June 6th, 2021

завтрак аристократа

Наталья Михайлова, Музей А.С. Пушкина: «В нашей истории постоянно шел процесс не только освоения,

но и присвоения Пушкина»


Татьяна ФИЛИППОВА

04.06.2021

MIHAYLOVA-PRISLANNOE-1.jpg



Накануне Пушкинского дня «Культура» поговорила с главным научным сотрудником Музея А.С. Пушкина, академиком РАО, лауреатом Государственной премии РФ Натальей Михайловой.

— Наталья Ивановна, не удивительно ли, что Пушкин остается объединяющим символом при всех властях и в России, и в Советском Союзе. В 1937 году, который остался в народной памяти как год начала массовых репрессий, в СССР шли пышные торжества, приуроченные к столетию со дня смерти Пушкина. Так же торжественно чествовали эту дату и в русском зарубежье.

— Но в этот символ вкладывались разные понятия. Одно дело, когда Блок в 1921 году писал:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

И совсем другое дело — сталинский юбилей. Всегда, именно потому, что это очень значимая фигура в культуре и в сознании народа, шел процесс не просто освоения, но присвоения Пушкина. «Мой Пушкин», — сказала Цветаева. Но ведь и Николай I, когда, вступая на царство, вернул Пушкина из ссылки, сделал такой красивый жест, — он тоже сказал после встречи с поэтом: «Теперь он мой».

— И объявил, что теперь сам будет его цензором.

— Верховным цензором, да, что для Пушкина обернулось гнетом двойной цензуры. Когда сегодня исследователи занимаются Николаем I и даже его вкладом в культуру, они почему-то забывают, что, конечно же, Пушкина из ссылки он вернул, но до конца жизни с Пушкина не был снят тайный надзор, и полиция вскрывала его письма к жене, что для Пушкина, конечно, было неприемлемо.

И во все времена маятник качался в разные стороны. В советское время Пушкин был другом декабристов, революционером, атеистом, а потом маятник качнулся — и Пушкин стал воцерковленным человеком, монархистом, и вообще все в его жизни стало представляться совсем по-другому. Но я думаю, что истина не там и не там.

Помню такой замечательный эпизод из советской эпохи. Я шла по экспозиции, навстречу мне — сотрудница, — в музей пришел проверяющий из райкома партии, чтобы узнать, как у нас поставлена атеистическая работа. Я ей сказала: «Не волнуйся, иди и везде говори, что был надзор духовный, Пушкин писал в Одессе, что берет уроки атеизма, покажи обязательно автографы «Сказки о попе и работнике его Балде», которая при жизни Пушкина не печаталась, покажи первое издание и не забудь сообщить, что когда мы говорим о смерти Пушкина, то всегда приводим слова Николая I: «Карамзин жил и умер как ангел, а Пушкина мы едва заставили умереть по-христиански».

Проверяющий остался недоволен, и мы с секретарем парторганизации, очаровательной женщиной, главным хранителем Ниной Сергеевной Нечаевой, которой, к сожалению, сейчас уже нет, — пришли с ним беседовать. Я объясняю: «Вы поймите, Пушкин был крещен, он, конечно же, ходил в храм, так или иначе отмечал церковные праздники. Зрелый Пушкин обращается к молитвам, к Библии, к Евангелию, его волнуют такие ценностные категории, как свобода совести (для него это было очень важно) и философские проблемы жизни и смерти». Молодой человек заметил: «Знаете, а вот в музее Толстого атеистическая пропаганда поставлена лучше». Я не выдержала и сказала: «А в музее Горького с этим совсем хорошо».

Я думаю, что нам надо следовать истине, искать истину. Когда я работала над монографией «Пушкин и ораторская культура его времени», мое внимание привлек Святитель Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Мы знаем о диалоге Пушкина с митрополитом Филаретом, причиной которого стало пушкинское стихотворение, опубликованное впервые в альманахе «Северные цветы на 1830 год»:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

С этим пушкинским текстом митрополита Филарета познакомила его духовная дочь, близкий преданный друг Пушкина Елизавета Хитрово. Святитель откликнулся на пушкинское стихотворение, переиначив его текст: «Не напрасно, не случайно, жизнь от Бога нам дана». В свое время мне довелось обратить внимание на продолжение этого диалога.

Святитель Филарет был блистательный оратор, его речи вызывали слезы, их переписывали. Во время холеры 1830 года он говорил, что надобно «оставить забавы суетные, убивающие время, данное для делания добра». Святитель приветствовал Николая I, который приехал в холерную Москву. В своей речи церковный иерарх сказал, что его подвиг — это подвиг сердца. Эти мотивы есть и в стихотворении Пушкина «Герой», философском стихотворении, под которым он ставит дату приезда Николая I в холерную Москву. Пушкин вспоминает Наполеона, посетившего, согласно легенде, чумной госпиталь в Яффе, и восклицает:

Оставь герою сердце! Что же
Он будет без него? Тиран…

Это действительно очень интересный диалог. Когда мы открывали новую экспозицию «Пушкин и его эпоха», мы поместили портрет святителя Филарета в зале «Эпоха Пушкина». А потом в 2000 году открылась, наверное, самая дорогая для меня выставка: «Пушкин и Филарет, митрополит Московский и Коломенский». Она была уникальна и по материалу — к нам из Кремля прибыли венцы, которыми венчался Пушкин, и коронационное облачение Филарета, его посох, украшенный драгоценными камнями, а Всероссийский музей Пушкина прислал личные вещи поэта, жилет, цилиндр и трость. И это очень впечатляло, когда напротив коронационного облачения Филарета находились вещи Пушкина.

У Пушкина ведь есть замечательное стихотворение, посвященное Святителю Филарету:

В часы забав иль праздной скуки,
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой
Невольно звон я прерывал,
Когда твой голос величавый
Меня внезапно поражал.

В советское время иногда писали, что это дипломатическая уловка Пушкина, но на самом деле это не так, потому что в этом стихотворении Пушкин сумел создать потрясающе достоверный портрет первого церковного иерарха своей эпохи. Все это документируется воспоминаниями современников.

Сегодня для того, чтобы понимать тексты Пушкина, надо знать контекст его эпохи. У Пушкина есть стихотворение «Перед гробницею святой», имеется в виду гробница Кутузова. И там есть такие строки:

В твоем гробу восторг живет!
Он русский глас нам издает;
Он нам твердит о той године,
Когда народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине:
«Иди, спасай!» Ты встал — и спас...

Нам на лекции говорили, что это плохие стихи Пушкина. Но дело в том, что это цитата из речи митрополита Филарета.

Святитель Филарет произносил надгробную речь на отпевании Кутузова, она так тронула сердца современников, что некоторые держали ее рядом со своей кроватью, ее учили наизусть. Там есть слова о том, что дух Кутузова живет в его гробу и не перестает ходить над головами полков наших. Надо это знать.

В пушкиноведении давно определилось направление в изучении Пушкина в широком контексте истории, культуры, литературы и быта его времени, потому что многое в его произведениях сегодня мы просто не понимаем. Современники понимали. Почему столь пристально к этому направлению не обращались великие пушкинисты? Думается, что в их время знание пушкинской эпохи еще не было утрачено. А теперь, конечно, всем этим надо заниматься.

— Наверное, вы, как исследователь, сделали немало открытий в пушкинских текстах.

— Мои любимые находки — это два имени, расшифрованные мной в романе «Евгений Онегин» и вошедшие в «Онегинскую энциклопедию». Посыл для выявления этих имен был такой. Дело в том, что со школьных лет я восхищаюсь периодической таблицей Менделеева. Это гениальная система, которая позволила в дальнейшем в пустые клеточки вставить новые элементы. Так вот для меня «Евгений Онегин» — тоже система. Там действуют свои системные законы.

Когда Пушкин описывает бал Лариных, он дает гостям, которые туда приезжают, говорящие фамилии. Скотинины — это фонвизинские персонажи, Буянов — персонаж поэмы Василия Львовича Пушкина «Опасный сосед». Сами за себя говорят имена Пустякова и Петушкова. Не есть не такие очевидные фигуры. Вот приехал со своей супругою дородной Панфил Харликов. Панфил — имя греческое, означает «всеми любимый». А что значит Харликов? Я считала, что если все имена говорящие, то это тоже должно что-то значить. Открыла толковый словарь Даля, друга Пушкина, и прочитала там: «харлить» — значит «жилить, отнимать неправдой чужое добро». Значит, к Лариным приехал «всем милый» жила, который отнимает чужое добро. Приехал и «отставной советник Флянов, тяжелый сплетник, старый плут, обжора, взяточник и шут». Флянов — что такое? Открываю толковый словарь Даля — ничего нет. Быть такого не может! Если у Пушкина так написано, что-то это значит. Дальше я соображаю, что кроме русского языка Пушкин замечательно знал французский. А по-французски Fla neur — это прогуливаться, бездельничать, фланировать. Значит, приехал отставной советник, бездельник Флянов, тяжелый сплетник. Все достроилось.

Заметим, присвоение Пушкина происходит и сейчас. Когда в пандемию на его портреты надевают маски, говорят о самоизоляции Пушкина в Болдине, это попытка в очередной раз присвоить поэта. Никакой самоизоляции в Болдине не было, это Пушкина изолировали, и он пытался из изоляции выбраться.

Поэта почитают, и это замечательно, но мне бы хотелось, чтобы его не только почитали, но и читали. Недавно мне выпала тяжелая участь — надо было для Временника Пушкинской комиссии написать некролог Виктору Семеновичу Листову, был такой известный пушкинист. Так вот его всегда волновало, что с 80-х годов интерес исследователей и читателей в значительной степени был ориентирован на бытовую сторону жизни Пушкина. Хотелось бы, чтобы на первом месте был Пушкин-художник, Пушкин-историк, Пушкин-философ. На мой взгляд, это очень важно.

— У вас как читателя есть любимое пушкинское стихотворение?

— У меня есть любимая поэма — «Медный всадник». Это высочайшее мастерство, у меня просто слезы на глаза навертываются, когда я читаю или слышу:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо как Россия,

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия;

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

Я уже не говорю о значимости темы, она вызывает много споров. Как-то на Болдинской конференции, когда говорили о трагедии Евгения и о значимости Петра, я позволила себе пошутить и сказала, что знаю, как определить поэму «Медный всадник». Определить ее можно так: и Петр прав, и Евгения жалко.

— Когда появилась первая повесть Достоевского, Некрасов, прочитавший ее в рукописи, сказал Белинскому, что «новый Гоголь родился». Но за двести лет ни разу не было попытки объявить кого-либо «новым Пушкиным».

— В девятнадцатом веке пушкинская поэтическая традиция продолжалась, это и Лермонтов, который во многом стал наследником Пушкина, и в стихах, и в прозе, и Тютчев, который печатался еще в пушкинском «Современнике», и Фет, можно называть много имен. Второй Пушкин, честно говоря, просто не нужен, так же как не нужен второй Достоевский, второй Гоголь, избави Бог. Гоголь, кстати, тоже наследник Пушкина. Хотя и до Гоголя писали о маленьком человеке, крестьянки тоже любить умеют, но вот пушкинский «Станционный смотритель» стал предшественником гоголевских героев. Пушкина справедливо называют основоположником великой русской классической литературы.

— Пушкина называют еще и создателем русского литературного языка, так что мы все в какой-то степени его наследники.

— Что касается русского языка, мне очень грустно, когда я еду по Москве, и некоторые вывески, написанные на иностранном языке, я уже не понимаю. Зачем писать «Кофехауз», когда это просто кофейня? А то, что сделал Пушкин для русского языка, замечательно. Но это, наверное, очень длинный разговор, потому что надо бы вспомнить и о том, как Карамзин и писатели его круга вводили новые темы в русскую литературу, описывали чувства высокообразованного дворянина. Для того чтобы передать эти чувства, в русском языке не было необходимых слов, и тогда Карамзин создал эти слова по образцу французских и ввел их в русский язык. Мы же с вами не задумываемся над тем, что таких слов, как влияние, трогательный, интересный, в русском языке не было. Противником Карамзинского реформирования языка был адмирал Шишков — я отношусь к нему с глубоким уважением, это человек, который был достойным воином и по справедливости заслужил слова Пушкина:

Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа,
Он славен славою двенадцатого года.

Во время войны Шишков писал царские манифесты, и эти манифесты, по свидетельству одного из современников, «электрически действовали на всю Россию». Это действительно памятники ораторского искусства, прекрасные памятники. Мне адмирал Шишков мил еще и тем, что был детским писателем, и его стихи лепетали деточки во всех домах.

Одно из его детских стихотворений отразилось и в «Евгении Онегине». «Ягненок был резов, ягненка мать журила». Помните, в Пушкинском романе «ребенок был резов, но мил», и месье Лабе слегка бранил его за шалости.

Пушкин включил в литературный язык все регистры, в том числе просторечия, — не случайно он говорил, что русскому языку нужно учиться у московских просвирен. То есть он соединил все богатство русского языка, но сгармонировал это богатство.

Были замечательные критики и писатели, писавшие о значении Пушкина для России, не только Аполлон Григорьев, которого мы цитируем, говоря, что «Пушкин — наше все», и не только Достоевский с его «Пушкинской речью», хотя мне кажется, что она интересна в первую очередь тем, что это Достоевский, и мы проецируем сказанное на его великие романы.

Островский замечательно сказал, что Пушкиным восхищались и умнели, восхищаются и умнеют, что через Пушкина может поумнеть всякий, кто может поумнеть. И это тоже очень важно. Не только чувство красоты и гармонии, но и глубокие мысли. О жизни, о человеке, о ценностях, которые незыблемы. А еще феноменальность Пушкина в том, что в нашем сознании она неотделима от его личности и от его судьбы. Это удивительный человек, который был очень искренним и в любви, и в дружбе, и был верным в дружбе. Так что нам очень повезло, что он у нас есть.

— Гоголь считал, что Пушкин — это русский человек в развитии, что таким, как он, русский человек будет лет через двести. Но вот прошли эти двести лет, а русский человек не приблизился к Пушкину. Напротив, отдалился, и не всегда понимает пушкинские строки.

— Будем считать, что Гоголь погорячился. Гений всегда единственный. В конце нашей беседы расскажу вам одну историю.

Я действительный член Академии образования. Пару лет назад мой коллега решил обратиться к дамам-академикам, чтобы они рассказали о своем пути в науку, и издал сборник под названием «Родная душа». Мне, как всегда, было некогда, и я дала туда свой рассказ, который называется «Странное происшествие на Старой Басманной». Понятно, что такой рассказ могла написать только я, потому что речь шла о музее Василия Львовича Пушкина, который я создавала в его доме на Басманной. Краткое содержание такое. Осень, ночь, мне звонят на мобильный телефон домой из музея Василия Львовича: «У нас ЧП — отключили электричество и сигнализация не работает». Я вызываю такси и в ночи еду на Старую Басманную. Примерно за два дома машина заглохла, я под зонтом иду в знакомые ворота, ищу дверь — а ее нет. Я начинаю стучать в стену, с противоположной стороны открывается дверь, и там стоит мужик в исподнем со свечкой в руке: «Чего надо?» Я решительно его отпихиваю и иду в прихожую, а там все другое — нет нашей мебели красного дерева, стоит какой-то сундук с шинелькой, дрова лежат. Я иду дальше, в залу. Там тоже другая мебель, другие картинки, стоит стол-сороконожка, мужик кричит: «Куда прешь!»

Раздаются шаги, из гостиной выходит в халате, со свечкой в руках человек, которого я мгновенно узнаю по его портретам. «Что здесь происходит?» Я говорю: «Василий Львович, я не понимаю, я позвонила в дом-музей…» — «Тут никакого музея нет, я снимаю этот дом, и вообще что значит — вы позвонили?» — «Василий Львович, какой год сейчас?» — «Вестимо, двадцать шестой».

Тут из другой двери выходит его племянник, тоже со свечкой, и говорит: «Дядя, что здесь происходит?» — «Да вот, мон ами, говорят, что в двадцать первом веке здесь музей будет». Смеются. Решают со мной поужинать, и начинается увлекательный разговор. Меня интересуют белые пятна в пушкиноведении, а их интересует двадцать первый век. Оказалось, что мне, филологу, очень трудно объяснить, что такое электричество, самолет, машина, не говоря уже про интернет. Я говорю: «Александр Сергеевич, вы же писали: «Под водой пророем дерзостные своды», вот мы прорыли под землей, и поезда ходят, развозят людей». О поэзии идет разговор, Пушкину очень нравится молодой Бродский. Василий Львович умиляется дамам-поэтессам и спрашивает, что теперь носят. Потом спрашивает меня, я-то кто? Я говорю, что я доктор наук, профессор, академик, читаю лекции по девятнадцатому веку. Мне на это объясняют, что дамы лекций не читают, потом укладывают меня спать в кабинете.

Утром открываю глаза, думаю, что это сон. Но за окном девятнадцатый век, разносчики, извозчики. Звоню в колокольчик, прошу камердинера Игнатия заложить мне экипаж.

Доехали до Елоховского собора, я вылезаю, прошу меня подождать. Заворачиваю за угол — а там метро «Бауманская». Стою и думаю: что же мне делать? Вернуться в двадцать первый век или в дом Василия Львовича, где мне было так хорошо и интересно?

— Решили вернуться к нам, в наше беспокойное время.

— Что делать, там ведь дамам нельзя преподавать и заниматься научной работой. И кафедра в университете занята профессором Мерзляковым.



завтрак аристократа

Жан-Филипп Жаккар «В России каждый день рождается поэт»

Беседовала Лилия Газизова


Жан-Филипп Жаккар – доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой русской литературы Женевского университета, переводчик. Окончил филологический факультет Женевского университета по специальностям «Русская литература» и «Французская литература». Стажировался в Ленинградском университете. Автор книг «Даниил Хармс и конец русского авангарда» (СПб.: Академический проект, 1995), «Литература как таковая. От Набокова к Пушкину» (М.: НЛО, 2011).



Лилия Газизова – поэт, переводчик, эссеист. Окончила Казанский медицинский институт и Московский литературный институт имени А.М. Горького. Шесть лет работала детским врачом, ныне преподает русскую литературу в университете Эрджиэс (Кайсери, Турция). Автор пятнадцати книг стихов, изданных в России, Европе и США. Лауреат нескольких литературных премий. Публикации в журналах «Новый мир», «Знамя», «Иностранная литература», «Новый журнал», «Интерпоэзия» и др.



Русская литература начала привлекать внимание западных интеллектуалов еще в XVIII веке. Дидро сделал «Роспись русских книг», которую составил прежде всего для себя. В 1768 году в лейпцигском журнале Neue Bibliothek der schőnen Wissenschaften und freien Kűnste появилась публикация неизвестного автора, которая называлась «Известие о некоторых русских писателях». А немец Иоганн Готфрид Рихтер, который в 1782–1804 годах жил в России, издает в Лейпциге при содействии Николая Карамзина журнал Russische Miszellen («Русская смесь»), в котором публикуются переводы русских произведений, описываются русские традиции и исторические события.

В начале XIX века в Германии, Англии и Франции появляются переводные антологии русской поэзии. Первенство в освоении русского литературного опыта принадлежало Германии, что легко объясняется академическими связями, которые стали складываться между двумя странами еще с петровских времен.

Первое упоминание о «солнце русской поэзии» в европейской прессе появилось в 1821 году. Во французском журнале «Ревю ансиклопедик» была опубликована положительная рецензия на поэму Александра Пушкина «Руслан и Людмила». Впоследствии интерес к русской литературе проснулся в Швейцарии, Америке, и началось ее победное шествие по всему миру.

В ХХ веке в университетах появляются кафедры славистики, на которых изучается в ряду других славянских литератур и русская литература. Особенно бурный рост этих кафедр наблюдался в годы обострения отношений с СССР. Видимо, предполагалось, что изучение врага нужно начинать с его культуры.

