатор без порток, остался в плавках. Она легла на живот, руки под подбородок, нога согнута в колене. Я читал, она кивала, — ей нравилось, хотя шершавую прозу, Шукшина, например, она не любила. Я краем глаза наблюдал за ее ногой: она мерно покачивалась туда-сюда, туда-сюда. Вдруг нога замерла.

— Чего?.. — напрягся я.

Лиза повернула ко мне кислую физиономию.

— Что с текстом?.. Энергия пропала. Слова пошли малохольные… В хорошей прозе все на виду, как на гинекологическом кресле. Мякину слушать не желаю. Подумай-поработай, потом дочитаешь.

Она встала, грациозно напоказ вбежала в реку и… вдруг заорала на всю акваторию. Вода возле ее ног покраснела. Она прыгала на одной ноге, в ступню другой вцепился здоровый огрызок разбитой бутылки. Я подхватил Лизу, стекло отвалилось: струйка крови била из ноги, как из пульверизатора…

Пока Лиза сращивала пришитую пятку, показываться мне не хотела. Ходила за ней Долли, давняя подруга. Заботливая, но невыносимая: она говорила. Всегда. Без перерыва. Ее муж, начальник автобазы, у которого Лиза чинила свой «ЗИМ», не вынес словоговорения жены — и стал с удовольствием глохнуть. Это спасло их от развода.

Представляю, как Долли хлопотала у Лизы на кухне:

— …лаврушечки сейчас положу, перчика, доведу до кипения, плотно за­крою крышечкой… Когда остынет, нужно поставить в холодильник. Ты слышишь?

— Да-да, — не слушая, кивает Лиза в комнате на диване. Она пишет роман.

— …Если не поставишь — прокиснет. Потом опять придется кипятить. Возникнет пенка. Пенку нужно снять шумовкой. У тебя есть шумовка?.. Такой половник… с дырочками…

— Да-да, — рассеянно роняет Лиза.

А мне названивала с претензией — за невнимание — Инна Иудовна. Упакованная балованная красавица с искусственным, как бы детским голосом, преподаватель немецкого в Инязе. Инна Иудовна раздражала меня жеманством, высокомерием, капризами и невысокими интересами. Я все собирался ее покинуть, но, во-первых, она была уж больно хороша: метр семьдесят пять, льняные волосы запрягала в косу до попы, а фиолетовые глаза светились даже ночью. А во-вторых, я балдел, когда она полным чином «Инна Иудовна» представлялась моим знакомым, — наблюдал за их реакцией. С Иудовной я был на «вы», что удерживало меня от грубостей.

По членскому билету Союза писателей, который выклянчивал у мамы, я водил ее в Центральный дом литераторов. Я еще не до конца промотал деньги, заработанные на кладбище, и мы забирались даже в дорогую утробу ЦДЛа — Дубовый зал: там горел камин, играл белый рояль.

В «Пестром кафе» я подвел ее к строгому Борису Абрамовичу Слуцкому.

— Познакомьтесь, пожалуйста.

— Инна Иудовна, — она гордо протянула мэтру пальцы, оседланные дорогими кольцами.

Слуцкий неодобрительно взглянул на кольца, но подыграл: щелкнул по-военному каблуками.

— Хм… Иудовна?.. Звучит гордо. Передавайте привет отцу. Безумству храбрых поем мы песню.

К Слуцкому со спины подошел маленький лысый человек, почти гном, в толстых очках-линзах, с палкой.

— Кому поем, Боренька?.. О-о!.. Зачем тебе, простому еврею, русская красавица, боярыня Морозова? Отдай — не греши.

— Какая боярыня? Это Инна Иу-удовна, — не отказал себе в удовольствии я, произнося сакраментальное отчество.

Человечек с почтением принял ее руку, приложил к прокуренным усам, и, откинув голову назад, произнес замогильным голосом:

— Подними-ите мне ве-еки!

— Дэзик, не шали, — нахмурился Слуцкий и представил гнома: — Давид Самойлов.

— Какой Самойлов? — встрепенулась Инна Иудовна нормальным голосом. — «Сороковые, роковые?..» Это вы?.. Мой папа считает это лучшим стихотворением о войне.

— Папа Иуда был на фронте?

— Под Сталинградом.

— Прошу за наш столик, — пригласил Самойлов.

Мне места не нашлось, я встал за стулом Инны Иудовны, через согнутую руку перекинул салфетку. Спустя четверть часа Инна Иудовна уже слабо ориентировалась в пространстве. Рука Самойлова неотступно лежала на ее колене.