В 1990-е годы после некоторого всплеска, связанного с перестройкой, интерес к русской литературе повсеместно падает. Сегодня, по отзывам некоторых специалистов, приоритет в изучении русской литературы за рубежом сохраняется за Федором Достоевским и Александром Пушкиным, а также за русским модернизмом и современными писателями, лауреатами литературных премий.

Особое место в ряду изучения русской литературы в наше время принадлежит кафедре русской литературы Женевского университета. Долгие годы ею заведовал историк литературы и славист, многими нитями своей жизни связанный с Россией, – Жорж Нива.

Сегодня кафедру возглавляет известный литературовед, специалист по творчеству Даниила Хармса, российскому андеграунду и неофициальной литературе Ленинграда 60–80-х годов профессор Жан-Филипп Жаккар, беседу с которым мы предлагаем вниманию наших читателей.

Лилия Газизова



   – Уважаемый Жан-Филипп, спасибо за то, что нашли время побеседовать со мной. Итак, поэзия сегодня. Насколько она необходима человеку? Какое место поэзия занимает в жизни европейца-интеллектуала и, в частности, в вашей жизни?

– Поэзия для меня – как музыка. Без нее нельзя жить. Место поэзии сегодня в обществе? Я думаю, что оно минимально. В конце XIX, начале XX века литература занимала огромное пространство. Может быть, все зависит от того, что меньше людей сейчас пишут на Западе. Может быть, нет крупных поэтов. Нет Бодлеров или Верленов. В России поэзия занимает большое место до сих пор. Мне кажется, в России каждый день рождается поэт. Возможно, этому способствует романтика, которой нет у нас? Многие русские писатели жаловались на практичность и бюргерство Запада, когда приезжали в Европу.

В 60-е годы в советской России поэты читали стихи на стадионах. Мне это представляется аномалией. Все-таки поэзия нуждается в камерных залах – библиотеках, музейных залах, студенческих аудиториях, и она вернулась туда. Но сейчас в России все жалуются, что в стране не читают! И поэзию в том числе. Судя по вашим словам, в Европе ситуация еще хуже?

– Конечно. Но в новой России переняли у Запада меркантильность, которой не было раньше. Отсутствие меркантильности – один из немногих плюсов советского режима. Люди свободно передвигались в тех маленьких пространствах, которые государство оставляло своим гражданам. А сегодня все сильно изменилось. Но у меня в России есть друзья-поэты, и они все время что-то организуют, какие-то вечера, выставки. Здесь это тоже присутствует, но несколько иначе. Мало мест, где читают стихи. У вас устной поэзии намного больше. Европейская поэзия более интеллектуальная, постмодернизм все разрушил. А у вас есть метрика, которую можно слушать как музыку, даже если ничего не понимаешь. И вот это очень важный момент.

Да, русские поэты любят выступать перед публикой.

– Преподаватели жалуются, что студенты не читают. На самом деле, конечно, читают, но мало. Я замечаю, что преподаватели не преподают поэзию, потому что это просто не идет. И даже во французском отделении у нас мало поэзии. Они читают романы, изучают технику романа, различные структурные проблемы, а поэзия немножко… сбоку.

С какого автора началась для вас русская поэзия?

– Когда я не знал русского, это были не самые сложные авторы. Не Андрей Белый, а, скорее, Блок, Ахматова. Ну и Пушкин, конечно, Лермонтов. Это были первые поэты, которых я читал в переводе.

А какое стихотворение на русском языке вы можете назвать любимым, близким, трогающим до глубины души?

– Меня трогает то, что связано с моей жизнью. «Я вернулся в мой город, знакомый до слез» – это я не могу без мурашек слушать или про себя читать, потому что люблю Петербург… «Реквием» Ахматовой – когда я читаю или слушаю, особенно «Вступление», или «Посвящение», или «Эпилоги», – это потрясает. Ну и, конечно, очень многие стихотворения Пушкина меня трогают. И Лермонтова тоже. Ну и кое-что из модернизма. Например, может быть, вы знаете стихотворение Введенского: «Мне жалко, что я не зверь, бегающий по синей дорожке…» Но это тоже связано с ситуацией. Во-первых, обэриуты – это «мои» авторы; во-вторых, я очень высоко ценю Введенского. Это стихотворение я слушал в исполнении любимого друга – актера Гвоздицкого, который умер уже давно. У Тарковского есть стихотворение: «Вот и лето прошло, словно и не бывало. На пригреве тепло. Только этого мало». Оно звучит в «Сталкере» Тарковского. Я не понимал эти стихи, но видел титры, и то, как читают эти строки, действовало всегда очень сильно.

– Когда вы приехали в Ленинград изучать Хармса, то вынуждены были указывать везде, что изучаете российскую поэзию 20–30-х годов. Имя Хармса могло стать причиной отказа в предоставлении вам необходимых материалов. Меня потряс тот факт, что в Государственной Публичной библиотеке вы переписали от руки всю его прозу, включая письма, истратив на это 50 тетрадей и уйму времени. Вы были молодым человеком, вокруг кипела жизнь, а вы сидели в библиотеке и переписывали. Знаю, как было сложно добывать визу, и когда она заканчивалась, приходилось ее продлевать весьма изобретательными способами… Я читала об этом как некий детективный сюжет. Так вот, Хармс. Вы сейчас главный его переводчик на французский язык. Вы переводите его прозу. Поэзию, как признались в одном интервью, не переводите. Наверное, переводить стихи Хармса действительно сложно. Помню, во времена моего студенчества Хармс был необычайно популярен. И вообще, прошло ведь уже почти сто лет, а этот автор удивительно актуален. В чем его загадка? Почему он настолько живой? Многие поэты Серебряного века, которых мы любим, которые пережили Хармса, – они покрылись слоем пыли… А Хармс не стареет. В чем дело?

– Дело в том, что за этими маленькими текстами, абсурдными и смешными, стоят универсальные проблемы, которые касаются всех. И поэтому Хармс актуален и в России, и у нас, что самое удивительное. Он описывал то, что происходило в стране: коммунальные квартиры, очереди, насилие… Ильф и Петров – это тоже потрясающе смешно до сих пор. Но они писали о ситуации 20-х годов XX века. Это все-таки в прошлом, да? А Хармс – это сегодня. И за этим кроется философия экзистенциализма. Это то же, что и Камю на Западе. Это страх перед присутствием человека в мире. Это бывает всегда, во все времена и во всех географических пространствах. Внезапный ужас перед жизнью. Место маленького человека в этом мире. И – проблема молчания Бога, как пишет Камю. Человек, который хочет получить какие-то ответы, не получает их. И это рождается как раз в 30-е годы, когда европейская культура выходит из разных авангардов и впадает в депрессию. Когда готовится война, набирает силу фашизм. После чего был абсурд, театр абсурда и так далее. Но это продолжение, а Хармс – предшественник этого.

– Теперь у меня к вам специальный вопрос от Олега Лекманова. Он спрашивает: считаете ли вы, что найден филологический метод, помогающий понимать произведения обэриутов – Хармса и, особенно, Введенского?

Я не думаю, что существует какой-то один метод. Каждый читает, как он хочет, как он ощущает. Метод изучения и метод преподавания – это разные вещи. Я вырос на структурализме. И все эти модные новые социологические, этнографические методы… я их оставляю другим. Они мне кажутся регрессом, потому что далеки от текста. Потому что главный метод – это войти в текст. Это то, что было у меня с Хармсом, с обэриутами. Когда я начал их читать, я ничего не понимал, но мне это ужасно понравилось. Я думаю, что надо читать и перечитывать, тогда что-то найдешь – например, какие-то отзвуки другого поэта. Это Олег Лекманов как раз хорошо делает, потому что он очень эрудирован и умеет собирать детали в единую картину.

– Я бы хотела упомянуть для наших читателей вашу книгу «Даниил Хармс и конец русского авангарда». Возможно, кому-то захочется познакомиться с вашими идеями. А какие еще фигуры поэтического русского авангарда вам близки? Кого вы считаете необходимым рассматривать рядом с Хармсом?

Велимир Хлебников… Он мне видится одной из ключевых фигур XX века, с исторической, социальной и литературной точек зрения. Его поэзия – совершенно особый мир, войти в него очень трудно. Но его стихи мне нравятся, даже когда я их не понимаю. Не то чтобы я обожал Маяковского, но считаю его тоже крупной фигурой, которую незаслуженно выбросили вместе с советским режимом.

– Мне не кажется, что его выбросили…

– В некоторых антологиях XX века нет Маяковского… В девяностые годы считалось, что мы избавились от советского режима. И вместе с ним избавились от Маяковского. Ранний Маяковский меня потрясает, потому что это совершенно уникальный язык. Он действительно крупный поэт. Я немного занимался Туфановым. Он, конечно, скорее, графоман, но исторически важен для Хармса. И для Введенского. Потому что он был носителем «зауми» в середине 20-х. Мне кажется, что Терентьев намного интересней как «заумник» в эти годы, и он мне очень нравится. И, конечно, Введенский. Считаю его крупной фигурой, которая остается несколько в тени, потому что он не оставил такую привлекательную прозу, как Хармс.

Может быть, подлинное прочтение и слава Введенского, пусть и посмертная, еще впереди…

Да, его имя безусловно останется в литературе. И это еще вопрос, кого из них будут больше читать. Не изучать, а читать. Через 50 лет.

– В России в последнее время в жизни литературного сообщества заметную роль играют социальные сети, в первую очередь Фейсбук. В нем разгораются нешуточные дискуссии. Писатели приобрели свободную площадку, где можно открыто дискутировать о чем угодно. И, что самое главное, мгновенно получать отклик. И вот один известный литературовед вывесил пост о том, что, по его мнению, главный поэт XX века Александр Блок. И когда я спросила его, могу ли я это озвучить в разговоре с вами, он ответил, что написал это под настроение, что это не литературоведческая статья, что, конечно, рядом стоят фигуры Ахматовой, Мандельштама, Кузмина, Пастернака, и так далее, и так далее. То есть, безусловно, устанавливать иерархии и назначать кого-то главным поэтом XX века на полном серьезе было бы странно. Но, с другой стороны, порассуждать, мне кажется, можно, потому что такие, казалось бы, не очень профессиональные разговоры могут вывести к очень интересным открытиям. Я, например, соглашусь, что поэт, который по своему масштабу равен XX веку, – это Александр Блок. Потому что в нем удивительным образом сидит и XIX век – он многое взял оттуда, там даже Пушкин есть. И, с другой стороны, он, ушедший раньше своих гениальных современников, в 21-м году, обозначил в своем творчестве то, что будет в 30-е годы, и в 40-е, и в 50-е. Я не перечисляю страшные катаклизмы советской и российской истории, но такое ощущение, что в его поэзии уже все есть. Что вы думаете по этому поводу?

– Я думаю, что вы правы: Блок несет в себе всю поэзию XX века. Но я не люблю иерархий. Я бы оставил особое место за Мандельштамом. Все-таки он одна из самых крупных фигур XX века.

– Есть такой шуточный тест, который приписывается Ахматовой. Он на первый взгляд несерьезный, но позволяет в разговоре с человеком узнать: свой или не свой? Там четыре вопроса: Толстой или Достоевский? Кошка или собака? Кофе или чай? Мандельштам или Пастернак?

Я за Достоевского и за кофе. Кошка или собака… все равно. Пастернак или Мандельштам? Для меня, конечно, Мандельштам. Мне никогда не удавалось проникнуть в поэзию Пастернака. А Мандельштам вошел в меня сразу. Хотя он такой же сложный. Сложнее даже, я бы сказал, чем Пастернак. Мне мешает какая-то искусственность у Пастернака, которой абсолютно нет у Мандельштама. Когда я стажировался в России и занимался Хармсом, я встретился с человеком, который был абсолютно без ума от Мандельштама и знал его всего наизусть. Мы очень часто сидели, разговаривали о поэзии, и он мне читал Мандельштама: «Возьми на радость из моих ладоней…» Очень хорошо читал, и я влюбился тогда в Мандельштама, ничего не понимая, просто идя вслед за музыкой. И до сих пор полагаю, что поэзия столь же необходима, как музыка. С этой точки зрения, конечно, Мандельштам для меня стоит очень высоко.

– И для меня – высоко. Он начался для меня в 18 лет стихотворением «Дано мне тело – что мне делать с ним…». Оно написано Мандельштамом в те же 18. Несколько лет назад, когда у Осипа Эмильевича был юбилей, «Новый мир» объявил конкурс эссе, посвященный этой дате. И я написала о том, как восприняла тогда, в юности, это стихотворение. С этим эссе я вошла в число победителей, оно напечатано в «Новом мире».

– К четырем ахматовским вопросам можно прибавить еще один: Ахматова или Цветаева? Цветаева меня привлекала больше. Ахматова была для меня никем, когда мне было 20. Я очень увлекался авангардом, а это в моем представлении были просто девичьи стишки. Потом, с возрастом, я стал любить Ахматову все больше и больше. «Реквием», «Поэма без героя» – это уже другая поэзия. А потом смотришь на ранние ее стихи совершенно по-другому. И с романами то же самое. «Войну и мир» читал в 18–19 лет. Скучновато было. А перечитал в 40 лет – и был в шоке, насколько это хорошо. Достоевского я читаю, наверное, больше других, потому что разбираем со студентами «Преступление и наказание», «Идиота». И каждый раз, когда ты его читаешь, это совершенно другое произведение. Вот это, наверное, и есть гений – когда произведение можно перечитывать в разные периоды жизни и каждый раз открывать в нем новое для себя.

– Вы, конечно, знаете, что в России до сих пор существуют два непримиримых лагеря: приверженцы классической, традиционалистской поэзии, которые считают, что силлаботоника – это всё, и другие, которые пишут свободным стихом и нарушают все существующие границы. Хотя, наверное, границ в поэзии вообще не должно быть. Это очень странно, смешно и неправильно. А как вы относитесь к верлибру – русскому, французскому, любому?

– Это дискуссионный вопрос. Верлибр у нас возобладал в конце XIX века, после падения александрийского стиха. Но дело в том, что французская поэзия – это александрийский стих. Все знают, что татата-татата-татата-татата – это стихотворение классическое. Пушкин писал: «Четырехстопный ямб мне надоел». Но силлаботонический стих интересен как раз тем, что его можно нарушать. И то, что происходило в начале XX века, – это просто возможность играть. В поэзии много игры, в ней ее богатство. Но я совершенно согласен с вами: можно найти богатство в других формах, словах, в ином графическом рисунке… Вместе с тем, я наблюдаю у нас в поэзии меньше поэтичности. Это тоже влияние постмодернизма, и это игра интеллектуальная. То, что существует на уровне звука, уже словно и не принимается в расчет. Это потеря для поэзии. В том числе и для русской.

– Среди своих учителей вы называете две Жоржа Нива и Шимона Маркиша. И тот, и другой такие глыбы, что каждый из них заслуживает отдельного разговора. Во многих интервью вы говорите о них с благодарностью и нежностью. А вы можете выделить главное, что вам дали Жорж Нива и Шимон Маркиш? То, что вы в себе храните, развиваете и стремитесь передать своим ученикам?

Они были профессорами нашей кафедры. Нива сегодня выступает на темы диссидентства и русской культуры, но тогда он был литературен, близок к своему первому предмету: Андрей Белый, символизм. Я как раз интересовался авангардом во французской литературе и в Европе вообще. И поэтому он предложил мне Хармса, хотя это абсолютно не его писатель. Что до Маркиша, то он ненавидел Хармса. Но он был человек с душой. И эрудит. Это единственный человек, отвечавший на все вопросы по Салтыкову-Щедрину, которого он очень любил. Да и на все вопросы вообще!

– А что сегодня отличает кафедру русского языка и литературы Женевского университета от подобных кафедр в мире?

– У нас нет специалистов-преподавателей по отдельным векам и темам. Мы все генералисты. Мы знаем всё (смеется). Мы преподаем всё, от «Слова о полку Игореве» до Пригова. А наука — уже личное дело. Есть возможность получать гранты на проекты: русская эмиграция, футуризм, ленинградская культура… Например, поэтический андеграунд Ленинграда – это уже мои личные интересы, не кафедры. Что нас отличает от других кафедр? Во-первых, у нас французская система, то есть не славистика, а русистика. В Лозанне то же самое. В немецкой части Швейцарии – славистика: не только русская, но и сербохорватская, польская и другие литературы. Во-вторых, у нас есть кафедра истории России, которой нет у них. Это наша «фишка».

– А вот на аналогичной кафедре моего турецкого университета нет курса истории. Турецкие студенты плохо знают историю мира, не только России. И когда я приступаю к ведению курса русской литературы, например, XVIII века, то начинаю с важнейших мировых событий той эпохи, чтобы показать исторический контекст. Ваши студенты сегодня – какие они и откуда?

– Они отовсюду. Русские тоже есть. Процент не назову, он каждый год меняется. Есть студенты из русских семей, живущие в Женеве. Даже был студент, который говорил чисто, без акцента, но не мог писать, буквы не знал. Удивительный случай. Что с ним делать? Легче с начинающими, чем с ним. Женева такой город, где швейцарцев мало. В нашем университете 40% студентов иностранцы.

– Сколько студентов сегодня изучают у вас на кафедре русскую литературу?

– Около 60. Беда в том, что, если бакалавриат идет довольно хорошо, то магистратура уже на грани закрытия. Мало записываются, и это большая беда. Таков интерес к литературе вообще, к языку, к стране… На самом деле в Швейцарии меньше всего русофобии: нейтральность помогает. Просто студенты считают, что наша кафедра не дает профессии. Хотя это не так. Но главная причина спада, который наблюдается во всех областях, – это болонская реформа образования. И это уничтожает нашу кафедру, потому что студенты долго учатся на начальной стадии, изучая язык. И начинают серьезно, академически заниматься только на третьем курсе, кода уже завершают бакалавриат.

– Да, это печально. А вот в Турции сейчас, на мой взгляд, подъем. В нашем университете на русском отделении около 500 студентов. У нас много работы.

– Хоть 10 процентов отправьте к нам, будем счастливы! Будем надеяться, что ситуация, в целом, выправится.

– Будем надеяться. Последний вопрос. Считается, что процент людей, которые любят поэзию, читают поэзию, понимают поэзию, – величина постоянная. Да, было время, когда поэзия была больше, чем поэзия. И это было ненормально. Потом «маятник, качнувшись вправо, качнулся влево»… Как вы думаете, что будет происходить с поэзией?

– Я думаю, все будет хорошо. Потому что без поэзии нельзя. Это же музыка. А музыка была еще у первобытных людей. Пока человек жив, пока мы не уступим место роботам – будет поэзия. Будут мечтатели. Я по природе своей большой оптимист. Но в наши дни оптимист немного подавлен, потому что обстоятельства в мире ужасающие, на самом деле. И с этой точки зрения культура и поэзия – единственная защита в эпоху глобализации. В тот день, когда они исчезнут, исчезнет и человечество. Так что это, конечно, важней, чем всякие технологии и смартфоны с тысячами аппликаций. Могу привести обнадеживающие факты. Например, «поэтические вечера», которые я устраивал в нашем университете и на которые стали приходить студенты. Один студент грузинского происхождения читал на грузинском стихотворение, которое он очень любит. А на прошлом семестре один из наших студентов организовал вечер поэзии онлайн, который длился сутки! 24 часа поэзии! Я читал «Реквием». Это уже не русскоязычные студенты, они слушали меня, имея на экране текст на французском. Один студент читал «Илиаду». В оригинале. А позавчера подошел ко мне студент, такой мечтательный и знающий литературу. Представьте себе – подошел с тетрадкой и хотел, чтобы я посмотрел его стихи и сказал, чего они стоят. И самое удивительное, представьте: большинство стихотворений написаны александрийским стихом! Вы спрашиваете, что будет с поэзией? Молодежь с айфонами идет в Сеть, но она же пишет стихи. Так что надежда есть.





Журнал "Интерпоэзия" 2021 г. № 2

https://magazines.gorky.media/interpoezia/2021/2/v-rossii-kazhdyj-den-rozhdaetsya-poet.html

завтрак аристократа

Кирилл ПРИВАЛОВ Грозный царь и лютый волхв: зачем Ивану IV понадобился знахарь Бомелий

08-0003.jpeg



С правлением Ивана IV связано такое количество разных, взаимопротиворечивых явлений и фактов, что его фигура в нашем обществе до сих пор вызывает ожесточенные споры. Тут и прирастание государства Московского новыми землями, и опричнина, и ограничение боярства в правах, и создание той власти, из которой позже возникнет самодержавие, и чистой воды макиавеллизм, когда государь не ограничивает себя в средствах для решения поставленных задач. Одним из орудий для достижения намеченных, не всегда благих целей служили Ивану Васильевичу яды Елисея Бомелия, вовсе не случайно прозванного «магом Кремля».



... — Кто такой? Как звать? — царь грозно взглянул на худощавого иностранца с ранними залысинами и редкой бородкой.

— Элизеус Бомелиус, великий государь, — опередил всех присутствующих государев посол в Англии Андрей Совин, привезший заморского эскулапа в Московию. — Елисеем зовут.

— Елисейка, значит, — на тонких губах самодержца наметилось нечто вроде улыбки. — Немчин?

— Немчин, но доктор аглицкий, — поспешил с ответом Совин, дипломат столь же опытный, сколь и царедворец. — Пользовал в Лондоне самых знатных господ.

— Нишкни, Андрейка! — насупил брови Иван Васильевич. — Пусть немчин сам говорит.

Чужеземец низко, с церемонной учтивостью поклонился и довольно уверенно заговорил, путая русские слова с английскими и немецкими. Скороговоркой обмолвился о том, что лечил некогда саму королеву Елизавету...

При упоминании британской правительницы Иван Грозный, не все уразумевший из сказанного, тем не менее самодовольно осклабился:

— Королева аглицкая зовет меня в своих грамотах «дорогим братом, императором и великим князем», а сама подписывается: «любезная сестра»... Какие хвори лечить умеешь, Елисейка?

Заморский лекарь на два шага отступил, шаркая, и сделал широкий знак рукой. Тут же из темного угла освещенной свечами палаты появились двое слуг, которые принесли за кованые ручки тяжелый дорожный сундук. Иностранец показал, куда его поставить — прямо перед царским престолом. Полез за пазуху, словно не замечая, как напряглись Малюта Скуратов и стоявшие у трона опричники, достал толстый ключ... Открыть ларь, однако, не успел: вставший стеной на пути Малюта ударил стальным кулаком по замку и снес его вместе с ушками.

Немец не испугался, даже не вздрогнул. Сначала затаил дыхание, потом резко выдохнул, выгнав воздух из легких, и бережно приподнял скрепленную медными пластинами крышку сундука. Запрокинул ее, выдержав паузу, и перед взорами собравшихся предстали тесные ряды разнокалиберных склянок, которые заиграли при сиянии свечей гранями всех цветов и оттенков.

— Что это значит? — не сдержал любопытства монарх.

— Poisons. Only poisons... — сглотнув слюну, ответил лондонский лекарь высоким голосом.

— Яды. Только яды, великий государь, — услужливо перевел Совин.

И ощутил, как под стеганым кафтаном по желобку на спине побежал холодный пот. Прошедшему сквозь огонь, воду и медные трубы политику-послу стало страшно. Он запоздало ощутил и ту опасность, которой подвергал всех Малюта (а вдруг от его молодецкого удара разбилась бы хоть одна склянка?!), и жуткое предчувствие новых испытаний для русской земли.

Сына проживавших в Германии голландских беженцев Элизеуса Бомелиуса Андрей Совин вызволил из лондонской тюрьмы, куда тот попал с подачи местного архиепископа за шарлатанство и долги. Опытный политический игрок при дворе Ивана Грозного не мог не знать, что его венценосный шеф проявляет к ядам совершенно особый интерес. И дело тут было не только в природной любознательности первого русского царя. К моменту знакомства с Елисейкой он пребывал в уверенности, что многие из тех, кого любил, к кому был по-настоящему привязан, погибли от рук злоумышленников-отравителей. При схожих обстоятельствах умерли («злокозньством отравлены бысть») мать государя Елена Глинская, его первая и вторая жены... Специалист по ядам требовался ему и как врач, и как консультант по дозированному употреблению опасных снадобий (для выработки иммунитета — опять же на случай отравления), и как соратник в трудной, непримиримой борьбе с боярской оппозицией.

В то время служилые люди в обязательном порядке давали перед крестом клятву: «Мне над государем моим царем и над царицею и над их детьми в еде, питье и платье и ни в чем другом лиха никакого ни учинять и не испортить, зелья лихого и кореньев не давать и не велеть никому давать, и мне такого человека не слушать, зелья лихого и кореньев у него не брать; людей своих с ведовством, со всяким зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуний не добывать на государское лихо».

Лондонский знахарь, ставший в Москве Елисеем Бомелием, почти сразу же почувствовал себя при дворе Ивана Грозного словно рыба в воде. В народе заговорили про «лютого волхва», по чьей воле царь «на русских людей сверепство наложил», а к немцам проникся любовью. Бомелий не только лечил самодержца, но и составлял для него подобия гороскопов, приготовлял по заказу самодержца всевозможные отравляющие вещества. Особо выделялось умение чужеземца насылать на врагов смерть в заранее указанное время.

Николай Карамзин утверждал: «Злобный клеветник Бомелий составлял губительное зелье с таким адским искусством, что отравляемый издыхал в назначенную тираном минуту».

По подсказке «мага Елисея», которого возненавидела со временем вся Московия, Иван Грозный использовал вырезанные из ядовитого плюща чаши (наливаешь в них вино, ждешь, пока оно настоится, пропитается ядом, а затем угощаешь званого на царский пир недруга). Своего ближайшего охранника, спальника Григория Грязного Иван IV после жестоких пыток также напоил ядом, обвинив в том, что именно им была отравлена третья по счету супруга царя Марфа Собакина. Кто ускорил уход Марфы Васильевны в мир иной, доподлинно неизвестно, умерла она в девятнадцать лет, пробыв царицей лишь пятнадцать дней.

Их дружба длилась до тех пор, покуда Бомелий не заигрался в роли придворного колдуна. В 1579 году государь потребовал от него предсказать будущее. Заморский маг проделал несколько многозначительных магических пассов, приложил руки к хрустальному шару и забился в судорогах. То ли звездочет был пьян, то ли устал изо дня в день заниматься форменной чертовщиной, то ли и в самом деле являлся новым Нострадамусом, — как бы то ни было, прорицатель во всеуслышание заявил: вторая жена наследника престола умрет при родах, а самого царевича Иван Васильевич убьет собственноручно; младший сын Федор долго не проживет, его сгубят бояре; но самое страшное то, что древняя и славная династия Рюриковичей прервется и начнется великая смута. (Мистико-детективный, в духе Мориса Дрюона, подход к отечественной истории нашим литераторам, к сожалению или к счастью, свойственен до недавнего времени не был, в противном случае сюжет с Элизеусом Бомелиусом давно поспособствовал бы написанию у нас собственных «Проклятых королей».)

Грозный царь пришел в ярость, запустил в колдуна массивным серебряным кубком. После этого Бомелий три дня отлеживался, а немного оклемавшись, понял, что самый разумный выход из создавшейся ситуации — побег из Московии. Чародей сговорился с давними недругами Ивана IV псковскими боярами и попытался с их помощью скрыться. Не тут-то было: на границе стрельцы схватили Бомелия и в кандалах привели к Малюте Скуратову, благо «верный пес государев» и сам еще недавно панически боялся коварного «аглицкого доктора». Под пытками Елисей принялся оговаривать всех подряд и наконец признался, что готовился отравить не кого иного, как государя всея Руси Ивана Васильевича.

Что произошло после этого с царским ведьмаком (под торжествующее улюлюканье толпы на Болотной площади), описано у жившего тогда в Москве британца Джерома Горсея: «Ему выворотили из суставов руки, изрезали спину проволочными плетьми, потом в этом виде привязали к деревянному столбу и поджаривали, наконец, еле живого посадили на сани и повезли через Кремль, где он тотчас умер».

Когда опричники поджаривали его на вертеле на глазах у собравшихся на зрелище москвичей, Бомелий успел проклясть бывшего благодетеля, крикнул так, что все окрест услышали:

— И царь вскоре умрет от яда!

По прошествии нескольких лет Иван Грозный заболел странной болезнью, весь распух, а его внутренности начали гнить. Тело покрылось волдырями, ранами и пролежнями. Вызвали в Кремль иностранных врачей — тщетно, привезли шаманов с Севера — тоже пустое, ни малейшего облегчения...

Государь до конца своих дней был убежден в том, что против него сработал некий долгоиграющий яд Бомелия, ведь Елисейка наловчился убивать по расписанию.



https://portal-kultura.ru/articles/history/333103-groznyy-tsar-i-lyutyy-volkhv-zachem-ivanu-iv-ponadobilsya-znakhar-bomeliy/
завтрак аристократа

Михаил Синельников Степной травы пучок сухой... 01.06.2021

Степной травы пучок сухой...



200 лет Аполлону МАЙКОВУ, одному из малых, быть может, но прекрасных классиков отечественной поэзии. Одному из действительных наследников Пушкина, наряду с великим Фетом и вечно волнующим Полонским. Тогда как творчество самых больших – Тютчева, Лермонтова, Некрасова – пушкинскому наследию восхищённо противостоит (так,вопреки схеме учебника!). Эти авторы пытались Пушкина «преодолеть»: задача безнадежная, но самая плодотворная, ибо литературная борьба – естественное состояние словесности, и её неожиданные плоды бывают прельстительными... Майков же был только верным последователем и в удачах продолжателем.

Можно было бы тут завести разговор о том, каким он был человеком. Примечательная деталь, отмеченная Василием Розановым: Майков, являясь крупным чиновником, и в поздние свои годы ездил на конке, ибо взяток не брал, был честен и беден...

Чрезвычайно популярная во время оно поэмка Майкова «Поля» включена мною в вышедшую уже двухтомную антологию русской поэмы (составную часть многотомной антологии русской поэзии). Далее следует подборка, подготовленная для соответствующего тома лирики.

Аполлон Майков (1821 – 1897) происходил из старинного дворянского рода, к которому принадлежали видные деятели русской истории и литературы (среди них – русский святой и знаменитый церковный писатель Нил Сорский, а также – видный поэт XVIII века Василий Майков). Отец будущего поэта Николай Аполлонович, участник Бородинского сражения, затем вместе с русской армией вступивший в Париж, был академиком живописи. Семья была консервативная, верная традициям православия и самодержавия, высококультурная. Не только Аполлон, но и три его брата: Валериан (даровитый критик, публицист), Владимир (прозаик, переводчик), Леонид (историк литературы, библиограф, этнограф) – все оказались причастны литературе. Детские годы Майкова прошли в подмосковных имениях отца и бабки, отсюда – первые впечатления от родной природы и патриархального быта.

Первоначальное образование было домашним, оно продолжилось в Петербурге, куда в 1834 году переехала семья. Одним из учителей Майкова стал молодой Иван Гончаров. Частым гостем в доме, превратившемся в художественный и литературный салон, был поэт Владимир Бенедиктов. Дружба Майкова с двумя старшими писателями стала пожизненной. Он мечтал о судьбе живописца, но слабеющее зрение помешало этому. В 1837 году Майков с неохотой поступил на юридический факультет Петербургского университета и окончил его в 1841 году. Был определен на службу в департамент государственного казначейства. Его кандидатская диссертация называлась «О первоначальном характере законов по источникам славянского права».

Рано обнаружились не только художественные и литературные дарования Майкова, проявились и его математические и лингвистические способности. Он изучил не только латынь, древнегреческий и основные языки современной Европы, но и новогреческий, чешский, сербский. Знание языков впоследствии пригодилось не только в обширной переводческой деятельности (Майков – один из лучших переводчиков поэзии), но и по службе, которая продолжилась в библиотеке Румянцевского музея. С октября 1852 года он служил в Петербургском комитете иностранной цензуры, где его начальником (с 1858 года) стал Федор Тютчев, а сослуживцем (с 1860 года) Яков Полонский.

В 1875 оду Майков возглавил этот комитет и в общей сложности проработал в цензурном ведомстве 45 лет. При Александре III в связи с 50-летним юбилеем творчества Майков был произведен в тайные советники. На склоне дней он являлся крупным чиновником, академиком и официальным классиком. При этом был небогат, но много занимался благотворительностью, не жалея и собственных средств.

Первая публикация Майкова относится к 1835 году, когда стихотворение «Орел», принадлежащее перу тринадцатилетнего стихотворца, было опубликовано в «Библиотеке для чтения» рядом с пушкинскими «Песнями западных славян». В 1842 году увидела свет первая книга – «Стихотворения Аполлона Майкова», вызывавшая сочувственные отзывы и Белинского, и Плетнева, и Сенковского. Рано определился интерес Майкова к античности, вдохновенным певцом которой он оставался всю жизнь. Первоначально он взял за образец одическую поэзию Ломоносова и Державина, затем долго находился под влиянием антологических стихотворений Батюшкова и Пушкина. С годами усилилось воздействие на него Бенедиктова и Тютчева. В «тройственном союзе» так называемых «поэтов чистого искусства», Майков отличался от Фета и Полонского большей резкостью и отчетливостью тона, «вещностью». Он не знал и не любил зыбких оттенков, шел скорее от живописи, а не от музыки.

Античный мир, воссозданный во многих произведениях Майкова, прекрасен, пластичен и при этом насыщен живой жизнью, пожалуй, не в меньшей мере, чем изображенная тем же автором современность, будь то впечатления зарубежных поездок (прежде всего в любимую Италию) или сельские зарисовки (любимым пейзажем М. все-таки всегда оставался русский). В стихах своих Майков был зорким живописцем:

…подруга стоит неподвижно,

Рукой охватив осторожно кувшин на облитой

Вечерним лучом голове... Художник (должно быть, германец)

Спешит срисовать их, довольный, что случай нежданно

В их позах сюжет ему дал для картины, и вовсе не мысля,

Что я срисовал в то же время и чудное небо,

И плющ темнолистый, фонтан и свирепую рожу тритона,

Альбанок и даже - его самого с его кистью!

Но, как верно заметил Иннокентий Анненский, поэзия Майкова еще ближе к скульптуре, чем к живописи, она объемна, рельефна.

Страстная любовь к античной красоте сочеталась с ревностным православием, и основной темой творчества Майкова вполне естественно стала тема противоборства язычества и торжествующего христианства. Поэт верил в высокое предназначение православной России и посвятил многие свои произведения событиям отечественной и мировой истории. Задолго до Брюсова он создал яркую портретную галерею исторических деятелей, панораму исторических событий. В своих оценках русской истории Майков был близок к славянофилам, но его отличало от них восхищение перед Петром Великим.

Иннокентий Анненский, сортируя стихи, приходившие в редакцию журнала «Аполлон», ценил авторов, стремившихся передать тонкие душевные движения, а поэтов «внешних», любителей отдаленной истории, орнамента, пейзажа, пренебрежительно называл «емшанами». Имелась в виду знаменитая баллада Майкова «Емшан», в которой пересказано сохраненное летописцем предание о половецком хане, изнежившемся на чужбине, но вдохнувшем запах родных степей – доставленной издалека полыни («степной травы пучок сухой») и немедля вернувшемся на дикую безграничную родину. Вспоминая о своем детском чтении, замечательный поэт XX века Сергей Марков назвал майковское стихотворение гениальным.

Творчество Майкова – страница русской культуры. Многие его стихотворения соединились с музыкой великих композиторов и стали песнями, романсами. Юношеские стихи Майкова «Я в гроте ждал тебя в урочный час…» навсегда пленили Ивана Бунина. Многие «сельские» стихи Майкова всегда были любимы детьми и вечно переиздавались в «Родной речи», печатались в «Чтеце-декламаторе», исполнялись на гимназических вечерах. Очевидно, многие русские поэты запомнили их еще в школьные годы. И майковская «Весна» вдруг аукнулась в поэзии Северянина. Молодой Заболоцкий в «Столбцах» явно пародировал стихотворение Майкова «Конь» («Из сербских песен»). Наверно, еще в детское сознание Есенина запали строки вдохновенного (хотя и весьма вольного) майковского перевода из Хафиза: «Встрепенись, взмахни крылами, Торжествуй, о сердце, пой…» Отсюда – столь любимое многими «О, Русь, взмахни крылами!» Первую строку «Сомнения» («Пусть говорят: «Поэзия – мечта…») повторил в одном из лучших своих стихотворений Георгий Адамович. Майковские «Розы» по мысли как-то соотносятся с «Соррентинскими фотографиями» Ходасевича. Какие-то отзвуки итальянских стихов Майкова («Вне ограды Campo Santo») чудятся в романе Эренбурга «Хулио Хуренито». У Майкова много «проходных», затянутых, описательных стихотворений, но его удачи ярки, и удач этих немало. Среди них – «Тарантелла», где передан ритм народной пляски. И вдруг стихи перестают быть только описанием – поэт дерзко вставил в строфу две глубокие строки, которые приятно привести в споре с самоуверенными психоаналитиками:

Человеку знать не нужно,

Что такое человек…

Слава Майкова с годами увяла, но и в новое время есть у него читатели и почитатели, иногда самые неожиданные. Трудно найти стихотворца более, чем Борис Слуцкий, далекого от идеала «чистого искусства», которому пылко служил и следовал Майков, но именно в стихах Слуцкого об улице Майкова есть ощутимая зависть к судьбе поэта, свершавшего свой путь с честью, не посрамившего классической Музы.

Аполлон МАЙКОВ

* * *

Я в гроте ждал тебя в урочный час.

Но день померк; главой качаясь сонной,

Заснули тополи, умолкли гальционы:

Напрасно!.. Месяц встал, сребрился и угас;

Редела ночь; любовница Кефала,

Облокотясь на рдяные врата

Младого дня, из кос своих роняла

Златые зерна перлов и опала

На синие долины и леса, –

Ты не являлась…

1840-1841

ОКТАВА

Гармонии стиха божественные тайны

Не думай разгадать по книгам мудрецов:

У брега сонных вод, один бродя, случайно,

Прислушайся душой к шептанью тростников,

Дубравы говору; их звук необычайный

Прочувствуй и пойми… В созвучии стихов

Невольно с уст твоих размерные октавы

Польются, звучные, как музыка дубравы.

1841

* * *

Ах, чудное небо, ей-Богу, над этим классическим Римом!

Под этаким небом невольно художником станешь.

Природа и люди здесь будто другие, как будто картины

Из ярких стихов антологии древней Эллады.

Ну, вот, поглядите: по каменной белой ограде разросся

Блуждающий плющ, как развешанный плащ иль завеса;

В средине, меж двух кипарисов, глубокая темная ниша,

Откуда глядит голова с преуродливой миной

Тритона. Холодная влага из пасти, звеня, упадает.

К фонтану альбанка (ах, что за глаза из-под тени

Покрова сияют у ней! Что за стан в этом алом корсете!»

Подставив кувшин, ожидает, как скоро водою

Наполнится он, а другая подруга стоит неподвижно,

Рукой охватив осторожно кувшин на облитой

Вечерним лучом голове… Художник (должно быть, германец)

Спешит срисовать их, довольный, что случай нежданно

В их позах сюжет ему дал для картины, и вовсе не мысля,

Что я срисовал в то же время и чудное небо,

И плющ темнолистый, фонтан и свирепую рожу тритона,

Альбанок и даже – его самого с его кистью!

1844

* * *

Весна! Выставляется первая рама –

И в комнату шум ворвался,

И благовест ближнего храма,

И говор народа, и стук колеса.

Мне в душу повеяло жизнью и волей:

Вон — даль голубая видна…

И хочется в поле, в широкое поле,

Где, шествуя, сыплет цветами весна!

1854

* * *

ЕМШАН

Степной травы пучок сухой,

Он и сухой благоухает!