— …после фронта папа оказался в неволе… — размыто тянула Инна Иудовна. — А сейчас он директор антикварного магазина на Арбате… Дэзик, прочтите что-нибудь… из последнего.

— Из последнего?.. Пожалуйста… «“Раз спросил макаку лось: «Как тебе покакалось?”» И ответила макака: «“Посмотри, какая кака!”» Кажется, получилось?

Инна Иудовна на знала, как реагировать. Ее спас случай. За соседним столиком вместе со стулом рухнул назад малозначительный поэт. Инну Иудовну больше стихотворения Самойлова поразило то, что никто его не стал поднимать.

— По-моему, нам пора, — шепнул я.

— Не-ет. Я остаюсь. Меня проводят. Дэзик, вы меня проводите?


Журнал "Знамя" 2021 г. № 4

https://magazines.gorky.media/znamia/2021/4/really.html

завтрак аристократа

Сергей Каледин Really? Рассказ (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2649072.html



Из фойе позвонил Лизе.

Я в первый раз был у нее. Книги, старинная, но ущербная мебель, на шифоньере китайская ваза с изогнутой красавицей, зачаленная за крючок к стене, чтоб не разбилась.

— Наследство от папеньки. Дорогущая, зараза. Как продать — не знаю, обманут, сволочи.

Лизе сняли бинты, она пересела с костылей на элегантную тросточку с белой костяной рукояткой — змея с разинутой пастью.

Лиза была в настроении — забралась на тахту, и я туда же…

— Рассказывай, — сказал я. — Какие дела?

— Матушка приезжала, переживает очень… Притвора. Болонка старая. У меня в молодости было подозрение на рак груди, я испугалась, а она: «У меня тоже сегодня ночью так зуб болел!»… Хирург, который мне пятку пришил, замуж зовет.

— А ты? — с напряжением спросил я.

— Напишу роман — подумаю.

…Мы бродили с Лизой по выползающей из ночи Москве, держась за руки — шерочка с машерочкой. Она глядела на дома, забыв про меня, думая о своем. Вдруг — раздражалась:

— Что вы все заладили: Пастернак да Пастернак… И другие ребята были: Багрицкий, Тихонов, Сельвинский… Правда, они, бедолаги, все прогнулись… А поди — не прогнись?.. Вот Сельвинский. Про старую Москву:

           На миг покрыл трамвайный звон шум улиц, Но под синей сеткой

           Рысак отмашет вымах свой, свой цокот музыкально-редкий.

           Навстречу просмердит обоз ассенизационных бочек —

           И снова, воя и стрекóча, пойдет механика колес…

— Под Пастернака катит, — заметил я.

— Так он всем дорогу перешел. Они просто талантливые, а он гений. Я в детстве тоже стихи писала. Прочла Пастернака —  бросила.

Откуда она так знала Москву? Одно дело — я, Москву знаю с закрытыми глазами. Так я и родился в самом центре: в Басманном и Уланском переулках. И всю школу прогулял в центре. А она практически в Туркмении до МГУ обреталась.

По наводке Лизы я покупал билеты в театр, мы ходили по выставкам. Когда я хаял абстракционистов, она резко тормозила меня: «Думаешь, Кандинский, Шагал, Пикассо нормально рисовать не умели?! Не вякни на людях — козлом прослывешь». Иногда украдкой я что-то записывал за Лизой — на ладони. Она морщилась: «Обо мне хоть слово напишешь — убью. Тоже мне Эккерман при Гете».

Однажды мы шли по улице Горького. Она была в каком-то ретроплатье, шелк посекся на плечах, полуметровые крылья черной шляпы с вуалью задевали прохожих. Сзади шли парни. Донесся восторженный громкий шепот: «Да кто ж… такую королеву?» Лиза обернулась, медленно подняла вуаль и томно проворковала: «К сожалению, такое же говно, как и вы».

Кладбищенские деньги мои скончались. Теперь я вставлял форточки. Изрезал у себя в Бескудникове все окна — наблатыкался, развесил объявления. Худо-бедно тридцатка в день набегала.

Мы колесили с Лизой на «ЗИМе» по Золотому кольцу и дальше. Добрались до Болдина. Там еще доживали несколько избенок из сказок Пушкина — крытых лубом. В Москву не рвались — ночевали в машине или в лесу. Наломаем лапника, кинем гуньку, подушки, одеяло — и беседы при ясной луне. 

— …У Йоко Оно с Джоном Ленноном, оказывается, разница в возрасте, как у нас с тобой: восемь лет — и ничего… — Лиза думала о чем-то своем. Я знал, о чем: почему замуж не зову?

— Да ну ее, профуру! Всех перессорила. Про Неизвестного расскажи?

— А что про него? Он в Америке. Капризный. Правда, гениальный. И память короткая. Только за мной дверь захлопнет — напрочь забывал: как будто перекладывал из перламутровой шкатулки с драгоценностями в фанэрную коробку с дешевой бижутерией.

— А Левитан? «Работают все радиостанции Советского Союза!..»

— Господь с тобой. Юрочка, кажется, помер. Юрочка прелесть. Глаза продерет, рот откроет: «Говорит Москва. В небе Покрышкин». А я, спросонья, радио ищу — звук выключить. Помню его голос с колыбели. В эвакуации в Ашхабаде я под чинарой ползала, а рядом репродуктор.

В скором времени я забеспокоился: что-то во мне происходило не то… Позвонил Фиме в Гагры. Фима велел сдать анализы. На Инну Иудовну я не грешил, к венерологу не пошел, интим с Лизой обходил стороной и сдуру — кто за язык тянул? — рассказал ей про незадачу.

Экуменические Боги!.. Я даже не предполагал, на какие децибелы она способна!.. И голос прорезался, как у хабалки.

— …Ты убил меня, сволочь! Мало мне пятки!.. Ты еще. Чем ты наградил меня на старости лет, ублюдок, — сифилисом, триппером, шанкром?!

— Это не сифиль, это простати-ит! — орал я. — Воспалилось — засорилось. Само пройдет. Ну, хочешь, к Фиме слетаем?

— Пошел твой Фима на хер! И ты туда же!

Уролог подтвердил простатит. Лиза моментально сменила гнев на милость.

А я ее вдруг… разлюбил. Сползло наваждение. И понял, что не просто так она на меня полканá спустила — был повод меня отодвинуть. Я ее раздражал своей инерционностью. Она-то все время развивалась, а я, в основном, топтался на месте. К тому же обидно не звал замуж.

Интим выбыл из нашего рациона, уступив место товариществу. Первым делом она отредактировала мой диплом, прошерстив его до последней точки. Это была ювелирная работа. Она не курочила текст, лишь слегка подкручивала гайку в словах, чуть-чуть, на одну вертку, чтоб не порвать резьбу; иногда, правда, резко меняла местами абзацы, периоды — тяжелый слог становился легким и ясным.



Жизнь накатывала на меня волны новых впечатлений, событий, встреч. Кроме того, меня стала раздражать безапелляционность Лизы, нетерпимость к чужому мнению. Моя лыжня сворачивала в сторону.

Но теперь ОНА заныривала в мою жизнь. Велела не бросать Инну Иудовну: мол, нашел новую тетку, поинтересней, а старую — на мыло? Это измена. А за измену вешают на рее. Я познакомил Лизу с Иудовной. Они спелись. В результате папа Иуда выгодно продал китайскую вазу с изогнутой женщиной.

Лиза хотела замуж. У меня в колоде был залежавшийся король, пожилой приятель еще по Пятницкому кладбищу Эдик — тогда он занимался гранитом для памятников.

Эдик, старый ковбой, мастер спорта по конкуру, в молодости очень желал больших денег. Кончил фармакологический факультет, устроился на фармакологическую фабрику и похитил молочную флягу с морфином. Верный покупатель привез чемодан денег. Простых и зеленых. Зеленые Эдик зарыл на черный день. А на обратном пути покупатель попал в аварию.

За флягу Эдик деньги казне вернул, но только — простые. Расстрельную — групповую статью ему не дали — умный: воровал в одиночку — но свою пятнашку огреб. В зоне жил королем — занимался конструкторской работой. Придумал автоматическую линию по выращиванию кроликов. Стал «Заслуженным изобретателем». Его носили на руках. Но досрочно, по двум третям, не вышел — больно уж лихой доход приносил тюрьме. Зато из лагеря уехал на законной новой «Волге» с шофером. Жил барином: в Звенигороде у него была конюшня для богатых.

Эдик ошалел от Лизы: не отходя от кассы, протянул ей супружескую руку и сделал подарок — вороного Басмача в белых чулках. Через месяц Басмач, завидев Лизу, радостно ржал, мотал башкой и бил точеной ногой пол в конюшне.