И разом степи надо мной

Всё обаянье воскрешает…

Когда в степях, за станом стан,

Бродили орды кочевые,

Был хан Отрóк и хан Сырчан,

Два брата, бáтыри лихие.

И раз у них шел пир горой –

Велик полон был взят из Руси!

Певец им славу пел, рекой

Лился кумыс во всем улусе.

Вдруг шум и крик, и стук мечей,

И кровь, и смерть, и нет пощады!

Всё врозь бежит, что лебедей

Ловцами спугнутое стадо.

То с русской силой Мономах

Всесокрушающий явился;

Сырчан в донских залег мелях,

Отрок в горах кавказских скрылся.

И шли года…Гулял в степях

Лишь буйный ветер на просторе…

Но вот — скончался Мономах,

И по Руси — туга и горе.

Зовет к себе певца Сырчан

И к брату шлет его с наказом:

«Он там богат, он царь тех стран,

Владыка надо всем Кавказом, –

Скажи ему, чтоб бросил всё,

Что умер враг, что спали цепи,

Чтоб шел в наследие свое,

В благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой, –

Когда ж на песнь не отзовется,

Связи в пучок емшан степной

И дай ему – и он вернется».

Отрок сидит в златом шатре,

Вкруг – рой абхазянок прекрасных;

На золоте и серебре

Князей он чествует подвластных.

Введен певец. Он говорит,

Чтоб в степи шел Отрок без страха,

Что путь на Русь кругом открыт,

Что нет уж больше Мономаха!

Отрок молчит, на братнин зов

Одной усмешкой отвечает, –

И пир идет, и хор рабов

Его что солнце величает.

Встает певец, и песни он

Поет о былях половецких,

Про славу дедовских времен

И их набегов молодецких, –

Отрок угрюмый принял вид

И, на певца не глядя, знаком,

Чтоб увели его, велит

Своим послушливым кунакам.

И взял пучок травы степной

Тогда певец, и подал хану –

И смотри хан – и, сам не свой,

Как бы почуя в сердце рану.

За грудь схватился… Все глядят:

Он – грозный хан, что ж это значит?

Он, пред которым все дрожат, –

Пучок травы целуя, плачет!

И вдруг, взмахнувши кулаком:

«Не царь я больше вам отныне! –

Воскликнул. – Смерть в краю родном

Милей, чем слава на чужбине!»

Наутро, чуть осел туман

И озлатились гор вершины,

В горах идет уж караван –

Отрок с немногою дружиной.

Минуя гору за горой,

Всё ждет он – скоро ль степь родная,

И вдаль глядит, травы степной

Пучок из рук не выпуская.

1874

______________

*Рассказ это взят из Волынской летописи. Емшан – название душистой травы, растущей в наших степях, вероятно полынóк(примечание автора).

* * *

Окончен труд – уж он мне труд постылый.

Как будто кто всё шепчет: погоди!

Твой главный труд – еще он впереди,

К нему еще ты только копишь силы!

Он облачком чуть светит заревым,

И всё затмит, все радости былые, –

Он впереди – святой Ерусалим,

То всё была – еще Антиохия!

1881




https://lgz.ru/online/stepnoy-travy-puchok-sukhoy-/

завтрак аристократа

К.Головастиков Как русских готовили к завоеванию Константинополя

Целью Греческого проекта было освобождение древней столицы Византии. Идея покорения Константинополя, четко высказанная Екатериной, вынашивалась при дворах предыдущих русских самодержцев на протяжении нескольких веков



1547–1584
Иван IV


Иван Грозный. Конец XVI — начало XVII века© National Gallery of Denmark, Copenhagen


Приняв титул царя как законного наследника греческих императоров, Иван Грозный и не думал предъявлять прав на саму Византийскую империю. Из прав константинопольских правителей он усвоил лишь одно — право считаться представителем и защитником вселенского православия. О роли освободителей православных народов от турецкого ига московские цари не думали. Иван IV, извещая константинопольского патриарха о взятии Казани и Астрахани, пишет ему: «Желательно желаем, дабы и вы от Бога получили милость, как чашу исполненную растворения, и избавились во дни сии от томительства богохульных, и мы, о том услышав, возрадуемся и принесем победную песнь Богу во славу и честь Его имени».

Однако уже в XVI веке русских правителей на роль освободителей от турецкого владычества стали толкать сами покоренные православные народы. Константинопольский патриарх, утверждая царское венчание Ивана Васильевича, в то же время в своей грамоте называет его «надеждою и упованием всех родов христианских, которых он избавит от варварской тяготы и горькой работы»; пишет, что он со всем собором молит Бога, да укрепит он царство его и возвысит руку его, «да избавит повсюду все христианские роды от скверных варвар, сыроядцев и страшных язычников-агарян».

1645–1676

Алексей Михайлович



Портрет Алексея Михайловича. XVII век© Bibliothèque nationale de France


На протяжении XVII века укреплялась мифология о московском правителе как о будущем победителе турок. Особенно греков воодушевило восстание Богдана Хмельницкого против Польши: они надеялись, что, присоединив Малороссию, царь Алексей Михайлович двинется и на турок. Иерусалимский патриарх Паисий был важным посредником между Хмельницким и Москвой; способствовал присоединению Малороссии к Руси и константинопольский патриарх, а также многие другие греки, духовные и мирские.

1682–1725

Петр I



Портрет Петра I. М. Моро. 1784 год© Bibliothèque nationale de France


Петр Великий хотя и был поглощен Северной войной, имел планы на Балканы и Ближний Восток. Свидетельство тому — Прутский поход 1711 года (неудачный, вследствие которого Россия потеряла выход к Азову) и Персидский поход 1722–1723 годов (выведший русских в Дагестан и к Каспию). Судя по всему, окружение толкало первого русского императора и на взятие Константинополя. Эта идея одушевляла фельдмаршала Миниха, от которого о военных планах петровского времени узнала и Екатерина II.

Однажды на праздновании дня рождения Павла Петровича Миних сказал Екатерине: «Я желаю, чтобы, когда великий князь достигнет семнадцатилетнего возраста, я бы мог поздравить его генералиссимусом российских войск и проводить в Константинополь, слушать там обедню в храме Святой Софии. Может быть, назовут это химерою, так же как называли химерою строение балтийского порта в Рогервике. Но я могу на это сказать только то, что Великий Петр с 1695 года, когда в первый раз осаждал Азов, и вплоть до своей кончины не выпускал из виду своего любимого намерения — завоевать Константинополь, изгнать турок и татар из Европы и на их место восстановить христианскую греческую империю. Я могу, всемилостивейшая государыня, предложить план этого обширного и важного предприятия. Я несколько лет над этим планом трудился в моем изгнании; к несчастию — он, уже написанный, пропал вместе с моею новою системою фортификации. Надобно несколько времени, чтоб его снова обдумать и начертить».

1730–1740

Анна Иоанновна



Шпалера с портретом Анны Иоанновны. Ф. Бегагль, С. Климов. По оригиналу Л. Каравака. 1732 год© Государственный Эрмитаж


Планы завоевать турецкую столицу обсуждались и при Анне Иоанновне, во время войны 1735–1739 годов, наиболее прославившей Миниха. Помощник русского резидента в Турции Алексей Вешняков писал в Петербург, грезя о потере турками Крыма: «В сем же случае не могут инако сделать, чтоб все про все не ризиковать , т.е. формальную войну против в. в-ва зачать, яко все до подлости  разумеют, что и Константинополь тогда недалек от погибели будет».

Весной 1736 года Миних в письме Бирону описал «общий план войны». На 1736 год самоуверенный военачальник назначил взятие Азова, на 1737-й — Крыма, на 1738-й — Молдавии и Валахии, а про следующий год писал: «На 1739 год: знамена и штандарты ея в-ва водружаются... где? — в Константинополе. В первой, старейшей греко-христианской церкви, в знаменитой Святой Софии, ея в-во венчается, как греческая императрица, и дает мир... кому? — миру без пределов, нет — народам без числа. Какая слава, какая повелительница! Кто спросит тогда — кому подобает императорский титул? Тому ли, кто венчан и миропомазан во Франкфурте, или той, кто в Стамбуле?»

1762–1796

Екатерина II



Раздосадованный медведь. Французская карикатура. XIX век© Bibliothèque nationale de France


В ходе Русско-турецкой войны 1768–1774 годов Екатерина II ограничивалась лишь планами обеспечить России надежный выход к Черному морю. Однако, чтобы получить поддержку православных народов Балкан, императрица передавала через своих военачальников, что война ведется ради освобождения их от османского ига.

Это не могло не подействовать на греческих патриотов, тысячами стекавшихся под русские знамена; это обнадеживало и местную интеллектуальную элиту. Ученый и священнослужитель Евгений Булгарис, приглашенный Екатериной в Россию, в июле 1771 года на аудиенции при дворе прямо выразил сожаление, что та не является греческой императрицей: «Греция после Бога на тебя взирает, тебя молит, к тебе припадает». Позднее он выступил со своей программой судьбы Восточного вопроса. Булгарис призывал Россию разгромить турок: «...Pаздел турецких провинций в Европе, вместе с созданием небольшого независимого Княжества Греческой Нации, могло бы содействовать в будущем сохранению действительного европейского равновесия».




Источники

  • Каптерев Н. Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях.
    Сергиев Посад, 1914.

  • Кочубинский А. А. Граф Андрей Иванович Остерман и раздел Турции. Из истории Восточного вопроса. Война пяти лет (1735–1739).
    Одесса, 1899.

  • Век Екатерины II: Дела балканские.

завтрак аристократа

Л.Маслова Жрица печального образа: Барбара Брыльска снималась у Кавалеровича, Рязанова и Моргеншт

ПОЛЬСКОЙ АКТРИСЕ ИЗ "ИРОНИИ СУДЬБЫ" ИСПОЛНИЛОСЬ 80



В восприятии широкого российского зрителя польская актриса Барбара Брыльска осталась преимущественно звездой одной роли: Нади из «Иронии судьбы» Эльдара Рязанова, которая в 1976 году сделала ее самой популярной актрисой в СССР и лауреаткой Государственной премии. Однако актерская судьба одной из первых красавиц польского экрана вполне сложилась бы и без участия романтичного московского алкоголика Жени Лукашина: в восточноевропейском кино от недостатка предложений Барбара Брыльска не страдала. Сегодня, 5 июня, пани Брыльской исполняется 80 — «Известия» присоединяются к поздравлениям.

Девчонка с мольбертом

Амплуа Барбары Брыльской, с оговорками и уточнениями, но все-таки приблизительно укладывается в понятие «роковая женщина». А как еще назвать Надю Шевелеву, способную за одну ночь перевернуть жизнь абсолютно незнакомого мужчины, пусть даже она простая советская учительница, а не супершпионка и не спецагент кардинала? Пытаясь вообразить роли, которые пришлись бы этой актрисе впору, как перчатка, невольно вспоминаешь Миледи из «Трех мушкетеров», а если мысленно переместить молодую Брыльску в нынешний Голливуд, думается, она с ее внешними и внутренними данными затмила бы многих современных старлеток, блистающих в ролях чудо-женщин с безграничными возможностями.

123

Фото: РИА Новости/В. Алисов
На съемках фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!». 1975 год. Киностудия «Мосфильм». В роли Надежды Шевелевой — польская актриса Барбара Брыльска, в роли врача Евгения Лукашева — актер Андрей Мягков. В центре — режиссер фильма Эльдар Рязанов


Возможности кинематографа Польши 1960–1970-х были куда более скромны, но и в этих предложенных судьбой спартанских обстоятельствах Барбаре Брыльской удалось проявить себя в таком экзотическом для стран социалистического лагеря качестве, как секс-символ. Как ни странно, в отрочестве она совершенно не считала себя привлекательной и была удивлена, когда именно ее, а не более фигуристых одноклассниц по художественному лицею отобрали для крошечного эпизодика в сказке для взрослых «Калоши счастья». Сейчас довольно трудно идентифицировать юную Барбару в изобилующих эпизодическими персонажами «Калошах», и, вопреки мечтам дебютантки, дальнейших предложений на нее после фильма не посыпалось, однако профориентация состоялась. Поняв, что карьера художницы — это не ее, Барбара стала заниматься в драмкружке, поступила в Лодзинскую высшую театральную школу, а потом окончила Высшую школу театра, кино и ТВ в Варшаве.

Разбивающая сердца

Первую свою главную роль Барбара Брыльска сыграла в 1965 году в драме Януша Моргенштерна «Потом наступит тишина» — о бойцах польского сопротивления, в 1944-м стоящих перед трудной моральной дилеммой: поддерживать ли новые коммунистические власти или считать их такими же оккупантами, как немцы. Однако следить за мужскими спорами и стычками тут гораздо менее интересно, чем за лицом героини, на котором печальная томность и задумчивость сменяется какой-то растерянностью. Это любимые краски в актерской палитре Брыльской, часто игравшей роли, где она выступает как «не та женщина», то есть не сознательная злодейка и манипуляторша, а слишком сложная натура, непонятная герою и сама не очень понимающая, чего она хочет, разъедаемая рефлексией.

123

Фото: Киностудия им. М. Горького
Кадр из фильма «Потом наступит тишина». 1966 год



В фильме Моргенштерна разыгрывается коллизия «солдат возвращается с фронта к девушке, а девушка уже не та», а в последовавшем вскоре «Бумеранге» Леона Жанно герой встречает девушку своей мечты, с которой на самом деле лучше бы не встречаться, потому что всё равно ничего из этого не выйдет. Вышедший в 1966-м «Бумеранг» посвящен щекотливой теме вины молодых немцев за военные преступления их родителей. Однако главное психологическое содержание этому драматургически жидковатому фильму обеспечивает именно присутствие в кадре Барбары Брыльской в роли сотрудницы отеля во Вроцлаве (бывший Бреслау), которой отчаянно увлекается немец, забывающий главную цель своего визита — навестить могилу бабки.

В том же году вышел фильм, сделавший Барбару знаменитой, — выдвинутая на «Оскар» историческая драма Ежи Кавалеровича «Фараон» по роману Болеслава Пруса. Тут героиня Брыльской, амбициозная жрица Кама, очаровавшая фараона, вплотную приближается к femme fatale в традиционном понимании. Это, пожалуй, самая страстная, можно сказать, знойная роль актрисы, которая в большинстве фильмов, даже в самых эмоциональных сценах с тесным телесным контактом, всё равно сохраняет невидимую дистанцию с партнером и словно выстраивает вокруг себя тонкую ледяную стеночку неприступности.

Режиссер Кавалерович долго не мог подобрать исполнителя главной мужской роли, юного фараона Рамзеса XIII, у которого бы возникла настоящая «химия» с Брыльской, пока она не привела своего тогдашнего возлюбленного, Ежи Зельника, в сценах с которым ее глаза сверкают, как мало где еще, и до, и после «Фараона». Но даже тут, в угаре страсти, Барбара Брыльска всё равно предстает как нечто призрачное, «то ли женщина, а то ли виденье»: в ее первом эпизоде сначала появляются одни руки, которые дразнят и пугают героя, и лишь потом — она вся, в прозрачном пеньюаре, не мешающем разглядеть в подробностях всю ее великолепную фигуру. В остальных сценах фильма актриса выступает в одних трусах и вороном парике до пояса, лишь немного прикрывающем верхнюю часть тела, что обеспечило Барбаре Брыльской прочное место в эротических фантазиях тогдашнего юношества, в том числе и советского.

123

Фото: Zespol Filmowy "Kadr"
Кадр из фильма «Фараон». 1965 год


Но почти настоящий экранный секс ждал бесстрашную актрису несколько лет спустя, в мелодраме Романа Залуского «Анатомия любви» 1972 года. Брыльска играет молодую вдову, сожалеющую о том, что брак отнял у нее лучшие семь лет женской жизни, и пытающуюся наверстать упущенное, заведя новый роман. Поначалу всё развивается почти сказочно, особенно в постельных сценах, откровенность которых принесла фильму скандальную репутацию.

Правда, в купированной советской прокатной версии на экране видно преимущественно запрокинутое в любовном экстазе лицо Брыльской, но на съемочной площадке полностью обнаженных героев разделяли лишь обрезанные колготки, которые замужняя актриса попросила надеть на партнера от греха подальше. Несмотря на полную сексуальную гармонию, слишком тонкая душевная организация героини, боящейся очередного разочарования и душащей героя своей любовью, вскоре начинает разрушать возникшую было идиллию, так что финальная свадьба выглядит притянутой за уши и оставляет с ощущением, что и этот мужчина в жизни мятущейся героини надолго не задержится.

Ироничная победа



Советские режиссеры обратили внимание на Барбару Брыльску еще до Эльдара Рязанова. Как признанная европейская звезда она снималась у Юрия Озерова в трех фильмах эпопеи «Освобождение» в роли польской подпольщицы. А у Александра Зархи в «Городах и годах» 1973 года она воплотила романтический образ немецкой мечты русского поэта, тонкой, чуткой и самоотверженной, во многом противоположной эгоистке и собственнице из «Анатомии развода»: не женщина-нервотрепка, а женщина-успокоительное.

Тем не менее именно роль в «Анатомии развода» стала для Эльдара Рязанова своего рода актерским референсом во время кастинга «Иронии судьбы, или С легким паром!». Режиссер, хоть и не был знаком с Барбарой Брыльской, лично позвонил ей, чтобы позвать на пробы, и в итоге отстоял свое решение утвердить иностранную актрису, несмотря на недовольство начальства (и не только). Во многом благодаря «заграничному» шлейфу актрисы, играющей нездешнюю, почти что неземную, женщину, пьяный трип героя Андрея Мягкова в Ленинград приобретает черты погружения в какую-то параллельную сказочную реальность, где царит невообразимая фея — аристократичная, загадочная и неприступная, создающая контраст с простецкой нахрапистой московской невестой Лукашина, берущей его за горло.

123

Фото: kino-teatr.ru
Кадр из фильма «Анатомия развода»


До этого примерявшая на экране множество роскошных нарядов и исторических костюмов, в «Иронии судьбы» Барбара Брыльска особенно неожиданным бриллиантом сверкает в совсем невзрачной обертке — сереньких кофточках советской женщины, у которой даже новогоднее «праздничное платье» смахивает на школьную униформу. Но зато Наденьку, которую Лукашин поначалу характеризует как «мегеру», украшают злобные искорки в глазах — оттого что она играет в этом сиротском платье, которое актриса сразу возненавидела, но была вынуждена терпеть. Возможно, именно это дополнительно усиливает впечатление «двойного дна» в характере героини, тихого омута с чертями внутри, огня подо льдом, женщины, вроде бы олицетворяющей трезвость и здравый смысл, но, с точки зрения ее жениха-резонера, «непутевой» и безалаберной.

Несмотря на готовность к резким поступкам, финальный вопрос героини «Вы считаете меня легкомысленной?» носит чисто риторический характер: к этому моменту уже понятно, что Надю можно считать какой угодно, но никак не легкомысленной. Скорее наоборот, слишком много думающей, чтобы безропотно прижиться на тесной кухоньке тропаревской «двушки». Даже если не смотреть сиквел «Ирония судьбы. Продолжение», снятый в 2008-м Тимуром Бекмамбетовым, трудно представить, чтобы из попытки героя соединиться с ленинградской женщиной-мечтой получилась бы крепкая советская ячейка общества. Финал фильма неизменно оставляет ощущение, что лучше бы эта сказочная новогодняя ночь так и осталась невероятным волшебным сном.



https://iz.ru/1174279/lidiia-maslova/zhritca-pechalnogo-obraza-barbara-brylska-snimalas-u-kavalerovicha-riazanova-i-morgenshterna

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 14

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев



Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"





Покорение Хивинского ханства


Об истории Апшеронского полка. Апшеронцы в Хиве (продолжение)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2647944.html





4 мая кавалерия выступила из Байчагира к Табань-су, а подполковник Скобелев направился к Мендали; в тот же день, около полудня, прибыл в Байчагир подполковник Пожаров, а подполковник Гродеков – в 11 часов ночи.

Переход колонн к Байчагиру был весьма тяжелым: жара стояла до 40° И, и люди по такой жаре сделали от 40 до 50 верст. Ровно в полночь, с4на5 мая, подполковник Пожаров выступил на Мендали, по той же дороге, по которой шел подполковник Скобелев. Так как пространство от Байчагира до Ак-чеганака надлежало пройти как можно скорее, то Гродеков назначил выступление своей колонны в 3 часа утра 5 мая. Люди, пройдя накануне 45 верст и бодрствуя уже в продолжение двух ночей, у колодца Байчагир спали так крепко, что многих солдат надо было не только расталкивать, но даже ставить на ноги. В четыре часа третья колонна выступила, оставив у Байчагира роту Ширванского полка, чтобы напоить некоторую часть верблюдов и баранов. Пройдя верст 15, подполковник Гродеков получил с нарочным киргизом записку от начальника отряда из Табан-су следующего содержания: «От трех перехваченных мной киргиз я получил сведение, что Оренбургский отряд дня три-четыре не выходил еще из Ургу. Поэтому я решился остановиться в Табан-су и Алане, где буду ожидать новых известий об Оренбургском отряде, для чего и послал к Веревкину нарочных. Переходите скорее с колонной и вьюками в Табан-су и Алан: там много воды, говорят, хороший корм. Пять рот от Мендали я тоже требую сюда. Если подполковник Пожаров не вышел еще туда из Байчагира, передайте ему мое приказание идти сюда». В данной полковнику Ломакину кавказским начальником инструкции было сказано, что главное назначение Мангишлакского отряда заключается в усилении отряда генерала Веревкина прежде вступления его в пределы Хивинского ханства, и что если Мангишлакский отряд прибудет к пределам ханства (колодцам Табан-су, Итыбай, Айбугир) ранее войск Оренбургского отряда, не получив при этом от начальника их положительных инструкций относительно дальнейшего образа действий, то он, Ломакин, обязывается, смотря по обстоятельствам, или выждать там прибытия Оренбургского отряда, или даже, в случае необходимости, двинуться ему навстречу. Впрочем, все эти указания даны были в том предположении, что кавказские войска выступят в поход с двухмесячным запасом довольствия. Между тем, отряд выступил из Биш-акты только с месячным довольствием, считая 1,5 фунта сухарей в сутки на человека, каковая дача уже с 1 мая была сокращена до одного фунта.


Если бы отряд имел продовольствия на два месяца, то он мог оставаться в пустыне хоть две недели и ждать распоряжения от генерала Веревкина о дальнейшем движении, но таковое в отряде уже было на исходе, почему полковник Ломакин и решил идти вперед, пока не вступит на культурную землю, где можно приобрести довольствие. Опасаться же, что отряд такого состава (по численности, вооружению и качеству войск), как Мангишлакский, не будет в состоянии удержаться в занятой местности, не следовало. По Высочайше утвержденному плану кампании, Оренбургский отряд должен был идти на Айбугир; но генерал Веревкин взял на себя ответственность отступить от этого плана, когда увидел, что он не соответствует положению дел, найденному им по приходе в Ургу.

Получив приведенное выше приказание, подполковник Гродеков остановился на привале, и вечером, часов в семь, прибыл к колодцу Табан-су, не доходя которого видел колонну подполковника Пожарова, уже свернувшую с пути на Итыбай и следовавшую на Алан.

С половины пути от Байчагира до Алана начинаются пески; сам Табан-су представляет собой только один колодец. Прежде их было три, но, по словам проводников, два засыпаны песками. Вода в колодце горько-соленая, отвратительная на вкус; она нисколько не утоляла жажды и содержала в себе большое количество глауберовой соли, расстраивавшей желудки не только у людей, но и у всех животных.

Видя, что люди сильно устали на последнем переходе по пескам и не спали почти трое суток, подполковник Гродеков решился ночевать у колодца Табан-су, тем более что рота, оставленная у Байчагира, еще не подошла, да и ночь была темная, а до Алана предстоял тяжелый путь по пескам.


В 8 часов вечера, когда уже совершенно стемнело, из колонны Скобелева в Табан-су прибыл нарочный, с запиской на имя начальника отряда, помеченной 5 мая, 2,5 часа пополудни. Подполковник Скобелев доносил, что в этот день он имел дело с киргизами под Итыбаем, и в этом деле ранены два офицера и два нижних чина и контужены два офицера и четыре казака; что киргизы оставили на месте 10 трупов и 176 верблюдов с имуществом, кибитками и хлебом. Не успел подполковник Гродеков прочитать это донесение, как прибыл другой нарочный, от генерала Веревкина, с бумагой от 21 апреля (с урочища Каска-Джул), служащей ответом на рапорт полковника Ломакина, посланный из Киндерли 7 апреля. Веревкин уведомлял, что он около 1 мая прибудет на Ургу и примерно около 5 или 6 мая предполагает двинуться вдоль восточного берега высохшего Айбугирского залива по направлению к Кунграду. Следовательно, Мангишлакскому отряду надлежало также двигаться на Ургу. В случае если к 5 мая Оренбургский отряд не успел бы прибыть на Ургу, то к этому сроку полковник Ломакин должен был прислать к генералу Веревкину на Ургу известие, где находится Мангишлакский отряд. В той же бумаге начальник Оренбургского отряда уведомлял, что относительно снабжения кавказских войск продовольствием сделано распоряжение о перевозке на Эмбу и далее в Ургу месячного запаса на 1500 человек и 600 лошадей; но к какому сроку прибудет этот запас по назначению, он не знает. «Из запасов же, имеющихся при вверенном мне отряде, – говорилось в той бумаге, уделено ничего быть не может»[14].

Последняя, весьма странная приписка ставила отряд в самое критическое положение, ибо продовольствия в войсках оставалось всего только на несколько дней.


Вечером, 6-го числа, колонна подполковника Гродекова прибыла в Алан, где, таким образом, собрались все колонны, за исключением первой – подполковника Скобелева. На пути от Табан-су к Алану какой-то туркмен распространил в колонне подполковника Гродекова слух, будто Красноводский отряд наполовину погиб от жажды в пустыне, а другая половина, оставшаяся в живых, возвратилась в Красноводск. Несмотря на все розыски, нельзя было найти источника этого слуха. Это было первое известие, которое Мангишлакский отряд получил о Красноводском.

Утром 7 мая прибыл из Итыбая начальник отряда и привез подробные сведения о деле подполковника Скобелева 5 мая. В этот день, в 3 часа утра, Скобелев выступил от колодцев Мендали к колодцам Итыбай. Пройдя 7 верст от ночлега, в стороне от дороги заметили караван в 30 верблюдов. Подполковник Скобелев с 10 казаками подъехал к нему и заставил его сдаться. Из расспросов пленных оказалось, что у колодцев Итыбай собралось значительное число кибиток

Кафара-Караджигитова и остановился караван, в котором находилось более 100 мужчин; в караване этом везли на Устюрт разные товары и продовольствие. Предполагая, что кочевники уже извещены о движении русского отряда и не желая упустить из вида изменников, Скобелев взял с собой семь казаков и трех офицеров и направился с ними к Итыбаю. Около полудня, выехав на возвышенность, окружавшую Итыбай, Скобелев увидел кочевников, расположившихся группами около колодцев, и часть верблюдов, уже навьюченных для следования. Мешкать было нечего; все поскакали к первому колодцу. Один из толпы выстрелил в подъезжавших и затем поскакал по направлению к Айбугиру. Предполагая, что кочевники хотят сдаться, так как это был единственный выстрел, сделанный с их стороны, разъезд оставил их и бросился за ускакавшим киргизом. Когда подполковник Скобелев выехал на противоположную возвышенность, то встретил здесь другой караван, подходивший к Итыбаю. Он сдался без сопротивления и был направлен к колодцам, куда поехал и разъезд. В то время как разъезд гнался за киргизом, кочевники у Итыбая успели собрать верблюдов и, оставив на месте часть груза, начали уходить. Начальник колонны неоднократно обращался к ним с требованием сдаться, но они продолжали уходить. Мало того: видя горсть русских, они выставили вперед цепь из нескольких человек с ружьями. Так как переговоры не привели ни к какому результату, а напротив – со стороны кочевников замечены были враждебные намерения, то подполковник Скобелев, послав приказание пехоте спешить на помощь, с бывшими при нем людьми бросился в шашки. Во время схватки Скобелев получил семь ран пиками и шашками, артиллерии штабс-капитан Кедрин ранен пикой в бок, один казак кизляро-гребенской сотни и один всадник Дагестанского конно-иррегулярного полка ранены пулями; контужены – двое остальных офицеров и 4 казака; лошадей убито 4 и ранено 2. Неприятель потерял 10 человек убитыми и ранеными.


Получив приказание Скобелева, старший после него штаб-офицер Апшеронского полка майор Аварский взял 4-ю стрелковую роту апшеронцев капитана Бек-Узарова и налегке бросился бегом (за четыре версты) к месту схватки. Прибежав к колодцам, майор Аварский увидел, что киргизы на самых лучших верблюдах уходят в солончак Барса-Кильмас. Тогда он с одними казаками, которым розданы были игольчатые ружья, бросился в погоню за убегавшими; нагнал одну партию киргизов и, положив на месте трех человек, отбил пять лошадей и затем возвратился к колодцам. Итыбайская стычка имела в результате отбитие десяти лошадей, 200 верблюдов с имуществом, кибитками, джугарой, пшеничной мукой и проч., и значительное количество разного рода оружия. Тотчас после дела, из добычи розданы были в роты и казакам крупа, мука и котелки, а кибитки и прочее имущество сожжено. Полковник Ломакин, по незначительности партии и за потерей достаточного времени, не решился преследовать ее. К полудню у Алана собралась колонна подполковника Скобелева, который вместе со штабс-капитаном Кедриным был привезен на арбе, принадлежавшей подполковнику Тер-Асатурову. Тяжело было первой колонне, уже достигавшей цели, возвращаться назад.


Нижеследующие строки, выписанные из дневника одного офицера этой колонны, так характеризуют настроение людей: «Сильно были мы удивлены, когда по дороге к Алану натыкались на прошлую свою дорогу, которая, за трудностью, сильно врезалась каждому в память, и немудрено: полагаю, что человек, раненный и потерявший где-нибудь много крови, должен помнить то место; так и мы: хотя потери крови не было, но труд был равносильный потере крови».

Колонна подполковника Пожарова, пройдя немного от Ирбасана на Уч-Кудук, повернула на Кара-Кудук, через который, по словам проводника, ближе к Кунграду, чем через Уч-Кудук. Движение колонны по безводному пространству совершалось с такими великими трудностями, что, не будь дождя, она бы сильно пострадала. У одного из участников этого движения в дневнике записано следующее: «За сегодняшний день приносим благодарение Богу, что мы живы и будем еще двигаться, а в три часа дня я не предполагал, что мне придется писать об этом дне. Да! Искреннее благодарение Всевышнему Творцу, Который, некогда пославший евреям во время голода в пустыне манну, послал нам воду в виде дождя». Перед грозой солнце припекало сильнее, чем обыкновенно. Воды в каждой роте оставалось только по пять ведер, потому что часть ротных запасов пошла на утоление жажды артиллерийских лошадей, которые без того не могли двигаться. Оставшаяся в запасе вода оказалась отравленной разложившейся кожей самодельных бурдюков. С людьми начались солнечные удары, и пораженных ими было уже три человека. Но вот показалась с востока туча, которую ветер гнал прямо на колонну; раздался отдаленный раскат грома; затем все небо заволокло тучами; гром грянул над самыми головами – и полился дождь. Люди прильнули к земле и жадно пили воду из небольших лужиц; другие, сняв с себя платье, освежались, и все шли с открытыми головами. Ночью подул сильный холодный ветер, и все спешили достать свои давно уже не надеванные пальто и шинели.


11 мая колонна с криками «ура» спустилась на дно высохшего Айбугирского залива; каждый осенил себя крестным знамением и возблагодарил Бога за то, что считавшийся непроходимым для сколько-нибудь значительной части войск Устюрт пройден и побеждена пустыня, самый сильный союзник Хивинского ханства. Пройденный путь казался даже самим киргизам и туркменам, находившимся при отряде, до того трудным, что они были вполне уверены, что войска по нему не пройдут. Они, как сами впоследствии заявили, думали, что русские, придя в Бишь-акты, построят там крепость и уйдут домой; когда же отряд двинулся далее, то они стали думать, что, дойдя до Ильтедже, он построит там укрепление и, оставив тут гарнизон, вернется назад. Сомнения проводников исчезли лишь тогда, когда отряд дошел до Байчагира. Дорога от спуска Чыбан сначала на протяжении верст двадцати проходит по песчаному грунту, поросшему саксаулом, а потом до самых озер Ирали-кочкан пролегает по густым камышам. Здесь в первый раз за весь месячный поход отряд встретил следы колес и небольшие землянки, принадлежавшие жителям, занимавшимся приготовлением циновок из камыша. Два озера Ирали-кочкан расположены у песчаных бугров, поросших небольшим колючим кустарником; они невелики, шагов по 1000 в окружности каждое, расположены в глубокой котловине; вода в них пресная, но затхлая и на вкус противная, даже в кушаньи. У этих озер за весь поход в первый раз войска увидели птиц – диких курочек и фазанов.


Утром 12 мая начальник отряда у колодцев Бураган получил предписание генерала Веревкина прибыть к нему лично с конвоем на канал Угуз, верстах в 25 от Кунграда, куда он в тот же день и выступил после трехдневной стоянки в городе. На случай, если бы полковнику Ломакину не удалось прибыть на Угуз, генерал Веревкин сообщал ему свое предположение, что к 15 мая он будет в городе Ходжейли, где собралось хивинское скопище. Но как кавказские войска, после трудного перехода, нуждались в отдыхе, то генерал Веревкин предполагал дать таковой в Кунграде.

От колодцев Бураган к Кунграду кавалерия шла чрезвычайно легко; не было уже той сухости воздуха, какая существует в пустыне, не попадалось песку. Часа через два конница вступила в оазис. Со времени высадки в Киндерли, т. е. уже более полутора месяцев, глаз, видевший только однообразную мертвую пустыню, теперь с любовью останавливался на зелени, и особенно на деревьях. Первая встреченная отрядом деревня называлась Айран. Она вся окружена роскошными садами. В канавах, орошающих сады, войска в первый раз утолили жажду отличной пресной проточной водой из Аму-Дарьи. Вкус ее, после горько-соленых и соленых вод, показался необыкновенно приятным – ничего в жизни не пилось с таким удовольствием, как пилась в те минуты чистая пресная вода.

По выходе из Айрана, через час пути, виднеются 11 высоких пирамидальных тополей, посаженных в одну линию: тут Кунград. Город расположен частью на канале Хан-яб, частью на рукаве Аму-талдыке; последний входит в город с южной стороны широкой (50 сажень) рекой и, выпустив из себя канал Хан-яб, делается узким (7-10 сажень) и таким выходит за город. На левой стороне этого рукава расположен большой загородный дом, около которого и посажены только что упомянутые 11 тополей. Дом этот, как и все хивинские загородные дома, с виду похож на крепость: обнесен высокой, сажени в три, глиняной зубчатой стеной; ворота одни, и обиты железом. Дом предназначен был под помещение гарнизона.


Когда кавказская кавалерия пришла в Кунград, в этом доме только очистили место под помещение лазарета, но никаких приспособлений к обороне не было сделано. Не доходя полверсты до дома, кавказцы в первый раз завидели оренбургского казака, стоявшего на небольшом кургане на пикете. Когда кавказские казаки поравнялись с ним, он приветствовал их: «Здорово, земляки! Откуда Бог несет?» – «С Кавказа», – ответили ему. «Должно, далече вы перли, что так заморили своих коней», – заметил оренбургский казак. «Досталось-таки», – ответили кавказцы. Чистая и опрятная одежда, сытый конь и здоровое, полное лицо этого казака составляли резкую противоположность с оборванной одеждой и худыми, заморенными конями кавказской кавалерии.

Прибыв к дому, занимаемому оренбургским гарнизоном, кавалерии дан был отдых часа на два. После угощения, предложенного полковником Новокрещеновым, начальником гарнизона и Кунградского округа, начальник отряда следовал дальше к каналу Угуз, под прикрытием двух казачьих сотен; сотни же Дагестанского конно-иррегулярного полка оставлены в Кунграде для покупки лошадей и для переформирования. Здесь же оставлен был офицер для закупки довольствия для людей и фуража для лошадей, так как по приходе в ханство у войск, за исключением 4-й сотни Кизляро-гребенского полка, не оставалось никаких запасов. Ночью 12-го числа начальник отряда прибыл на канал Угуз, к месту расположения Оренбургского отряда, и представился генералу Веревкину. Оренбургцы приняли кавказцев дружелюбно, дали корму их лошадям и, узнав, что войска не имеют палаток, выдали им несколько юламеек. Офицер Оренбургского отряда, на обязанности которого лежало указать место ночлега двум кавказским сотням, предполагая, что у них такой же огромный обоз, как и у оренбургцев, сначала затруднялся, где их поставить, так как лагерь был разбит в каре без промежутков между частями; но его вывели из затруднения сотенные командиры, сообщившие ему, что их сотни не имеют обоза и тяжестей и потому везде поместятся.

Сдав в кунградский лазарет 46 человек больных, купив несколько довольствия и фуража и оставив в гарнизоне Кунграда взвод горных орудий и сотню Дагестанского конно-иррегулярного полка, подполковник Пожаров, с отрядом из 9 рот пехоты, сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка и двух полевых орудий, выступил к каналу Угуз.


Дорога вначале пролегала по обработанным полям, пересекая несколько канав. Выйдя из деревни Дженичка, на шестой версте от Кунграда, войска шли сначала по ровной, открытой, необработанной местности, но версты через три начинался уже густой кустарник, который далее переходил в сплошной лес. Здесь в одном месте дорога подошла к самому берегу Талдыка, ширина которого около 40 сажен. На пути встречались развалины деревни Карагаджа. Не доходя версты три до канала Угуз, кончился лес и начались камыши, тянувшиеся по обеим сторонам дороги вплоть до самого канала. Протяжение всего пути равнялось 24,5 верстам.

Оставив у Угуза полковника Ломакина с конвоем, генерал Веревкин 14 мая двинулся далее, к каналу Карабайли. Таким образом, кавказский отряд отделялся от Оренбургского двумя переходами. Хотя войска Мангишлакского отряда и нуждались в отдыхе, будучи сильно утомлены, но разве для того они сделали с такой поистине замечательной быстротой тяжелый поход, чтобы теперь, когда неприятель уже был близко, отдыхать и следовать в одном переходе за Оренбургскими войсками? Конечно нет; поэтому начальник отряда при свидании с генералом Веревкиным на канале Угуз доложил ему, что, несмотря на сильное утомление, вверенные ему войска стремятся скорее встретиться с неприятелем и отдых теперь был бы для них истинным наказанием. Вследствие этого, согласно полученному разрешению, весь Мангишлакский отряд 14-го числа, сделав переход в 44,5 версты, соединился ночью с войсками Оренбургского отряда у канала Карабайли.