Лиза с наслаждением бездельничала. Впервые в жизни. Хозяйствовать не нужно — все делала прислуга. Лиза отложила роман, читала, вспомнила рисование, гоняла на Басмаче. Они вместе плавали в Москва-реке. По жаре Лиза спешивалась, раздевалась до купальника, шла по выбеленной пыльной дороге между полем и заливным лугом — загорала и думала, как жить дальше? Сейчас все прекрасно, сейчас перекур, тайм-аут, а — потом?.. Басмач, скучая, плелся сзади. Лиза вспоминала о нем: «Ба-ася-я!»

С Эдиком было уютно: легкий человек, без недостатков. Только Лиза рот откроет: «Ты не мог бы?..» Не дослушает: «Мог бы». «Есть ли у тебя?..» — «Есть». Да еще хохмил, по утрам вместо «Доброе утро»: «Первый, пошел». Но он был круто заточен на ПМЖ в Германии, а Лиза об эмиграции даже слушать не желала. И взамен себя через год предложила Эдику Инну Иудовну. А Иудовна давно хотела сделать ноги. Эдик повел красавицу-иудейку под венец, взял ее фамилию Ватник. Проблем с переездом в Германию при помощи папы Иуды — ветерана и «безродного космополита» — не было.

Лиза возвратилась на круги своя. Самое тяжкое — расставанье с конем. Басмач недовольно скосил на нее огромный человеческий глаз: «Зачем ты от меня уезжаешь?»

— Не смотри на меня так, Бася. — И уткнулась ему в морду.

В конюшню зашел Эдик.

— Та-ак… Плачем… Прекратили. Слушаем Эдуарда Иваныча. Басмач твой. Паспорт — на тебя. Новый хозяин — мой кореш. Басю беру на содержание. Приезжай, когда хочешь. Перестали плакать?

— Перестали, —  по-детски всхлипнула Лиза.

…Умер Высоцкий… Представить, что страна останется без него, никто не мог. Лиза оцепенела. Смотрела пустыми глазами сквозь меня. Я сдержанно изображал мужчину, но не выдержал: обнял ее — и мы плакали уже на пару.

— Я давно веду свой траурный список. Сначала на съемках разбился Урбанский. Потом погиб Цибульский. Но ты же не помнишь, ты был полу-маленький.



Я защитил диплом — «Смиренное кладбище» — и повел Лизу в ЦДЛ.

— Ты молодец, долбишь в одно место. Не отвлекаешься. Эрик говорил всегда: два дела одновременно хорошо делать невозможно. А я всегда хваталась за все — все получалось, а в результате?.. Гремят в копилке медяки, а в капитал не складываются. Одна надежда — на роман… А ты губешки не раскатывай: печатать «Кладбище» не будут. Пока не будут. Пиши впрок. — Лизе надоело ковыряться в костлявом карпе, отодвинула тарелку. — Но скоро коммунистам кирдык: поставят кол и выведут из класса. Я нюхом чую. Тогда напечатают. И я роман наконец закончу. Бедной Лизой быть не хочу и не буду.

Рояль заиграл «Бессаме…» Я потянул Лизу танцевать. Она положила мне голову на плечо. Мне стало жалко ее. Ну, и кто из нас мал-дитя?..

Коммунистам поставили кол. Страна зашаталась. Шуршали газеты. Журнал «Новый мир» решил печатать Стейнбека. У меня даже сохранилась синяя обложка с анонсом: «В следующем номере наш журнал начинает публикацию романа Джона Стейнбека «К востоку от Рая». Пер. Е. Карамзиной». Но не заладилось — теснили другие залежавшиеся. А меня «Новый мир» опубликовал. Мне было не по себе: вроде я выжал Лизу из очереди. А Лиза была довольна: подтвердился ее прогноз, а главное — она гнала свой роман к концу.

Советская власть скончалась. Следить за политикой, думать о ней было для Лизы западло, но посмотреть как за шеяку снесут Дзержинского с постамента — пошла.

И улетела в Америку. Собиралась на месяц, вернулась через год. Рассказы ее были нетуристические. Жила в Нью-Йорке с индусом. У индуса был бизнес — полудрагоценные камни. Лиза влюбилась в самоцветы, для удобства отношений выучила хинди — была для индуса находкой и жила бы с ним — мягким, заботливым, богатым — еще сто лет. Но индус был обременен многоступенчатой родней. Собираясь вместе, они жарили селедку. Дух ее был невыносим. Когда родня и селедка ее доставали, она сбегала в Гарлем к неграм, где была своей: пела с ними, плясала — оттягивалась.