Путь от канала Угуз шел по сплошным густым камышам до урочища Кандыгель; отсюда начинался кустарник, продолжавшийся до канала Киот-Джарган. Канал, или, правильнее, рукав Аму-Дарьи, Киот-Джарган, вливавшийся прежде в бывший Айбугирский залив, ныне у истоков его из Аму запружен и воду пропускают в него только по мере надобности. Ширина рукава до 10 сажен, а в некоторых местах и больше; глубина в одних местах измеряется саженями, а в других – аршином; течение весьма быстрое. Перейдя вброд через Киот-Джарган, отряд около полудня расположился на привал в лесу, на берегу канала. Здесь люди освежились купаньем и, наловив множество рыбы, сварили себе обед. Часов около четырех выступили с привала и шли безостановочно 26 верст до самого места расположения Оренбургского отряда. Была уже поздняя ночь, когда кавказские войска, с музыкой и песнями, подходили к месту ночлега. Едва они стали располагаться на бивак, как в оренбургском лагере затрубили тревогу и раздалось несколько выстрелов. Произошла ли эта тревога оттого, что аванпостная цепь приняла бой турецкого барабана в Мангишлакском отряде за неприятельские выстрелы, или оттого, что некоторые из офицеров кавказского отряда, быстро проехав в оренбургский лагерь к маркитанту напиться чаю, не успели дать ответа на оклик часовых, – неизвестно; но дело в том, что все это могло окончиться катастрофой, потому что кавказцы, быстро разобрав ружья, ускоренным шагом двинулись на выстрелы. Только благодаря тому, что некоторые старшие офицеры, выехав на аванпостную цепь и узнав в чем дело, возвратили войска, тревога обошлась без несчастных случаев.


На другой день, 15-го числа, генерал Веревкин, осмотрев кавказские войска, приветствовал и благодарил их за совершенный ими славный поход. По поводу этого смотра, а также участия Мангишлакского отряда в деле под Ходжейли, он, между прочим, сообщил командующему войсками Дагестанской области, что, к своему величайшему удовольствию и не без удивления, он убедился, что отряд вполне сбережен, в людях не только незаметно следов усталости или изнурения, но, напротив, все они смотрят бодро и весело – истинными молодцами. «Войска эти, – писал Веревкин, – вполне достойны своей высокой боевой репутации и всегда сумеют поддержать громкую славу, заслуженную ими в кавказской полувековой войне. Чувствую глубокое удовольствие и горжусь честью хоть временно командовать такими прекрасными войсками»[15].

Действительно, было чему удивляться. Мангишлакский отряд, имея продовольствие на исходе, при самой скудной даче, прошел пространство от Алана до Карабайли в 220 верст в течение семи дней, с 8 по 14 мая включительно, делая средним числом по 32 версты в сутки. Требовались страшные, почти нечеловеческие усилия для такого быстрого марша. Прусский поручик Штум о походе от Алана до Кунграда отзывается следующим образом: «Этот переход, совершенный войсками в течение трех дней, по знойной песчаной пустыне, при совершенном отсутствии воды, представляет собой, быть может, один из замечательнейших подвигов, когда-либо совершенных пехотной колонной с тех пор, как существуют армии. Переход от Алана до Кунграда навсегда останется в военной истории России одним из славных эпизодов деятельности не только кавказских войск, но и вообще всей русской армии, и, в особенности, беспримерно мужественной выносливости и хорошо дисциплинированной русской пехоты». Кавказцы поразили всех в Оренбургском отряде более чем спартанской обстановкой; в кавказском лагере почти не видно было ни одной палатки; ни у кого из офицеров, даже у начальника отряда, не находилось ни кровати, ни стола, ни стула; вьюков также не было заметно. Когда генерал Веревкин в первый раз осматривал кавказские войска, то свита его, не видя в лагере никаких тяжестей, полагала сначала, что они ушли уже вперед – так поразила всех пустота кавказского бивака, – а между тем на этом биваке было все, что только имел отряд. Люди, взявшие из Киндерли по две рубахи и по двое подштанников, изорвались до такой степени, что рубахи держались на их плечах только на швах и везде просвечивало голое тело. Офицеры были не в лучшем положении: кителя их износились так, что вместо пол болталась какая-то бахрома; некоторые пошили себе башмаки, вроде таких, какие были у солдат. Плечи у пехотинцев, от постоянной носки винтовки, покрылись ссадинами и болячками. Лица загорели до такой степени, что цвет их мало отличался от цвета кожи самых смуглых туркмен или киргиз; носы покрылись какой-то скорлупой, а лица и уши – пузырями. Но все это нимало не портило общего вида; напротив, бодрость солдат, казаков и дагестанских всадников, их воинственная выправка, неумолкаемые боевые песни, зурна с неизбежной лезгинкой, смелые ответы солдат, их загорелые, но светлые лица были так внушительны при описанной обстановке, что казалось, для них нет ничего невозможного. Действительно, войска уже закалились до такой степени, что никакие лишения не могли сломить их высокого нравственного духа.

Как пример такого высокого нравственного духа в войсках, можем привести следующий случай: при движении пехотной колонны от колодцев Кара-кудук к озерам Ирали-кочкан, при совершенном затишье в воздухе и жаре от 38 до 40° И, при ничтожном запасе соленой, вонючей, мутной и горячей воды, люди, сами изнемогавшие от жажды, видя, что артиллерийские лошади пристают, поделились водой с изнемогавшими конями. Трогательно было видеть, как солдаты подносили в шапках воду этим животным. И никто из них не думал, что совершает подвиг, а каждый считал долгом помогать своим боевым товарищам и выручать их из беды. Поручик Штум не раз выражал свое удивление по поводу замеченных им гуманности и братства в рядах кавказских войск. Его удивляло, что при утомительных переходах офицеры, казаки и дагестанские всадники, отдав своих лошадей под присталых солдат, шли пешком.

«Каждый солдат должен поставлять себе за честь слыть хорошим ходоком, – говорится в наших военных законах, – и гордиться сим именем, так как всякий переход сближает его с неприятелем»[16].


Пехота Мангишлакского отряда вполне заслужила репутацию хорошего ходока. Действительно, исключив 5 дневок, выходит, что отряд шел в течение 25 дней и в это время сделал 635 верст, т. е. средним числом по 25 верст в сутки. Сравнивать этот поход с другими когда-либо совершенными замечательными маршами невозможно уже потому, что обстановка, при которой совершался Хивинский поход, единственная в истории регулярных армий. Однако, форсированный марш на соединение с Оренбургским отрядом дорого обошелся кавказцам. Во время этого перехода Мангишлакский отряд потерял: умершими трех человек, больными оставлено в кунградском лазарете 46 человек[17], лошадей пало – 41, верблюдов растеряно и пало – более 20.

Теперь возвратимся назад и скажем несколько слов об участи оставленной в тылу 12-й роты апшеронцев.

Ввиду недостатка перевозочных средств, не только не было возможности усилить гарнизоны Биш-акты и Ильтедже до двух рот, одной сотни и одного орудия, как предполагалось раньше, но даже само существование 12-й роты Апшеронского полка, занимавшей Ильтедже, не было обеспечено и она принуждена была отступить в Биш-акты. Раньше мы упоминали, что роту эту обеспечили провиантом по 21 мая. 8 мая от колодца Торча-тюле, на пути от Алана до Караул-гумбета, полковник Ломакин послал с нарочным приказания за опорные пункты, к майору Навроцкому и воинскому начальнику Ильтедже, поручику Гриневичу. Первому предписывалось идти с транспортом в Ильтедже, где остановиться и ожидать распоряжений – куда направить транспорт, на Кунград или на Куня-Ургенч; в ожидании же этого приказания, принять все меры к безостановочному подвозу довольствия из Биш-акты в Ильтедже. Гриневичу предлагалось: в случае если майор Навроцкий к 18 мая не прибудет в Ильтедже с транспортом довольствия, то, оставив ильтеджинский редут, со всем гарнизоном и верблюдами идти навстречу транспорту, хотя бы до Биш-акты[18].

Получив такого рода предписание и прождав майора Навроцкого с транспортом довольствия до 18 мая, поручик Гриневич решился отступить в Биш-акты. Предстояло пройти 185 верст по знойной пустыне, через колодцы, вода в которых совершенно испортилась от оборвавшихся в них железных ведер и кожаных копок при движении Мангишлакского отряда в Хиву, и притом без мяса, следовательно, без горячей пищи и только с двумя или тремя фунтами сухарей на человека. Такое ничтожное количество довольствия могло поддерживать силы людей в продолжение не более четырех дней, и потому пространство в 185 верст надо было сделать во что бы то ни стало в течение этого времени.



завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 40

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Под сенью Эртелева сада
(Дом № 46 по Литейному проспекту)







     В старину Петербург был богат зеленью; земля, особенно вдали от центра, стоила дешево, и домовладельцы жили привольно, обзаводясь садами и огородами. Те, кто побогаче, могли позволить себе барские затеи вроде теплиц и оранжерей, где круглый год выращивались разнообразные фрукты, даже такие экзотические, как ананасы и фиги. Существовали подобные сады и в Литейной части. К ним, прежде всего, относились Шереметевский и Итальянский, от которых уцелели лишь жалкие остатки, не дающие ни малейшего представления об их прежнем великолепии. Были и другие, менее известные, но также хранящие исторические воспоминания.




Дом № 46 по Литейному проспекту. Современное фото



Когда вам доведется проходить по Литейному проспекту, обратите внимание на дом № 46. Его длинный четырехэтажный фасад прорезан высокой аркой ворот и двумя боковыми арочными проходами. Заглянув внутрь двора, вы вдруг окажетесь в Италии XVI века, – если, конечно, у вас богатая фантазия и вы равнодушны к таким мелочам, как убийственный запах из подъездов и стены с отваливающейся штукатуркой.

Архитектура дворовых фасадов, небольшой сад с высохшим фонтаном посредине, перегороженный чугунной оградой классического рисунка, – все говорит о давно минувших лучших временах. Впрочем, то, что перед вами сейчас, появилось уже в результате перестроек 1860-х и 1900-х годов, мы же поговорим о более ранней истории этого участка.

В конце XVIII столетия он простирался в глубину до светлиц Преображенского полка, где ныне четная сторона улицы Чехова. В 1800 году мещанин Дмитрий Ямщиков напечатал объявление о его продаже: «На Литейной улице, подле Вспомогательного банка, продается обширное, под № 228, место с деревянным строением и большим огородом».

Желающих приобрести земельное владение в довольно отдаленной тогда части города долго не находилось. Тем временем Ямщиков отдал богу душу, и за дело взялся Городовой сиротский суд; его постановлением недвижимость покойного, оцененная всего-навсего в 2 тысячи рублей, весной 1803 года выставляется на торги.

Покупатель отыскался в лице петербургского обер-полицмейстера Ф. Ф. Эртеля (1767–1825), не так давно назначенного на эту должность. Уроженец Пруссии, лишенный чьей бы то ни было поддержки, восемнадцатилетним прапорщиком он поступил на русскую службу и своим невероятным упорством, исполнительностью и храбростью проложил себе дорогу сначала на военном, а затем и на гражданском поприще.

Русско-шведскую войну 1788–1790 годов Федор Федорович, как окрестили его в России, начал поручиком, а закончил майором. Чины доставались ему нелегко – каждый потребовал совершения подвига и пролития своей и вражеской крови. В одном из боев Эртель лишился правого глаза, что вынудило его уйти в отставку с пожизненным пенсионом в 400 рублей в год.

Пожар, уничтоживший все небогатое имущество отставного майора, заставил его вновь определиться на службу – на сей раз заседателем в уездном суде. Так бы и застрял он в этой мало почтенной в ту пору должности, но тут счастье наконец улыбнулось: о нем вспомнил великий князь Павел Петрович, в чьих гатчинских войсках довелось ему прослужить некоторое время, и поручил сформировать Гренадерский полк.

Три года Федор Федорович добросовестно муштровал новобранцев; но в январе 1796 года последовала отставка и недолгое пребывание на посту прокурора в Выборгском магистрате. Заняв в скором времени императорский трон, Павел вновь призывает его на службу, награждает, жалует 500 душ, а в 1798 году назначает московским обер-полицмейстером.

Следуя указам сумасбродного государя, Эртель (в то время уже генерал-майор) неумолимо преследовал запрещенные фраки и круглые шляпы, нагнав на обывателей такого страху, что те не знали, куда от него деваться. Порядок он наводил железной рукой, к чему Москва с ее патриархальными нравами и русской расхлябанностью была совсем не привычна.

Вступив на престол, Александр I тут же сместил ретивого служаку с должности, не подозревая о том, что очень скоро вынужден будет снова обратиться к его услугам. По совету своего генерал-адъютанта Е. Ф. Комаровского в сентябре 1802 года царь поставил Эртеля теперь уже петербургским обер-полицмейстером. Тот не обманул возлагавшихся на него надежд, приведя столичную полицию за шесть лет пребывания на этом посту в гораздо лучшее состояние, чем она была прежде.

Ф. Ф. Вигель в своих «Записках» охарактеризовал его следующим образом: «Эртель был человек живой, веселый, деятельный; … в нем была врожденная страсть настигать и хватать разбойников и плутов, столь же сильная, как в кошке ловить крыс и мышей. Никакой вор, никакое воровство не могли от него укрыться; можно везде было наконец держать двери наотперти; ни один большой съезд, ни одно народное увеселение не ознаменовались при нем несчастным приключением; на пожарах пламень как будто гаснул от его приближения».

Не правда ли, читая эти строки, невольно завидуешь тогдашним петербуржцам: поистине золотой век борьбы с преступностью! На посту полицмейстера Эртель обрел свое подлинное призвание и, по-видимому, рассчитывал пробыть на нем долго. Продав тому же Комаровскому за 75 тысяч рублей пожалованное покойным государем имение в 500 душ, Федор Федорович приступил к постройке на приобретенном участке большого каменного дома.

К 1806 году на Литейной улице выросли длинные двухэтажные с мезонином палаты, а рядом – почти такие же, но немного короче, слитые в единое здание (дома № 46 и 48). За ними, в глубину участка, протянулся невозделанный пустырь с огородом, упиравшийся в еще один, скромных размеров домик, купленный Эртелем у гоф-фурьера Петра Каменского и обращенный фасадом в новопроложенный Грязный переулок (ныне улица Чехова, 4). Там он и поселился, а чтобы хоть частично покрыть затраты на строительство, стал сдавать внаем достроенную половину дома на Литейной с «господскими покоями и принадлежащими к ним людскими комнатами, кухнею, погребом, каретным сараем и конюшнею».

Через два года мерное и плавное течение жизни главного полицейского столицы неожиданно делает новый поворот: его заменяют А. Д. Балашовым. Ходили слухи, что это случилось по настоянию очень влиятельного в ту пору наполеоновского посла Коленкура, обвинившего Эртеля в плохом отношении к французам. Потом опять была военная служба, участие в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах…

Вернувшись в Россию в 1816 году, Федор Федорович энергично принялся за благоустройство несколько запущенного за время его отсутствия участка; тогда-то, скорее всего, и возникла мысль о саде. Осенью того же года в «Санкт-Петербургских ведомостях» появилось объявление: «Нужен хороший садовник, умеющий разводить сады и держать оранжерею. Таковой может отнестись в Литейную улицу, в большой дом г. Генерал-Лейтенанта Эртеля». Кстати говоря, окрестные жители уже успели переименовать Грязный переулок в Эртелев; постепенно новое название прижилось, хотя официальным стало лишь через двадцать лет.

Для сада столько времени не потребовалось: уже через два года он был готов и сдавался в аренду вместе с «большим огородным местом», принося немалый доход хозяину. Незадолго до смерти Федор Федорович продал дом, а точнее, дома на Литейной отставному министру финансов Ф. А. Голубцову (особнячок в Эртелевом переулке еще в 1816 году перешел к полковнице Белавиной), у наследников которого в 1830-м их купил граф С. Ф. Апраксин.





Ф. А. Голубцов



При нем участок в 1850-х годах разделен надвое, и дом № 46, перешедший в собственность архитектора А. Х. Пеля, начал самостоятельное существование. Память о первом владельце долго жила в названии переулка; теперь же о нем напоминают лишь несколько старых деревьев бывшего Эртелева сада.






Судьба распорядилась по-своему!
(Дом № 48 по Литейному проспекту)








     Почти напротив неузнаваемо перестроенного особняка княгини Щербатовой (Литейный, 49) стоит дом № 48 с похожим фасадом. И он прежде выглядел совсем иначе: уютные барские хоромы о двух этажах, с эркером в левой части и огромным «итальянским» окном посредине упоминаются в одном из довоенных путеводителей как типичный образец богатого дворянского жилища старого Петербурга.





Дом № 48 по Литейному проспекту. Современное фото



Около сотни лет домом владели графы Апраксины, хотя в отличие от знаменитого Апраксина двора это не была их «вотчина», а благоприобретенное имение. Участок на Литейном свекор последней владелицы особняка, генерал-адъютант Степан Федорович Апраксин, купил в 1830 году у наследников покойного министра финансов Ф. А. Голубцова. В ту пору размер участка был вдвое больше и включал в себя тот, где расположен соседний дом № 46.





А. М. Апраксин (Бесящий)



Родоначальник этой ветви графов Апраксиных – член шутовской коллегии кардиналов при Петре I Андрей Матвеевич, по прозвищу Бесящий. Неблагозвучную кличку, указывавшую на дикий, необузданный нрав ее обладателя, получил он от самого царя за то, что, «осердившись», до смерти забил стольника Желябужского и его сына.

За свое преступление Апраксин чуть не отведал кнута, но благодаря заступничеству влиятельной родни ему удалось избежать заслуженной кары. Петр ограничился тем, что, помимо прозвища, дал ему малопочтенную роль во «Всепьянейшем соборе». Впоследствии Апраксин носил придворное звание обер-шенка (заведующего царским винным погребом), а в 1722 году удостоился, хотя и позже братьев, графского титула.

В еще большей степени процветанию рода способствовал его сын Федор, камергер Анны Иоанновны, уже знакомый нам владелец пышных палат на Миллионной. Именно ему императрица за усердную службу пожаловала в 1739 году огромный участок земли на Фонтанке, ставший со временем неиссякаемым источником богатства графов Апраксиных. Зато Екатерина II весьма их недолюбливала. Особенное недовольство государыни вызывал Матвей Федорович Апраксин, дед владельца особняка на Литейном.

Он был постоянно одержим всевозможными спекулятивными проектами: вступал в какие-то подозрительные коммерческие компании, распродавал по частям свои земельные владения под купеческие лавки, а в 1788 году дошел до того, что подал официальное прошение о зачислении его в купцы третьей гильдии! Екатерина назвала графа «сумасшедшим» и, разумеется, оставила его просьбу без внимания…

Позднее Матвей Федорович затеял кляузную тяжбу с собственной женой, донимая императрицу жалобами на сенатские решения. Не отличался он также примерным поведением и за одну «неблагопристойную выходку» едва не угодил под суд.

В отличие от деда, внук умел ладить с царями. За год до своей смерти Александр I назначил С. Ф. Апраксина командиром аристократического Кавалергардского полка. 14 декабря 1825 года кавалергарды не поддержали мятежников и послушно принесли присягу Николаю I. За это император относился к Степану Федоровичу с неизменным благоволением и даже сделал его своим постоянным партнером за карточным столом…

К началу 1860-х годов Апраксины продали архитектору А. Х. Пелю половину участка на Литейном с каменным двухэтажным домом, постоянно сдававшимся внаем, оставив себе другую половину с однотипным домом, составлявшим как бы продолжение первого. Оба здания, построенные в середине 1800-х годов тогдашним петербургским обер-полицмейстером Ф. Ф. Эртелем, имели очень схожие фасады в стиле безордерного классицизма.

В 1862 году С. Ф. Апраксин умер, и особняк перешел по наследству к его сыну Антону Степановичу (1817–1899), человеку несомненно примечательному. Незадолго до смерти отца в жизни А. С. Апраксина, в то время генерал-майора свиты, произошло событие, возможно повлиявшее на всю его дальнейшую судьбу.

15 апреля 1861 года, командуя по поручению Александра II военным отрядом, направленным для подавления крестьянских волнений в селе Бездна Казанской губернии, граф отдал приказ стрелять в толпу. В результате погибло более 100 человек, а ранено вдвое больше. За этот сомнительный «подвиг» к нему, как некогда к его пращуру, прочно приклеилось насмешливое прозвище Безднинский, данное ему Герценом…

Очевидно испытывая запоздалое раскаяние и желая загладить свой грех, А. С. Апраксин в дальнейшем, выйдя в отставку, уделял много внимания благотворительности и сделал немало полезного.

В 1867 году, задумав вступить в брак, граф перестроил свое жилище, придав ему более современный облик. Женился он поздно, чуть не в пятьдесят лет, на москвичке М. Д. Рахмановой, почти тридцатью годами моложе его. В обществе на невесту смотрели как на жертву, а над женихом смеялись, рассказывая, что он красит волосы и бакенбарды сапожной ваксой. Многие не любили Апраксина, считая его чудаком, едва ли не помешанным, и это мнение разделял сам царь Александр III.

Поводы для этого находились. Когда он умер, в газете «Гражданин» появился некролог, где, в частности, говорилось: «Ему было свыше 80 лет, и издавна весь Петербург его знал, ибо везде кто-нибудь, в течение этого долгого ряда лет, встречал сгорбленного старика, очень бедно одетого, тихо и везде пешком идущего, с видом нищего, которому хотелось дать подаяние, скряги, которого хотелось упрекнуть за скупость, и страдальца, которому хотелось сказать слова утешения. Однако этот нищий, этот скряга, этот больной был владельцем многомиллионного состояния и не был ни нищим, ни скрягой, ни больным… Его давнишнее презрение к щегольству было одной из потребностей его оригинальной, но прекрасной души, ничего привлекательного для себя в богатстве не находившей… Оказалось, что он деньги любил держать в руках для того, чтобы их тайно давать просящим…»

А. С. Апраксин учредил богадельню для вдов инвалидов Кавалергардского полка, в котором он, идя по стопам родителя, в молодости служил. Это на его средства отстроен после пожара 1862 года Апраксин двор в том виде, в каком мы его знаем. Он же стал инициатором постройки по проекту Л. Ф. Фонтана в 1876–1878 годах на его территории театрального здания, ныне всем известного БДТ имени Г. А. Товстоногова. Когда-то рядом с театром стояла возведенная на средства графа по проекту того же Л. Ф. Фонтана церковь Воскресения Христова, поражавшая роскошью отделки. Теперь на ее месте здание Дома прессы (Фонтанка, 59).

Была у Апраксина еще одна страсть – воздухоплавание. Он даже написал и издал в 1884 году труд, носящий по-старинному длинное название: «Воздухоплавание и применение его к передвижению аэростатов свободных и несвободных по желаемым направлениям». По его заказу и проекту в специально сооруженном ангаре на Охте много лет строился крупный аэростат, за смертью графа так и оставшийся недоконченным…

В семейной жизни Антон Степанович счастья не нашел. Кажется, его по-настоящему любили только незамужние сестры, проживавшие вместе с ним; смешные, жеманные старушки с искусственными шиньонами и вставными зубами, они обожали танцевать с молодыми кавалерами, прозвавшими их «пятерка» и «семерка», очевидно, по причине внешнего сходства с этими цифрами. «Барышни» Апраксины жили воспоминаниями о том счастливом времени, когда их отец командовал полком. Несмотря на суетность и излишнее пристрастие к сплетням и пересудам, они – существа совершенно безобидные, сохранявшие в своем быту тягу к русскому патриархальному укладу жизни.

Совсем иной была жена графа, Мария Дмитриевна. Не разделяя аскетических наклонностей супруга, она после его смерти обставила свой огромный особняк прямо-таки с царской роскошью, хотя любила принимать посетителей, даже самых важных, в маленькой, скромно убранной гостиной. Разговоры, касавшиеся самых пустых, обыденных тем, велись исключительно по-французски.

Зато повар графини М. Д. Апраксиной славился в обеих столицах, и приготовленные им кушанья никак нельзя назвать заурядными. Нередко он поражал гостей кулинарными изысками, особенно сладкими блюдами, вроде огромных вареных груш, облитых ромовым соусом и обсыпанных крошками фисташек.

Не зная цены деньгам, графиня нередко швыряла их на ветер, но иногда делала и крупные пожертвования на благотворительные цели. Так, однажды по просьбе ее постоянного посетителя – министра земледелия А. С. Ермолова – она внесла 75 тысяч рублей на нужды бедных слепых.

В личной жизни Мария Дмитриевна оказалась несчастлива. Ее любимая дочь умерла еще ребенком, а сын Степан, камер-юнкер, позднее камергер, – человек глупый и никудышный, так что мать стыдилась его, и он никогда не выходил к гостям. Молодой Апраксин писал романы из русской жизни на французском языке, а потом извлекал из них «добрые мысли» и печатал на отдельных листках для бесплатной раздачи в церквах. Как и мать, он окончил свои дни в эмиграции, и с его смертью засохла эта ветвь рода Апраксиных…

В 1946 году бывший графский особняк сильно пострадал от пожара, а затем, надстроенный и перестроенный, полностью утратил былой облик. О его прежнем великолепии напоминают лишь отделанный лепниной актовый зал да парадная лестница. С 1930 года в доме первопроходца отечественного воздухоплавания разместился Институт гражданской авиации, ныне авиационно-транспортный колледж, в чем, при желании, можно усмотреть веление судьбы!




http://flibusta.is/b/615796/read#t53

завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая – 5 (В русском жанре – 65) - окончание

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и далее в архиве




Всегда имел склонность к перелистыванию старых журналов, а сейчас благодаря разных хорошим людям всё больше является в Сети их комплектов.

Когда-то начинал с купленной отцом «Нивы», потом овладела страсть к Серебряному веку, потом увлечение прозой двадцатых, а сейчас тянет к тому времени, которого я был современником и участником.

Приохотился и к чтению «Крокодила».

Ну вот:

«По линии грамотности, как говорится, у И. Тобольского всё как будто обстоит благополучно. Но в сборнике его стихов “Моим друзьям” (Саратовское областное издательство) нам посчастливилось познакомиться с произведением “Неряха”. Вот как автор обрушивается на грязнуль:

Вы его сегодня встретите,

Не пускайте сразу в класс,

Вы ему стихи вот эти

Прочитайте двадцать раз.

Что и говорить, серьёзная мера воздействия! Но зачем всё же быть таким жестоким? Хотя неряшливость – и большой порок, но выслушивать из-за этого двадцать раз подряд весьма примитивные строки, на наш взгляд, – чересчур суровое наказание» (А. Михайлов. Журнал «Крокодил» 1950, №2).

Странно, что критик не заметил, или не захотел заметить явного заимствования у Сергея Михалкова: «Ребята, найдите такого Фому / И эти стихи прочитайте ему».

Меня эта критическая реплика привлекла именами и поэта, моего земляка, и его столичного зоила. Про Исая Тобольского я не раз писал. Критик же Александр Михайлов тогда только начинал и сразу, как во всю дальнейшую творческую работу, предметом его разборов были стихи современных ему советских поэтов.

У осведомлённого читателя может возникнуть вопрос: точно ли это тот критик, что долго делал и сделал-таки большую служебную карьеру, побывав и работником ЦК КПСС, и главным редактором журнала, и секретарём Союза писателей, и даже вице-президентом Международной ассоциации литературных критиков (МАЛК)? Но в том же «Крокодиле» (1952, №4) в аналогичном жанре Михайлов высмеивает детские стихи ивановца Владимира Жукова, уже расширив подпись на одну букву – Ал. Михайлов.

Приведу два характерных об этом деятеле мнения.

«Ал. Михайлов преподавал в Литературном институте или даже им командовал. И невольно подумалось: какое счастье, что судьба обнесла меня этим учебным заведением! Ну право, неужели же Ал. Михайлов, командуя ныне Московской писательской организацией, действительно думает, что кто-то обливается слезами над его критическими статьями?» (Виктор Конецкий).

«Михайлов как огня боялся всего острого и непривычного. Он так и не смог победить в себе осторожного партфункционера» (Вячеслав Огрызко).

Кстати, это не А. а Ал, вызывало обычно какое-то юмористическое отношение. Однажды в Переделкино был свидетелем того, как жена Андрея Вознесенского Зоя Богуславская окликнула замешкавшегося критика: «Ну, ты, Ал, идешь с нами?»

Юмора в отношении этой фигуры добавлял и очевидный контраст его книги о Вознесенском с партийной службой, и весь его наружный прогрессизм вроде шейного платка вместо галстука и синего бархатного пиджака. Там же, в Переделкино, слышал в его адрес пассаж последней подруги Александра Блока советского критика Евгении Книпович. Глядя на проходившего Ала, ехидная Евгения Фёдоровна сказала, что тот напоминает эпизод из романа Алексея Толстого «Петр Первый», где нанюхавшаяся европейщины Санька Бровкина представляет брата: «Презанте мово младшего брата Артамошу».

В 1988 году в ЖЗЛ вышла его книга о Маяковском, о чем я и написал рецензию «В поисках утраченного поэта» («Волга», 1989, №5). Ал. прислал мне обиженное письмо: «Меня поразило ожесточение и неприязнь к автору книги, с которым написан Ваш отзыв».

Особой неприязни к нему я не испытывал по причине малого личного знакомства, а книга 1988 (!) года и впрямь вызвала ожесточение:

«Наиболее ярким документом отступничества либеральной интеллигенции был сборник “Вехи”…»

«Такие писатели как Сологуб старались скомпрометировать все благородные порывы борцов революции…»

«Поэма Владимира Маяковского потрясла все основы буржуазного жизнеустройства».

,,,

В булгаковских «Записках покойника» (1936) Л. Леонов назван ловким рассказчиком Лесосековым, а В. Катаев преуспевающим беллетристом Фиалковым.

Первый спустя 20 лет сотворил роман «Русский лес», второй спустя 40 лет рассказ «Фиалка». Как сотворили, так и напечатали, а «Записки покойника» ждали своего часа 30 лет.

Я очень не люблю историю советской литературы, но оторваться от неё не могу.

,,,

Странно, но я хорошо помню, как появилось слово «кайф». Был уже вполне взрослым и грамотным, так что поначалу, услышав новое словечко от приятелей, поправлял их: надо «кейф».

А позже, в год 1974-й, когда впервые оказался за границей, услышал в Дубровнике «дискотека». Старость, однако…

,,,

Услышал по радио: моей маленькой, но всё-таки души, и подумал, что только женщина могла так написать – столько здесь талантливого цинизма, бабской бравады и редкой искренности. Нет, оказывается, автор мужчина солидного возраста с грузинской фамилией и еврейским отчеством, у него несколько хороших песен.

,,,

Кто только и с чем только не сравнивал лучшее из данных нам зрелищ: облака на небе… Вот и я туда же, не могу удержаться. Глядя вчера в свежее голубое пространство, где неспешно передвигались облака, я с волнением следил за их схожденьями и расхожденьями, радуясь, когда затейливыми выступами и впадинами они чётко входили друг в друга точно как пазлы.

Облако-пазл, ужасно ведь, а? Насколько нежно звучит облако, настолько грубо пазл. По-английски puzzle означает любую головоломку, но у нас же пазлом обозначается именно совпадение очертаний.

,,,

Впечатлило у Полежаева:

И предалась, как новый гость,

Земле бесчувственной девица…

И сложил для смеху своё:

Как много болит!

И столько обид!

А врач говорит,

Что я инвалид,

И в зеркале вид

Его подтвердит.

А возраст сулит

Могилы магнит.

,,,

В старости понял, что воспоминания и фантазии о жизни были для меня важнее её самой.



Журнал "Волга" 2020 г. № 1

https://magazines.gorky.media/volga/2020/1/zapyataya-5.html

завтрак аристократа

Владимир Снегирев Имя-отечество Северной Земли 1 марта 2021 г.

Почему провалилась попытка переименовать архипелаг, открытый дважды - русскими моряками и советскими полярниками

Лет пятнадцать назад несколько авторитетных организаций выступили с инициативой вернуть Северной Земле ее первоначальное название - архипелаг Николая Второго. Это вызвало ропот в среде старых полярников. И заставило вспомнить историю открытия семейства островов, лежащих к северу от Таймыра.

Считается, что это было последнее Великое географическое открытие ХХ века.

Автор на Северной Земле. 1971 год.



28 апреля 1971 года. Из полярного дневника автора

Ножовкой я выпилил большой снежный кирпич, втолкнул его сквозь входной рукав внутрь палатки и следом быстро вполз сам. Как здесь, внутри, было хорошо. Не душил ветер, не сек лицо колючий снег. Я расстегнул пуховку, снял варежки. Из жестяных коробок извлек два маленьких примуса, подкачал их, открыл на секунду вентили, чтобы вытекло немного бензина, и тут же поджег его. Через две минуты, когда примусы прогрелись, яростно загудело синее пламя. Теперь ножом изрубил снежный кирпич на мелкие кусочки, плотно набил ими обе кастрюли и поставил их на примусы. А в углу палатки - там, где между спальным мешком и капроновыми бортами оставалось еще немного свободного места, принялся рыть ямку, чтобы спрятать в ней от сквозняков свою "кухню".

Сантиметров через сорок ножовка уперлась в твердый лед. Я тщательно вычерпал кружкой снег со дна ямки.

И замер.

Это было ни на что не похоже. Снизу струился таинственный изумрудно-зеленый свет. Именно струился - ровно и сильно. Совершенно неземное, невиданное прежде сияние осветило снежные стенки нашей сумрачной палатки. Вначале я не мог понять, что же это. Будто отворилось окошко в какой-то сказочный мир.

Как зачарованный смотрел я на это чудо, боясь, что оно вот-вот исчезнет и никто из моих товарищей не поверит мне. Крышкой от кастрюли и ножовкой очень осторожно расширил ямку, и призрачное сияние усилилось.

Было раннее апрельское утро. После многих дней тяжелого пути по островам архипелага Северная Земля мы пересекли 80-ю параллель и вышли на простор Ледовитого океана. Это он, Великий Северный Океан, светился сейчас сквозь толщу льда в ногах у моих спящих друзей.

Борис Вилькицкий.



3 сентября 1913 года. Открытие Бориса Вилькицкого

Широко известен миф о Земле Санникова, ставший основой для романа Владимира Обручева, а затем сюжетом знаменитого фильма с Олегом Далем в главной роли. Возможно, писатель опирался на рассказы северян, которые по весне наблюдали стаи птиц, летевших с материка в сторону полюса. Но где был их "аэродром"? В начале прошлого века считалось, что севернее мыса Челюскин земли нет, а есть только льды, вечный холод, гибель.

Куда же летели птицы?

Загадка была разгадана 3 сентября 1913 года участниками русской гидрографической экспедиции, которые на кораблях "Таймыр" и "Вайгач" пытались пробиться по Северному морскому пути с востока на запад. Накануне тяжелые льды преградили судам путь к Диксону. Зима по пятам гналась за ними еще от Новосибирских островов, и вот теперь, почти настигнув экспедицию, заставила моряков изменить курс. Везде были непроходимые паковые ледяные поля. И только к северу виднелась открытая вода, но кто знает, к чему приведет корабли этот курс? К спасению? К погибели?

Карта Земли императора Николая II.



На капитанском мостике флагманского корабля "Таймыр" в тот день стояли молодой мичман Гюне и доктор Старокадомский. В штурманской рубке спал смертельно уставший начальник экспедиции Борис Вилькицкий.

Около пяти часов утра доктор заметил справа по курсу очертания берега. Он растормошил задремавшего мичмана, потом бросился в штурманскую:

- Борис Андреевич, земля!

- Довольно островов, - пробурчал спросонья Вилькицкий. - Нам надо домой, на запад.

- Но ведь это земля! Горы! Большая земля!

Вилькицкий сбросил бараний тулуп, торопливо проследовал на мостик. Сон пропал сразу. С "Вайгача" тоже просигналили: "Видим землю"!

Начальник экспедиции и его спутники, крепко сжав поручни, молча стояли на мостике. Страшное волнение охватило моряков. Судьба ниспослала им удачу, в которую даже теперь трудно было поверить. А берег надвигался все ближе и ближе.

Подъем российского флага на Северной Земле. 4 сентября 1913 года.



4 сентября 1913 года. Земля Николая Второго

В тот день участникам экспедиции удалось высадиться на сушу в маленькой бухте, зажатой с трех сторон скалистыми склонами. Они торопились: уже явственно чувствовалось ледяное дыхание зимы. Оставаться здесь на зимовку означало почти явную гибель. Поэтому идти в глубь открытого острова не решились. Лишь одно со всей определенностью могли понять Вилькицкий и его товарищи: перед ними лежала Большая Земля - на это указывали высокие горы, видимые на горизонте, а также мощные ледники, которые выдавали себя сброшенными в море айсбергами.

Команда парохода "Таймыр". 1914 год.



Они подняли на берегу русский флаг, врыли крепкий столб из плавника, на котором вырезали дату открытия архипелага. Глава экспедиции, построив моряков, громко объявил:

"При исполнении приказания начальника Главного гидрографического управления пройти после работ на запад в поисках Великого Северного пути из Тихого океана в Атлантический нам удалось достигнуть мест, где еще не бывал человек, и открыть земли, о которых никто и не думал".

Затем корабли продолжили плавание, но так и не сумели пробиться сквозь ледяной панцирь на запад, отчего вскоре легли на обратный курс и 12 ноября возвратились во Владивосток.

Тогда они смогли нанести на карту лишь приблизительные очертания небольшой части восточных берегов архипелага, названного Землей Николая Второго.

Так почему же старые советские полярники резко выступили против возвращения этого названия?

Пролив Красной Армии. 1931 год. Фото Георгия Ушакова.



28 июля 1914 года. Начало Первой мировой войны

Серьезным исследованиям архипелага помешала Первая мировая война. Шли годы. Человек уже покорил оба полюса. В советской Арктике были детально обследованы Новая Земля, Земля Франца-Иосифа, Новосибирские острова и остров Врангеля. Дирижабль "Норвегия" пересек весь Ледовитый океан - от Шпицбергена до Аляски. Появились мощные ледоколы, а самолеты летали через Атлантику. На планете уже не было белых пятен.

И только таинственные острова к северу от Таймыра продолжали оставаться неисследованными, несмотря на то, что получили новое название: "Северная Земля Союза Советских Социалистических Республик". Да, почти двадцать лет после Вилькицкого исследователи разных стран (среди них великие Амундсен и Умберто Нобиле, советские полярные летчики Чухновский и Алексеев) пытались хотя бы издали увидеть загадочную Землю, но выбрасывали под натиском стихии белый флаг. Академик А.П. Карпинский писал в то время:

"Создающееся таким образом положение заставляет с особенным вниманием отнестись к вопросу об организации в срочном порядке русской экспедиции в район так называемой Земли Николая Второго, работы которой были бы важны не

только с научной точки зрения, но и по политическим соображениям, так как только таким путем возможно реально закрепить за СССР земли, лежащие у полярных берегов Сибири".

Лишь в 1932 году с карты земного шара была стерта последняя terra incognita. Это сделали четыре человека. Вот их имена: Георгий Ушаков, Николай Урванцев, Василий Ходов, Сергей Журавлев. Начальник экспедиции, научный руководитель, радист, охотник.

Это во имя их памяти отказались возвращать Северной Земле имя последнего российского императора. Абсурдность такой идеи видна всякому, кто хоть чуть-чуть знаком с арктической географией. Ведь не могли быть на Земле Николая Второго пролив Красной Армии, остров Большевик, бухта Советская, гора Серп и Молот. Со сменой названия архипелага надо менять названия десятков островов, бухт, проливов, вершин и мысов. И забыть их первооткрывателей...

Против глупой, прямо скажем, инициативы выступила "Российская газета". Я писал на ее страницах: "Не надо без конца перекраивать нашу историю, перекрашивать ее под текущую конъюнктуру. Что было, то было. Был подвиг советских (именно советских и никаких других) полярников. Были их жизнь, их убеждения, их вера. И в соответствии с этим они давали имена своим открытиям. Это часть нашей истории, зачем же отказываться от нее?"

Редкий кадр - все вместе (слева направо: Урванцев, Ушаков, Журавлев, Ходов).