Из «Индии» она приехала другой: ушла резкость, появилась мягкость, обтекаемость — непривычная мне женственность. Во мне даже торкнулось прежнее, почти позабытое чувство к ней… Я кинулся к ней с новостью: женился. Она лукаво поздравила. Реагировала странно, не доверяя русскому языку, переспросила: «Really?» Иноземное слово перекатывалось в ее горле — похожее на детское полоскание — really?

И, разбередив мой интерес: «В Америке нет соловьев, жаворонков, парного молока и черной смородины», не посплетничав толком, укатила на Урал, чтоб стать хозяйкой Медной горы — всерьез заняться каменьями. И для прочности вышла там замуж за каменного технолога.

Стала возить в Москву неподъемные баулы с полу-драгоценностями — шкатулками, ожерельями, серьгами-кольцами, дизайн которых выдумывала на Урале сама. Одну комнату в московской квартире превратила в мастерскую: струбцинки, тисочки, цанги, напильники, надфили, сверлильный станочек, паяльники, газовая горелка… Исправляла недочеты, поломки в украшениях. И торговала ими в ЦДЛе, в Доме журналистов, даже в Думу пробралась. Рассказывала, как бабы-депутатши торгуются: «А не потекут ли у меня уши от тяжести? Дороговато». В камни была влюблена, как в живое, рассказывала о них взахлеб: одни для приворота, другие от сглаза, третьи — от щитовидки. И несла эту пургу на голубом глазу. Для меня это было внове, но — неинтересно. Я ждал ее романа, как ворон крови.

Умерла мать Лизы. Лиза отсудила у последнего малолетнего отчима квартиру на Пречистенке, продала ее, купила «Мерседес», но с любимым «ЗИМом» не рассталась. Снаружи он был, как новый, а нутро износилось. Лиза поставила его на прикол в гараж. Про уральского мужа забыла: «Да разведусь как-нибудь другим разом».

И закончила, наконец, роман. Дала мне, а сама укатила на автобусе через всю Европу — от Москвы до Севильи.



…На даче я подмел пол, запалил камин березовыми полешками, сверху накидал мандариновых корок для запаха. «…Откупори шампанского бутылку и перечти “Женитьбу Фигаро”». Открыл бутылку с эксклюзивной «Изабеллой» — от Фимы. Налил в чашку. Нет, так дело не пойдет! Принес хрустальный бокал, протер, перелил. Иссиня-черные разводы «Изабеллы» остались на стенке чашки. Бесшумно горели дрова в камине, мандариново-березовый дух переплетался с винной амброзией… Я открыл долгожданную рукопись…

Это было фэнтези!.. Голимое фэнтези!.. Я залез взад-вперед, в середину, в конец, но фэнтези было везде… Длинноклювые разноцветные серафимиды летали по злому небу, приземляясь на Лысую гору, где вели непонятное толковище. В башку пришел зачин «Маразматической эклоги», которую давным-давно по пьянке сочинил мой школьный товарищ Костя Поповский: «Как в огромной синей тверди плыли две большие жерди…»

Я медленно сровнял листы, сложил рукопись в канцелярскую папку и завязал тесемки. Что же теперь делать?.. Что я скажу Лизе?..



Вернулась из Европ Лиза. Перевернутая, ошалелая от впечатлений.

— Что люди понаворотили!.. Какие мосты, какие туннели!.. Полированное шоссе через всю Европу — стакан не прольется!.. А в Севилье уже Африка жаром дышит — ее в подзорную трубу видно: арабы бегают. На что только люди способны! А у нас?.. Конь не валялся. И сбоку тоже: в Румынии видела, как бабка с сохой за конем по полю тащится… А мужики наши на заднем сиденье в трениках ханку всю дорогу лопали. Потом в Толедо мечей понакупали. Дово-ольные… Как тебе мой роман?

Я прокашлялся, настроил голос:

— Понимаешь… Я думал…

— Сереженька, не тяни кота за яши. Говори четко: не понравилось. Ты же писатель — не мямли. Не понравилось. Точка. На вкус, на цвет… Это все ерунда. Другие новости. У Эрнста выставка весной в Центре Помпиду. Он меня выставляет голую. Так и назвал — «Лиза обнаженная». Зовет на вернисаж. Слетаем в Париж? Поглядим на голую Лизу Карамзину. 

— Без обиды?.. Really?

— Really-really, Сереженька, не нуди.

Вечером я наконец заглянул в английский словарь. «Really»: действительно, в самом деле, вправду, впрямь.



Журнал "Знамя" 2021 г. № 4

https://magazines.gorky.media/znamia/2021/4/really.html