Август 1930 года. Четверо отважных

Их высадили с парохода "Георгий Седов" на низком берегу крошечного островка в конце августа 1930 года. Шесть суток длилась выгрузка: на сушу доставляли строительные материалы, продовольствие, уголь, снаряжение, боеприпасы, научные приборы, а также ездовых собак. За неделю на острове, получившем название Домашний, было завершено строительство дома.

Начальник экспедиции О.Ю. Шмидт вручил Ушакову удостоверение, в котором значилось: "Георгий Алексеевич Ушаков назначается начальником Северной земли и всех прилегающих к ней островов со всеми правами, присвоенными местным административным органам Советской власти".

Затем, не мешкая, "Седов" отправился в обратный путь. А на берегу остались четверо зимовщиков и 43 ездовые лайки.

Им предстояло два года прожить здесь в полной автономии, иначе говоря, без всякой надежды получить поддержку Большой земли. Два года! И не просто прожить, то есть выжить в нечеловеческих условиях высоких широт, а еще объехать на собачьих упряжках обширную территорию, нанести ее на карту, изучить, подробнейшим образом описать.

Дом из соснового бруса стал их базой, а огромный неизведанный архипелаг, лежащий в морозном тумане неподалеку от Домашнего, стал их жизнью. За два года они прошли на собаках 7000 километров, провели подробнейшую топографическую съемку, выполнили обширную программу астрономических, магнитных, ледовых и метеонаблюдений, геологические исследования, составили подробные атласы флоры и фауны. И за два года - ни одного контакта с внешним миром, ни писем, ни посылок, ничего...

Только морзянка радиосвязи.

Летом 1931 года Вася Ходов, не скрывая радости, сообщил товарищам: "Получена радиограмма. Возможно, нас посетит дирижабль "Цеппелин" с русско-германской экспедицией на борту". Они написали письма друзьям и родным, приготовили к отправке на Большую землю геологические образцы. Но, увы, дирижабль, следуя на восток после посадки на Земле Франца-Иосифа, их островок найти не сумел. Радист Кренкель - тот самый, что спустя шесть лет станет членом папанинской экспедиции на Северный полюс, - безуспешно пытался выйти на связь с радистом Ходовым. Не получилось...

Это было сродни космической экспедиции на дальнюю планету: тот же холод, те же смертельные опасности, та же оторванность от цивилизации.

Тот, кто знает, почем фунт лиха в Арктике, тот подтвердит мои слова: это была одна из самых великих географических экспедиций в истории человечества и одно из самых захватывающих приключений ХХ века.

Теперь надо рассказать о героях.

Гимн экспедиции.



Начало 1970-х годов. Из полярных дневников автора

29-летний Георгий Ушаков до Северной Земли уже прославил свое имя, став первым начальником острова Врангеля, куда он завез первых аборигенов (это были эскимосы с Чукотки) и прожил с ними три года.

37-летний Николай Урванцев прежде стал известен как геолог, открывший уникальные месторождения цветных металлов на Таймырском полуострове.

Юного комсомольца Васю Ходова взяли, потому что он к тому времени зарекомендовал себя опытным радистом-коротковолновиком.

Снежный ураган на острове Комсомолец. Апрель 1971 года.



Наконец, самый старший по возрасту 38-летний помор Сергей Журавлев был отобран в состав как матерый охотник-промысловик, ему поручалось добывать зверя для пропитания экспедиции и ведать всеми хозяйственными вопросами.

Мне повезло когда-то познакомиться с дневниковыми записями участников зимовки, а с двумя из них встречаться, подолгу разговаривать. Читал, слушал - и пробирала дрожь от всего того, что им довелось пережить.

Начальник экспедиции писал в своем дневнике: "Я видел обиженную природой Чукотку, метельный остров Врангеля, два раза посетил плачущую туманами Новую Землю, видел Землю Франца-Иосифа с ее эмалевым небом и гордыми скалами, но нигде не встречал такой суровости и гнетущей человека безжизненности линий, как на нашем островке".

Впоследствии Ушаков и Урванцев написали свои книги об этой беспримерной зимовке. Книги эти, особенно ушаковская "По нехоженой земле", много раз переиздавались. После Журавлева остался неопубликованный дневник, записи из которого я предлагаю читателям "Родины".

Февраль 2021 года. Третий тост

...Как дальше сложилась жизнь этих необыкновенных людей?

Георгий Ушаков.



Георгий Алексеевич Ушаков стал первым начальником Гидрометслужбы СССР, руководил другими громкими экспедициями в Арктике, основал институт океанологии АН СССР. Его имя увековечено в десятке разных географических названий. Умер в 1963 году, а его прах, согласно воле полярника, был развеян на острове Домашний.

Николай Урванцев.



Николай Николаевич Урванцев после триумфального возвращения с Северной Земли снова занимался геологическими изысканиями в высоких широтах, был заместителем директора Арктического института. Однако он недолго наслаждался заслуженной славой. В 1938 году был репрессирован по 58-й статье (как "враг народа"), отбывал наказание там же, где открывал несметные природные сокровища, то есть на Таймыре. Ушел в 1985 году, прожив 92 года.

Редкий кадр - все вместе (слева направо: Урванцев, Ушаков, Журавлев, Ходов).



Василий Васильевич Ходов работал в управлении полярных станций Главсевморпути, руководил строительством больших радиоцентров на острове Диксон и Мысе Шмидта. В годы войны занимался организацией радиосвязи в тылу у немцев, по заданию разведорганов помогал партизанским отрядам в Смоленской области и на Кавказе. Затем работал начальником центрального узла связи Минморфлота СССР. До самой кончины в 1981 году оставался одним из авторитетнейших радистов-коротковолновиков.

Сергей Журавлев.



Сергей Прокопьевич Журавлев вернулся к прежнему ремеслу, бил зверя на Новой Земле, участвовал в зимовках и экспедициях на полуострове Таймыр. Тридцать лет из отпущенных ему сорока пяти он провел за Полярным кругом. Умер в 1937 году.

"Никогда не отчаивайся, а борись и борись!"

ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ

Из дневника Сергея Журавлева

12 февраля 1931 г.

Наш север таков, что за 2-3 года волей-неволей придется нравственно и физически столкнуться со всем - от интересного до ужасного. И победителем остается тот, кто силен духом, кто сметлив и во всякую минуту готов ко всему и на все способен. Приходится удивляться тому, что может вынести и выстрадать человек по своей охоте завоевать север.

Читаю Льва Толстого, "Воскресенье".

3 мая 1931 г.

Мое настоящее положение есть не что иное, как ставка жизни на карту. До базы 100-150 километров. Вдруг сломаешь себе ногу или руку, испортишь глаза - самое обыкновенное дело - и тогда... Езда по глетчерам и проливам - каждую минуту можешь попасть в трещину... Да еще столько может быть случаев... Вчера читал Жюль Верна, "Золотой вулкан".

13 июля 1931 г.

Так я вот что скажу: жизнь без труда - воровство, труд без специальности - варварство.

3 октября 1931 г.

Жарил котлеты. Фу, черт! Чего не переделаешь поневоле. Читал Шекспира.

1 января 1932 г.

В 0 часов вышли на улицу, иллюминировали факелами и плошками около дома, отчего кругом создалась тьма еще гуще, а т. Ушаков приветствовал даже салютом из нагана. Когда огни догорели, пошли в квартиру и сидели до пяти часов. Была и выпивка: 1 бутылка коньяку, 1 бутылка спирта, но очень сдержанно наши товарищи пьют...

14 февраля 1932 г.

Решили отчислить по 50 руб. на строительство подлодки "Воинствующий безбожник".

Пес Варнак.



27 февраля 1932 г.

Нас упорно преследует адская непогода. Ветер такой, что глядеть вперед совсем нет возможности: он слепит глаза, да и лицо мерзнет беспощадно. Черт крутит в воздухе такую кучу снега, что ужас... Ух, сатана, сатана!

16 марта 1932 г.

А когда коснулся рукавицей носа, то получился своеродный тупой удар двух твердых тел. Но я знаю, что еще утром нос у меня не стучал как деревянный, а имел какую-либо эластичность. Вот какая оказия. Как крепко замерз.

Читаю Жуковского "Орлеанская дева".

4 июня 1932 г.

Никогда не отчаивайся, а борись и борись! И победишь!

P.S. Ровно пятьдесят лет прошло с моей Северной Земли. С тех весенних дней, наполненных штормовыми ветрами, ярким незаходящим солнцем, жуткой стужей, тяжелым трудом. А еще - невероятным счастьем от того, что мы двадцать дней шли по следам одной из самых Великих полярных экспедиций прошлого. Наш маршрут пролегал от островов Краснофлотских, потом шел по острову Октябрьской Революции, проливу Красной Армии, мимо островов Комсомолец и Пионер, пересекал бухту Советская, а финишировали мы как раз на тех самых островках, где жили участники эпопеи 1930-х годов. На Домашнем постояли в почтении у памятного знака в честь Георгия Ушакова и его спутников.

Полвека миновало, а сердце все еще трепещет от воспоминаний о тех славных днях.


https://rg.ru/2021/03/16/pochemu-provalilas-popytka-pereimenovat-arhipelag-otkrytyj-dvazhdy-russkimi-moriakami-i-sovetskimi-poliarnikami.html

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки"

НЕОБЫЧНЫЙ РЫБАК ПУГАЧЁВ



Электромонтёр Заволжского завода Пугачёв, зевая и ёжась от утренней свежести, привычно впрыгнул в подтекающий ялик и погрёб на середину реки – в самую гущу тумана. Там он открыл консервную банку скумбрии, глотнул тепла из фляги и стал ждать. А удочки даже не расчехлял. Потому что был Пугачёв необычным рыбаком.

Через полчаса на дно ялика бухнулся здоровенный судак. А за ним на борт влезла Сухомлинская – мадам ослепительной женской красоты, плавно переходящей в длинный рыбий хвост.

– Здарова, Пугачёв! Прости, проспала.

– Как всегда, в принципе.

– Ну не бухти. А чего скумбрия? Бычков в томате не было? – скуксилась Сухомлинская (она подсела на бычки как малолетка на айфон).

– Не завезли чёт. Или раскупили – аванс же дали.

…Познакомились они случайно. Пугачёв зацепил её блесной. Сухомлинская орала, Пугачёв от страха чуть не помер, но потом слово за слово, и как-то конфликт сам собой перетёк в дружбу. Каждое утро они встречались и болтали пару часов о всякой фигне. Он рассказывал ей о проигрыше хоккейного «Торпедо» и политической нестабильности, она – об оборзевших выдрах и высаженных у норы кувшинках, которые отказываются цвести. Сухомлинской Пугачёв нравился – он не пытался её сфотографировать, забить палкой и продать учёным, и совершенно не пялился на её сиськи (на самом деле ещё как пялился, но делал это исподтишка). А одинокому Пугачёву просто было в кайф потрындеть с красивой половиной женщины.

…Сухомлинская облизала пустую консерву длинным языком и как-то странно посмотрела на Пугачёва.

– Чего?

– Слушай, Пугачёв. Ты мне друг или портянка?

– Ну друг.

– Присмотришь за моими недельку?

Сухомлинская вытащила из воды стеклянную банку из-под абрикосового нектара. В ней Пугачёв узрел трёх крошечных русалчат с выпученными глазами.

– Я с подружками на море собралась, – затараторила Сухомлинская, – сто лет не была, на скалах рыбьи жопки погреть, морепродукты, всё такое, а оставить не с кем, смотри, – затыкала она изящной перепончатой ручкой в детей, – это Светка, это Марина, а это Леночка… А, нет, подожди… Это Мари… А нет, всё правильно. Им три раза в день мотыля жменю сыпанёшь и всё, ничё сложного, возьмёшь? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Давай, хули.

– Ты мой ангел-хранитель! – взвизгнула Сухомлинская, чмокнула Пугачёва в небритую щёку (он еще раз исподтишка посмотрел на сиськи) и китайским прыгуном нырнула без брызг в Волгу, на прощание шлёпнув хвостом по водной глади. Пугачёв поставил банку с русалчатами на дно и аккуратно погрёб к берегу.

…Пару дней всё было спокойно – Пугачёв кормил малявок мотылём, работал и выпивал за гаражами. Пока в один вечер не включил Рен-ТВ. Там хмурый Прокопенко рассказал свежую историю про странную женщину, которую разрубило напополам яхтенным винтом под Астраханью. И для повышения рейтинга показал «страшные кадры». Лицо женщины было заблёрено (в отличии от голубой кровищи), но Пугачёв всё равно узнал Сухомлинскую. Потом посмотрел на банку с её спящими детьми и пошёл за ключами от лодочного замка. Мальков надо выпускать.

…Пугачёв заплыл на середину, и уже открыл банку, когда к нему подплыл на своей лодке довольный коллега по цеху Штанюк.

– Доброй ночи, Пугачёв! Что, тоже на щуку выполз? Она попёрла, братан, попёрла! Клюёт как бешеная! Во, смотри – за два часа девять кило!

Сонные мальки испуганно смотрели то на Пугачёва, то на чёрные воды Волги. Пугачёв вздохнул, закрыл банку и поплыл с малыми обратно.

…Потянулись суровые отцовские будни. Девчонки росли быстро, и уже через пару недель банки стало не хватать. Пугачёв переселил их в ванну, а сам мылся под колонкой во дворе. Были, конечно, сложности. У Марины воспалился плавательный пузырь, и Пугачёв откармливал её смесью мотыля и крошеного антибиотика. Леночка проглотила пролетающую муху и испугалась, что умрёт. А однажды соседский кот пробрался в дом и утащил Светку. Пугачёв гонялся за мерзавцем, в пасти которого истошно орала Светка, почти час, пока тот не сдался и не выплюнул её на огород. Пугачёв капнул на Светкины ранки йоду и просидел в ванной до утра, пока она не заснула. Пугачёв снял деньги с карты и решил нанять няню. В объявлении он указал «с опытом и стрессоустойчивая». Первая же кандидатка, увидев «детей», перекрестилась и убежала в монастырь писать собственное «Откровение». Пугачёв плюнул на эту затею и бегал домой вместо обеда, а на время смен включал им «Садко» и мультики. Все эти неурядицы разом перечеркнулись, когда он услышал «Папа». Первой его так назвала Светка, а потом и остальные девчонки. Пугачёв прослезился и решил тут же нажраться от радости, но вовремя спохватился, достал с антресолей книжку с детскими сказками и читал их вслух до утра, попутно отвечая на миллиард детских вопросов.

Девки еще повзрослели. Пугачёв перевёл их на рыбные консервы. По вечерам он бродил по магазину, чтобы найти банки с цифрами, выбитыми изнутри – старушки подсказали, что это симптом заводского производства, а значит консервы «нормальные». Светка полюбила кильку, Марина – печень трески, а Леночку было не оторвать от бычков в томате. Вся в мать, думал Пугачёв. Да и похожа на неё больше остальных.

…Чуть позже по-советски воспитанный Пугачёв твёрдо решил, что девчонкам нужно образование. Он накупил учебников и заламинировал все страницы, чтоб можно было учиться даже на дне. Вместе с учёбой вырисовывался и характер каждой русалки. Бунтарка-Светка ненавидела любую науку, которая ей давалась очень легко. Заучка-Марина усердно зубрила, фанатея скорее от отцовской похвалы, чем от полученных знаний. А тихоня-Леночка искала себя, пока Пугачёв не купил ей водоустойчивые краски. И с тех пор Леночка рисовала ими на кафеле принцев с акульими хвостами и посейдоновыми трезубцами. Пугачёв не забывал и об уроках выживания. Он поймал карпа, отрастил длинные ногти и научил дочерей вручную разделывать рыбу. Лучше всего получалось у Светки, а Леночке было жалко карпа и она весь вечер плакала.

Через пару-тройку месяцев девочки превратились в девушек и перестали помещаться в ванной. Пугачёв снёс стены и купил огромный надувной бассейн. Счета за воду стали приходить просто безумные, но ничего не поделаешь – каждой нужно личное пространство. Но они стали грустить. Замкнулись в себе и днями, вздыхая, смотрели на стену. За этой стеной была река. Она манила девочек, и Пугачёву ничего с этим нельзя было поделать. Тогда он купил ржавый молоковоз, отремонтировал его и ночью отвёз их на пирс.

– В шесть утра чтоб были здесь! – грозно затребовал Пугачёв и, умирая от страха, выпустил всю троицу в Волгу. Естественно, не спал и, седея, сновался по берегу туда-сюда до самого утра. Ровно в шесть из тумана послышался звонкий смех, и все трое вернулись живыми-здоровыми. Пугачёв восстал из мёртвых и до обеда разгружал ушами их впечатления. С тех пор каждую ночь он вывозил их на берег и ждал до утра. А они всегда возвращались. Кроме одного раза, когда они опоздали на два часа, лицемерной виноватостью прикрывая вырывающееся из глаз удовольствие.

– Тупые жабы!!! – Орал Пугачёв в бешенстве. – Я вам зачем водонепроницаемые чехлы на мобильники купил?! Чтоб вы с самого дна…!! Из-под ила могли…! Не жалко отца?! Отвечайте!!!

– Ты нам не отец! – злобно выпалила Светка. Потом она извинилась, но Пугачёв понял, что это точка невозврата. Река победила. И через неделю это подтвердилось – дочери не вернулись. И не отвечали на звонки. Пугачёв три дня не уходил с пирса, бежал на каждый всплеск. Ничего. Потом он запил. Потом взял себя в руки, собрал бутылки, напихал в них записки с угрозами, проклятьями и мольбами вернуться, и раскидал их по всей Волге. Никакого ответа. Дочери уплыли из родительского гнезда. Навечно. Было больно и обидно. Но жизнь вот такая. И ничего с этим не сделаешь. Время, накинув медицинский халат, принялось усердно лечить Пугачёва. Он вернулся к работе и рыбалке. Через пару месяцев от девчонок пришла весточка. Как-то неспокойная Волга перевернула лодку с детьми. Все четырнадцать детей и воспитательница лагеря спаслись. В интервью они все как один рассказали странную историю. Будто их вытащили три девушки с рыбьими хвостами на остров и вызвали по мобильнику МЧС. Напоследок они просили передать привет папе и очень просили на него не обижаться. Детям никто не поверил, а Пугачёв впервые в жизни испытал космическую гордость и выдавил слезу.

Прошёл год. Майской ночью Пугачёв привычно отплыл от берега и закинул удочки. Ни черта не клевало, и Пугачёв почти уснул, когда за спиной послышался тихий всплеск.

– Пааааап…

Светка плюхнулась на дно ялика. Пугачёв хрюкнул и прижал её к груди так, что она чуть не задохнулась. Она была очень холодной, но Пугачёву стало невообразимо тепло, даже жарко. Светка рассказала ему об остальных. Марина снюхалась с морскими зоологами и ставит на каспийских нерп какие-то датчики. Леночка где-то под Ейском участвует в водных шоу при пансионате. А Светка… У неё всё нормально. Встречалась с водяным под Казанью, любовь-морковь, потом не сошлись характерами, в общем… Да, всё нормально. Гордая и свободная.

– Пап, Маринка к себе зовёт. Работа, говорит, интересная, но там типа вкалывать надо много, командировки постоянные. Я бы с радостью систер помочь, но… Короче… Тут такое дело…

Пугачёв всё понял.

– Давай их сюда.

Светка, потупив глаза, робко достала из воды банку из-под березового сока. С тремя маленькими пугливыми русалчатами.

– Вика, Кристина и Илона. Нет, подожди… Вот Илона, а… А нет, всё правильно. Это всего на месяц, я в начале июля вернусь и сразу…

– Хорошо-хорошо, Свет, не волнуйся.

– Спасибо, папочка! Спасибо-спасибо-спасибо! Я люблю тебя!

– Под яхты не заплывай.

Светка чмокнула Пугачёва в щёку и грациозно нырнула в воду. А дед Пугачёв осторожно поставил внучек на дно ялика и аккуратно погрёб к берегу. Он, действительно, был необычный рыбак.




http://flibusta.is/b/563185/read#t32